Слушайте звезды! (сборник).

Слушайте звезды!

Слушайте звезды! (сборник) Слушайте звезды! (сборник)

Казалось бы, совсем недавно, вышла в свет первая книжка серии, задуманной Всесоюзным творческим объединением молодых писателей-фантастов, а любители одного из самых популярных жанров художественной литературы уже могут составить библиотеку из таких сборников…

Книжка «Слушайте звезды!» содержит в основном написанное участниками семинара молодых фантастов, преходившего в начале 1989 года под Минском, в отличном Доме творчества белорусских писателей. Ребята с увлечением обсуждали привезенные на семинар произведения, пытаясь установить истину, критиковали друг друга, причем, может быть, и с излишним максимализмом. Но ведь каждый приехал сюда со своими взглядами, требованиями. А затем разбор лучших рассказов и повестей шел в группах, которыми руководили профессиональные писатели, в том числе и не фантасты. Последнее, по мнению участников семинара, принесло пользу — многим из них нехватает не столько неординарных идей, сколько умения создавать на их основе настоящие художественные произведения, поэтому советы опытных литераторов были как нельзя кстати.

На семинар в «Ислочь» собралась пишущая молодежь из многих регионов страны — Москвы, Ленинграда, Сибири, Украины, Средней Азии. Однако мне особенно дорого то, что добрую половину участников составляли белорусы, и вовсе не в силу географии.

Еще какой-то десяток лет тому назад о столь широком представительстве фантастов мы могли только мечтать. И пишущих было мало, и критика их не жаловала. Была она некомпетентная, предвзятая, занимались ею люди, далекие и от фантастики, и от литературы вообще. К чему это вело говорит хотя бы пример большого белорусского писателя Янки Мавра. Еще в 1954 году он написал повесть «Фантомобиль профессора Циляковского», была она непохожей на издававшиеся тогда, вносила в фантастику определенную новизну. А критику не понравилось то, что корабль летел с помощью энергии мысли, и писатель был обвинен в идеализме. В результате повесть так и не вышла отдельной книгой…

Теперешние молодые белорусские фантасты находятся в иных условиях. За свой любимый жанр они борются не в одиночку, да и в Союзе писателей их поддерживают. И подготовлена молодежь к творчеству хорошо — как в научном, так и в литературном плане. Первыми успехами мы можем быть довольны. Весомо заявили о себе в республиканских и всесоюзных журналах многие из тех, кто представлен в этом сборнике.

Конечно, даже при довольно строгом отборе не все в сборнике «Слушайте, звезды!» равноценно. И это, видимо, естественно. Авторы разные. Одни работают в фантастике давно, многому научились. Другие выступают едва ли не с первыми произведениями. Наверно, не все дебютанты впоследствии проявят себя. Но бояться этого не надо. Даже если один из десяти, представленных в сборнике новичков, не остановится в своем творческом росте, выдаваемый сегодня аванс пойдет на пользу литературе. Потому что не у каждого, особенно молодого автора, хватит упорства, воли, веры в себя, чтобы писать в ящик письменного стола. Вот почему так важно поддерживать и начинающего, и того, кто уже давно заявил о себе. В этом, на мой взгляд, и есть одна из ролей творческого объединения молодых писателей-фантастов.

Владимир Шитик.

РУМБЫ ФАНТАСТИКИ.

Слушайте звезды! (сборник)

Василий Анатольев. Видеоигры.

I.

Бельмондо остановился на краю крыши и посмотрел вниз. Прямо под ним висела круглая площадка балкона, а у подножия дома голубел четырехугольник бассейна. Преследователи гремели совсем рядом, за трубой. Вскинув руки, Бельмондо смело сиганул на балкон. От первого, кто прыгнул вслед, он с легкостью отстранился и небрежным ударом локтя отправил за перила. Но второй, лысый, с остро торчащими ушами, был уже тут и угрюмо шел на него, методично размахивая не то ломиком, не то кочергой. Отскочив, Бельмондо перехватил ломик в воздухе, налег всей тяжестью на лысого и в прыжке отбросил ногой третьего, подходившего с музейным тесаком в руке. Тот отпружинил от перил и, выставив острие, кинулся обратно и врезался неожиданно в своего, которого Бельмондо раскрутил и бросил навстречу. Через мгновение еще одно тело с проломленным черепом и с ненужным тесаком в руке успокоилось в растекающейся луже крови.

Все. Бельмондо осмотрелся с облегчением. Но тут зазвенело, обрушившись, стекло, и прямо из окна появилось дуло. Там, за окном, медленно поднимал ружье человек, весь в черном, лишь с белым тонким галстуком и в белых перчатках. Это был Черный Ангел… Бельмондо отчаянно рванулся к перилам, но было уже поздно. Прогремел выстрел, и Бельмондо повис на перилах; опять выстрел — он отделился от балкона и, кувыркнувшись, рухнул в голубой бассейн.

Старший дежурный мастер трамвайного депо Петя Куликов вяло нажал на «стоп». Ему было скучно, скучно чертовски. Вот когда он поднакопит на свой видео, то станет смотреть только настоящее кино. А пока приходилось довольствоваться этой галиматьей. С новыми кассетами трудности невероятные: надо бегать куда-то, договариваться, брать на вечер, возвращать поутру, брать снова и снова возвращать. Лень!

Свисавшая с невидимого потолка тусклая лампочка освещала стол с маленьким телевизором и видеомагнитофоном и старое кожаное кресло, в котором полулежал Куликов. Луч от лампочки отражался в стекле темного трамвая, на боку которого смутно поблескивала рекламная надпись. За этим угадывался другой трамвай. Дальше лампочка не доставала, и необъятное пространство трамвайного парка было погружено в темноту.

Куликов взглянул на часы. Скоро четыре. Через три с половиной часа дежурству конец, он пойдет домой и отоспится. Спасибо Толику, что согласился уступить ему видео на дежурство, а то бы он тут совсем помер от тоски. Толик, в общем, хороший парень: сам здесь работает, сам по ночам дежурит. Знает, как это увлекательно: всю ночь над телефоном зевать! Вот если бы у него еще кассеты водились. Так нет, и почесаться не желает ради новых кассет. Ему бы только футбол да футбол!

«Может, сходить все-таки к Тиграну?» — подумал Куликов неуверенно.

Тигран был знакомым Толика, из породы людей, к которым Куликов особой любви не испытывал. Но Тигран мог достать кассеты.

«Нет, — одернул себя Куликов. — Не хочу идти к Тиграну! Не желаю больше с ним связываться!».

Он лениво нажал на клавишу. Раскинув руки, мертвец плавал в бассейне, и вокруг его тела расползалось мутное облако. Оглушительно прозвенел телефон. Куликов поднял трубку. Авария на линии, срочно вызывали дежурного мастера с рабочим. Он мельком взглянул на экран; там шли титры, и за ними — ему показалось вдруг — мертвец пошевелил одной рукой, потом другой и, не поднимая головы, поплыл к берегу. «Срочно требуется помощь», — говорили в трубке. Титры кончились, и экран засветился ровным светом. «Выезжайте немедленно», — сказали в трубке.

«Показалось, наверное, — подумал Куликов. — Совсем одурел от этих дежурств!» И он крикнул громко:

— Петренко! На выход! Ответом было молчание.

— Петренко, черт побери! — заорал Куликов.

Через минуту дежурный рабочий Петренко, сонный и помятый, явился из ямы под трамваем, где он спал на ворохе тряпок. Топчан внутри здания отсутствовал: спать на дежурстве было запрещено.

Петренко был невзрачный, щуплый мужичонка. Куликов дежурил с ним не первую ночь, но все как-то недосуг было поближе присмотреться — то ли оттого, что его вообще мало интересовали те, с кем он работал, то ли оттого, что сам Петренко был какой-то слишком уж неприметный. В своем пальтишке неопределенного цвета он появлялся всегда за несколько минут до начала дежурства, обычно несколько навеселе, менял пальто на старый казенный ватник и надолго исчезал. Когда последние рабочие уходили из парка и гас верхний свет, он приходил снова, сидел молча и хмуро некоторое время, потом говорил: «Ну, я пошел, что ли?» — и отправлялся спать. Если была к тому необходимость, Куликов будил его криками. Под каким из трамваев Петренко устроил себе лежбище, Куликов не знал, да и: не интересовался.

Когда через несколько часов он возвратился в парк, заступала уже дневная смена. Толик в своем далеко не новом «Москвиче», нервничая, поджидал его у каменной ограды.

— Ты что, сдурел? — выскочив из машины, набросился он на Куликова. — Уже начало девятого. Мне же еще до дома доехать, а потом сюда назад. Я же опоздаю.

— Ну прости, — устало сказал Куликов, — я не виноват: вызов.

«Отличный парень Толик! — думал он. — И видео дал, и на машине сам за ним приезжает. Другой бы ни за что на такое не согласился. А этот просто так, из дружбы только».

Они снесли в «Москвич» видео и телевизор. Но Толик не уезжал.

— Ты знаешь, — возбужденно тараторил он, облокотясь на распахнутую дверцу, — вчера «Интер» так «Баварию» отделал, что только писк стоял. Три гола, три гола на чужом поле!

Куликов равнодушно слушал. Сейчас он пойдет домой и выспится хоть, а завтра опять на работу, в этот проклятый парк, и дежурство ночное опять через неделю.

— Ну, пока! — сказал он Толику, дождавшись конца тирады. И пошлепал к дому по мокрому тротуару.

Про фильм в хлопотах он забыл совершенно.

II.

Ровно неделю спустя, в четверг вечером, они с Толиком опять подкатили к желтой каменной ограде. Шел обычный для осени мелкий дождь, и едва освещенное здание трамвайного парка с пятью массивными воротами походило в темноте на необъятный сарай. Поверх ограды свешивал ветви мокрый тополь с редкими серыми скрученными в трубочку листьями.

Внутри здания постоянно гуляли сквозняки. Непрестанно открывались и закрывались ворота. Суетились рабочие, не снимавшие ватники даже в летнюю пору. Вечерняя смена уже подходила к концу, верхние лампы еще продолжали гореть, но свет их был мутным, и в здании, как всегда, царил полумрак.

Вдвоем с Толиком они отнесли и установили на столе видеомагнитофон и телевизор. Знакомый пятачок с облупившимся креслом вдруг напомнил Куликову прошлое дежурство, фильм и неожиданную его концовку. Куликов работал в административном корпусе, сюда в течение недели не заглядывал и о ненавистных дежурствах старался не вспоминать. А придя домой, он вообще ни о чем не думал, кроме того, что завтра опять на работу. Вечерами он валялся на диване и смотрел телевизор. Ушли в прошлое те счастливые институтские годы, когда он был полон энергии, бегал по лекториям, библиотекам, выставкам и мог простоять ночь за билетами в кинематограф.

«Деградировал я совсем, — эта мысль все чаще в последнее время приходила ему в голову. — Ничего, — успокаивал он себя, — вот соберу на видеомагнитофон и начну новую жизнь».

— Послушай-ка, — осторожно спросил он Толика, — ты, случаем, эту развлекуху с Бельмондо на днях не проглядывал?

— Да ну ее! — ответил Толик и вдруг добавил неуверенно: — Погоди! Нинка что-то болтала про конец. Что-то про труп. Погоди, погоди… Да нет, не помню. Вечно она что-нибудь придумает! — Он раздраженно махнул рукой.

«Вот номер!» — с удивлением подумал Куликов.

— Конечно, — ехидно сказал он. — Вот когда будет чемпионат мира! Ты как, все матчи записывать собираешься?

— Эх, два года еще почти, — вздохнул Толик. — Ну, я пошел? Утром заеду.

Когда в парке все стихло и Петренко, силясь ступать твердо, отправился под трамвай, Куликов подсел к видеомагнитофону. «Посмотрю сразу финал», — подумал он.

Лысый шел на Бельмондо, размахивая ломиком. Бельмондо увернулся, схватил на лету ломик и прижал лысого к перилам. Но сзади приближался еще один, похожий на мясника, с огромным ножом в руках. В невероятном прыжке, не отпуская лысого, Бельмондо отбросил его к противоположному краю балкона. Мясник оттолкнулся от перил и с рычанием двинулся назад, выставив лезвие. Бельмондо присел внезапно и, перекинув лысого через себя, прикрылся его телом. Лысый поник с ножом в животе и перестал сопротивляться. Подхватив ломик, Бельмондо обрушил его на голову растерявшегося мясника. Но тела лысого он не выпустил. «Что-то не так», — тревожно промелькнуло в голове у Куликова. Он не успел сообразить, что именно, как зазвенело стекло, и в окно просунулся ствол. Бельмондо в два прыжка, прикрываясь трупом, как щитом, оказался рядом. Не успел прогреметь выстрел, как в окно полетел труп лысого. За ним прыгнул в комнату и Бельмондо. С минуту оттуда раздавался грохот. Потом все стихло. Пошли титры. С подоконника соскочил живой и невредимый Бельмондо. Двумя пальцами он держал пару смятых белых перчаток. У края балкона он брезгливо поднял перчатки, оглядел их и скинул вниз. Потом встал на перила и ласточкой ринулся в голубой бассейн.

Куликов, обалдело уставясь в экран, словно окаменел в своем кресле. Нет, невероятно! С минуту он никак не мог опомниться. Наконец совладав с собой, с опаской потянулся к столу и нажал на клавишу. Экран потух. Стало слышно, как за стеной шелестит дождь.

— Петренко! — крикнул он. Вышло хрипло и негромко. «Нинка, ну конечно же, Нинка! — соображал он. — Подменила пленку, стерва! Попугать меня решила!».

— Петренко!

Темные внутренности депо, темные трамвай, телефон на столе — все молчало как-то выжидающе и тревожно.

— Да, этого пушками не разбудишь! — громко и как можно бодрее проговорил Куликов. — Пойду-ка я его поищу. Вот Нинка! — попробовал он рассмеяться, вылезая с осторожностью из кресла.

Он отошел всего на десять метров от своей конторки и уже с трудом видел пол под ногами. Его тянуло вернуться в кресло, к свету, но он заставил себя обогнуть ближайший трамвай. Лампочка над столом отсюда не была видна, только сверху, сквозь стекла салона, пробивался рассеянный свет.

— Петренко, ты где? — крикнул он, слегка приободряясь от звука собственного голоса.

Ответа не последовало. Тишина, и тот же шелест дождя за стеной.

Куликов сделал еще шаг. Неожиданно нога в чем-то застряла, он рванулся, едва не упал, но, удержав равновесие, выдернул ногу, кинулся опрометью назад, к столу, и упал в кресло.

«Обычная скоба, — уговаривал он себя, — что ж тут страшного?» Однако все-таки встал и передвинул кресло спинкой к стене, так, чтобы темная глубина парка была перед глазами. «Теперь с тыла не зайдут, — непроизвольно подумал он. — Кто не зайдет? Вот слабак! Все Нинка! И эти проклятые капиталисты, сволочи, авторское право нарушают. Посмотреть, что ли, наше, советское? Успокоиться?».

Он вставил кассету, краем глаза поглядывая на ближайший трамвай, который заслонял от него другие, дальние. На экране появилась пустыня, знакомые кадры и вправду действовали успокаивающе. Телефон молчал, и Куликов, взяв себя в руки, уже посмеивался над собственными страхами.

«Все нервы виноваты, — думал он. — И эта тупая работа, никому не нужная, и эти глупые фильмы: драки, погони, убийства. Опустился, факт. Надо доставать кассеты с настоящими фильмами. И еще надо начать подыскивать место, которое было бы по душе, — не век же сидеть в этом болоте».

За этими размышлениями о будущем он успокоился совершенно. Даже представилось ему, что он видный кинокритик — было это его тайной мечтой — и выступает со статьей о пагубности лжеискусства.

Вывел его из задумчивости голос: «Аристарх, договорись с таможней!».

«И обязательно этот фильм упомянуть надо», — думал Куликов. И мысленно процитировал свою статью: — «Авторы фильма поставили перед собой серьезную и благородную цель: вдохнуть жизнь в окостенелый и ставший развлекательным жанр боевика».

Он взглянул на экран. Баркас качало, враги лезли со всех сторон, но Верещагин был великолепен. «Как ловко он с ними разделывается! Да, здорово сделано: сколько ни смотри, все кажется, будто в первый раз. А сколько новых деталей, что раньше не замечались! Здорово! Словно впервые! «Подлинный талант и неистощимая фантазия, — начал он снова подыскивать слова для статьи, — помогли авторам создать ленту, непреходящая ценность которой…».

— Верещагин, уходи с баркаса!

Он вспомнил, как в детстве плакал над этой сценой. И не он один: сколько мальчишек мечтали, глядя в телевизор, изменить ее. Даже фильм какой-то на эту тему сняли, где вмешиваются дети и спасают Верещагина.

— Верещагин, уходи с баркаса!

«Не уйдет». Верещагин заводил мотор. Даже теперь Куликов ощутил какую-то тяжесть на сердце, хотя он и знал фильм наизусть. «А вот вдруг!» — Мысль эта была бессмысленной. Сейчас на месте баркаса встанет огромный столб воды.

Баркас приближался к берегу. Сейчас! Но баркас не взрывался. «Что такое? — растерянно подумал Куликов. — Ну вот сейчас, точно!» Взрыва не было. И Верещагина возле штурвала не было. Куликов застыл в кресле.

Баркас ткнулся носом в отмель возле берега. Верещагин прыгнул за борт; два львиных скачка — и он уже на берегу. Куликов, не имея сил пошевелится, смотрел, как Верещагин в одиночку расправляется с басмачами. Наконец остался один Абдулла; он лежал на земле, прикрывая голову руками, а над ним, наставив наган, стоял Верещагин.

— Ты почто Петруху обидел, мразь?! — сказал Верещагин и спустил курок.

III.

Стоп. Парс остановил изображение. Куликов застыл, приподнявшись со своего места, на огромном, в полстены, экране. Вид у него, бедняги, был совершенно потрясенный; губы кривились недоверчиво и несколько даже обиженно. Конечно, он испугался. В тот момент он ничего еще не понимал.

Парс откинулся в кресле, чувствуя, как подкатывает прежнее волнение. Как недавно все это было — меньше месяца назад! Он ощутил мягкие прикосновения сначала к ногам, потом к груди; кресло, словно живой кокон, упруго заволновалось вокруг тела, туго обхватывая его, сжимая и отпуская. Наконец массаж был закончен. Стало немного легче, и Парс погрузился в свои беспокойные мысли.

Цивилизация, которая вырастила и воспитала Парса, была на две тысячи лет старше цивилизации земной и несравненно более развита в техническом отношении. Великие открытия, однако, не успели еще уйти в прошлое. Шум вокруг одного из последних только-только начал утихать. Группа молодых ученых разработала и подтвердила экспериментально теорию снов. Ими было создано устройство, получившее наименование «сканнер», позволявшее его обладателю, как во сне, вселяться в мысли, чувства и наслаждения персонажей кинофильма.

Дед Парса был знаменитым кинорежиссером. Едва только объявили о новом открытии, он публично выступил с предложением запретить как дальнейшие разработки в данной области, так и серийный выпуск сканнеров. «Эта дурацкая игрушка погубит искусство кино» — предупредил он. Но поначалу на его слова никто не обратил внимания. Казалось, они далеки от истины: производство фильмов резко возрастало. Особой популярностью стали пользоваться фильмы-путешествия: зритель со сканнером, не выходя из собственного дома, мог прогуливаться по самым отдаленным экзотическим уголкам Вселенной. Не менее популярными были лирические ленты со всевозможными любовными приключениями. Но вскоре выяснилось, что опасения не столь уж беспочвенны. Катастрофически снизилось количество браков, упала рождаемость. Все больше людей, заполучив сканнер, бросали работу и уходили в иллюзорный мир приключений.

Последовал ряд указов. Первым делом были запрещены эротические фильмы, затем — фильмы-путешествия. Все силы правительство бросило на разработку системы жесточайшего контроля за выполнением введенных законов. Но тут Трепс, самый крупный ученый того времени, модифицировал сканнер.

Сканнер Трепса был существенным шагом вперед. Теперь с его помощью открылась возможность не только проникать, но и воздействовать; не только жить в рамках отснятого фильма, но и изменять сам фильм. Сюжет теперь зависел не от режиссера — режиссер создавал лишь обстановку, каркас ленты, — действие переходило в руки зрителя.

Возникло новое увлечение — ментальное боевое искусство атаки или, сокращенно, менбиа. И общественное спокойствие опять пошатнулось. Лихорадка менбиа охватила всю планету: каждый стремился к овладению новым искусством, чтобы самым увлекательным образом отдохнуть и размяться. Возродились все виды борьбы, в том числе и самые древние. Один из сограждан Парса прославился на этом поприще, раскопав где-то манускрипт с описанием борьбы бреверсов. Он нанял труппу и снял ленту «Виртуоз бреверса», которая разошлась миллионным тиражом.

Было во всем этом, однако, досадное несовершенство. Воздействовать на фильм можно было только в одиночку. Если рядом работало несколько сканнеров, то побеждал тот, чье поле обладало большей мощностью.

Дед Парса продолжал бороться. Как ни в чем ни бывало, он снимал свои ленты в традициях старого кино. Но и его фильмам не суждено было избегнуть общей судьбы. Из них выжимали все что могли, портили и выбрасывали. А выжать из дедовских лент что-нибудь для себя интересное любителям менбиа удавалось не без труда.

Зато новое кино процветало. Каждый день десяток лент выходил в свет, для того чтобы сразу по выходу измениться до неузнаваемости. Мастера менбиа жаждали все более и более острых ситуаций; режиссеры усложняли трюки; каскадеров не хватало, и на съемках все чаще гибли актеры. Это было похоже на эпидемию, которая разрасталась и принимала масштабы катастрофические. И правительство наконец приняло меры, чтобы пресечь болезнь раз и навсегда.

Отец Парса рассказывал, как однажды утром на всю планету передали речь деда. «Искусство кино умерло, — печально говорил дед. — Я не вижу смысла продолжать снимать фильмы. Их все равно уничтожат — самым варварским способом». Дед был первым, кто отступился во имя здоровья цивилизации. Его примеру последовали другие режиссеры. А непокорных вскоре усмирил закон: съемка новых фильмов была запрещена, старые были изъяты. Оставили в обращении немногим более двух десятков лент, которые с тех пор получили название канонических, — скудная подачка самым упорным и фанатичным поклонникам менбиа.

Парс учился менбиа уже на канонических лентах и о тех, которые дед называл «настоящим кино», имел довольно смутное понятие. Благодаря упорству он стал подлинным мастером ментального боя, хотя физически был не так уж и развит. Но не за новыми лентами отправился Парс на другую планету. Втайне от всех он решил преступить запрет и снять свой собственный фильм.

Эпоха космических аппаратов давно прошла. Уже сотни лет тому назад научилась цивилизация Парса покрывать огромные расстояния за время, близкое к нулю. Парс мог материализоваться в любой точке Вселенной, однако область разрешенного перемещения вокруг этой точки и время пребывания в ней были строго ограничены. Парс не имел возможности свободно передвигаться по поверхности чужой планеты и самостоятельно вести съемку. Он установил невидимую для глаза камеру в биополе единственного живого существа, которое встретилось в выбранной им точке. Он выбрал точку наугад и попал в огромный темный сарай, наполненный какими-то допотопными механизмами. А существом был старший мастер трамвайного депо Петр Куликов.

Камера включилась в ночь первого появления Парса на Земле, когда он, с целью несколько подготовить Куликова к контакту, проник в глупый фильм, похожий на канонический, только гораздо скучнее. Но его планы нарушил телефонный звонок и уход Куликова из парка.

Теперь, спустя почти месяц, лента была полностью отснята. Всю последнюю неделю Парс не выходил из видеозала, занимаясь монтажом. Материала набралось с избытком: камера сопровождала Куликова день и ночь. Поставленную задачу Парс решил, но его это не радовало.

В эту ночь Парс пустил в ход сканнер опять же с целью немного подготовить Куликова. И ему показалось, что тот не робкого десятка и что с ним можно вступить в контакт. Парс не ошибся. Не прошло и получаса, как Куликов совершенно освоился. Парс не скрыл, кто он и откуда, вот только о цели своего появления умолчал. Сказал, что интересуется кино. А Куликов наивно спросил, указывая на телевизор: «Как вы это делаете?» — словно этим землянам, которые отстали на две тысячи лет, можно что-либо разъяснить! А потом Парс дал ему поиграть со сканнером. Весь эпизод их первой встречи не вошел в окончательный вариант фильма. Парс посчитал, что он замедлит действие и не так важен для общего понимания. Куликов тогда забавлялся прямо как ребенок. Сканнер произвел на него впечатление необыкновенное. И побили его хорошенько там, в телевизоре, — он же ничего не умел. «Это все, что я могу тебе предложить, пока я здесь», — предупредил Парс, пресекая раз и навсегда возможность утечки идей. И попросил у Куликова кассеты, играя роль одержимого менбиа. Куликов пообещал к следующей встрече достать несколько новых.

Усилием воли Парс заставил себя сосредоточиться и включил изображение.

IV.

Куликов стоял у каменной ограды трамвайного парка и, думая о своем, смотрел на угол дома, за которым только что скрылся «Москвич» Толика. Он продолжал переживать те поразительные минуты, когда с помощью сканнера Парса входил в фильм. Раньше он испытывал нечто подобное во сне, но не с такой ошеломляющей ясностью и силой. К тому же во сне действие обычно складывалось шиворот-навыворот и независимо от его желаний. Контролировать каждое свое движение он не мог. А здесь получалось все. Кроме самого боя. Но Парс сказал, что это придет, со временем придет.

Куликов нащупал в боковом кармане куртки две испорченные кассеты. Он их не стал возвращать Толику, отговорившись тем, что на днях собирается навестить еще одного приятеля с видеомагнитофоном. Нельзя, чтобы Толик узнал: растреплет в два счета, а стоит ему увидеть переделанную ленту, и он сразу заподозрит неладное.

«Эх, целую неделю теперь дожидаться», — вздохнув подумал Куликов. И вспомнил: нужны кассеты. Сам Куликов согласился бы поупражняться и на этих, он так и ответил Парсу, но тот в своей бесстрастной невозмутимой манере разъяснил, что однажды просмотренная кассета ему уже не интересна. И если он, Куликов, достанет новые, то сканнер и половина времени, которые Парс может проводить здесь, на Земле, в его, Куликова, распоряжении.

«У Толика кассеты не водятся. Но есть еще Тигран…».

Куликов посмотрел на часы. Начало девятого. Хинкальная открывается через два часа.

Ровно в десять ноль пять Куликов входил в хинкальную. Не раздеваясь, он прошел в зал и повернул к двери, на которой висела табличка с надписью «Администратор».

,В длинной узкой комнате с зелеными стенами стоял стол в дальнем углу да пара стульев. Стол был завален грязной посудой: Тигран только что позавтракал. Теперь он болтал по телефону, то радостно хихикая, то становясь невероятно серьезным; прищелкивал даже пальцами и двигал под собой стул.

— Привет, Тиграша! — устало сказал Куликов. Два часа даром не прошли: у него уже слипались глаза.

— А-а, Петруха! — радостно закричал Тигран и бросил трубку. — Ну, заходи, заходи! Сейчас я тебя угощу!

«Петруха!» Куликов даже вздрогнул. Как живой встал перед ним Парс, протягивающий ему сканнер. Может, все это было во сне? Невероятная, удивительная ночь! «Спокойно, надо держать себя в руках, — подумал он. — Нельзя, чтобы кто-нибудь догадался».

— Спасибо, я сыт, — сухо ответил Куликов.

Тигран когда-то был женат на свояченице Толика, и, хотя давно уже с ней развелся, продолжал считать Толика и всех его близких друзей почти что родственниками. И это было невыносимо: он утомлял своей суетливой доброжелательностью. Многочисленные приятели своими набегами не раз опустошали хинкальную. У Тиграна можно было просить все что угодно — он всегда обещал достать. Все, кроме денег, конечно. Деньги и у самого Тиграна не задерживались.

— Тиграша, мне нужны кассеты, — сказал Куликов, когда Тигран успокоился на стуле, насладившись наконец родственными объятиями, и отпустил Куликова на; свободу.

— Тебе сколько надо? Я вчера у Кольки был! Смотрел «Первый меч Империи»! Ну это вообще! А потом боевик с Клавкой, а потом, ты себе не представляешь! — сына Брюса Ли, а еще потом…

Куликов слушал всю эту восторженную болтовню, едва заметно морщась. Но Тигран сейчас был необходим: пообещав, он мог действительно достать кассеты.

Отношения у них с Тиграном были сложные. Кассеты — дело денежное, но Тигран денег никогда не брал. Получалось, что Куликов вроде как вечный должник, а быть должником он не любил. Появись у него случайная кассета — и он уже бежал с нею к Тиграну, чтобы хоть как-то расплатиться. Тигран не возвращал кассеты неделями, и у Куликова из-за этого бывали всяческие неприятности и осложнения, но заикнуться о них он не смел — благодетель! Это бесило Куликова чрезвычайно; Тиграна он к тому же презирал, считая себя выше во многих отношениях. Ведь он, Куликов, понимал и настоящее кино, а эту чепуху смотрел лишь от скуки! Около двух месяцев тому назад он сделал-таки над собой усилие и поклялся никогда больше к Тиграну не обращаться. Это была маленькая победа, которою он даже несколько гордился. Но теперь ситуация изменилась, неприязнь и самолюбие отступили на задний план.

— Ты представляешь! — верещал Тигран, качаясь на стуле и руками изображая нечто похожее на мельницу. — Он один, а их человек двадцать. И вот он хватает…

— Да погоди ты! — раздраженно перебил его Куликов. — Я тороплюсь. Неси, какие достанешь. Штуки три, больше не надо. Принесешь? — несколько убавил он тон, опасаясь, как бы Тигран не обиделся.

Но Тигран был не из обидчивых. — Заметано! — Он опять вскочил со стула. В присутствии дорогих друзей ему всегда не сиделось на месте. — Сегодня вечером и занесу.

— Да не суетись ты так, — снова поморщился Куликов. — Мне к четвергу надо. В четверг я сам за ними и зайду.

— Договорились! — закричал Тигран.

— Запиши, забудешь, — насмешливо сказал Куликов, направляясь к выходу. У самой двери он вдруг остановился и обернулся к Тиграну.

— Да, и еще… — помолчав, сказал он с некоторым смущением. — Редкие фильмы не надо… Что-нибудь такое, известное, что я уже видел не раз. В общем, ходовое…

Тигран изобразил понимающую улыбку, означавшую, что он без труда прочел мысли Куликова. Только глаза смотрели удивленно.

— Не надо «Меча Империи», ни первого, ни второго, — справляясь с собой, пошутил Куликов, — а то еще потеряю, так потом в жизнь не расплатиться. — Это было единственное, что сразу пришло ему в голову.

— А-а, — произнес Тигран, и улыбка его стала еще более понимающей.

«Так будет лучше, — думал Куликов, шагая к дому. — вдруг испорчу ему какую-нибудь уникальную ленту!» Мысль о том, как он станет возвращать кассеты, пусть и не слишком редкие, он всячески старался от себя отогнать. Болели глаза, и сильно клонило ко сну.

В четверг, ближе к вечеру, Куликов опять оказался перед дверью с табличкой «Администратор». Он привычно пихнул ее плечом, но дверь не поддалась.

— Отгул у них, — буркнул гардеробщик, угрюмый инвалид-ветеран.

«Я же позавчера ему, балбесу, звонил! Я же напоминал!» — с яростью подумал Куликов и ринулся вон из хинкальной.

После долгих поисков он нашел Тиграна в одном уютном видеобаре, куда тот частенько захаживал. Тигран был человек мягкий и, со смирением выдержав целую бурю обвинений и упреков, безропотно дал себя увести от двух фыркающих девиц с крашеными космами. Он семенил, едва поспевая, за взбешенным Куликовым, трогал его за локоть и оправдывался на ходу:

— Ну забыл я! Ну подумаешь, ну бывает! Ну что теперь делать — ну забыл!

Впрочем, он знал, что делать. Уже через полчаса они звонили в дверь квартиры на последнем этаже высотного дома в далеких новостройках. Куликов не поскупился на такси, и Тиграну это понравилось.

— Николай даст! Вот увидишь! — говорил он. — Это мужик… ну, классный мужик!

Дверь открыл невысокий худощавый парень в очках. На вид ему было около тридцати. Он молча, с головы до ног оглядел Тиграна, отчего-то несколько оробевшего, потом взглянул на Куликова и с неожиданно вежливой улыбкой сказал:

— Проходите, пожалуйста. Меня зовут Николай.

О Николае Куликов слышал не один раз. Судя по восторженным рассказам Тиграна, это был настоящий чародей, способный во мгновение исполнить любое желание. Они прошли в квартиру. Комната, которую они миновали вслед за Николаем, была вся заставлена вдоль стен набитыми до отказа книжными полками, что в глазах Куликова придало хозяину еще больший вес. «Да, это вам не Тиграша, — с внезапным уважением подумал Куликов. — С этим и дело приятно будет иметь!».

Николай, очевидно, любил церемонии. В своем кабинете он чинно усадил гостей в кресла и, лишь устроившись за письменным столом, спросил:

— Итак… Чем могу служить? Куликов коротко изложил просьбу.

Николай ответил не сразу. Помолчав, взглянул бесстрастно на Тиграна, потом вернулся к Куликову и наконец сказал небрежно:

— Ну что ж, дело нетрудное. Можно уладить.

Он медленно растворил дверцы секретера сбоку от стола. Перед восхищенными глазами Куликова предстали стройные ряды кассет. Чего здесь только не было! — от классической «Великолепной семерки» до нашумевших «Командос».

— Три, четыре — ваш выбор.

Николай бросил на стол пухлую тетрадь. В ней одно за другим тянулись названия знаменитых фильмов, записанные аккуратным почерком. Среди боевиков мелькали ленты Антониони, Бунюэля… Но Куликову теперь было не до них. Его беспокоила одна мысль, за последнюю неделю не раз приходившая ему в голову.

— Здорово! — восклицал он, листая тетрадь. Потом спросил, будто бы невзначай: — И вы все-все помните?

— Почти все помню.

— Вот память! — продолжал Куликов с деланным воодушевлением. — Я бы никогда не запомнил! Что-нибудь бы точно перепутал. Принесли бы мне кассету, а я бы и позабыл, что у меня есть уже такая. С одним моим приятелем случилось как-то.

— Со всеми бывает, — снисходительно заметил Николай.

— А что? Лент одинаковых много ходит, — гнул свое Куликов. — Приятелю тому за день три кассеты принесли, и на всех один фильм. И разные совсем люди принесли…

Тигран в соседнем кресле беспокойно зашевелился.

— Конечно, повторений много, — сказал Николай. — У меня тоже дубликаты есть.

— Что, и дубликаты помните? Ну и память, а! Завидую!

Николай взглянул на ерзавшего Тиграна. Потом перевел взгляд на Куликова.

— Где есть дубликаты, я отмечаю. Галочка там перед названием, видите?

Именно этого Куликов и добивался. По спокойному тону Николая трудно было определить, сказал он это безотчетно или сообразил, с какой целью Куликов играет роль наивного простака. «Впрочем, какая разница, — подумал Куликов. — Все равно ему не понять, зачем мне понадобились именно дубликаты».

Он выбрал три ленты, как раз из тех, с галочкой. И опять лицо Николая было непроницаемо.

— Когда я должен их вернуть? — спросил Куликов.

— Обычно я даю на один день. Но если вам нужно на больший срок…

— Хорошо, я верну завтра. В котором часу?

— Как вам будет удобно, — вежливо сказал Николай.

— И сколько я должен? — Куликов поднялся с кресла.

— Ну о чем вы говорите? — Впервые за весь разговор Николай вдруг раскрылся. Было видно, что он испытывает удовольствие от своей игры, игры в бескорыстие. — Мы же свои люди, правда, Тигран?

«Вот актер, — с досадой подумал Куликов. — И как я сразу-то не понял? Еще один благодетель выискался!».

Тигран тоже вскочил и по обыкновению засуетился, поглядывая на часы. Надо полагать, он вспомнил своих смешливых девиц.

V.

Вторую свою встречу с Куликовым в трамвайном депо Парс также решил из фильма исключить. В ту ночь Куликов казался несколько озабоченным. Парс был проницателен и эту озабоченность отметил, но интересоваться причиною не счел нужным: все тайное рано или поздно становится явным. Куликов принес новые кассеты и навоевался там, на ленте, всласть, а потом с восторгом наблюдал, как упражняется Парс. За оставшийся час концовки двух лент были изменены до неузнаваемости: Парс вложил в них все свое мастерство. В общем, он занимался этим не без интереса: давало себя знать старое увлечение менбиа.

Парс опять лег в кресло. Он старался заглушить в себе волнение размышлениями о композиции снятого фильма, но тревога не проходила. Неужели он боится, что его деятельность раскрыта и его, нарушившего запрет, накажут по всей строгости? Нет, не то… Время строгостей давно в прошлом… Он постоянно возвращался мыслями к самому Куликову — и вдруг понял, Что тот — причина беспокойства. «Но причем здесь Куликов? Я всегда решал поставленные перед собой задачи, — думал Парс. — Я захотел снять настоящий фильм, и я снял фильм. Так в чем же дело?».

Он внезапно поднялся и перешел в соседнее помещение. Возвратился он оттуда уже со сканнером. Фильм он портить не хотел и на всякий случай вынул блок воздействия. Теперь он мог проникнуть в свой фильм, взглянуть на чужой мир глазами Куликова, но изменить что либо был не в состоянии.

Куликов на экране не спеша поднимался по лестнице. Парс удобно улегся, поглаживая большим пальцем гладкую поверхность сканнера, зажатого в ладони. Через минуту он уже походил на спящего, сознание его было там, в прошлом, в другом мире, где усталый Куликов, ругая сломанный лифт, одолевал одиннадцатый этаж нового дома в далеких новостройках.

Николай, широко распахнув дверь, улыбнулся ему как старому знакомому.

— Я, признаться удивлен, — сказал он, пожимая Куликову руку. — Так быстро? Я думал, вы к вечеру появитесь.

— А долго ли надо, чтоб эту глупость проглядеть, — небрежно сказал Куликов.

Из комнаты неожиданно показался Тигран.

— А-а, Тиграша! — сказал Куликов и похлопал Тиграна по плечу. — И ты тут? А как же наши пельмени?

Они прошли в кабинет Николая. Куликов положил на стол кассеты и развалился в кресле, задрав носок ботинка выше головы.

— Не посмотреть ли нам кино? — ухмыляясь предложил он.

Николай старался сохранять невозмутимость, но видно было, что удается ему это с трудом.

— Какое желаете? — спросил он с натянутой иронией.

— Без разницы. Да вот это, хотя бы, — Куликов протянул одну из принесенных кассет.

Николай мельком посмотрел название и передал кассету Тиграну.

— Поставь!

— Покрути-ка там подальше, — лениво заявил Куликов. — Посмотрим конец.

— Да что там конец смотреть! — сказал Тигран. — Сто раз уже смотрел. Ну убьют его в конце, и все!

Николай пристально поглядел на Куликова.

— Прокрути! — резко приказал он Тиграну.

Тосиро Мифунэ положил ладонь на рукоять меча. Пора. Неслышной стремительной походкой он двинулся вперед. Вот, легкий и неуловимый, минует он охрану здания и проскальзывает по лесенке в узкий коридор, где часовой-боевик не успевает поднять автомат и обезглавленное его туловище уже валится на пол.

Вновь стремительный, летящий шаг… Его пытаются остановить в переходах, за поворотами, опять на лестнице, но каждый раз — короткий взмах меча, и преграда устранена. Но вот комната самого Босса. Пальцы пяти охранников на спусковых крючках. Меч Мифунэ превращается в разящую молнию, тело его взлетает в немыслимом прыжке, и пятеро как подрубленные тяжело оседают на пол, роняя автоматы. И тут выступают еще двое — два самых быстрых меча Империи. А за спиной Мифунэ из отверстия в стене выдвигается дуло пулемета. Первый из врагов делает едва уловимое движение, но его меч рассекает пустоту, и он валится лицом вниз, как будто случайно наколовшись на меч Мифунэ. Второй выжидает, но Мифунэ уже обходит его, кружит, прикрываясь от нацеленного пулемета. Еще несколько движений, невероятный полет — и голова врага раскалывается, словно спелый арбуз. Огненная лавина обрушивается на Мифунэ, пули визжат, разбивая стены, но тело Мифунэ движется в невиданном ритме какого-то нечеловеческого танца, и белое его кимоно по-прежнему непорочной белизны. Вот он опять летит, боком и сверху наваливаясь на стену, меч пробивает ее, сдавленный стон — и пулемет смолкает…

Куликов невозмутимо поигрывал кончиком ботинка, Тигран застыл с открытом ртом, вцепившись в спинку кресла, а Николай, вытащив из кармана платок, тщательно протирал им очки. Лицо Николая было опущено вниз, и о его выражении Куликов мог лишь догадываться.

— Ты где такую фирму взял? — спросил наконец потрясенный Тигран.

— Места знать надо! — снисходительно усмехнулся Куликов и опять взглянул на Николая. Реакция Тиграна его не интересовала.

Николай уже справился с собой и принял прежний невозмутимый вид.

— Я не буду спрашивать тебя, — начал он медленно, — как тебе это удалось. Ты ведь все равно не скажешь.

Куликов величественно качнул головой и подумал про себя, усмехаясь: «Ну артист, точно артист!».

— Мне это нравится, — сказал Николай. И, указав на две оставшиеся кассеты, спросил: — Эти тоже такие?

Куликов снова кивнул.

Николай выдвинул ящик, достал оттуда бумажник и выложил медленно одну за другой три сотенные купюры.

— Это аванс.

Он растворил секретер и выбрал десяток кассет. Двумя столбиками они легли поверх купюр.

— Если ты сможешь такое сотворить с этими…

— То получу втрое больше… — перебил его Куликов. Николай что-то прикинул про себя и кивнул.

— Договорились.

Куликов взял купюры и с видом прожженного дельца посмотрел сквозь них на свет. «Тьфу ты, черт!» — подумал он вдруг. — Что за пошлая комедия?» Он резко поднялся и сгреб кассеты со стола.

— Да… — с наигранной задумчивостью сказал Николай, когда они были уже в коридоре. — Наука — вещь великая! Человеческий разум, как видно, неисчерпаем!

Куликов усмехнулся, но ничего не ответил. Ему стало совсем противно.

— Послушай-ка, — словно только догадавшись, сказал Николай. — А ведь я тебе помочь могу. У меня аппаратура фирменная, и тачка есть, если перевезти что надо…

«Хитришь, гад!» — подумал Куликов.

— Сам обойдусь, — грубо буркнул он.

«Да ничего страшного! — уговаривал он себя, спускаясь по бесконечной лестнице. — Ничего такого не произошло. Просто я воспользовался обстоятельствами. А почему бы не взять, да и не воспользоваться? Я же не собираюсь этим всю жизнь заниматься, плевать я хотел на этих деятелей. Он-то, бизнесмен, небось теперь за деньги показывать станет, а оригинальные кассеты — роскошь невероятная, он в три раза больше заработает. Пусть вот и делится. А что мне оставалось делать? Все равно кассеты возвращать. Выкручиваться как-то надо…».

Несколько ободренный этой мыслью, он принялся высчитывать возможные доходы. Он готов был даже сократить время своих собственных упражнений менбиа. «Положим, останется полтора часа, — думал он. — Если хирургическое вмешательство начинать в конце фильма, то ленты три за дежурство можно делать. А там — плохонький какой-нибудь видео, и к черту всех! Зато видео, свой, собственный! И фильмы настоящие… И все сразу изменится…».

Но на душе было скверно.

VI.

В прихожей зазвонил телефон. Куликов бросил тузить спинку своего старого дивана, снятую и подвешенную на стене, и выскочил из комнаты. Когда-то, еще на первых курсах института, он занимался боксом, и небезуспешно. Были достижения, награды; он выступал за сборную института и в районных, и в городских соревнованиях. Однако потом он немного расслабился, пропустил тренировку, другую, в конце концов потерял форму и с досады занятия прекратил. Но теперь ему отчего-то подумалось, что стоит, пожалуй, привести себя в порядок — это поможет ему упражняться менбиа.

— Алло?

— Куликов? — просипел в трубке незнакомый и словно простуженный голос.

— Я у телефона, — несколько растерялся Куликов.

— Куликов! В понедельник вечером, в восемь ноль-ноль, тебя будут ждать в садике у рынка. Все понял?

— Кто, кто говорит?

— И не забудь кассеты. Коля — это не фирма! Афиноген даст больше. Понял?

— Какой Афиноген, какой Коля, какие кассеты! Что вы мне голову морочите?

— Приноси, приноси. Заплатим полтора куска за десяток.

— Не знаю я никакого Афиногена! — Куликов раздраженно бросил трубку на рычаг.

«Что за чертовщина? Что за Афиноген! — с беспокойством спрашивал он себя. — Откуда они знают про Николая, про кассеты? — Он вернулся в комнату и с размаху влепил удар в спинку дивана. — Этого мне еще только не хватало!».

Телефон зазвонил опять.

— Не ломайся, парень, не надо! Афиноген шутить не любит, понял? Так что в понедельник в восемь ноль-ноль…

Трубка противно загудела.

Куликов подумал, прикинул и решил не ходить. Была у него мысль: «А почему бы и нет? Если они согласны дать больше, то почему бы не воспользоваться?» Но он быстро с этой мыслью расправился. Не хапуга же он какой-нибудь, в самом деле! Он уже договорился с Николаем, тот производил впечатление человека интеллигентного, — это уже не так мало. А эти? Кто их знает? Какая-нибудь темная компания! И полезут еще в его дела, до Парса докопаются… Нет! К тому же как он потом с Николаем объясняться станет? Это же нечестно! Он сидел на диване и представлял разговор с Николаем, как он, Куликов, станет придумывать всякие увертки, лгать, отводя глаза. Противно! Поймав себя на чувстве неловкости, Куликов даже вскочил с дивана, весело попотчевал спинку «прямыми левыми» и с удовольствием посмотрел в зеркало. Он разом вырос в собственных глазах. «Нет, конечно, я не хапуга! — думал он с неожиданной радостью. — Хапуги щепетильными не бывают. А мне стыдно стало».

В среду после работы в парке было собрание. Куликов скучал на последнем ряду в небольшом актовом зале, думая только об одном: о завтрашней встрече. Зуд ожидания начинался у него уже за двое суток, все мысли упирались в Парса и в сканнер. Он тупо слушал начальников цехов, потом урывками — главного инженера: «Деталей нет, какой-то цех не укладывается в сроки…»; на выступлении профорга он заскучал совершенно и перестал слушать. Потом было совещание, его попросили остаться, даже несколько слов сказать попросили, и он даже говорил — что-то совсем уж бессмысленное. «Смешно! — подумал он. — Там где-то другие цивилизации, вещи фантастические придумывают, а эти все о трамваях и о трамваях».

Домой Куликов возвращался поздно. Давно уже стемнело, пошел мокрый снег, первый в этом году; фонари сумрачно блистали; неуклюжие приземистые деревья вдоль улицы с толстыми стволами и пучком редких веток на макушке кривились безобразно в мутном тумане. Под ногами хлюпало. Возле дома неделю назад вывалили кучу стройматериалов, да так, видно, и позабыли. Куликов свернул в темную подворотню, неуверенно нащупывая выбоины в асфальте. «Где-то здесь должна быть лужа» — вспомнил он. Неожиданно перед ним выросли две фигуры.

— Куликов? — спросил простуженный голос.

— Ну, я… — ответил Куликов, отступая к стене. — Что вам нужно?

— Поговорить с тобой только. Два словечка…

— Некогда мне, я тороплюсь, — пробормотал Куликов. «Худо дело», — подумал он и сжал кулаки.

— Послушай, дружок, тебя же предупреждали: Афиноген шутить не любит. Сегодня какой день?

— Да не знаю я никакого Афинргена! — Куликов прижал плечо к стене, быстро подставив бок. Резкий удар пришелся в бедро. Метили, видно, в живот. «Что ж, реакция не подвела. Может, пробьюсь», — с надеждой подумал он и резанул правой, целя в ближнего.

— Ого! — сказал тот хрипло с каким-то даже добродушием. — Мальчик порыпаться решил.

Они не торопились. Разошлись немного, совсем приперев Куликова к стене и отрезая ему пути к бегству. Попривыкшими к темноте глазами Куликов разглядел в руке у дальнего что-то похожее на дубинку. «Ну, громилы, приготовились ведь!» — подумал он с возмущением. Первый удар он отразил, но рука онемела враз, и одного из громил он на мгновение потерял из виду. Это и решило дело. Он и не понял, как оказался на земле, успел только скорчиться и принять новый удар плечом. Несмотря на занятия боксом, драться он не любил, и навыков обыкновенной уличной драки у него не было. Но бесконечные ленты-боевики кое-чему научили: он перекатился на живот, поджал под себя колени и рукой прикрыл голову. Другой уперся в асфальт и сделал попытку прыгнуть вперед, но не успел. Еще один сильный удар повалил его окончательно — в ту самую лужу, которую несколько минут назад он нащупывал в темноте. «Ну не убьют же, в конце концов», — успел он подумать и покорно, без движения скрючился в луже. Но они больше не били. Очевидно, это не входило в их планы.

— Афиноген шутить не любит! — снова услышал он сиплый голос. — Готовь кассеты, дурак!

Они ушли. Куликов с трудом поднялся во весь экран и стал счищать грязь с куртки. «Вот сволочи!» — думал Парс, лежа, словно спеленутый, в кресле со сканнером в руке. Бодрящие потоки воздуха скользили по его лицу, но все впустую. Одно лишь радовало Парса: то, что загодя вынул блок воздействия. Он не выдержал бы, помог Куликову, и пленка была бы испорчена. И пользы никакой — ведь это было уже, было — в прошлом.

VII.

Время близилось к часу ночи. Возвращавшиеся на ночлег трамваи подходили один за другим. На улице подморозило, и холодный воздух от ворот добирался до уголка, где сидел Куликов, проникал в короткие рукава казенного ватника, за ворот, который Куликов пытался застегнуть и который то и дело расстегивался снова — мал ватник, и пуговицы через одну. Было зябко и неуютно. Но зато скоро, через час с небольшим, должен появиться Парс.

Петренко подошел незаметно и встал за спиной Куликова. Потом несмело прокашлялся.

— Я посижу тут, что ли? — робко попросил он.

— Посиди, — равнодушно ответил Куликов.

Кряхтя Петренко присел на низенький табурет. Сегодня он казался почти что трезвым. Щуплый, в таком же, как и у Куликова, старом ватнике, который висел на нем мешком, в старой, замасленной кепке, он, сам того, очевидно, не желая, возбуждал сострадание. Оба долго молчали, прислушиваясь к визгу трамваев и крикам рабочих, заканчивавших смену.

«Сколько ему лет? — неожиданно подумал Куликов. — Тридцать, сорок, а может, и все пятьдесят?» Он впервые рассмотрел вблизи лицо Петренко. Было оно землистого цвета, одна бровь чуть выше другой, один глаз обыкновенный, второй — узкий и как бы придавленный сверху.

— Слышь, Петя? — смущенно сказал Петренко.

Куликов всем своим видом изобразил глубокую задумчивость. Ему совсем не хотелось разговаривать. Да и о чем ему было разговаривать с этим хануриком? Если презирать Тиграшку и ему подобных у него еще хватало энергии, то на работяг вроде Петренко он просто не обращал внимания. К тому же он и думал сейчас о другом.

Петренко вздохнул и опять замолчал. Суета вокруг них еще больше усилилась: подходили последние трамваи. — Петь, а Петь? — проговорил Петренко.

— Ну что? — стараясь скрыть раздражение, отозвался Куликов.

Петренко выудил из кармана какие-то листки.

— Петь, будь другом, а? — Он принялся неуверенно мять листки в руках. — Понимаешь, я тут к Вальке сегодня заходил, к сыну своему. Ты не думай, он у меня — не просто… Он у меня в кружке, в математическом!

— Поздравляю! — усмехнулся Куликов. Петренко послушно усмехнулся в ответ.

— Я, понимаешь, нахвастался ему сдуру, что сам тоже когда-то… В общем, понимаешь, черт дернул! — Он несчастно развел руками.

— Действительно, черт дернул! — съехидничал Куликов. Петренко опять смущенно заулыбался.

— Петь, так может, посмотришь, а? Я ведь ему наобещал, как же я теперь…?

— Времени нет, — холодно сказал Куликов. — Занят я.

— Так ты не сегодня, завтра там или когда еще… Вид у Петренко был униженно-просящий. Куликову неожиданно стало неловко. Он отвел глаза в сторону. «Надо помочь человеку», — неуверенно подумал он. И хотя опасался, что над задачками ему придется еще попотеть, все же протянул руку и взял у Петренко листки.

— Ладно, давай ваши задачки. Только вот не знаю, когда удастся… У меня, видишь ли, голова нынче плохо работает. — И доверительно добавил, стараясь загладить свою прежнюю грубость: — Угостили меня вчера… по голове…

Куликову нестерпимо захотелось рассказать про вчерашнее, чтобы кто-нибудь, пусть хоть Петренко его выслушал и пожалел.

— Угостили? — переспросил Петренко.

— Ну да… Двое… Дубинками работали. — Он замолчал, невольно ожидая долгих расспросов и жалостливых соболезнований.

— Вот гады! — проникновенно сказал Петренко. Помолчал, потом добавил: — А у меня тоже как-то было такое. Железякой так съездили, что я потом два месяца в больнице провалялся. Операцию даже делали. Доктор-то старенький такой, говорил: «Смотри, Петренко, голову береги. Что случится, так враз на тот свет и отправишься». Вот так, парень! — Он гордо погладил пальцем бровь — ту, что опускалась над узким глазом. — Значит, берешь задачки? — спросил он снова.

Куликов бросил листки на стол. Он уже жалел о своей откровенности.

— Ты не думай, — совсем разошелся Петренко. — Я знаешь как здорово в школе учился. Один раз на эту, олимпиаду, ездил аж в другой город. Я и сам решить могу, если только мозгами хорошенько пошевелить…

«Правильно, — желчно подумал Куликов. — Так мне и надо! Нечего слюни перед всякими распускать… У него и без меня забот хватает».

— Ладно, — перебил он Петренко, — спать пора! Петренко послушно встал.

— Ну, я двинусь тогда, — сказал он, как-то сразу поникнув. Он опять стал похож на прежнего малоразговорчивого Петренко. Опустив плечи, он отправился в свою яму под трамваем.

Парк уже опустел. Верхние лампы погасли одна за другой, и теперь только над столом с телевизором и видеомагнитофоном оставался тусклый свет. «Посмотреть, что ли, видео?» — вяло подумал Куликов. Но без сканнера просмотр потерял теперь для него привлекательность. Куликов со вздохом взял со стола листки, принесенные Петренко. «Вот еще не было печали!» — подумал он с досадой. — Решать теперь какие-то задачи! Что ж делать? Придется, коли обещал». Скрепя сердце он попробовал первую и решил почти мгновенно. Это ему понравилось. Он принялся за другую и тоже без труда ее одолел. На четвертой или пятой он увлекся и ушел с головой в какие-то трубы, треугольники, велосипеды и паровозы. Особенно доняла его одна задачка, которая заупрямилась и не сдавалась ни в какую. Он вспомнил вдруг: ведь точно, именно над этой задачей он бился однажды, много лет назад, на городской олимпиаде школьников, наседал на нее изо всех сил, а она так и не поддалась. Воспоминание подстегнуло его. «Врешь! — думал он с веселой злостью. — Я тебя сейчас!..».

Тут он почувствовал, что уже не один на своем едва освещенном пятачке. Он повернул голову. Позади кресла стоял Парс и заглядывал ему через плечо. Куликов посмотрел на часы: четверть третьего.

— Я уже давно здесь, — спокойно подтвердил его мысль Парс. — Ты очень увлекся.

Своими чертами, холодными и безжизненными, Парс напоминал Куликову преподавателя, что читал в институте курс гражданской обороны. Тот был контужен на войне, и с тех пор его лицо навсегда осталось неподвижным. Даже ядерный взрыв, который он расписывал с такой любовью, вывесив целую галерею плакатов во всю стену, был бы, казалось, не в состоянии вдохнуть в него жизнь.

— Принес ленту? — спросил Парс. Куликов сунул листки в ящик стола.

— Я много лент принес, — ответил он. — «Знал бы ты, — подумал он, — чего мне стоят эти ленты!» Но искать сочувствия у Парса было еще более глупо, чем жаловаться Петренко.

— Ту, что во второй вечер смотрели. Где пустыня и корабль.

— А-а, — догадался Куликов, — «Белое солнце пустыни»? Принес. Свеженькую. И та есть, где ты конец подпортил.

— Ставь оригинал, — сказал Парс. — Сначала. Куликов послушно вставил кассету, уступил Парсу кресло, а сам уселся на табурет. В прошлую встречу Парс неожиданно вспомнил про этот фильм и заявил, что он ему понравился. А Куликов тут же сообразил: может получиться замечательная пародия, если поработать над ней основательно. И толкнуть ее можно будет подороже.

Парс в кресле походил на спящего: неподвижное лицо, ровное дыхание, закрытые глаза. Куликов смотрел в телевизор, нетерпеливо ожидая момента, когда Парс приступит к действию, и заранее восторгаясь. То ему казалось, что в фильме что-то уже начинает меняться — этого движения как будто бы не было — и он напрягался, всматриваясь в экран. То он вдруг понимал: нет, все идет по-старому. Прошел час. Куликов стал нервничать, но тронуть Парса не решался. Еще четверть часа. Куликову не сиделось на месте. Наконец фильм кончился, так и не изменившись. Куликов опять взглянул на часы. Теперь он ощущал одну только досаду: столько времени даром пропало!

Парс пошевелился в кресле.

— Что, никак сканнер отказал? — ехидно спросил Куликов.

Парс как будто не заметил иронии в вопросе.

— Хороший фильм, — сказал он. — Жаль такой портить.

— Так у вас там, оказывается, хорошие фильмы щадить принято? — не унимался Куликов.

— Нет, у нас этого не принято, — спокойно проговорил Парс, но Куликову показалось, что тень какой-то человеческой мысли прошла по его безжизненному лицу.

— Я дарю тебе его, — усмехнувшись, сказал Куликов. — Забирай и смотри, сколько влезет.

Парс покачал головой.

— Знаешь, что такое запрещенные переходы? Я могу взять с собой назад только то, что принес сюда.

Но Куликов не мог далее скрывать свою досаду.

— Эх, столько времени! Я тут бегаю, кассеты достаю, во всякие гадости влезать приходится… Ты думаешь, это просто — кассеты достать? Своей шкурой расплачиваюсь!

Ему стало вдруг до того жаль себя, что он совершенно позабыл о Николае и о деньгах, которые от Николая получил. Взахлеб, пересыпая рассказ негодующими восклицаниями, он выложил Парсу про вчерашнее. Неподвижное лицо Парса не выразило ровным счетом ничего.

— Хорошо вам там со сканнером! Одно развлечение! — распалясь, закончил Куликов. А попробуйте-ка по-настоящему в деле оказаться!

Парс молчал. Замолчал и Куликов. Было слышно, как снаружи ревет ветер, налетая на стены трамвайного депо.

— Ну что ж, — сказал наконец Парс. — Я, пожалуй, могу тебе помочь. — В его протянутой ладони оказался вдруг небольшой металлический цилиндр.

— Недавно я сделал открытие. Я бился над ним много месяцев, над этим цилиндром. Это новый прибор, который я создал на основе сканнера. Я еще не знаю, как я его назову. Пусть пока будет просто Прибор.

Куликов сразу успокоился и теперь зачарованно слушал Парса, не отрывая глаз от поблескивающего цилиндра.

— Раньше с помощью сканнера можно было проникать в человека, заснятого на ленте. Ты сам уже понял, что это значит: ты способен испытывать те чувства, которые испытал бы, случись в действительности подобное тому, что происходит на ленте. И еще ты можешь передавать на ленту свои боевые ментальные навыки. Этот прибор состоит из приемника и передатчика. Если ты зажмешь в ладони приемник, то для меня ты станешь словно человек на пленке. Я немедленно получу возможность передавать тебе все мои навыки в менбиа. В этом и заключается суть открытия: то, что я умею лишь ментально, ты способен будешь проделывать в действительности, в реальности, а не на ленте. Однако взаимодействие не захватывает чувств — здесь главное отличие прибора от сканнера. Ты остаешься абсолютно свободным, а я — я могу и не вспоминать о тебе, заниматься чем угодно на Земле или там, у себя. Просто ты автоматически получаешь все мое умение. Возьми, это приемник.

Парс протянул Куликову цилиндр. Тот взял, взглянул недоверчиво и наклонился, словно стараясь рассмотреть его получше. Когда он поднял голову, выражение лица было по-мальчишески восторженным. Потом он вдруг нахмурился, губы сжались, и восторг сменило какое-то мстительное торжество. Он крепко стиснул цилиндр в ладони.

VIII.

Состояние, в котором находился теперь Парс: тревожные мысли и тягостное волнение, — это мало вязалось с тем образом, который существовал как во мнении о нем окружающих, так и в его собственных глазах. Парс всегда считал себя настоящим ученым, уравновешенным и хладнокровным; он привык ставить перед собой трудные задачи и решать их. В этом он видел смысл своей жизни. Ясному уму мешает беспокойное сердце. Занятия менбиа были искушением, на которое он пошел сознательно, желая закалить свои чувства. Но существовала еще одна, тайная причина.

В его семье «менбиа» было словом запрещенным. Парс еще помнил гневные проклятия покойного деда. А отец, стоило лишь разговору зайти о Трепсе, о сканнере или о тех, кто упорно не желал расставаться с этой игрушкой, холодно пожимал плечами и отворачивался, ожидая, когда тема иссякнет. Парса приучили презирать менбиа, и он его презирал.

Но однажды к нему зашел Фелс, товарищ детства — молодой ученый, которому также прочили блистательную будущность, и предложил просмотреть вместе фильм. Парс только поморщился. Но Фелс поставил ленту, и тут же у него в руках появился предмет дискообразной формы. Парс понял, что это и есть сканнер. Он равнодушно взглянул на экран. Там юноша с мечом шел на огромного великана. Великан размахивал чудовищной палицей с таким остервенением, что, казалось, шансов остаться в живых у юноши нет никаких. Но вот он увернулся раз, другой, с необычайной ловкостью подскочил к великану и… Парс пожал плечами, совсем как отец, и отвернулся.

— Я вижу, тебе это не по сердцу, — сказал Фелс, убирая изображение. И добавил ехидно: — Вот только я не уверен, что у тебя так получится, даже если ты и захочешь…

В этих словах, вероятно, и следовало видеть цель его неожиданного визита. Но уже в дверях он остановился и помахал сканнером.

— Кстати, — проговорил он, — на сегодняшний день это самый мощный сканнер на планете.

Не принять вызова Парс почел бы для себя малодушием. Сначала он занимался менбиа, скрываясь от всех. Потом об этом случайно проведал отец, и они поссорились. Парс был готов пойти и на большие жертвы ради достижения цели. Менбиа его увлекало, но не слишком. Главное — он пообещал себе, что станет мастером, и не просто мастером, а знаменитостью в кругу любителей ментального боя. Он обязательно обгонит Фелса.

И Парс добился своего. На очередных соревнованиях сканнер Фелса оказался лишь вторым. Конструкция первого принадлежала ему, Парсу.

После этого он решительно порвал с менбиа и принес извинения отцу. Он был чрезвычайно горд тем, что добился своего, не потеряв рассудка, не превратившись в фанатика ментального боя. Но еще более он гордился теми открытиями, которые пока хранил в тайне. Долгое время Парс изучал проблему аккумуляции энергии в экстренных условиях. В своем доме он оборудовал небольшую лабораторию, и в ней ему удалось решить ряд важных задач в этой области. Накопленную энергию можно использовать, и Парсу пришла в голову мысль: самостоятельно посетить иные миры. Подобные путешествия находились под строжайшим контролем правительства, которое держало в руках монополию на энергию. Но Парс презирал запреты.

Одна мысль порождала другую. Нарушив один запрет, он не побоялся нарушить и другой.

Подобно тому, как сканнер Трепса был усовершенствованием старых сканнеров, Прибор был усовершенствованием сканнера Трепса. В его основу легла идея ментального воздействия на реальный объект. Парс не торопился обнародовать свое достижение. Прежде всего надо было тщательно испытать Прибор, но проводить испытания здесь значило открыто вручить его в руки правительства. Прибор, сканнер, Фелс, менбиа, кино, дед — все это причудливо сплелось в голове Парса, и наконец через это хитросплетение проступили контуры новой идеи — снять собственный фильм. Проводить съемку на планете было бы безумием, и Парс решил отправиться в другие миры отнюдь не праздным путешественником.

Никогда раньше он не думал о том, чтобы заняться киносьемками. Дед умер, когда Парс был еще юнцом. Но что такое «настоящее кино», по выражению деда, Парс запомнил. И честолюбие подсказало ему: если уж снимать фильм, то настоящий. Единственно доступные ленты, на которых Парс упражнялся в менбиа, были всего лишь каноническими боевиками. Но он верил в себя.

Ему сразу повезло: на Земле он встретил Куликова. Парс стал подталкивать его, понуждать к действиям. Он попросил принести новые кассеты, надеясь, что Куликов, или, скорее, то, что снимет камера в биополе Куликова, натолкнет его на идею, которую можно будет развить. Парс не знал обстановки и условий жизни на планете, куда он попал, но его вера в себя была безграничной: уж он сумеет воздействовать на Куликова таким образом, что из его похождений выйдет настоящий фильм. Оказалось, что достаточно элементарного толчка, и Куликов бросился в нужную сторону. Пока Парс ломал себе голову, как бы поаккуратнее вручить Куликову Прибор, обстоятельства сложились таким образом, что Куликов напросился на это сам, без вмешательства Парса. Теперь Парс становился в некотором роде режиссером фильма. Получив навыки Парса в менбиа, Куликов мог крайне обострить сюжет.

Теперь фильм был готов. Парс нарушил сразу два запрета. Но сенсоры охраны, установленные им вокруг дома, безмолвствовали. Никто к нему не приходил. Но это мало волновало Парса; главное было другое. До сих пор ему грозило лишь изъятие отснятой ленты и публичное осуждение.

До того момента, как Куликов завладел приемником, Парс как бы оставался в стороне. Теперь же отвественность за происходящее перекладывалась на плечи Парса.

IX.

Неуверенно, прислушиваясь к самому себе, Куликов сделал два коротких шажка, повернулся, шагнул смелее и неожиданно прыгнул на стену; оттолкнулся от нее вверху, безукоризненно выполнил сальто и без труда приземлился на ноги. Его переполняла мощная спокойная сила. «Ну что ж, — подумал он весело, — теперь мы с вами можем и поговорить!» Куликов улегся на диване, покатывая Прибор по ладони. «Откуда они узнали о кассетах? Неужели Тиграшка?».

Он вскочил и, накинув куртку, выбежал наружу. Он пробегал последний пролет, когда входная дверь отворилась и грозный рык прокатился по гулкой лестнице. Это был кобель Ванечка со второго этажа, толстый и злобный ротвейлер, которого боялись все, не исключая Куликова. Однажды он покусал соседку, и хозяйка бегала хлопотать, чтобы не вышло истории. «Мы же с вами интеллигентные люди», — говорила она с умильным лицом при этом. Куликов помнил, как однажды Ванечка, еще в бытность свою неразумным щенком, весело прыгал вокруг него и потявкивал, напрашиваясь на ласку. Но сразу же вышла хозяйка и неинтеллигентно отстегала Ванечку ремешком.

— Отойдите скорее, отойдите к стене! — надрывно орала она теперь. Куликов было посторонился по привычке, но тут вспомнил про Прибор и, несколько сдержав шаг, продолжил спокойный спуск вниз по лестнице.

— Отойдите, вам говорят! — взвизгнула хозяйка. Вполне вероятно, что, не будь этих истерических криков, Ванечка не стал бы с такой яростью рвать поводок.

В нескольких шагах от неистово шумящей пары Куликов неожиданно резко присел на корточки. Испуганный кобель Ванечка шарахнулся под ноги хозяйке и зарычал оттуда, но уже не столь агрессивно. Молниеносный прыжок — и Куликов был уже рядом и щелкнул его прямо по носу. Ванечка захрипел от злобы и кинулся в угол, увлекая за собой хозяйку.

— Покорнейше извиняюсь, — с трудом сдерживая смех, сказал Куликов. — Но я очень тороплюсь. Я думаю, вы понимаете, мы же с вами интеллигентные люди.

После этой мальчишеской выходки ему стало совсем весело. Он летел по улице, отталкивая прохожих, обдавая их мокрой грязью и не оборачиваясь на возмущенные возгласы.

Тигран по обыкновению разговаривал по телефону. Он поднял глаза и, увидев Куликова, ошеломленно на него уставился. Куликов сделал один шаг и вдруг, распластавшись в воздухе, пролетел над столом, вырвал трубку из рук Тиграна, бросил ее на рычаг, щелкнув одновременно Тиграшку по носу, как кобеля Ванечку полчаса тому назад, и приземлился на ноги сбоку от стула. При этом он еще успел вытянуть из нагрудного Тиграшкиного кармана авторучку и засунуть тому за шиворот. Тигран смотрел совсем обалдело. Куликов уселся на стол. Потом протянул руку и, покрепче ухватившись за спинку, приподнял стул вместе с Тиграном.

— Значит, так, — сказал он, осматривая Тиграна с ног до головы. — Слушай внимательно и отвечай обдуманно, понял?

— Ты чего это, ты чего… — забормотал Тигран.

— Кому сказал про кассеты?

Свободной рукой Куликов подобрал валявшийся на столе пятак, подбросил, поймал и согнул его двумя пальцами.

— Я… не… не… — пролепетал Тигран, заикаясь.

— Кому сказал про кассеты, дурак? — повторил Куликов.

Тигран, казалось, совсем лишился дара речи.

— Ну ладно, — сказал Куликов. — Подумай. — Тряхнув, он поставил стул на пол.

Тигран понемногу приходил в себя, а Куликов, сидя рядом на столе, с трудом боролся со смехом.

— Я тебе помогу, — начал Куликов. — Кто такой Афиноген, говори!

— Не знаю я! — Глаза Тиграна забегали. Куликов протянул руку к спинке стула.

— Я ведь не шучу!

— Ты не связывайся с ними, Петруха, не связывайся, а! — испуганно затараторил Тигран. — Я ведь думал как лучше. Ты им отдай кассеты, и дело с концом! Они же хорошо заплатят!

Куликов расхохотался. Приободрившийся Тигран ответил несмелой улыбкой.

— Ладно, — сказал Куликов и похлопал Тиграна по плечу. — Я тебя прощаю. Показывай дорогу.

Они проехали несколько остановок на ненавистном Куликову трамвае. Вышли, и у одного из домов, не доходя до арки, Тигран остановился.

— Зайдешь туда, — шепотом сказал он, показывая рукой в темноту арки, и увидишь. — Там ждут.

— Что, вечно ждут? — усмехнулся Куликов. Тигран серьезно кивнул.

— Увидишь.

Куликов свернул под арку. Посреди небольшого дворика была песочница и чахлое деревце. На краю песочницы сидел здоровенный парень и курил. В углу двора на детских качелях устроился второй. Куликов сразу узнал тех двоих, что отделали его два дня назад. Он улыбнулся и сжал в кармане цилиндр, все тело налилось уверенной силой.

— Батюшки! — сказал куривший, поднимаясь с борта песочницы. — Кто к нам пришел? Парнишка наш дорогой!

— Я же говорил: одумается, — сказал второй.

— Ну и куда теперь? — небрежно спросил Куликов, останавливаясь.

Они вошли в подъезд, одолели один пролет, и куривший отворил обитую жестью дверь, подобную тем, за которыми обычно размещаются котельные или избирательные участки. Коридор был пуст, слева — голое помещение с зарешеченными окнами, впереди — еще одна дверь. В углу комнаты, куда они попали, стоял широкий стол, за которым устроился щеголеватый мужчина лет пятидесяти в легкой молодежной курточке. За его спиной просматривалась еще одна комната.

— Какие гости! — Щеголь приподнялся за столом и опустил брови, отчего глаза его сощурились, а лицо стало насмешливым. — Рады, рады бесконечно. Как нашли дорогу? Тигран? Ох уж этот Тигран! Ну, давайте знакомиться. Афиноген. — Он протянул руку.

Спиной Куликов ощущал двух громил, но, не двигаясь, продолжал сжимать в кармане цилиндр и смотрел на протянутую руку.

— Поздоровайся с дядей, заморыш! — прохрипел разговорчивый громила.

Куликов несильно, левой пяткой ударил разговорчивого по голени; тут же, не оборачиваясь, молниеносным движением выбил у молчаливого резиновую дубинку, которую минуту назад заметил у него в руках. Потом отступил к стене.

— Ну зачем же грубить, ребята? — сказал он, улыбаясь.

Молчун кинулся на Куликова. Тот боковым ударом остановил молчуна на полдороге и схватив его за отвороты куртки, отправил в сторону говоруна, начинавшего приходить в себя. Потом посмотрел на Афиногена.

Тот и глазом не моргнул.

— Да, неуклюжие ребята, — спокойно сказал он. — И грубияны страшные. Я подыщу себе других, вежливых… Однако не будем терять время. Где кассеты?

Куликов направился к столу. Стол был старый, роскошный, двухтумбовый. Куликов наклонился, ухватил его за ножку, и рывком перевернул, поставив перед Афиногеном днищем кверху.

Афиноген и бровью не повел.

— Аркадий! — позвал он негромко.

Из соседней комнаты выскользнул стройный парень.

— Сделай его! — приказал Афиноген.

Аркадий не стал атаковать сразу. «Присматривается, — думал Куликов. — Да, не чета этим двум кретинам. Посмотреть приятно». Ни страха, ни даже озабоченности он не чувствовал: слишком уж был уверен в ментальной силе Парса. Он стоял не двигаясь, по-прежнему сжимая в руке цилиндр. Его радовала возможность порезвиться с сильным противником.

Аркадий налетел стремительно, выбросив в прыжке правую ногу. Ментальным ударом Куликов заставил его раскрыться. Затем тривиальным прямым правой он послал Аркадия в нокаут. «Вот так, — подумал он. — Пусть Парс знает: и мы кое-что умеем».

— Ну как? — поворачиваясь к Афиногену, спросил Куликов. — Теперь тебе, надеюсь, понятно, кого «сделают» в следующий раз?

Афиноген сидел неподвижно: Куликов шагнул к нему и, приблизив свои глаза к лицу Афиногена, сказал:

— Не говори никому, не надо! Это была его любимая цитата.

Продрогший Тигран ждал его на улице.

— Ну что? — бросился он навстречу Куликову.

— Они одумались, — сказал Куликов.

— Что???

— Ну что, что… Одумались. Я им растолковал всю непривлекательность их действий, и они решили впредь зарабатывать себе на жизнь честным трудом. Да, кстати, тебя назначили блюстителем нравственности.

— Меня???

— А что, ты не согласен? — засмеялся Куликов. — Будешь обо всем докладывать прямо мне, минуя секретаря. Если они снова ступят на путь войны, то так легко не отделаются. Можешь им это передать.

X.

Утром Куликов на работу не пошел. Не пошел и назавтра. Заскочивший проведать больного друга Толик обнаружил его лежащим на диване.

— Ты что, заболел? — заботливо спросил Толик.

— Нет, — буркнул Куликов, не пошевелившись даже для того, чтобы подать ему руку.

— А как же работа? Они справку потребуют.

— Плевать я хотел на бюллетень!

Толик сконфуженно замолчал. Куликов лежал на диване, устремив взгляд в потолок и не испытывал желания поддерживать разговор.

— Ты подумай, какой будет скандал, когда у тебя справки не окажется, — проговорил наконец Толик.

Куликов вскочил, свесив ноги на пол.

— Чего ты лезешь? — почти закричал он. — Что хочу, то и делаю! Ясно?

— Да я… ничего… Я только узнать… Я ведь беспокоился… — смущенно проговорил Толик.

Но Куликову уже стало стыдно.

— Ладно, — сказал он, — за беспокойство спасибо. И давай, иди, иди домой. Я завтра появлюсь.

Он действительно появился на следующий день, спокойно воспринял выговор, а на дела совершенно махнул рукой. Ближе к вечеру его поймал Петренко и спросил про задачки. Куликов молча отвел Петренко к своему столу, вытащил из ящика листки, сунул их Петренко в руки и ушел, не произнеся ни единого слова.

Неприятности на работе ему были невыгодны. Хотя он и считался молодым специалистом, однако терпение начальства тоже было не бесконечным: рано или поздно его выгонят. А Парс предпочитал встречаться с ним здесь, в трамвайном парке. Конечно, он мог изменить место их встреч, но это было связано с определенными трудностями. Подобные трудности не позволяли Парсу появляться чаще, чем раз в неделю.

С цилиндром Куликов не расставался. Однако мальчишеская радость, которая владела им в первый день, теперь сменилась совсем другими чувствами. Пришла боязнь. Он боялся ходить по улице, смотреть по сторонам, случайно задеть кого-нибудь плечом; вдруг на него прикрикнут, и это разозлит его. После работы он спешил скорее добраться до дома и запирался в своей комнате. Он ощущал что-то похожее на всемогущество пигмея.

И тут родилась идея. Парс говорил, что создал свой прибор на основе сканнера. Не значит ли это, что его можно использовать в качестве сканнера? Куликов договорился с Николаем, и тот привез ему свой видеомагнитофон. Ожидания оправдались. Но, что замечательнее всего, цилиндр не терял свойства Прибора: вторгаясь в фильм, Куликов продолжал получать от Парса ментальные импульсы. Без всякой тренировки он становился мастером менбиа.

Теперь все свободное время Куликов проводил запершись у себя в комнате. Он модифицировал фильмы с самого начала: входил в одного героя, затем в другого, в третьего… Число переделанных лент росло, Николай невозмутимо выкладывал деньги за каждую. Он не лез с расспросами, и это казалось удивительным. Куликов как-то задумался над странным поведением Николая, но одна мысль немедленно потянула за собой другие, куда более неприятные. А размышлять о собственных поступках Куликов не желал. Он чувствовал, что изменился за последнюю неделю.

Неделя подходила к концу. Наступил день встречи с Парсом.

Вечером позвонил Толик.

— Привет! — робко сказал Толик. — Ты это… На дежурство идешь?

— Да, — холодно ответил Куликов.

— Так я заезжаю с видиком, как обычно? Куликов помолчал. Потом сказал:

— Спасибо, я как-нибудь обойдусь.

— Ну ладно тогда, — обиженно проговорил Толик.

— Пока! — равнодушно бросил Куликов и положил трубку.

Через полчаса появился Николай. Теперь за кассетами приходил он. Засунул в сумку переделанные и выложил на стол новые — сырье. Затем достал бумажник и отсчитал купюры, которые Куликов бросил в ящик. Завтра он положит их на сберкнижку. «Еще немного, — подумал он, — и можно покупать свой видео. — Но почему-то эта мысль теперь его не радовала. — Что такое видео? Чепуха! Греза!».

В трамвайный парк Николай вез его на своих «Жигулях». Видеомагнитофон и телевизор лежали на заднем сиденье. Николай вслух расхваливал переделанные кассеты. Говорил он ровно и без видимых признаков восторга — настоящий деловой человек! Но если только у Куликова появится свой видео, плевать он хотел на этого делового человека! Пошлет всех подальше: и его, и Толика, и Тиграшку! Он заведет свое дело. Оригинальные кассеты нынче ценятся высоко.

Имея Прибор, он мог позволить себе не только кассеты. Кассеты, видео, деньги — все это чепуха! Вот только бы договориться с Парсом! Без Парса он ничто. Парс мог выключить Прибор в любую минуту, и тогда он сразу лишится всего. И уничтожить Прибор Парс мог при первом желании. Вот он есть в руке; раз! — и нет ничего! Парс застраховался от чужой самодеятельности. Куликов помнил его предупреждение накануне их прощания.

Они уже подъезжали к парку, когда Николай стал толковать о том, как бы он помог Куликову, если бы присутствовал при переделке фильмов. Куликов поначалу не особо вслушивался, но потом сообразил, о чем идет речь, и взглянул на Николая с удивлением. За последнее время это был первый случай, когда тот решился вызвать Куликова на откровенный разговор. «А все-таки интересно, — подумал Куликов, — как он себе представляет механизм переделки? Должна же у него быть какая-то разумная версия». Но Николай, заметив удивленный взгляд, осекся и переменил тему. Вероятно, он опасался, как бы излишняя заинтересованность не повредила их деловым отношениям.

В парке, приняв дежурство, Куликов расписался во всех журналах, сообщил о своем заступлении по телефону в диспетчерскую и залез в кресло. Теперь предстояло ждать несколько часов, пока вернутся в парк последние трамваи.

Появился Петренко. Присел на табурете.

— За задачи пришел тебя благодарить, — сказал он. Куликов молча кивнул головой.

— А Валька как уважать меня стал! — сказал Петренко: — Это, говорит, ничего, папа, что ты последнюю решить не смог у нас, говорит, в классе Олег Чарушников, первый спец по математике, и тот не решил!

Он еще что-то говорил, но Куликов не слушал. Сообразив наконец, что начальник не склонен разговаривать, Петренко умолк и вскоре ушел, обиженный таким равнодушием.

«Ну вот, еще одного человека обидел! — неожиданно кольнуло Куликова. — Он же со всей душой! А-а, плевать!».

Но он уже вспомнил Толика, а потом всю эту сумасшедшую неделю: фильмы, драки, опять фильмы, деньги Николая. «Гнусно, до чего гнусно!» — думал он.

Все реже доносился визг открывающихся и закрывающихся ворот, стук колес на стыках рельс, крик водителей-перегонщиков. Рабочий день подходил к концу.

Все стихло наконец в парке, а до появления Парса оставалось около получаса. Куликову вдруг почудилось, что со стороны ворот донесся какой-то слабый звук. «Петренко, наверное, устроиться никак не может», — подумал он. И опять неожиданно — тот же звук, как будто позвякивание железки о бетонный пол, а затем брань вполголоса. «Заблудился он там в темноте, что ли?» На всякий случай Куликов сжал в ладони Прибор. Но все было тихо. Он занялся видеомагнитофоном, и тут боковым зрением заметил: как будто тень мелькнула за трамваем. Куликов выпрямился.

— Эй! — крикнул он. — Кто там?

Тишина. «Неужели показалось? Нервы, что ли? Да какие нервы! Я же точно видел!».

— Выходите, вам говорят! Нечего тут в прятки играть!

Первым из-за трамвая вышел громила с простуженным голосом. Он усмехнулся угрюмо, и в руке у него был зажат кусок ржавой трубы. За ним появился Аркадий и с равнодушным видом упер в бок вагона поднятый локоть. С другой стороны, чуть подальше, отрезая Куликову путь к воротам, стояли молчун и незнакомый коренастый крепыш, оба с дубинками. Третьим в этой группе был Афиноген в своей молодежной курточке. На лица всех троих падала густая тень.

— Значит, здесь ты и работаешь, милый? — ласково проговорил Афиноген.

— А вы, ребята, я вижу, за добавкой пришли? — ответил Куликов.

Вся тяжесть последних дней слетела вмиг, и он снова чувствовал по-мальчишески веселую злость.

— Перестань, парень! — раздраженно сказал Афиноген. — Мы сегодня к шуткам не расположены.

— Отдай кассеты, шушера! — прохрипел говорун.

Он не успел еще поднять свою трубу, как уже падал спиной, раскинув руки, в смотровую яму, с грохотом обрушивая кучу металлолома. Аркадий, вместо того чтобы идти ему на помощь, метнулся в глубь депо. Куликов — за ним. Аркадий вскочил в темный салон одного из трамваев и полетел к противоположному концу вагона на соединение с молчуном, который громко топал где-то в той стороне.

— Петруха! Ты что там шумишь? — услышал вдруг Куликов глухой голос Петренко из-под трамвая. Очевидно, именно под этим вагоном он и устраивался на ночь. «Еще не хватало!» — подумал Куликов. Аркадий перескочил в другой трамвай, потом в третий: они кружили невдалеке от освещенной конторки. Где-то рядом носился и молчун. Почти настигнув наконец Аркадия, Куликов отчаянно сжал цилиндр и попытался сбить его с ног. Аркадий ловко ушел от удара и неожиданно напал сам, пришла пора защищаться Куликову.

— Петренко! — заорал он. — Сиди в яме и не высовывайся!

Очевидно, Аркадий настраивал себя всерьез. Куликов несколько расслабился, выкрикивая предупреждение Петренко, и тут же на него обрушился целый вихрь быстрых, не всегда точных ударов. Один пришелся в боковое стекло, которое треснуло и обрушилось. Но у Аркадия не было Прибора и ему не помогал Парс, мастер ментального боя. Аркадий не мог выйти победителем.

— Петруха, держись! — услышал Куликов, но уже совсем в другой стороне, у конторки. Петренко, видно, сообразил что к чему, только не сориентировался спросонья в темноте и побежал на свет. «Но там же крепыш с Афиногеном!» — промелькнуло у Куликова в голове. Два яростных удара — и Аркадий, распластавшись, лежал на сиденье. Сквозь разбитое стекло трамвая Куликов видел свой стол с видеомагнитофоном, кресло и крепыша с Петренко, которые совсем сблизились: один — с дубинкой, другой — с гаечным ключом. Афиногена не было рядом: по всей вероятности, он почел за лучшее убраться подальше. И вдруг Куликов вспомнил: «Смотри, Петренко, береги голову!» Врач! Операция! На него по темному салону беззвучно надвигался молчун. «Выпрыгнуть в окно? Броситься к ним? Нет, не успею!» Все это он успел продумать в одно мгновение. Молчун был совсем близко. «Не успею!» И тут он ощутил в руке тяжесть цилиндра. Да, оставался только один выход. Петренко неуклюже размахивал гаечным ключом, а крепыш поднимал дубинку, точно как молчун в двух шагах от Куликова. «Береги, Петренко, голову!» Цилиндр, пущенный словно снаряд, решил дело. Никогда самому Куликову не удалось бы бросить его так сильно и так точно, но Парс был настоящим мастером. Крепыш упал, а у Петренко вырвалось изумленное восклицание. Все! Теперь Парс ему, Куликову, больше не подмога. Он повернулся к молчуну и сжал кулаки. Теперь одна надежда оставалась — на собственные силы.

К счастью, молчун тоже изумился и повернул голову на возглас Петренко. Собрав всю свою силу в кулак, Куликов ударил — по-простому, без хитростей. Молчун удивленно охнул и тяжело осел, роняя дубинку.

Это была настоящая победа! Его, не Парса!

Он подходил к конторке, гордо улыбаясь.

— Ну ты даешь! — восхищенно приветствовал его Петренко. И вдруг закричал, указывая пальцем за спину Куликова: — Петруха! Осторожнее!

Тот обернулся.

Говорун пришел в себя, вылез из ямы и прихрамывая подкрадывался к Куликову сзади. Он был в ярости, и кусок ржавой трубы покачивался в его руке.

XI.

Смотреть дальше Парс не мог. Он выключил изображение. Все это он уже видел, когда в первый раз просматривал пленку. И мертвого Куликова видел — там, на Земле, в тот вечер. Появился Парс слишком поздно; успел только удалить камеру и ликвидировать Прибор — искать его не было времени. Он уничтожил следы своего пребывания и исчез.

С того вечера прошла ровно неделя. Монтаж был закончен, свою задачу Парс решил. Насколько приблизился он при этом к «настоящему кино», Парс не мог знать определенно. Но одну дедовскую заповедь он помнил. «Если у фильма счастливый конец, — говорил дед, — то надо хорошенько подумать, прежде чем причислить его к подлинному искусству». Скорее всего, за деда тут говорило раздражение: с появлением сканнера Трепса концовки фильмов не блистали разнообразием. Все фильмы завершались торжеством того героя, в которого входил мастер менбиа. Без сомнения, несчастливая развязка еще не служила гарантией качества ленты. Но, по крайней мере, Парс мог утешать себя тем, что на один шаг приблизился к таинственному «настоящему кино».

Правда, это не только не утешало теперь Парса, но, наоборот, служило поводом к тягостным раздумьям. Он взглянул со стороны на свои действия и признался себе, что с самого начала желал подобной развязки. Он подталкивал Куликова к подобной развязке; он заставил его впутаться в такие дела, которыми Куликов всегда брезговал; он дал Куликову Прибор и тем самым до предела обострил ситуацию. Он, Парс, виноват во всем, что случилось, — вот та мысль, которой он мучился последние дни.

«Что за несуразности? — уговаривал себя Парс. — Что значит виноват? Кто такой Куликов? Инструмент, которым я воспользовался для достижения намеченной цели. Неужто мне жаль его, пустого заносчивого парня, который забыл свои принципы во имя денег и того, чтобы порезвиться с глупой игрушкой?».

Но все было напрасно. «Я должен был сразу понять, что задача мне не по плечу», — думал Парс. Теперь он вспомнил, как смутное беспокойство тревожило его еще в то время, когда события только развивались. Куликов ему сразу понравился, а симпатия к человеку, которого собираешься использовать в качестве безликого инструмента, — не слишком удачный помощник. Он не прислушался тогда к своим чувствам, он самоуверенно их проигнорировал. И теперь за это расплачивался. Неделя, проведенная в видеозале наедине с отснятой лентой, довершила дело. Куликов стал для Парса близким человеком. Парс решил задачу, но потерял уверенность и покой.

Один вопрос преследовал Парса неотступно: почему Куликов бросил цилиндр? Ведь бросить его — значило обезоружить себя. С Прибором в руках Куликов оставался неуязвимым, без Прибора он мог рассчитывать лишь на собственные силы. И ради кого? Ради этого жалкого, бесполезного алкоголика, с которым Куликов и двумя словами не обмолвился? «Впрочем, нет, было однажды, — вспомнил Парс, — решал задачки для его сына». Он включил поиск, и через минуту-другую на экране появился Петренко. Вот он сидит на табурете. Взгляд смущенный и робкий. Вот он, неуверенно улыбаясь, протягивает листки. Куликов раздражен, но помочь обещает. Петренко уходит. Куликов лениво принимается за задачи, оживляется и скоро уже пишет не отрываясь. Остается последняя. Куликов теперь не видит ничего вокруг, так он увлечен. Грызет карандаш, начинает быстро записывать, останавливается, сердито все перечеркивает. За спиной у Куликова появляется он, Парс, заглядывает в листки. Забавная задачка!

Для Парса эта детская штучка никакой сложности не представляла. Он решил ее мгновенно, еще тогда, в парке. Теперь он вспомнил условие и снова шутя получил ответ. Но какая-то слабая неясная мысль беспокойно зашевелилась у него в голове. «Интересно, осилил он задачу или так и, бросил нерешенной?» — подумал Парс. И снова включил «поиск». На экране высветилась комната, диван, видеомагнитофон Николая и Куликов с листком в руке. Задачка не выходит. Куликов берет в руки Прибор и, сжав его в ладони, снова ищет решение. «Нет, парень, нет, — подумал Парс, — тут я тебе помочь не в силах. Такого прибора, что передавал бы еще и способности интеллекта, мы пока не создали. Вот ведь как: оказывается, он все-таки вспомнил про Петренко. А я-то считал, что, заполучив Прибор, он ко всему на свете интерес потерял». Неясная мысль уже начинала принимать определенные формы, уже поднималась, требуя, чтобы ее наконец заметили. Парс встал и подошел почти вплотную к экрану, стараясь разобрать, что пишет Куликов. «А ведь он сейчас решит!» И наконец та мысль: «Погоди, погоди… А какое здесь эффектное может получиться преобразование!» Зазвенел телефон. Куликов вышел из комнаты и, вернувшись, за задачки больше не брался. Но Парс вдруг забыл и про Петренко, и даже про Куликова. Он быстро ходил взад-вперед по своему видеозалу с креслом посередине и огромным экраном в полстены. «Какое эффектное преобразование!» — повторял он про себя, потирая ладони и улыбаясь. Подобное возбуждение он испытывал крайне редко, лишь когда чувствовал, что он на пороге нового открытия. Вдруг он остановился как вкопанный и взглянул на часы. Как раз сейчас время очередной встречи с Куликовым. Ровно неделя прошла, и лимит энергии еще не исчерпан. «Конечно, — удивляясь своему оживлению, думал Парс, — конечно, я думал об этом все последние дни, только об этом — потому и обнаружил преобразование». И впервые в жизни Парс поступил необдуманно. Он всегда с особой тщательностью взвешивал, анализировал догадку, прежде чем проверить ее на практике. Но теперь времени на размышления не оставалось.

Из-за трамвая он видел слабо освещенный стол с видеомагнитофоном. В кресле сидел грустный Толик, рядом на табурете Петренко, сгорбясь и сцепив ладони замком. Оба молчали.

— Ы-ых! — сдавленно произнес вдруг Петренко, не поднимая головы, и мстительно заскрипел зубами.

— Все из-за того, что связался с этими… Сидел бы сейчас здесь, с тобой и смотрел кино. — Толик грустно махнул рукой.

— Не сметь! — заорал вдруг Петренко и даже привстал с табурета. Он был заметно пьян, совсем не слегка, как бывало обычно. — Не сметь! Он настоящий мужик был, ясно? — Петренко опустился на табурет и вновь скрипнул зубами.

— У меня тут кассета есть, — после некоторого молчания сказал Толик. — «Белое солнце пустыни». Это его любимый фильм был… Может, посмотрим?

Парс вышел из-за трамвая и уверенно зашагал к столу. Толик испуганно обернулся и вскочил со своего места.

— Что вам надо? Кто вы такой?

— Я друг Петра Куликова, — спокойно сказал Парс.

— Вот я сейчас тебе устрою, друг! — взвизгнул вдруг Петренко и, покачиваясь, кулаками вперед, двинулся на Парса.

— Знаем мы таких друзей! — сказал Толик, возбужденно блестя глазами.

— Стойте! — властно проговорил Парс. — Сначала выслушайте. У меня осталось совсем мало времени. Вы потом сами пожалеете.

Петренко остановился на полдороге, недоверчиво и подозрительно глядя на Парса. У того в руке неожиданно появился диковинный предмет, отдаленно напоминающий кассету.

— Одну минуту, — сказал Парс и, отстранив Петренко, шагнул к столу.

— Что вы делаете? — вскричал Толик.

Но крышка была уже снята. Быстрые пальцы летали над раскрытым видеомагнитофоном; появлялись и исчезали невиданные инструменты.

— Что вы делаете? — отчаянно повторил Толик.

— А вы думаете, эта допотопная машинка так сразу и станет показывать? — с усмешкой ответил Парс, не отрываясь от своего занятия.

Какая-то спокойная сила исходила от него, и Петренко с Толиком не осмеливались вмешаться.

— Но вы же мне все испортите! — с тоской проговорил Толик.

— Тебе не испорчу, не беспокойся. Немного изменю, только и всего. Преобразую слегка. — Парс выпрямился. — Знаете, я, пожалуй, так это и назову: преобразование Куликова.

Петренко с Толиком неуверенно переглянулись.

— А вот себе — точно испорчу, — продолжал Парс. И голос его вдруг стал грустным. — Все, над чем не один месяц бился, все испорчу. Она ведь у меня единственная: не сделал копии, не успел.

Он помахал кассетой и вставил ее в видеомагнитофон. Экран засветился, и на нем — Куликов. Сидит в кресле и ожидает его, Парса.

— Вот мы сейчас и посмотрим, — сказал Парс и, прежде чем Толик и Петренко успели понять, что происходит, включил сканнер.

Темнота навалилась на него, закружила, швырнула с силой на что-то твердое, и он сразу потерял сознание. Когда он очнулся, то увидел над собой слабо освещенный бок трамвая и рекламную надпись. Он поднял голову. У стола спиной к нему сидел Куликов. «Получилось! Получилось!» — подумал Парс с восторгом. И вдруг вспомнил: в его распоряжении всего несколько минут. Сейчас появится Афиноген с громилами. А он, Парс, даже не продумал своих действий. Впервые с помощью сканнера он оказался внутри фильма не ментально, а в действительности; ментальное боевое искусство атаки здесь не помощник, надо владеть искусством боя настоящего. Чувство беспомощности нахлынуло на Парса. Сам-то, сам-то он сделать ничего не мог! Но Парс быстро взял себя в руки. Любая задача имеет решение, значит, и у этой оно должно быть.

«Ну да, конечно! — сообразил он. — Элементарно!» И, стараясь не шуметь, отполз от света за трамвай. Встал в темноте и принялся глазами отыскивать вагон, под которым, как он помнил, минут через десять должен проснуться Петренко. «Кажется, этот». Он уже наклонился над ямой, когда услышал голос Куликова:

— Эй! Кто там? Парс прыгнул в яму.

— Выходите, вам говорят! Нечего тут в прятки играть! Парс прислушался. Точно! Где-то рядом раздавалось негромкое похрапывание. Согнувшись, он полез под трамвай и сразу наткнулся на спящего Петренко. Парс затаил дыхание. «Ну уж с этим-то я, наверно, управлюсь», — подумал он.

Со стороны конторки раздались голоса, потом грохот металлолома. Это упал говорун. Петренко зашевелился в темноте. Промедление становилось опасным, и Парс, выставив руки, упал прямо на Петренко; тот вскрикнул, просыпаясь, но Парс уже всей тяжестью придавил его к полу и зажал рот рукой. Петренко попробовал вырваться, но Парс держал его крепко. Над их головами раздался топот: пробежал Аркадий, затем Куликов. Обрушилось стекло. Парс изо всех сил удерживал брыкающегося Петренко и отпустил, только когда в депо все стихло. Почувствовав, что невидимые руки больше не прижимают его к полу, Петренко громко заорал, но Парс уже убегал по смотровой траншее. Пробежав изрядное расстояние, он вылез, сел на край и перевел дыхание.

У стола под лампочкой сидел в кресле Куликов и с усмешкой наблюдал, как молчун, косясь опасливо, оттаскивает за ноги говоруна, который как рухнул со своей ржавой трубой, так ее и не выпустил. Крепыш уполз сам, без чужой помощи. Возле кресла стоял Петренко и обалдело пялился на эту сцену. Куликов приказал ему не вмешиваться.

Когда болтающаяся голова молчуна скрылась за вагоном, Петренко повернулся к Куликову и начал рассказывать, быстро размахивая руками, как на него накинулись в темноте, зажали рот, не давали шевельнуться, как он хотел бежать на помощь, но те не пускали. Их было двое, нет, даже трое, никак не меньше чем трое.

— Одному я как дал хорошенько… — взахлеб рассказывал Петренко.

Из-за трамвая вышел Парс. Петренко замолчал и, ткнув Куликова в плечо, сказал:

— Смотри. Еще один.

— Это свой, — сказал Куликов и поднялся навстречу Парсу. Потом взглянул на часы и спросил: — Ты чего это так рано? Еще десять минут осталось.

— Стреляли, Петруха, стреляли! — ответил Парс, и Куликов впервые совершенно явственно разглядел на его обычно бесстрастном лице довольную улыбку.

XII.

Парс отдыхал в кресле посередине своего видеозала. Изображения он не включал. На душе у него было спокойно, как не бывало ни разу за последние дни, начиная с момента гибели Куликова. Он был виновен в ней, и он сделал все, чтобы снять с себя вину. Он выполнил свой долг, хотя и тяжелой ценой — уничтожив плод длительных раздумий и трудов. Он испортил фильм. То, что оставалось на ленте, уже никак не назовешь «настоящим кино». Развязка самая тривиальная: враги повержены, добро торжествует, счастливый победой Куликов остается жить дальше, работать в трамвайном парке и мечтать о карьере кинокритика.

Задачи своей Парс не решил.

Но теперь его это мало расстраивало. Как-никак, человеческая жизнь в обмен на фильм — не такая уж и неудачная сделка. К тому же, впервые за всю историю их цивилизации удался локальный скачок во времени, и первооткрывателем был он, Парс.

Парс много лет уже проявлял интерес к проблеме перемещения во времени, однако заняться ею всерьез не решался: и не такие умы терпели здесь сокрушительное поражение. Гибель Куликова оказалась тем толчком, который заставил его интеллект заработать в данном направлении. Хотя Парс и не желал признаться самому себе в слабости, но все эти дни, монтируя фильм, он не переставая искал возможное решение. Он знал: только скачок во времени способен вернуть Куликову жизнь, а ему, Парсу, — потерянное спокойствие. Мысль использовать для локального скачка сканнер, место в пространстве, где планируется скачок, и то же место, отснятое на пленку в момент времени, удаленный от настоящего на время скачка, — мысль эта уже вызревала, и тут — простенькое преобразование, на которое натолкнул его мальчишка из цивилизации, отставшей на пару тысяч лет, мальчишка, у которого ветер в голове, который ленив и тем не менее сумел откликнуться на просьбу бесполезного пьяницы. «Да, — подумал Парс, — преобразование Куликова. Именно так я его и назову».

Он вспомнил, как они расставались. Куликов уговаривал Парса продолжить упражнения менбиа, но тот был неумолим. Дело даже не в том, что подходил к концу запас энергии. Парс решил оставить Куликова в покое: он слишком далеко завел его, снимая свой фильм; нечего парня искушать, у него хорошие задатки — должен выкарабкаться. Пусть теперь без Парса, без сканнера и Прибора взглянет на себя со стороны. Афиноген со своей бандой больше не полезет, это наверняка.

А у Парса масса дел образовалась. Надо хорошенько обдумать, разобраться в своем новом открытии. Наука о временных скачках — сплошное белое пятно, такие несуразности могут вылезти, о каких даже и не подозреваешь. Что, к примеру, считать за пространственный радиус скачка — не трамвайный же парк? Здесь, на планете Парса, никаких скачков не произошло, хотя из прошлого в будущее он не возвращался. Это один из многих вопросов, которые пока что в голове у него никак не укладывались. Ответы на них придут со временем.

Неожиданно загудели и тут же смолкли сенсоры охраны дома. Парс включил камеры кругового обзора. «Странно, — подумал он, — неужели неполадки?» Он отключил камеры и опять погрузился было в размышления, но дверь отворилась и в видеозал один за другим, громко переговариваясь, стали входить какие-то люди. «Выследили, все-таки, — промелькнуло в голове у Парса. — Я так и думал, что это рано или поздно произойдет». Но тут в одном из входивших он узнал своего старого приятеля Фелса. Он присмотрелся к остальным и тоже узнал их: члены клуба менбиа, его бывшие соперники, самые знаменитые мастера. Они входили и, демонстративно не обращая внимания на Парса, рассаживались на мягком полу.

Парс вспомнил, как еще в детстве они с Фелсом развлекались тем, что подбирали ключи к самым совершенным сенсорам охраны. Давний опыт пришелся теперь Фелсу кстати.

Настроение у вошедших было самое радостное. Но только не у Фелса: этот казался озабоченным. По разговорам Парс понял, что его фильм не является больше тайной. Он вопросительно взглянул на Фелса, ожидая объяснений.

— А что мне было делать? — угрюмо ответил Фелс. Они всегда понимали друг друга без лишних слов.

— Поздравляю! — холодно сказал Парс. — В одной области ты можешь считать себя непревзойденным специалистом.

Он хотел добавить «в области шпионажа», но сдержался. Фелс и так все понял.

— А что мне было делать? — с каким-то отчаянием повторил он.

— Надеюсь, ты поделишься со мной своими достижениями? — с иронией продолжал Парс. — Как тебе удалось меня вычислить?

На губах у Фелса показалась бледная улыбка.

— Не беспокойся, — сказал он, — в окна к тебе я не заглядывал.

«Что именно ему известно? — думал Парс. — Про фильм он знает. Что же еще?» Он раззадоривал себя этими вопросами, стараясь возродить азартную атмосферу их прежних встреч. Но вдруг почувствовал, что ответы ему безразличны, что их соревнование теперь — дело безвозвратного прошлого. А он-то надеялся, приступая к созданию Прибора, получить удовлетворение от победы!

Парс даже мог себе представить, как Фелс его выслеживал. Задача не так и трудна: неподалеку лаборатория, ведущая наблюдение за энергетическим полем вокруг его дома, — вот и межпланетные прогулки раскрыты. Выявлять съемочную аппаратуру научились давно. А если прибавить сюда смекалку Фелса, действительно недюжинные способности…

— Мы посмотрим твой фильм, а потом я тебе все расскажу, — сказал Фелс.

Парс с безразличным видом махнул рукой.

— Можешь не рассказывать.

Но Фелс как будто желал объясниться.

— Ты пойми, — заговорил он вдруг с какой-то заискивающей ноткой в голосе, — ты пойми, у меня не было выхода. Я создал сканнер, который не может быть побит. Никогда, понимаешь? Это предел, совершенней не придумаешь, я в этом уверен. И тут я слышу, что ты тоже… затворился… и тоже хочешь…

Парс не знал, что ответить. Насколько он помнил, Фелс впервые открыто заговорил об их негласном соревновании. Это значило, что он признал себя побежденным. Теперь он боялся лишиться последней надежды — своего детища, нового сканнера. Парсу и жаль стало Фелса, и немного обидно за него.

— Успокойся, — сказал он, — я не смог создать более мощную модель сканнера.

Фелс, казалось, несколько приободрился.

— Так ты покажешь нам свой фильм?

«И все-таки похоже, что они не знают про Прибор и про скачок», — опять подумал Парс.

Последние слова Фелса вызвали шум одобрения среди собравшихся мастеров менбиа. Они предвкушали удовольствие. Посмотреть новую неканоническую ленту — это же настоящий праздник!

Парс не стал возражать. Снятый фильм уже не занимал его. «Пусть себе наслаждаются, переделывают, сколько им хочется, — думал он. — Никакой ценности фильм теперь не представляет. Все равно он уже испорчен». Парс включил изображение, а сам устроился в дальнем углу видеозала.

На экране пошли знакомые кадры: темные трамваи, стол под тусклой лампочкой, Куликов в кресле, в маленьком телевизоре — Бельмондо, бегущий по крыше, Парс опустил глаза и задумался. Скачок во времени притягивал все его мысли.

Время шло. Изредка Парс поднимал глаза на экран. Кадры сменялись один за другим. Непрошеные гости жадно всматривались в незнакомую ленту. На их лицах был написан неприкрытый интерес. Увлекала сама необычность материала, это понятно. Пока что никто не пытался вмешаться в действие. Парс знал негласное правило: входить в фильм было принято во второй его половине, когда начнут разворачиваться основные события.

Когда в очередной раз Парс пришел в себя, Куликов на экране вновь дежурил в парке, устроившись у стола с видеомагнитофоном. «Это которое уже дежурство? — подумал Парс. — Четвертое, кажется? Сейчас я должен появиться и отдать ему Прибор». В глубине, за трамваями раздался слабый звук: что-то звякнуло. Куликов насторожился. Опять тот же звук.

— Эй! — крикнул Куликов. — Кто там?

Из-за ближайшего вагона появился Афиноген со своей бандой. «Да это же испорченный конец!» — сообразил Парс. — Его я еще не видел. Сейчас он их отделает. А Петренко, бедный, — усмехнулся Парс, — барахтается там, в яме. Так он и не понял, кто его удерживал. Но почему, почему фильм до сих пор не изменен? — Парс с удивлением оглядел находящихся в комнате. — Неужели Фелс решил не пускать в ход свой сверхновый сканнер? Неужели его проняло увиденное, и он не станет портить ленту?» Нет, сканнер был у Фелса в руках. И сам он походил на спящего, как и следует, когда сканнер включен. Остальные продолжали с интересом наблюдать за происходящим на экране. Очевидно, они полагали, что Фелс уже вошел в главного героя.

— Отдай кассеты, шушера! — просипел говорун.

Через секунду, раскинув руки, он уже летел с грохотом в смотровую яму. Куликов помчался вслед за убегающим Аркадием. Фелс зашевелился и обернулся к Парсу. Вид у него был смущенный.

— Что-то, кажется, со сканнером случилось, — сказал он. — Блок воздействия как будто не работает.

«А я-то олух, думал, что у него какие-то чувства пробудились! — обругал себя Парс. — Что он не до конца увяз в своем менбиа!

Слова Фелса послужили сигналом. В руках сидящих появились сканнеры, у каждого особая модель. «Теперь уж они устроят соревнование! — неприязненно подумал Парс. — Эти родного отца готовы продать, лишь бы развлечься».

И тут услышал такое, что даже вскочил со своего места и сделал несколько шагов в сторону экрана. Это был голос Петренко.

— Петруха! Ты что там шумишь?

«Я же ему рот зажал! — пронеслось в голове у Парса. — Я точно помню: он только мычал и пробовал кусаться!».

— Петренко! Сиди в яме и не высовывайся! Треснуло и обрушилось стекло в салоне трамвая.

— Петруха, держись! — кричал Петренко.

Ошеломленным взглядом Парс обвел сидящих в видеозале. Те были поражены не менее, чем он. Но их изумило другое. Они возбужденно размахивали сканнерами и громко переговаривались. Парс понял: все сканнеры отчего-то не срабатывали, ни один не мог войти во взаимодействие с лентой. Фильм был недоступен, проникнуть в него никому не удавалось.

По темному салону трамвая на Куликова шел молчун. У освещенного стола крепыш с дубинкой готов был наброситься на Петренко. Куликов размахнулся и бросил цилиндр.

Долго потом Парс не мог понять, что же произошло. Почему на ленте оказался первоначальный, неизмененный вариант? Почему не срабатывали сканнеры? Парс предвидел, что скачок во времени — таинственная, неисследованная область науки и загадки появятся непременно, но столкнуться с такой путаницей не ожидал. Да и был ли он, скачок во времени? Может, использовав преобразование Куликова, Парс открыл всего лишь новый способ проникновения в фильм? Что же произошло? Неужели он в фильме, а не в действительности спас Куликова?

А тот со счастливой гордой улыбкой подходил к конторке.

— Ну ты даешь! — восхищенно сказал Петренко. И вдруг закричал:

— Петруха! Осторожнее! Куликов обернулся.

Трясущийся от ярости говорун был совсем рядом. Куликов растерянно поднял кулаки, но сделать уже ничего не мог. Говорун легко отмахнулся от удара и с силой опустил ржавую трубу прямо ему на голову.

Геннадий Ануфриев. Домохозяин.

Когда я покупал в магазине «робота домашнего хозяйственного» (РДХ «Витязь», модель 365), ласково именуемого в обиходе Витей, я еще не знал, какие неприятности мне это принесет. Моя ошибка заключалась в том, что я не прислушался к словам продавца:

— Только имейте в виду: он не понимает тропов.

В ответ на мой недоуменный взгляд продавец пояснил:

— То есть переноса смысла с одного понятия на другое. Короче говоря, он все понимает буквально.

— Буквально? — обрадовался я. — Так это же здорово! Значит, не будет никаких хлопот.

В тот момент я совершенно упустил из виду, что эти самые тропы обожает моя жена. Ее речь прямо пересыпана разными словечками и выражениями второй половины XX века. Хобби у нее такое. В ее оправдание надо сказать, что она историк по профессии. Но обо всем по порядку. Итак, я привел Витю домой. — На мой звонок дверь открыла жена.

— Явился не запылился, — ворчливо сказала она. И тут ее взгляд упал на стоявшего позади робота. — А это что за фрукт?

Я открыл было рот, чтобы пояснить, что это «робот домашний хозяйственный», модель 365 и т. д., как вдруг он шаркнул вперед и четко представился:

— Я не фрукт, а робот РДХ «Витязь», модель 365. Можно просто Витя.

Могу поклясться, что при этом он скромно потупил свои глазные линзы.

— Он может делать более сотни операций по домашнему хозяйству, — поспешно сказал я. — Варить обед, мыть посуду, стирать, гладить, подметать полы.

— Ясно, — прервала меня жена. — Не фонтанируй. И она посторонилась, пропуская нас в дом.

Утром я проснулся от легкого жужжания, доносившегося из соседней комнаты. Взглянув на сладко посапывавшую жену, осторожно встал, сунул ноги в шлепанцы и вышел. Витя деловито пылесосил ковер.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался он.

— Привет, — буркнул я. — Не рано ли ты взялся за работу?

— Долго спать — здоровым не стать, — изрек робот. — Уже семь часов.

Вздохнув, я отправился в ванную. Когда, приняв душ и побрившись, я вернулся в комнату, Витя уже закончил уборку. Распахнув дверцы в животе, он вытряхнул пыль в мусоросборник и повернулся ко мне.

— Что бы вы хотели съесть на завтрак?

— Ну, хотя бы гренки. И кофе покрепче, если можно.

— А ваша супруга? Я пожал плечами.

— Тогда приготовлю что-нибудь на свое усмотрение. Он скрылся на кухне.

Когда жена вышла из спальни, я сразу увидел, что она опять встала с левой ноги. Не ладится у нее эта работа о мумиях древнеегипетских фараонов. Едва кивнув мне, она исчезла в ванной, и громкий плеск воды напомнил мне о наводнениях в низовьях Нила.

Полный мрачных предчувствий, я отправился завтракать. Правда, румяные и мастерски поджаренные, аппетитно пахнущие гренки несколько улучшили мое настроение. Для жены робот приготовил диковинное блюдо — в чашке подрагивало нечто напоминающее желе с живыми глазами…

— Сколько раз просила не класть носки на сушилку для волос! Тебя касается, рыцарь нахального образа!

Это жена.

— Извини, дорогая, — быстро сказал я. — Посмотри, Витя приготовил для тебя что-то особенное.

Покосившись на мои гренки, она взяла ложку и, зачерпнув из чашки желе, поднесла ко рту.

Дальнейшее я увидел, как на замедленных кинокадрах: выпученные глаза жены, падающую на пол ложку и разлетающиеся во все стороны брызги.

— Ч-что эт-то… т-такое?! — еле выговорила она, срываясь на крик. — Что это за дрянь, я спрашиваю?!

— Кубосница, — спокойно ответил Витя, который в это время колдовал с электронной духовкой.

— Что?!

— Кубосница, — абсолютно ровным голосом повторил робот. — Высококалорийное и витаминизированное блюдо, очень популярное на планете Брак системы Проциона. Между прочим, сила тяжести там в 2,4 раза больше, чем на Земле.

Последнее замечание робота показалось мне не совсем уместным. И, видно, не только мне.

— Может быть, на планете Брак кубосница и популярна, — жена с убийственной иронией выговаривала каждое слово, — если тамошние желудки выносят такую гад… тяжесть, но мой земной желудок привык к более легкой пище. Кажется, благодаря этой жестянке придется отправиться на работу голодной! И тебе спасибо, бурбон! — это уже адресовалось мне. — Приятного аппетита!

И она удалилась, хлопнув дверью.

— Что ваша супруга имела в виду, когда говорила о жестянке? И что такое бурбон? — робот задавал вопросы не повышая голоса, но его глазные линзы странно поблескивали…

Я пробормотал что-то насчет его металлического корпуса и королевской династии, допил свой кофе и пошел с неспокойным сердцем на работу.

Целый день все залилось у меня из рук. Вызывая своим видом сочувствие коллег (не заболел ли? все ли в порядке дома?), я едва дождался конца рабочего дня. Взлетев по лестнице, отпер дверь… и оторопел. Все вокруг сияло прямо-таки медицинской чистотой. Поражала выстроенная под линеечку обувь, сыто блестевшая жирной смазкой. Можно было держать любое пари, что на всех 32 квадратных метрах жилой площади не осталось ни пылинки.

В чулане раздался грохот, из чего я заключил, что робот добрался до моего походного снаряжения. Но, видно, он засек мой приход, потому что тут же появился на пороге.

— Добрый вечер, хозяин. У меня есть вопрос.

— Пожалуйста, Витя.

— Что такое «засп. ранец»?

— Как? — я едва не поперхнулся.

— Вот, посмотрите.

Робот протягивал зажатую в стальной клешне бумажку. Я взял ее и прочел: «Засп. ранец турист. Арт. «в». Груз. 25 кг.».

— Выброси ее. Это от моего старого рюкзака. А сокращения читаются так: «заспинный ранец туристический, артикул «в», грузоподъемность 25 килограммов».

— А я решил… — Робот не договорил, спрятал бумажку у себя на животе, и мне так и не довелось узнать, что же он решил.

Зазвонил телефон. Я протянул руку за трубкой, но рука робота оказалась намного длинней, да и его реакцию с моей не сравнить.

— Алло? — сказал он голосом, в котором мне почудились нотки важности. Впрочем, этого не могло быть: ведь роботы начисто лишены эмоций. «Здравствуй, — между тем продолжал разговор робот. — Нормально… А ты? Уезжаешь? А чего так рано? А когда вернешься? А чего так поздно?».

У меня по спине поползли мурашки. Ведь он почти слово в слово повторил наш с женой телефонный разговор, который состоялся дня три назад. Мне тогда надоели ее нелепые вопросы, я нагрубил и бросил трубку. Но ведь Витя не мог его слышать! Тем временем он закончил разговор, вежливо попрощавшись. Нет, это просто совпадение.

— Знакомая… мый робот. Работает тут неподалеку, — пояснил Витя.

— А как же он узнал твой… наш номер телефона?

— Радиоконтакт роботов нашей серии возможен на расстоянии до тысячи километров.

— Ты поддерживаешь связь с другими роботами?

— Да, с пятьюстами шестьюдесятью тремя, — без малейших усилий справился он со склонением сложных числительных.

— Если, как ты говоришь, у вас радиоконтакт, зачем вам тогда телефон?

— Это модно. Среди нас, роботов, тоже есть любители старины.

Жена пришла позже обычного, и я не увидел на ее лице обнадеживающих признаков. Я встретил ее в прихожей, обнял, чмокнул в щеку. Робот сидел на корточках здесь же, в неудобной (на человеческий взгляд) позе и прибивал отвалившуюся заднюю стенку ящика для обуви. При этом он скрежетал что-то себе под нос — напевал, так сказать. Я прислушался.

Он был всего-навсего робот…

Из заостренного конца его «руки» выскочил пневматический молоток-палец и ударил по гвоздю. Тук!

…Она человеком была…

Я почувствовал, как напряглась рука жены.

— Ты не знаешь, что это он там несет?

— Кто, Витя? Нет, дорогая, я ничего не слышу…

В тот же миг мои робкие объяснения перекрыл мощный голос робота:

— Если вы говорите обо мне, то в данный момент я ничего не несу. А вообще я способен нести до 250 килограммов полезного груза, что в 10 раз больше, чем «засп. ранец» хозяина.

Я почувствовал, что сейчас что-то произойдет. Жена одним движением отодвинула меня в сторону.

— Он же все понимает буквально… — пролепетал я в слабой надежде спасти положение. Но жена меня уже не слушала. Она стала перед сидящим на корточках роботом в классической позе, уперев руки в бока, и открыла рот. И вдруг…

Витя перестал стучать молотком и каким-то сладким голосом произнес:

— Ничто так не украшает женщину, как улыбка. Не зря в одной популярной песенке второй половины двадцатого века пелось: «Улыбайтесь, чаще улыбайтесь, даже смейтесь, если вам смешно, и на шутки никогда не обижайтесь, в жизни надо быть серьезным, но…». Особенно это относится к такой симпатичной чувихе, как вы, сударыня!

Тут робот артистическим жестом извлек откуда-то (как мне показалось, из колена) букетик цветов и вручил жене. Та растерянно взяла подарок и дрожащим голосом сказала спасибо. И уж совсем непоследовательно бросив в мою сторону: «А с тобой я еще разберусь!», скрылась в своей комнате.

— Воистину мужчина — козел отпущения… грехов женщины, — философски заметил Витя.

Я все еще не мог прийти в себя от такого поворота событий.

— А как же… тропы?

Вместо ответа робот протянул мне свой технический паспорт.

— Прочтите, хозяин.

Я прочел уже знакомое: «РДХ «Витязь», модель 365».

— Дальше, дальше.

Я пригляделся и разобрал малюсенькие буковки, на которые раньше не обратил внимания: «С.Э.М.».

— А что это значит?

— Это значит — «самосовершенствующаяся экспериментальная модель».

И он подмигнул.

Александр Бачило. Мыслефильм, или Записки графомана.

27.01.08.За последний месяц так ни разу и не удалось хорошенько поработать. То есть, не на заводе, конечно, там все в порядке; на прошлой неделе стал давать продукцию новый цех, в пятницу его торжественно закрыли на ключ — Люди не будут заходить туда лет пять. А вот дома, так сказать, в творческой мастерской, что-то не ладится. Замерла моя жизнь в искусстве. Такой уж дурацкий характер: как раз в то время, когда нужно бы творить и творить, не могу выдавить из себя ни одной приличной мысли. И ведь из-за чего? Из-за того только, что редактор Стенкер-Горохов как-то в разговоре небрежно бросил: «Ты там поглядывай, кстати, твой «Робинзон» может на днях поступить в просмотр…».

Конечно, любой заволнуется, узнав, что его первый фильм выходит на большой экран, однако не следовало приходить в восторг раньше времени. Редакторское «на днях» длится больше месяца, и все это время моим основным занятием является просмотр списка новых мыслефильмов. Увы, «Робинзона» среди них нет. Самое обидное, что мне не с кем разделить своих страданий, ведь мыслефильм, как известно, отличается от обычного стереокино тем, что в его создании не участвуют ни актеры, ни режиссеры, ни операторы, он является продуктом одного лишь воображения автора. Для создания мыслефильма не нужно никакой съемочной техники, массовки, декораций, ругани и т. д. Садись в кресло, нажимай кнопку и представляй. Хочешь — спасай отдаленную цивилизацию, а хочешь — экранизируй на свой вкус «Анну Каренину». Конечно, не каждому удается создать яркие характеры и оригинальный сюжет, но зато набор выразительных средств у нас куда богаче, чем, скажем, у простых киношников. Одна беда — слишком много развелось нашего брата — мыслефильмистов, трудно пробиться на большой экран. Впрочем, настоящий талант рано или поздно найдет свою аудиторию, так что с этой стороны моя судьба обеспечена.

Помнится, начиная работу над «Робинзоном», я невольно представил себе лица друзей и коллег по работе, когда они обнаружат мою фамилию в списке авторов последних фильмов. А какую мину состроит моя бывшая одноклассница Катрин-Закирова, задирающая нос только потому, что ее два раза показывали в финале викторины «Кто — кого»!

Но предвкушение наслаждения превратилось теперь для меня в пытку, я даже не могу заставить себя обратиться к Стенкеру-Горохову, опасаясь услышать от него страшные слова, мол, произошла небольшая ошибка, и он вообще имел в виду не меня, а другого молодого автора. Но довольно! Есть только один способ избавиться от муки непрерывного ожидания. Новая, серьезная работа заставит меня забыть о несчастном «Робинзоне». Пусть сам позаботится о себе, я сделал для него все, что мог, и должен теперь умыть руки.

28.01.08.Ровно в девятнадцать ноль-ноль я вошел в свой домашний кабинет с твердым намерением всесторонне обдумать и сегодня же приступить к записи нового произведения. С самого начала мне было ясно, что оно должно быть фантастическим и по возможности приключенческим. Правда, Стенкер-Горохов не одобряет этого направления.

— Эх, молодежь! — сказал он мне, просмотрев «Робинзона» в первый раз. — И чего вас все на экзотику тянет? Ближе к жизни нужно быть! Почему бы не создать фильм, к примеру, о самых обыкновенных космонавтах, или там, я не знаю — о хлеборобах Заполярья? Нет, обязательно какую-то небывальщину лепят!

Но тут уж я над собой не властен. Так и Стенкеру сказал — воображение, мол, сильней рассудка, не я сочиняю, каждый мой эпизод — эманация души.

Итак, я включил мыслепроектор и глубоко задумался. Лучше всего, если мой герой будет звездным инспектором. Это рослый молодой человек приятной наружности, широкоплечий, с волевым подбородком… Я остановился и критически оглядел стоявшего передо мной верзилу. М-м-да. Это было. И было не раз. Даже, наверное, не тысячу раз. У, морда суперменская, так и лезет в каждый фильм! Ну, погоди же…

Верзила посмотрел на меня грустными глазами и начал быстро лысеть, одновременно уменьшался его рост и увеличивался объем талии. Вот так-то, голубчик! И будешь ты у меня не звездный инспектор, а участковый. Впрочем, не отчаивайся, в твой участок будет входить несколько созвездий с краю Галактики и большое число планетных систем. А звание участкового — это для более прочной связи с жизнью. Итак, участковый инспектор Федор Мелентьевич Земляника…

…Участковый инспектор Федор Мелентьевич Земляника, обогнув заросли темно-фиолетового бамбука, подошел к зданию биолаборатории. На крыльце его поджидал высокий, чуть сутуловатый мужчина в белом халате. Увидев участкового, он немедленно устремился к нему, на ходу кивая головой.

— Очень рад! Очень рад! Моя фамилия Парабелко, завлабораторией. Как вы долетели? Наш Пиливон — порядочная глушь.

— Это мой участок, — пожал плечами Федор Мелентьевич, — а долетел хорошо, спасибо. Ну, так что же у вас стряслось?

— Да понимаете, очень странная история, — сказал Парабелко, увлекая Федора Мелентьевича внутрь здания. — Виктор Петрович и Сережа… Впрочем, они сами расскажут. Могу сообщить только, что неделю назад они отправились в Бамбуковый лес и исчезли. Через три дня мы выслали спасательную партию и после долгих поисков нашли их в районе поляны Круглой, в состоянии весьма странном. Они стояли на опушке леса, зажав носы, и с самым обескураженным видом глядели куда-то вверх. В воздухе стоял омерзительный удушливый запах, так что врачу спасательной партии едва не сделалось дурно.

Естественно, мы стали расспрашивать Сережу и Виктора Петровича о том, где они пропадали целую неделю, и этим вопросом привели их в полное изумление. «Позвольте! — сказал Виктор, — ведь мы только сегодня утром вышли в путь! Сережа может подтвердить… Да что там! Вот вам доказательство!» — и он продемонстрировал нам свой чисто выбритый подбородок.

Ситуация, действительно, выходила странная. Мы не знали, что и подумать, как вдруг Виктор Петрович хлопнул себя по лбу и вскричал: «Ну конечно! Как же я сразу не догадался! Это все он, наш сегодняшний знакомый! Ах, негодяй, и здесь обманул! Ну что прикажете с таким делать!».

Сережа предложил вызвать милицию. «Да-да, конечно! — оживился Виктор, — с мошенниками подобного масштаба могут справиться только специалисты. С нашей помощью, разумеется».

В общем, они не успокоились до тех пор, пока мы не вернулись в лабораторию и не послали вам телеграмму…

— Мм-да-а, — Федор Мелентьевич покачал головой. — Любопытно…

Они вошли в кабинет заведующего. В креслах у стены сидели двое: молодой человек в очках, с наметившейся на макушке лысиной, и паренек лет семнадцати, одетый с претензией на земную моду, правда, прошлого сезона.

— Знакомьтесь, — сказал Парабелко, — Виктор Петрович Лавуазье, кандидат биологических наук. Сергей Щекин, лаборант. А это — наш участковый, товарищ Земляника.

Увидев Федора Мелентьевича, Сережа и Виктор поднялись.

— Нужны срочные меры! — торопливо заговорил Лавуазье, — ведь это социально опасный тип!

— Минутку, — остановил его Федор Мелентьевич. — Давайте не будем торопиться, а обсудим все по порядку. Что за тип, откуда, зачем, и так далее. Я вот, с вашего позволения, сяду здесь за столом и буду записывать. А вы, Виктор, давайте с самого начала. Ничего, что я вас просто Виктором? Мне по-стариковски так удобнее…

— Ну, что вы! Конечно… Началось с того, что мы с Сережей отправились за образцами злаковых. На круглой поляне их несколько видов, причем некоторые больше нигде не обнаружены… Мы почти добрались до цели, когда на опушке леса вдруг увидели крупное животное, по-видимому, ящера.

— Только с тремя головами, — вставил Сережа.

— Да, да! С тремя головами. Здешняя фауна изучена довольно подробно, и представители ее большими размерами не отличаются, поэтому мы очень обрадовались, решив, что перед нами совершенно неизвестный вид.

— Я схватился за фотоаппарат, — снова перебил Сережа, — а эта тварь вдруг встала на задние лапы, передними на нас замахала и говорит…

— Говорит? — удивился Земляника.

— Вот именно, говорит! — воскликнул Виктор Петрович, — да еще как! «Не надо, — говорит, — мужики. Не люблю я этих портретов в интерьере. Вы лучше идите сюда, посидим, потолкуем. У меня дело к вам».

Мы подошли, поздоровались и спросили, не является ли он представителем аборигенов этой планеты, которых нам, кстати, до сих пор не удалось обнаружить. Он рассмеялся и отвечает:

«Нет, братва, я тут проездом. С Земли лечу. Хочу выбрать, наконец, место для жительства, как говорил один из наших. Да вот, что-то двигатель стреляет у моей посудины, никак не пойму в чем дело. Видно, перегрузил на старте, слишком быстро пришлось сматываться из конца двадцатого века».

«А как же, — спрашиваем, — вы в двадцатом веке оказались»?

«Да уж оказался, вашими молитвами. От техпрогресса не отстаю. Посудина моя сделана по индивидуальному заказу, постарался один негуманоид, вложил в нее двенадцать степеней свободы. Ну, по четырем координатам, включая время, летаю, а остальных и не трогаю, бог с ними».

Мы его спросили, что он делал на Земле, и тут его головы, которые раньше все время говорили хором, вдруг потупились. Одна промолчала, другая пробормотала: «Да, так, по мелочам…», а третья смерила нас нехорошим взглядом и говорит:

«Про Дракона слыхали? Так это я и есть. По рыцарям работал, по богатырям. Забавный народ! Вечно наврут с три короба, а потом на масленицу в деревню и не покажись — все разбегаются. Иной раз, конечно, случается, чего греха таить, дашь какому-нибудь графу по каске, если чересчур донимает, но это не каждый раз, да и не по злобе, а так, — для внушения должного почтения…».

«Но ведь в двадцатом веке уже в драконов не верили, — возразил я, кем же вы там работали?».

Он усмехнулся:

«Зеленым змием…».

Потом спохватился, махнул лапой.

— «Ну, да это неинтересно. Пойдемте, я вам лучше свою посудину покажу, может, что посоветуете».

Пробравшись вслед за драконом сквозь заросли пиливонского бамбука, мы вышли на Круглую поляну и в центре ее увидели нагромождение полупрозрачных сфер, конусов и пирамид. Это и была «посудина» дракона. Поначалу мне казалось, что разобраться в устройстве этого сооружения совершенно невозможно, но, подойдя к кораблю поближе, я ощутил вдруг какую-то поразительно нехитрую логику его конструкции. Что же касается Сережи, то он, ни слова не говоря, сейчас же полез под днище одной из пирамид, некоторое время чем-то там громыхал и, наконец, вернулся, держа в руках собранный из четырех металлических реек квадрат.

«Вот, — сказал он, — все дело в этой штуке. Рейка лопнула».

Действительно, одну из сторон квадрата по самой середине пересекала трещина.

«А что это за деталь? — спросил я, — нельзя ли как-нибудь обойтись без нее?».

«Никак нельзя, — сказал Сережа, — ведь полная энергия, которой располагает корабль, равна, согласно известной формуле, произведению его массы на квадрат скорости света: Е=МС2. Формула так и произносится: «Е равно эм це квадрат». Так вот это и есть тот самый квадрат».

«Во дает молодежь! — воскликнул Дракон. — Парнишечка эдакий сообразил, а я, крокодил старый, от самой Земли головы ломаю — ничего понять не могу! Ну, спасибо, брат… Как же нам теперь чинить его? Без квадрата, сам понимаешь, совсем тяги нет, может, изолентой замотать?».

«Нет, — покачал головой Сережа, — слабовато. Да вы не волнуйтесь, отнесем его в лабораторию, заварим трещину, и будет как новенький!».

«Ой, нет, — почему-то испугался Дракон, — в лабораторию не надо. Незачем мне лишний раз на людях показываться».

«Но почему же?» — удивились мы.

«А у меня характер замкнутый, — сказал Дракон, — застенчивый я очень. Нет, нет, и не упрашивайте! Лаборатория отпадает!».

«Ну, тогда не знаю, — сказал я, — трудно что-либо предложить… Разве что сок розовой пальмы, на воздухе он твердеет и намертво склеивает все, что угодно. Но беда в том, что затвердевание происходит очень долго, придется ждать не меньше недели, прежде чем соединение станет достаточно прочным».

«Хо-хо, отцы! Это уже не ваша забота, — заявил Дракон, — тащите сюда скорей свою пальму. Такой вариант мне подходит».

Розовых пальм немало в окрестностях Круглой поляны, за какие-нибудь полчаса мы получили нужное количество клея и хорошенько промазали им трещину.

«Ну вот, ну вот, — удовлетворенно мурлыкал Дракон, положив квадрат на землю, — пускай подсыхает тут на солнышке.

«Долго же ему придется подсыхать», — заметил Сережа.

Дракон расплылся в трехглавой улыбке.

«Это я беру на себя. Деталь будет готова через десять минут, а пока прошу ко мне на чашку чая».

Мы вошли внутрь «посудины», которая оказалась устроена довольно уютно, и расположились в мягких удобных креслах. Потягивая чай, Дракон между делом расспрашивал, имеются ли здесь в окрестности приличные планеты, на которых можно со вкусом провести пару тысяч лет, и мы охотно сообщали необходимые сведения. Я даже показал ему выписку из «Звездной Лоции» по нашему созвездию, она хранилась у меня в папке для гербария чуть ли не со студенческих лет. Ах, если бы я знал тогда, к чему это приведет!

Дракон впился глазами в листок и, казалось, забыл о нашем присутствии.

«Так, так, — бормотал он. — Полпарсека до поворота… Переход в подпространство. Ну, это мигом, если очереди не будет. А уж там напрямую, огородами…».

Особенно заинтересовала его Серпента; узнав, что там как раз сейчас юрский период, он совершенно расчувствовался, чуть не пустил слезу и поведал нам, что сам он тоже родом из юрского периода одной далекой планеты, несчастный мутант, обогнавший своих соплеменников в умственном развитии на несколько миллиардов лет.

«А тянет порой, — говорил он. — Ах, вы не поверите, как тянет порой назад в хвощи!».

Вдруг в помещении раздался пронзительный свист, и на стене засиял экран переговорного устройства. Мы увидели черноусого носатого человека, перепоясанного пестрым шарфом, в красной косынке и какой-то рваной безрукавке на голое тело. Из-за пояса у него торчала рукоять лазерного резака.

«Салют!» — сказал он, обращаясь к Дракону, но, заметив нас, сразу умолк.

«Вот что, ребята, — сейчас же подхватился Дракон, — у меня к вам большая просьба. Квадрат наш уже готов, так вы, пожалуйста, установите его на место. А то мне надо поговорить тут с одним… — он кивнул головами в сторону оборванного усача, — … научным сотрудником.

Да, а папочку можете оставить здесь, я за ней присмотрю, не беспокойтесь!».

Покинув корабль, мы приблизились к тому месту, где лежал квадрат. К нашему изумлению он действительно был прочно склеен. Но самое удивительное — в центре квадрата поднимался крепенький росток розовой пальмы! Я еще мог допустить, что ее семечко попало в почву вместе с соком, когда мы клеили рейку, но каким образом оно умудрилось за пятнадцать минут вымахать в такой росток?!

Мы вернулись к «Посудине», и пока Сережа устанавливал на место квадрат, я решил сейчас же получить надлежащие разъяснения у самого Дракона. Его левая голова торчала из входного люка и, казалось, внимательно наблюдала за местностью. Увидев меня, она торопливо прикрыла дверь, но я успел разобрать хриплые выкрики правой головы, доносящиеся из кают-компании:

«Кретин! Элементарной эксплуатации наладить не можешь! Разве за это я плачу тебе шестьдесят долларов в аванс и столько же в получку? Ну, смотри у меня! Чтоб в следующий раз определение прибавочной стоимости знал назубок!».

«Ну как успехи?» — громко спросила левая голова, стараясь заглушить крики.

Из-под днища «Посудины» появился Сережа.

«Готово, — сказал он, — износу не будет!».

«Ну, тогда отбегайте, — произнесла голова, — сейчас стартану. А то мои новые верные подданные, наверное, уже заждались своего строгого, но справедливого повелителя!» — Она ухватилась зубами за ступеньку трапа и принялась затягивать его внутрь.

«Как это «стартану?» — закричал я, бросаясь к люку, — а моя папка?!».

«Ферефьешься!» — прошипела голова, не разжимая зубов. Но я уже ухватился за трап и повис на нем всем телом.

«Фусти лешницу, фсих!» — ругалась голова.

«Верните папку!» — кричал я. — «И вообще, вы задержаны по подозрению в надувательстве!».

Сережа устремился, было, мне на помощь, но в проеме люка вдруг мелькнула зеленая чешуйчатая лапа Дракона, и в нас, кувыркаясь, полетел какой-то небольшой, но увесистый с виду снаряд. Едва не угодив мне в голову, он ударился о нижнюю ступеньку трапа и разлетелся на тысячи осколков. Во все стороны брызнула янтарная пахучая жидкость. У меня закружилась голова, руки ослабли, пальцы разжались, я почувствовал, что лечу в пропасть, и потерял сознание…

Что еще можно сказать? Естественно, когда Сереже удалось привести меня в чувство, ни Дракона, ни «Посудины» на поляне уже не было. Он улетел вместе с моей папкой и выпиской из «Звездной Лоции», надув меня, как мальчишку. Никогда себе этого не прощу!

— Хочу добавить, — взял слово заведующий лабораторией, — что мы провели кое-какие исследования на поляне и обнаружили осколки того предмета, которым Дракон, так сказать, поразил Виктора Петровича Лавуазье. Один из осколков оказался с наклейкой, вот он.

Федор Мелентьевич с интересом оглядел этикетку.

— Конец двадцатого века, — сказал он, — тут и думать нечего, — и, покачав головой, добавил:

— Пять звездочек! Страшная вещь! Он еще раз просмотрел свои записи.

— Что ж, общая картина мне ясна. Непонятно только, где вы все-таки пропадали целую неделю, если этот змей окрутил вас за какие-нибудь полчаса.

— Сначала я сам удивился, — кивнул Лавуазье, — а потом понял, что все очень просто. Когда мы промазали квадрат клеем и положили его на травку сушиться, Дракон пригласил нас, как вы помните, в свой корабль. Но это понадобилось ему вовсе не для того, чтобы напоить нас чаем, а для того, чтобы незаметно совершить прыжок во времени на неделю вперед! Только и всего.

— Ах, прохвост! — покачал головой Федор Мелентьевич, кончая писать, — и ведь куда метит! А ну-ка, молодые люди, постарайтесь вспомнить, о каких окрестных планетах вы ему успели рассказать?

Лавуазье поднял глаза к потолку.

— Э-э… Про Серпенту я уже говорил, на Кадрисе и Укероне жизни нет…

— Про Забургус еще рассказали, — мрачно произнес Сережа.

— И про Забургус?! — воскликнул участковый, ударяя себя рукой по колену. — Эх, молодежь! Ну сколько можно говорить о бдительности? Ведь не дома — на чужой планете, все-таки. Мало ли кто шатается по вселенной? Даже в нашей галактике есть неблагополучные районы, где на каждом шагу еще можно наблюдать хищнические нравы, — естественный отбор и другие пережитки мезозоя! Однако, хватит болтать, нужно догонять этого бандита.

— Вы думаете, он что-нибудь замышляет? — спросил Сережа.

— Наверняка, — ответил Федор Мелентьевич, — я таких типов знаю, выберет планету повиднее, сядет там диктатором да испоганит, паршивец, всю цивилизацию. Глазом не успеешь моргнуть, а там уже притон разного космического хулиганья, контрабанда оружием, разврат сплошной, радиация — хоть топор вешай… Да, Виктор! Вам придется лететь со мной для опознания. Вы уж отпустите его, товарищ Парабелко.

— А меня? — тревожно спросил Сережа. — Без меня у вас ничего не выйдет! Я же этого динозавра как облупленного знаю! Я ведь рядом с ним сидел все время. Вот пусть Виктор Петрович скажет, сколько у Дракона пальцев на задних лапах?

— Н-ну, — замялся Лавуазье, — по-моему…

— Вот видите! А я специально обратил внимание — по четыре пальца! Значит нужно искать четырехпалые следы. Да чего там следы. Я его по запаху найду!

— Ишь ты, — покачал головой Федор Мелентьевич, — шустрый парнишка! Ну, что ж, если товарищ заведующий лабораторией не возражает…

Парабелко развел руками.

— Ну и прекрасно, — продолжал участковый, — остается выяснить, куда отправился Дракон. Цивилизация есть только на Забургусе, но чует мое сердце, сначала он наверняка объявится на Серпенте, не зря же он так подробно о ней расспрашивал. Да это и по пути…

29.01.08.Сегодня после работы я зашел в библиотеку, просмотрел материалы по юрскому периоду. Ну, что ж, ничего особенного, пальмы, хвощи, голосемянные всякие — справлюсь. Антураж будет на высоте. Насекомых подпущу, по полметра в поперечнике, чтоб над головой проносились — это впечатляет…

Дома включил проектор и прокрутил еще раз записанный вчера кусок. Болтовни многовато. Мотивировки кое-где откровенно слабы. Слышу уже, слышу голоса недовольных критиков: «А что хотел сказать автор своим произведением? Во имя чего взял он в руки мыслепроектор? Что должна олицетворять собой фигура Дракона, стремящегося к господству над цивилизацией? К чему приплетен здесь разговор о вреде алкоголя, давным-давно, как известно, никем не употребляемого?» Что можно на это ответить? Перед вами обычная веселая история про хитрого и наглого пройдоху, который любит пожить красиво за чужой счет, и про честных людей, которые считают, что именно они должны ему помешать. Кто победит? Ну, если делать все, как в жизни, то пришлось бы, пожалуй, ждать, когда Дракона хватит моральный кризис, ведь живого циника победить очень трудно, его даже уважают за трезвость взглядов и умение добиваться своей цели. Что же касается честных людей, то в жизни они нередко удовлетворяются одним сознанием своей честности, предпочитая не ввязываться в разные сомнительные приключения. Однако, данный фильм — всего лишь сказка, поэтому будем надеяться, что победят в конце концов все-таки наши.

…Влажный тропический воздух был наполнен жужжанием гигантских насекомых. Папоротники и кроны пальм смыкались над головами путешественников. Федор Мелентьевич, Виктор и Сережа через лес пробирались к пустынному плато, на котором они еще с орбиты засекли корабль Дракона. За деревьями мелькали порой крупные неясные силуэты, отдаленный рев заставлял путников напряженно вглядываться в чащу.

День, между тем, подходил к концу, на лес быстро спускались сумерки.

— Не заблудиться бы, — как можно бодрее произнес Сережа.

— Ничего, — ответил участковый, — вон она уже, проплешина-то! Неожиданно огромная тень заслонила багровый закат, послышался далекий грохот и треск.

— Что это? — спросил Виктор, тщетно пытаясь разглядеть небо сквозь ветви пальм и хвощей.

— Гроза, наверное, — озабоченно произнес Федор Мелентьевич. — Торопиться надо!

Раскаты грома снова потрясли окрестности, но странный это был гром, больше всего напоминал он хриплый хохот.

— Уж не Дракон ли заливается? — забеспокоился Земляника.

— Да нет, куда ему! — ответил Сережа, — он весь-то ростом с двухэтажный коттедж.

— Мы его смех слышали, — подтвердил Виктор, — совсем не тот масштаб.

Тень, закрывавшая полнеба, вдруг исчезла, и путешественники, выбравшиеся, наконец, на каменистую поверхность плато, увидели совершенно чистое закатное небо, на котором уже стали появляться звезды.

— А где же корабль? — спросил Сережа, озираясь. Действительно, драконовой «Посудины» нигде не было.

— Неужели ушел, черт? — произнес Федор Мелентьевич с досадой, — все равно, местность нужно тщательно осмотреть.

Уже совсем стемнело, когда они закончили обход плато. Никаких следов корабля обнаружить не удалось. Решено было отложить поиски до утра и располагаться на ночлег. Разложив недалеко от кромки леса костер, участковый и его спутники поели и уже собирались лечь спать, как вдруг из чащи послышалось глухое рычание, и на опушке показался огромный ящер. Глядя круглыми немигающими глазами на костер, он стал приближаться, двигаясь на задних лапах.

— Тираннозаурус рэкс, хищник мезозоя, — произнес Виктор и потянул из костра горящий сук.

— Спокойно, — сказал лежащий рядом Федор Мелентьевич, — прекратите самодеятельность! — он приподнялся на локте и грозно крикнул:

— Рекс, на место!

Тираннозавр остановился и стал тревожно принюхиваться. Тогда Земляника сделал вид, что собирается встать:

— Я кому сказал, на место, ну!

Ящер повернулся хвостом к огню и неуклюже заковылял обратно в лес.

— Вы что, его знаете? — спросил Сережа.

— Нет, — ответил участковый, — но Серпента — это тоже мой участок, так что он меня, возможно, знает.

Тираннозавр, тем временем, спокойно пыхтел где-то неподалеку. Неожиданно он громко взвизгнул и, судя по звукам, доносившимся из леса, бросился напролом через чащу. И сейчас же земля задрожала от чьих-то неимоверно грузных шагов, порыв ветра едва не загасил костер, и над лесом пронесся леденящий душу рокот.

Земляника и его спутники ничего не видели в полной темноте безлунной серпентской ночи, но они все слышали. Несчастный ящер, вопя от ужаса, продолжал удаляться вглубь леса, а за ним, сотрясая землю и разнося в щепки огромные деревья, двигалось какое-то неведомое чудовище. Вот оно настигло свою жертву, и вопль тираннозавра оборвался. Настала долгая напряженная тишина, стихли даже обычные лесные звуки.

— Неладно на планете, — сказал Федор Мелентьевич, качая головой, — неспокойно… Однако, пора и спать, — добавил он, заметив, что Виктор и Сережа с тревогой смотрят на него. — Утром разберемся.

Ужасная картина предстала перед глазами Федора Мелентьевича и его спутников, когда на следующее утро они вошли в лес. На каждом шагу попадались вырванные с корнем деревья, сломанные стволы пальм и хвощей. Обломки кое-где были глубоко вдавлены в почву.

— Что за чудовище! — воскликнул Лавуазье, — ничего подобного никогда не существовало на Земле!

— Да и здесь, видать, недавно завелось, — мрачно произнес участковый, — не добралось бы только до нашего корабля!

Обеспокоенные путешественники прибавили ходу. Не обнаружив Дракона на каменистом плато, они спешили теперь к своему кораблю, оставленному на небольшой поляне в лесу, чтобы выйти на орбиту и продолжить поиски с помощью локаторов.

Когда до поляны оставалось всего несколько минут ходьбы, они наткнулись вдруг еще на один след неведомого чудовища. На краю образовавшейся в чаще прогалины Виктор обнаружил глубокие борозды от его когтей. Внимательно осмотрев их, он сказал с недоумением:

— Странно! Больше всего это похоже на… — он вдруг выпрямился и, указывая куда-то поверх деревьев, закричал: — Ну, конечно! Смотрите!

Сережа и Федор Мелентьевич подняли головы и замерли от удивления. Над лесом показалась гигантская круглая голова с треугольными ушами. Да это же кошка! Откуда? На далекой планете? В юрском периоде? Таких размеров? Кошка!

Впрочем, долго удивляться было некогда, огромный зверь быстро приближался.

— Бегом! — скомандовал Земляника.

Когда впереди открылась знакомая поляна, треск ломаемых деревьев слышался уже совсем близко. К счастью, корабль был цел, Сережа, Виктор и Федор Мелентьевич быстро забрались внутрь и закрыли люк.

— Все по местам! Стартуем немедленно!

Сильный удар вдруг бросил путешественников на пол кабины, видимо, кошка осторожно потрогала корабль лапой. Он пошатнулся, но устоял. Земляника первым вскочил на ноги и бросился к пульту. Сработал антигравитатор, и поверхность планеты стала быстро удаляться. Испуганный зверь одним прыжком сиганул за ближайший горный хребет.

— Ф-ф-у, — вздохнул участковый, — загоняли, муркины дети!

— Но откуда же все-таки кошка? — спросил Сережа. Он все еще сидел на полу.

— Я, кажется, догадался, — сказал Виктор, — все это устроил Дракон. Кошку он привез с Земли…

— С Земли? Таких размеров? Это что, новое достижение мастеров декоративного животноводства?

— Да нет, кошка самая обычная, и дело не в ней, а в корабле Дракона. Помнишь, он говорил, что у его «Посудины» двенадцать степеней свободы? Ну, так вот, — Виктор принялся расхаживать из угла в угол, как на лекции, — обычное незакрепленное материально тело имеет шесть степеней свободы, куда входит движение по трем координатам и вращение вокруг трех осей. Дракон сознался, что пользуется еще одной координатой — временем. Логично предположить, что этот прохвост освоил и другие степени свободы, и среди них — изменение физических размеров. Вчера он, вероятно, обнаружил наш корабль, когда мы приближались к Серпенте, засек точку посадки, а затем, увеличив размеры своего корабля и всего, что в нем находилось, раз в триста, выпустил кошку и спокойно улетел.

— А! Так это все-таки он хохотал, змей! — сказал Федор Мелентьевич и, вынув из сумки блокнот, стал что-то быстро в нем писать…

01.02.08.Слава богу, с юрским периодом покончено. Адская работа. Нужно представить себе каждое растение, каждого жучка, и не просто представить, а расположить в стереообъеме, создать правдоподобный пейзаж. Причем, просто выйти с мыслепроектором в лес и записать то, что видишь, нельзя, все должно быть юрское, без обмана.

Однако, впереди тоже нелегкий труд. Для эпизода на Забургусе понадобится обстановка средневековья, и тут уж одними картинами природы не отделаешься. Нужна историческая правда, а с ней у меня как раз неважно. Еще в процессе работы над «Робинзоном» Стенкер-Горохов не раз выговаривал мне: «Женя, зачем ты суешься в искусство? Ведь ты — талантливый инженер, плоди своих роботов, и поимеешь славу и почет! Ну, по крайней мере, обещай не делать больше исторических эпизодов! Ей-богу, это не твое направление, ты все время скатываешься на какую-то отсебятину! Классиков не читаешь, не знаешь ни нравов, ни обычаев, ни языка. Если, к примеру, я назову тебя графоманом, ты ведь не догадаешься, оскорбление это или комплимент, верно?».

Я соглашался со Стенкером. С редактором лучше соглашаться — гордые, вон, свои фильмы дома женам показывают, больше о них никто не знает. А мне не жалко, графоман, так графоман. И напрасно Стенкер важничает, читал я про них — было в прошлом веке такое литературное направление…

…Уже совсем рассвело, когда Федор Мелентьевич, Виктор и Сережа выбрались на дорогу. Они направились к видневшемуся вдали на холме городу, обнесенному высокой стеной. Несмотря на ранний час в полях работали крестьяне, но дорога была еще пуста.

У закрытых городских ворот, поеживаясь от утреннего холодка, прогуливались четверо стражников.

— Извините, молодые люди, — обратился к ним Федор Мелентьевич, — как бы нам попасть в город?

Никто из стражников даже не повернул головы в его сторону.

— Я говорю, ворота нам откройте, пожалуйста! — произнес Земляника погромче.

Ближайший стражник снял с плеча алебарду и сказал:

— Ты вот что, дед, дуй-ка отсюда, пока по шее не получил.

Федор Мелентьевич очень удивился.

— Это как понимать? Вы это как разговариваете? А ну-ка, пропустите немедленно!

— Нудный старикан, — покачал головой другой стражник, — почеши ему железякой череп, чтоб стих.

Возмущенный Федор Мелентьевич хотел что-то ответить, но в этот момент ворота приоткрылись, и из них выехал богато одетый всадник.

— Простите, гражданин, можно вас на минутку? — обратился к нему участковый.

Вместо ответа всадник обернулся к стражникам и прокричал:

— Что это у вас за рвань у ворот шатается? Гнать в шею! — и пришпорив коня, ускакал.

Стражники, размахивая алебардами, двинулись на Землянику и его спутников. Пришлось отступить.

— Странно, — сказал Сережа, придирчиво осматривая свой комбинезон, — почему это он нас рванью назвал? По-моему, мы выглядим вполне прилично.

— Здесь, видите ли, дело не в одежде, — раздался голос из придорожных кустов, — графа Буланко ввела в заблуждение ваша речь.

Кусты раздвинулись, и на дорогу вышел пожилой человек в крестьянской одежде.

— Вы, я вижу, прибыли издалека, — продолжал он. — А у нас, нужно вам сказать, такие слова, как «извините», «простите», и «пожалуйста», прямо указывают на самое низкое происхождение.

— А какие же тогда — на высоте? — спросил Сережа.

— О! Дворянство изъясняется на совершенно другом языке. Порой мы и наши господа просто не понимаем друг друга. Детям из крестьянских семей насильно прививается та жалкая манера разговаривать, к которой прибегаю и я, спеша удовлетворить ваше любопытство. О том, как разговаривает знать, вы могли уже составить некоторое представление, общаясь со стражниками. Они старались выражаться благородно, хотя куда простому стражнику до настоящего дворянина!

— Интересно, — сказал Федор Мелентьевич, — и кто же устроил у вас такое благолепие?

— О! Говорят, автором проекта раздельно-принудительного образования является сам господин Дракон, наш милосердный диктатор!

— Простите, — сказал Виктор, — а давно ли Дракон стал вашим диктатором?

— Н-ну, если верить тому, что говорят предания, лет триста назад, — ответил крестьянин.

— И здесь обошел, змей! — Федор Мелентьевич в сердцах плюнул, — Виктор, как ты это понимаешь?

— Седьмая степень свободы, — уверенно ответил Лавуазье. — Он переместился на триста лет в прошлое, явился в страну и захватил власть. Наверняка, обманом.

— Нам нужно немедленно попасть в город! — сказал Земляника. — Из-за этого прохвоста остановился прогресс, на Забургусе уже давно должна была начаться промышленная революция! Ваш долг, товарищ земледелец, нам помочь. Не знаете ли вы какого-нибудь способа перелезть через эту проклятую стену?

Крестьянин кивнул.

— Способ есть. На вашем месте я оставил бы попытки войти в город через главные ворота, а попытал бы счастье в другом месте. Идите вдоль стены на запад. В ней есть еще масса дверей и калиточек. Правда, они тоже охраняются, но если вы будете держаться с подлинным достоинством, то наверняка сможете попасть внутрь.

Земляника и его спутники поблагодарили образованного крестьянина и отправились в путь. Вскоре им действительно попалась обитая железом калитка. В небольшом квадратном окне над ней виднелась сонная сытая физиономия юноши в щегольском бархатном берете.

— Эй, парень, — позвал его Федор Мелентьевич, — открой-ка нам калитку, по… — он кашлянул, — побыстрей.

Парень с трудом размежил веки и бесцветным голосом произнес:

— Ковыляй по холодку…

Участковый хотел было сказать что-то еще, но тут вперед выступил Сережа.

— Эй, ты, толстомордый, — сказал он, — железякой в череп захотел? А ну, мухой сюда!

Парень сейчас же привстал и с поклоном вежливо ответил:

— Что ж ты молчал-то, дурик? Так бы сразу и сказал, что дворянин, на морде-то не написано! А это кто с тобой?

Сережа оглянулся на Землянику и Лавузье.

— Это оруженосцы. Ты давай, шевелись там. Физиономия исчезла, и изнутри донеслось: «Ну, чего хлебала раззявили? Шустро пропустить благородного господина!» Двое стражников, тоже сонных, выскочили из караульного помещения и, открыв калитку, поклонились Сереже. Путешественники с подлинным достоинством вступили на территорию драконовой столицы.

Упитанный юноша в бархатном берете, очарованный манерами Сережи, вышел ему навстречу, отрекомендовался баронетом бом Пиргорой и все в тех же изысканных выражениях, от которых Виктор кисло морщился, а Земляника только качал головой, пригласил маркиза Щекина (Сереже тоже пришлось представиться) в дом своего отца с тем, чтобы представить его сестре («С сеструхой познакомлю. Дура-дурой, но при дворе на должности, тебе не мешает с ней потолковать»). Сережа согласился, и они чинно направились к центру города, раскланиваясь со встречными дворянами и посылая их к чертовой бабушке. Следуя за баронетом, Сережа, Виктор и Федор Мелентьевич вошли в большой дом неподалеку от дворца Дракона. В красивом двухсветном зале их встретила сестра баронета, Луицилия бом Пиргорой.

— Вот, Люсь, — сказал молодой баронет. — Хмыря привел. Образованный, сил нет!

Симпатичная Луицилия сказала, что рада познакомиться с приличным чуваком. Сережа напрягся и заявил, что никогда не встречал девахи, которая бы так вышла шнобелем. Завязалась светская беседа.

— Ты чего это так вырядился? — спросила Луицилия у Сережи.

— Хипую. Это у нас сейчас самая струя. Торчок и шлягер.

Девушка в восторге округлила глаза.

— Учись, дефективный, как надо разговаривать! — обратилась она к брату. — Двух слов связать не можешь!

Федор Мелентьевич, стоявший с Виктором у дверей, тихо кашлянул.

— Слушай, — сказал Сережа Луицилии, — ты там при дворе не можешь мне устроить аудиенцию у Дракона? Хочу поболтать со стариком о том — сем, прошлое вспомнить.

— Так ты что же, — удивилась девушка, — лично его знаешь?

— Гудели вместе, — кивнул Сережа.

— Торчок! — воскликнул Пиргорой. — И шлягер!.. Перед Большим Приемом должно было состояться торжественное драконослужение во дворцовом соборе. Сережу, прибывшего во дворец в сопровождении бом Пиргорой, обступили любопытные придворные, прослышавшие, что этот молодой человек близко знаком с Драконом. Его представляли дамам и сановникам.

— Я балдею! — говорил Сережа, раскланиваясь. — Я тащусь!

Прозвенел звонок, и все направились во дворцовый собор. Он представлял собой круглый зал с колоннами вдоль стен, но без крыши. Посреди зала Сережа и следовавшие за ним Федор Мелентьевич и Виктор с изумлением увидели космический корабль. Это была, без сомнения, «Посудина» Дракона. Лавуазье что-то зашептал на ухо участковому. Тот согласно кивнул, и Виктор незаметно спрятался за колонной.

Тем временем через боковую дверь, в сопровождении целой свиты священнослужителей, вошел архиепископ. Служба началась. Она состояла из нескольких частей: сначала была прочитана нравоучительная проповедь, потом все хором поклялись в верности милосердному диктатору, строгому, но справедливому, наконец, запели псалмы и славословия. Несколько раз становились на колени и кланялись «Посудине».

Вдруг, после очередного поклона, раздался чей-то крик:

— Смотрите! Смотрите!

На глазах у испуганных придворных корабль стал быстро уменьшаться. Дамы завизжали. Графы и бароны вскочили на ноги и рванули к выходу. За ними последовал архиепископ и вся его свита. Через минуту в зале не осталось никого, кроме Сережи и Федора Мелентьевича. Когда корабль уменьшился до размеров спичечного коробка, участковый подошел, взял его осторожно двумя пальцами и сунул в карман.

— В чем дело? — спросил Сережа. — Это вы устроили?

— Виктор забрался внутрь, — ответил Земляника. — Ну, теперь мы с этим змеем по-другому поговорим, пошли!

Они покинули собор и, пройдя через пустынную анфиладу комнат, оказались в апартаментах Дракона. Двое гвардейцев преградили было им путь, но Сережа, блеснув красноречием, убедительно доказал, что ему немедленно нужно видеть диктатора.

Их ввели в большой сумрачный зал, где на троне сидел сам Дракон. Дежурный офицер доложил о маркизе Щекине и удалился. На время воцарилась тишина.

— А! Да-да! Припоминаю! — воскликнул Дракон. — Мы с вами, молодой человек, кажется, встречались на Пиливоне? Ну, как же! Замечательно провели время! А это с вами кто?

Федор Мелентьевич приблизился к Дракону:

— Участковый инспектор Земляника. Сообщаю вам, гражданин Дракон, что вы задержаны для препровождения в отделение. Только сначала придется исправить все, что вы натворили здесь и на Серпенте!

— Задержан? — усмехнулся Дракон. — Уж не тобой ли? — он захохотал и левой головой выпустил вверх струю пламени, закоптившую потолок.

Федор Мелентьевич рассердился:

— Если ты, змей, попробуешь оказать сопротивление, так я на тебя управу найду! — он выхватил крупнокалиберный бластер и пустил вверх струю пламени, пробившую крышу дворца насквозь.

Левая голова Дракона изменилась в лице…

— И не пытайся бежать, — продолжал Земляника. — Корабля у тебя больше нет.

— Как нет? — вскричал Дракон. Он бросился к стоявшему в углу монитору и нажал кнопку с надписью «Архиепископ». На экране появилось серое от страха лицо верховного священнослужителя.

— Что с «Реликвией?» — спросила правая голова.

— Да чтоб я сдох, владыка! — залепетал архиепископ. — Все было в порядке. Но во время службы она вдруг стала уменьшаться, уменьшаться, и исчезла! Вот провалиться мне на этом месте!

Правая голова застонала. Дракон включил связь с кораблем, и даже поежился от сурового взгляда Виктора Лавуазье, появившегося на экране.

— Хорошо, — мрачно произнесла средняя голова Дракона. — Вы выиграли эту игру. Что я, должен делать?..

15.02.08.Сегодня в 10 утра мне на работу позвонила радостно-удивленная Катрин Закирова и принялась поздравлять. Сначала я даже не понял, о чем речь. Ведь работа над фильмом еще не окончена, да и как она могла узнать? И тут вдруг до меня дошло. «Робинзон» вышел на экран!!! Оказывается, он появился в списках еще вчера вечером, но я давно уже в них не заглядывал.

— Ну, и как тебе? — спросил я Катрин, стараясь казаться равнодушным.

— Ты знаешь, оч-чень неплохо, — ответила она. — Особенно там, где они вдвоем…

— Спасибо.

— Ну, а что-нибудь новенькое создаешь?

— Да наклевывается тут одна штучка… Но над ней еще нужно серьезно поработать…

Речь моя была плавной и размеренной, но едва погас экран монитора, я бросился к нему, словно тигр, и сейчас же запросил статистику по мыслефильму «Робинзон».

Фильм заказали уже около трех тысяч человек, просмотреть успели пока только двести. По экрану побежали строки кратких зрительских отзывов: «Фильм неплохой. Снято не очень умело, но с душой. В. Померцалов», «Основные тенденции неоколабризма схвачены автором, в основном, верно. Беспокоит серьезный уклон в отрицание амбивалентности полиэтичных структур. К. Мезозойский», «Нормальное кино. Вырубонов маловато. Ученики 4-А», «Очень понравилась звездная ночь на берегу океана. Т. Щепкина», «Ну что к чему? Л. Тодер».

Закончив читать отзывы, я обернулся и увидел столпившихся за моей спиной инженеров нашей лаборатории. Они пришли поздравить меня с премьерой.

Олег Белоусов. Салют, парень!

У старого пилота было свое место в диспетчерской. Он приходил, как правило, за полчаса до наряда, садился в дальнем углу в низкое кресло и сидел в своем потертом комбинезоне, аккуратно положив на колени полетный планшет и шлем. Он ни с кем не разговаривал, во всяком случае ни с кем из ватаги молодых поджарых пилотов, два раза в сутки наполнявших диспетчерскую и галдевших о планетах, маршрутах, посадках и взлетах.

Никто из молодежи не мог сказать о нем ничего определенного.

В глаза его называли С. П., но поскольку полное имя его давно забыли, то за глаза это С. П. расшифровывали просто — Старый Пилот. Это прозвище подходило к нему как нельзя более, поскольку в нем ощущалось и некое уважение, сродни тому, которое испытываешь, глядя на антикварную вещь, и в то же время, легкий налет иронического пренебрежения — что может быть нелепей старого пилота, да и где вы видали старых пилотов? Пилоты бывают только молодыми, когда они стареют, становятся начальниками, диспетчерами, уходят в науку, а то и вовсе прощаются с суетным миром космодромов, предпочитая ловить рыбу, разводить сады и поглядывать на небо снизу вверх, как простые смертные.

С. П. не вышел в начальство, не стал диспетчером, не лежала у него душа к рыбалке и цветоводству — он продолжал считать себя пилотом и регулярно приходил в диспетчерскую, садился в свое кресло, молча выслушивал назначения на полеты, так же молча вставал, не услыхав своего имени в очередной раз, снимал комбинезон, аккуратно вешал его в свой шкафчик и молча уходил.

Как ему удавалось водить за нос медицинскую комиссию, тоже никто не знал. По этому поводу среди молодежи ходило много анекдотов — говорили, например, что члены комиссии считают его своеобразным талисманом и допускают к полетам условно, взяв с диспетчеров подписку, что те никогда не выпустят его в космос. Это, конечно, была сплошная выдумка, во-первых, потому, что медицинская комиссия отличалась неслыханной строгостью и спуску не давала никому, а, во-вторых, потому, что Старый Пилот все же иногда летал. Видимо, здоровье его, несмотря на возраст, соответствовало допустимым стандартам…

Везенье, правда, обламывалось ему редко. Если, конечно, можно считать везеньем совершенно несусветные рейсы, от которых отказывались мало-мальски уважающие себя пилоты.

С. П. не отказывался никогда. Он молча получал полетные документы, спокойно проходил через диспетчерскую и, казалось, насмешливые взгляды и шуточки, которые отпускались ему вслед, просто отскакивают от его прямой с неширокими плечами спины.

Его звездный день начался как обычно…

Старый Пилот сидел в своем углу и невозмутимо слушал диспетчера, который формировал экипажи и определял маршруты.

— С. П., — пророкотал в динамике голос диспетчера. — Похоже, для вас сегодня есть работенка.

Диспетчер помолчал минутку, словно примериваясь…

— Там какая-то железная бочка болтается по орбите, надо ее отфутболить куда подальше…

С. П. молча встал и пошел к окошку за документами.

Обычно работу мусорщиков поручали стажерам, да и то самым бесталанным.

Но ведь С. П. брался за любую работу.

Его вывели на орбиту не совсем точно, пришлось пару раз включать двигатель для коррекции, пока, наконец, на экране локатора не показалась зеленая точка — тот самый предмет, который ему надлежало разогнать на околоземной орбите и вытолкнуть по касательной, уводящей в галактическую пустоту.

Он очень точно притер свой корабль к железной бочке (кстати, предмет и в самом деле напоминал железную бочку), уперся в нее и запросил у Земли разрешения на разгон до второй космической скорости…

Пока на Земле рассчитывали орбиту, расход топлива и время разгона, С. П. пригляделся к бочке…

И хотя уже по данным локации он готов был к чему-либо подобному, но все же, рассмотрев повнимательней космического скитальца, С. П. даже присвистнул от удивления.

— Привет, старушка! Со свиданьицем! — пробормотал Старый Пилот.

— Не понял! — вышел на связь дежурный диспетчер. — Не понял. Что там у вас?

— Полный порядок! — голос у С. П. вновь стал бесстрастным и холодным. — Дайте вводную!

Диспетчер продиктовал параметры разгона.

С. П. включил маршевые двигатели…

В этот момент и ударили колокола его судьбы!..

— Всем кораблям, находящимся в секторах три, девять, одиннадцать, двадцать один! В седьмом секторе терпит бедствие транспорт типа «Сириус». Экипаж семь человек. Есть раненые. Возможен взрыв реактора. Всем кораблям…

Дальше С. П. не слушал — одного взгляда на полетную карту было достаточно, чтобы оценить ситуацию. Пальцы стремительно пробежали по клавишам компьютера…

— Черт! — подумал Пилот. — Мне этого не выдержать…

Но получившая приказ АСУ короткими мощными толчками, от которых у Старого Пилота глаза полезли на лоб, уже переводила корабль на новую орбиту с учетом аварийного режима.

— На мусорщике! Какого дьявола претесь в чужой сектор?!

— Меняю курс согласно аварийной вводной.

— Ошалели! Ваша таратайка рассчитана на одного!..

— Прошу уточнить координаты аварийного судна и время безопасности, — С. П. решил не обращать внимания на оскорбительный тон.

Молчание.

— Время!!! — не выдержал Старый Пилот.

— …Полтора часа… Что вы задумали, С. П.?

— А, подите вы… — С. П. решил беречь силы. Он знал: в эти полтора часа ему понадобится все, на что он способен.

Пять рывков ускорения, следующих с интервалами в полторы секунды, вытрясли из него душу. С. П. обмяк в кресле, а голос старшего диспетчера продолжал бубнить:

— С. П.! С. П.! Доложите ваши соображения!

Язык у Старого Пилота стал очень большим и с трудом ворочался во рту.

— Парень… Я ближе всех… Так?

— Так.

— Кроме меня, никому не поспеть… Так?

— Так!.. Но экипаж «Сириуса» не влезет в мусорщик!

— Парень, проверь по каталогу, кого я толкаю перед собой…

Последовала минутная пауза…

— Но это невозможно, С. П.!.. Невозможно!

— Это их единственный шанс…

С. П, очень устал. Ему нужно было отдохнуть хоть десять минут. Он щелкнул тумблером связи и закрыл глаза…

За час до стыковки, когда на экране локатора захвата четко обозначился терпящий бедствие «Сириус», С. П. задраил шлем и нажал кнопку управления переходным шлюзом. Тяжелая металлическая крышка с тихим шипением сдвинулась с места…

— Работает! — с облегчением подумал С. П. и, оттолкнувшись от кресла, поплыл в пустоту станции, которую все это время толкал перед собой и с которой связаны все его надежды.

Здесь все было в порядке, как будто не прошло много-много лет после того, как в последний раз здесь жили и работали люди.

С. П. подплыл к пилотскому креслу, затолкал себя в него и застраховался привязной системой.

— Поехали! — усмехнулся он и включил питание… Когда на пульте одна за другой начали загораться лампочки, свидетельствующие о работе агрегатов, он не поверил своим глазам.

— Ну, милая, тряхнем стариной!.. «Сириус» наплывал всей своей громадой…

Но С. П. уже знал, что затея его не безумие. — Он сантиметр за сантиметром продвигался вперед, управляя отсюда, со станции, двигателями мусорщика и мгновенными точными импульсами направляя узел захвата к стыковочному штоку «Сириуса».

Когда легкий толчок оповестил о том, что стыковка завершена, С. П. был мокрый, как мышь, но все же у него достало сил насмешливо буркнуть:

— Готово…

Двое из экипажа «Сириуса» были ранены, их пришлось проталкивать через шлюзовую камеру, как мешки с песком. Тем не менее эвакуация прошла без суеты и в темпе.

Ребята с «Сириуса» были подготовлены Землей, не паниковали и не удивлялись.

С. П. расстыковался с «Сириусом» и полез назад в свой мусорщик. Только мощность его маршевых двигателей могла позволить, резко взяв с места, уйти как можно дальше от транспорта, готового взорваться в любую минуту.

С. П. так рванул вперед, что, казалось, его просто размажет по спинке кресла. Он выжимал из мусорщика все, безжалостно сжигая последние килограммы топлива и не обращая внимания на лопавшиеся сосуды лица — лишь бы подальше, подальше от взрыва…

Его расчет оказался безукоризненным — он обогнал «Сириус», прикрыл собою станцию со спасенными, расстыковался и, сжигая остатки топлива, затормозил, увеличивая тем самым площадь тени от возможного при взрыве жесткого гамма-излучения. Стенки станции были для него жидковаты…

Когда двигатели мусорщика захлебнулись и затихли, С. П. бессильно обвис в кресле. Он понимал, что с ним все кончено. Он протянул было руку, чтобы выключить связь и приготовиться к своим последним минутам несуетно и в одиночестве, но передумал и прохрипел:

— Парень!.. Когда я был щенком вроде тебя, эта бочка звалась «Салют»!.. Запомни: «Салют», парень!..

Старый Пилот не видел, как яростно вспыхнул взорвавшийся «Сириус», как разлетелись, сверкая в лучах Солнца, его обломки. Он ничего не видел…

Но в центре управления еще звучали его слова:

— «Салют», парень!..

Юрий Брайдер, Николай Чадович. Ад на Венере.

Небесный Спаситель уже явился.

Неограниченная власть над природой, ненасытная жажда потребления, немыслимая свобода нравов, утрата истинной веры, алкоголизм и наркомания, всеобщая алчность и равнодушие, вечная жизнь, купленная за деньги — вот испытания, ниспосланные роду человеческому.

Грядет День страшного суда.

Планета Земля, колыбель греха и обитель Сатаны, будет обращена в прах, и каждый узнает тогда меру своих деяний. Лишь избранные предстанут перед светлым ликом Господа.

Спасение может даровать только Заоблачный храм.

Двери его открыты для страждущих днем и ночью, к алтарю допускают всех: богатых и бедных, мужчин и женщин, белых и черных, верующих и атеистов. Храм исцелит и очистит душу, вы избавитесь от чувства одиночества, найдете истинную любовь и бескорыстную дружбу, обретете покой и кротость, вам будут обеспечены посильный труд и тихий отдых.

И вы получите вечную жизнь. Немедленно и бесплатно.

Не дожидаясь Последнего дня, осененный божьей благодатью Заоблачный храм покинет обреченную Землю и унесет детей своих к порогу Святого престола, коим является весь беспредельный космос. И только там, на планетах, свободных от первородного греха, роскошных, как райский сад, начнется для всех спасенных новая, счастливая и вечная жизнь.

Спешите в Заоблачный храм. Спешите, пока не поздно.

Воззвание Совета Учредителей Религиозно-Общественной Организации «Заоблачный Храм». 2048 Г.

…Следует учитывать, что пожертвование в пользу Храма всего движимого и недвижимого имущества является обязательным условием посвящения. При этом преимущество должно отдаваться трудоспособным, здоровым лицам мужского пола, возраст которых гарантирует целесообразность проведения геронтологической операции…

…Необходимо с максимальным тактом объяснять всем новообращенным, что природа человека, как существа, вышедшего из среды животного мира, во многом остается греховной и, поэтому, истинное спасение невозможно без такого атрибута Царства Божьего, как ад. Непродолжительное и добровольное пребывание в аду является непременным условием личного искупления и служит промежуточной ступенью подготовки вечной жизни в раю. Предположительное местонахождение ада — Меркурий, Венера; рая — Марс, спутники Юпитера, пояс астероидов…

Выдержки Из Секретной Инструкции Всем Филиалам И Региональным Представительствам Заоблачного Храма. 2049 Г.

Международная ассоциация практикующих врачей-геронтологов намерена предъявить секте «Заоблачный храм» судебный иск. Как заявил адвокат ассоциации, за последние три года его клиенты понесли огромные убытки, вызванные тем, что все члены секты в обязательном порядке подвергаются принудительной геронтологической операции.

Агентство «Ассошиэйтед Пресс», 2052 Г.

Концерн «Вестинхауз электрик» совместно с корпорацией «Эйршип индастриз» приступил к строительству на Венере первого жилища, рассчитанного на пребывание нескольких тысяч человек. Работы финансирует общественно-религиозная организация «Заоблачный храм».

«Спэйс Джорнал», № 11, 2055 Г.

Ряд государств и неправительственных организаций представили в комиссию по правам человека ООН документ, требующий немедленного расследования деятельности клерикально-реакционной организации «Заоблачный храм». Не исключено, что этот вопрос может быть вынесен на обсуждение ближайшего заседания Совета Безопасности.

Пресс-Бюллетень Оон, Май 2056 Г.

Комитет ООН по использованию космического пространства заявил протест по поводу противоправных действий организации «Заоблачный храм», продолжающей несанкционированное строительство человеческого жилья и космодромов на планетах Солнечной системы.

Пресс-Бюллетень Оон, Январь 2058 Г.

Из хорошо информированных источников стало известно, что связь с поселенцами «Заоблачного храма» на Венере отсутствует. Два космических корабля, посланные к этой планете с интервалом в три месяца, бесследно исчезли. Число членов «Заоблачного храма», в свое время покинувших Землю, не поддается точной оценке.

«Обсерваторе Романо», № 89, 2060 Г.

Грохот раздался после полуночи, когда бодрствовала только дежурная смена. Палуба и стены Компаунда задрожали. Он сдвинулся с места и медленно пополз вверх по склону, вспарывая почву на десятки метров вглубь и сминая на своем пути скалы. В переполненных жилых секциях, в коридорах, оранжереях и ангарах проснулись тысячи людей. Скользя в полной темноте по все более и более наклоняющимся поверхностям палуб, они, проклиная все на свете, пытались поудобнее устроить свои надувные матрасы и раскладушки. В вентиляционном колодце сорвался один из огромных кондиционеров и полетел вниз, давя и калеча тех, кто устроился на ночлег в прохладе воздухозаборных каналов.

Скрипя и сотрясаясь, Компаунд забирался все выше и выше по одной из пологих вершин хребта Ариадны, он держал курс параллельно условной линии, вот уже более полувека именуемой слепой глиссадой. Это был наиболее безопасный, а возможно, и единственный путь, которым космические корабли могли достичь поверхности Венеры. Входя в верхние слои атмосферы над плато Иштар, где на высочайших пиках Макферсоновых гор были установлены радиомаяки, они постепенно снижались, чтобы в случае удачи сесть в долине Эрмии, недалеко от Южного полюса. Весь этот коридор, шириной примерно в двести и длиной в четыре тысячи километров, был усеян обломками космических аппаратов, первые из которых были беспилотными зондами, а последние представляли собой огромные лайнеры.

Обломки космической техники, химически богатая атмосфера Венеры, минералы, да еще совершеннейшая регенерационная система, способная утилизировать каждый грамм отходов, служили основой существования людей, населявших Компаунд…

— Сволочи, — бубнил в темноте староста секции. — Не могли предупредить. Чтоб вас «матрасы» задавили… Хромой, — позвал он затем. — Ты же хотел на работу. Утром все бригады выйдут наружу.

— Я ни в одной не числюсь, — ответил из своего угла Хромой.

— Поговори с бригадиром четвертого моноблока. Пообещай ему что-нибудь.

— У меня ничего нет.

— Найдешь. Для этого и выходят наружу. Или ты сбежать хочешь?

— Нет, не хочу.

— Врешь — хочешь. Я за тобой давно наблюдаю… Что молчишь?

— Не люблю болтать впустую.

— Не нравится тебе тут, я вижу. Кем ты раньше был?

— Астронавтом.

— Чем же ты недоволен? У нас здесь почти как в космосе.

— Это разные вещи. Тут хуже, чем в тюрьме.

— Никто тебя силой не тащил. Оставался бы на Земле. Давно бы, наверное, и кости твои истлели.

— Сказки все это. Не верю я, что Земля погибла.

— А ты сам подумай. Раньше, что ни год, так по три, а то и по четыре корабля прилетало. А тут уже столько лет никого, как отрезало. Это точно пресвитер говорит: сгинул род человеческий. Одни только мы и спаслись. Мы, да еще те, кто сразу на Марс отправился. В райскую обитель.

— Чтобы вся планета сразу… Трудно поверить…

— Планета, может, и цела, только людишки грешные передохли… А ты чего такой? Остался там кто-нибудь у тебя?.. А мне вот никого не жалко. Сволочи все. Болтали о совести, о справедливости, а сами только хапали да жрали, жрали да хапали.

— А ты сам не хапал?

— Один раз попробовал — так на полжизни за решетку упрятали. После этого я ученый стал. Только услышал про Храм, сразу понял это по мне. А ты как сюда попал? Бессмертия захотелось?

— Нет. Консервацию мне раньше сделали. Еще перед полетом на Плутон. Если бы не нога, я бы сейчас далеко отсюда был.

— За ногу тебе, наверное, неплохо заплатили. Жил бы в свое удовольствие.

— …Одиночество, тоска. Я ведь до этого почти и не бывал на Земле. Случайно узнал про Храм. Там обещали как раз то, чего мне не хватало: любовь, дружбу, покой…

— Ну и дурак. Если бы ты хоть поваром был или там садовником — тогда другое дело. А астронавты здесь ни к чему. Здесь даже солнца не видать, не то что звезд.

В туалете Хромой нарочно замешкался, и когда все обитатели секции выстроились в очередь, отстал от своей десятки. Каждая следующая десятка старалась вытолкать чужака назад, и вскоре он оказался в самом конце. Это и было ему нужно. Доктор, как всегда, появился последним. Вечно заспанный и взлохмаченный, он сначала сунулся вперед, но вскоре оказался рядом с Хромым.

— Погодите, вы меня еще вспомните, — крикнул он кому-то, отпихнул Хромого плечом и встал впереди него. — Может, думаете, я такой же, как вы? Да я за свою жизнь ну хоть бы настолечко нагрешил. — Доктор показал кончик указательного пальца. — Как я жил. Случай, дикий случай виноват в том, что я оказался здесь. Случай и мое доброе сердце. Но вскоре я буду в раю, на Марсе. Там, где мне предназначено было находиться с самого начала. В прошлый раз меня чуть не включили в десятку исправившихся. Недолго мне осталось глядеть на ваши богопротивные рожи.

Люди в очереди молчали, не обращая на Доктора внимания. Некоторые покуривали в кулак, другие прикладывались к баллончикам с кислородом — воздух здесь, как и во всех подсобных помещениях был такой, чтобы только-только не задохнуться. Басни Доктора большинство из них слышало уже десятки раз. Он жил в Компаунде очень давно, прибыв, вероятно, еще с одной из первых партий, и, хотя в крупные шишки не выбился, имел все же кое-какие привилегии. У него часто водились табак, наркотики и даже спиртное. Занимался он и некоторыми другими делишками, о чем Хромой совершенно случайно узнал на прошлой неделе.

Когда в очереди осталось всего несколько человек и Доктор прекратил, наконец, свое карканье, Хромой тихо сказал ему в затылок:

— Мне нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы вы помогли мне избавиться от одной штуки, — Хромой легко похлопал себя по левому боку, где у него, как и у любого другого обитателя Компаунда, была зашита под кожей «пиликалка», — миниатюрный генератор радиоимпульсов. С его помощью не составляло труда отыскать и опознать на поверхности Венеры человека, или же, в крайнем случае, его останки.

— Наглец, — прошипел Доктор. — Ты посмел сказать мне такое?..

— Я слышал, как вы договорились с одним парнем из второго моноблока. Дней пять назад. В тупике под криогенной палубой.

— Ты рехнулся?

— Не бойтесь, я заплачу.

— Да что у тебя может быть, желторотый?

— Кислород, к примеру. Один большой баллон.

— Из-за баллона кислорода я буду рисковать! За такое и трех мало.

— У меня всего четыре. Я экономил кислород целый год.

— Убежать, значит, захотел, дурашка? Куда же ты денешься? Это же ведь Венера, а не пляж в Ницце.

— Это мое дело.

— Ты десять раз задохнешься, прежде чем найдешь сколько-нибудь исправный корабль.

— А я умею дышать очень экономно.

— Тебя «матрасы» сожрут.

— Лучше «матрасы», чем заживо гнить здесь.

— Я знал многих, кто решился на побег. Их скафандры, выеденные, как рачьи панцыри, разбросаны по всему пути.

— Мне нужно избавиться от «пиликалки».

— Два баллона.

— Я же вам объяснил, что у меня нет лишнего кислорода.

— Вот это действительно твое дело. Достань где-нибудь. Одолжи. Укради.

Утренняя служба была мероприятием ежедневным, строго обязательным (больных и умирающих доставляли на носилках), но отнюдь не рутинным. Это был одновременно и хорошо поставленный спектакль и вольная импровизация, в которой мог принять участие любой из присутствующих. Сам пресвитер, личность почти что легендарная, никогда не появлялся на этих мрачных мистериях, но его дух незримо витал над толпами обитателей второго моноблока, собранных ради такого случая в огромном, душном и плохо освещенном эллинге, пустовавшем с тех самых времен, когда приписанный к нему ракетобот бесследно исчез среди каменных лабиринтов каньона Химеры.

Когда построение, сверка, перекличка, подсчет живых и мертвых душ, наконец, закончились, под потолком вспыхнуло несколько десятков прожекторов. Все разом умолкли, выровнялись в рядах и подтянулись. В проходе между двумя передними шеренгами появилась высокая изломанная фигура, освещенная столбом мерцающего фиолетового света. Как и обычно, дежурный проповедник был одет в черный костюм-трико, черную маску и такие же перчатки.

Движения его напоминали судорожный танец. Он то быстро семенил мимо неподвижных шеренг, то замирал, словно прислушиваясь к чему-то, то вприпрыжку возвращался обратно. Несколько прожекторных лучей метались впереди него, вырывая из мрака бледные и напряженные лица.

— Грешники! — вдруг завопил проповедник, вскидывая вверх руки со странно удлиненными, поблескивающими металлом пальцами. — Мы грешники. Мы мразь. Мы прах.

Тысячи глоток подхватили этот крик, и он, грохоча, заметался под высокими сводами эллинга. Одни, как Хромой, все время ощущавший на себе чьи-то пристальные оценивающие взгляды, орали во все горло, другие беззвучно разевали рты, а третьи лишь снисходительно улыбались. Черная фигура металась в круге мертвенно-синего цвета. Она то падала, сжимаясь в комок, то вновь вздымалась над людским скопищем, неправдоподобно длинная и костлявая.

— Мы мразь. Мы черви. Мы пыль у ног Всевышнего. Кто дал нам жизнь?

— Он, Всевышний, — заорали шеренги.

— Кто дал нам хлеб?

— Он, Всевышний.

— Кто дал нам благодать?

— Он, Всевышний.

— Хвала ему. Хвала Всевышнему.

Внезапно проповедник умолк, резко перегнувшись назад и заломив руки, затем стремительно, как спущенный лук, распрямился и, сделав серию плавных балетных прыжков, остановился возле какого-то жалкого плюгавого человечишки. Все уже молчали, лишь один этот несчастный, на котором сразу скрестились лучи прожекторов, продолжал кричать, выпучив глаза и напрягая шейные жилы: «Хвала. Хвала».

— Замолчи, — зловещим шепотом приказал ему проповедник. — Твои слова лживы. Твоя душа грязна. Ты не любишь Всевышнего.

— Простите, святой отец. Я ни в чем не виноват. Простите, — человечек упал на колени. Стоявшие рядом с ним медленно расступились, словно остерегаясь заразы.

— Всевышний милостив. Он простит тебя, — в голосе проповедника слышались неподдельная боль и сострадание. — Покайся, несчастный.

Всего на мгновение проповедник припал к рыдающему человечку, обвил его длинными тонкими руками и тут же отпрянул обратно. Хромой, через плечо наблюдавший за этой сценой, отвел взгляд и утер с лица пот. К чужой смерти он уже почти привык, а вот с собственным страхом справиться не мог.

* * *

Когда наступило время завтрака, Компаунд еще грохотал и сотрясался, но наклон палуб заметно уменьшился. Возле дверей столовой, как всегда, образовалась свалка. Первая смена еще не закончила трапезу, а вторая уже орала, улюлюкала и стучала ногами в — коридоре. Дежурные доложили об этом в центральный распределительный пост, и подача кислорода в герметично закупоренный коридор сразу прекратилась. Все моментально успокоились, лишь ругались сиплыми голосами, да, как рыбы, хватали ртом воздух.

В столовой Хромой проглотил таблетку поливитаминов, съел пахнущий аммиаком слизистый комок белковой каши и получил кружку воды. Эту воду разрешалось брать с собой, чтобы выпить позднее или заварить на ней чай, но Хромой одним глотком осушил кружку и торопливо пошел вниз — туда, где на нулевой палубе первого моноблока формировались и снаряжались рабочие бригады.

В огромном, непривычно ярко освещенном помещении, сплошь забитом потными, злыми людьми, Хромой не без труда отыскал бригадира четвертого моноблока. Это был худой и жилистый, совершенно седой человек. По его лицу Хромой понял, что с ним можно договориться.

— Возьмите меня на работу, — сказал он. Бригадир оторвался от списка, который держал в руках и внимательно осмотрел Хромого.

— Выходил уже?

— Нет.

— Э-э, такие работники нам не нужны.

— Я астронавт. И на Венере высаживался раз десять. Да и пострашнее планеты видел.

— А что у тебя с ногой?

— Раздробило сустав. Но сейчас все в порядке.

— Присядь. Еще раз… Скафандр, допустим, я для тебя найду, — задумчиво сказал бригадир. — А вот кислород…

— Кислород у меня есть… Три баллона.

— Один отдашь мне. Вроде как аванс.

— Но…

— Пошел вон.

— Согласен.

— Баллон принесешь сейчас же. И поворачивайся. Я внесу тебя в список следующей партии. Паек получишь после работы.

Спустя минут двадцать, когда все формальности были завершены, кран-балка доставила со склада скафандр — огромную титановую бочку с крохотным иллюминатором спереди. Из бочки торчали три пары могучих конечностей, верхние из которых служили манипуляторами, а две нижние выполняли функции ног. Когда-то серебристо-сверкающая, зеркальная поверхность скафандра была сплошь покрыта царапинами, вмятинами и следами сварки.

— Раньше, наверное, у тебя скорлупа получше была, — усмехнулся бригадир. — Но ничего. Здесь и это сойдет. Что брать — знаешь?

— Знаю.

— Вот такие камни тоже, — бригадир показал на обломок светло-серого кристалла, формой похожего на огромную снежинку. — Когда вернешься, не торопись выходить из шлюза. Я тебя встречу. Посмотрим твою добычу. Кое-что и себе оставим. С контролером я договорюсь.

Все «лужайки» вокруг мы уже успокоили. Если появятся «матрасы», старайся залезть в какую-нибудь яму или трещину. А еще лучше заранее вырой себе щель в полный рост. Все понял? Часов через шесть я вас соберу. Твой номер?

— Двадцать четыре ноль сорок.

— Лезь в скафандр. Кислорода здесь часов на пятнадцать — двадцать. Поилку можешь не трогать. Клиентам вроде тебя их не заправляют. За одну смену не помрешь.

Скафандр был устаревшего образца, весил не меньше тонны и давно не использовался по назначению. Хромой с трудом устроился в тесном внутреннем пространстве, засунул руки и ноги в гнезда панели биоуправления и теперь дожидался, пока кряхтевший над ним бригадир не закончит соединять многочисленные разъемы системы жизнеобеспечения.

— Проверь руки. — крикнул бригадир. — Так, хорошо. Теперь ноги… Годится. Пошел на дефектоскопию.

Хромой напряг мышцы ног так, словно хотел сделать шаг — сервомоторы заскрипели, сгибая сочленения металлических конечностей, и скафандр медленно, по-паучьи переступая, двинулся вперед. Процедура дефектоскопии заняла не больше минуты. Бригадир стукнул по шлему разводным ключом и заорал, стараясь перекричать вой уже заработавших насосов:

— Задраивай люк. Удачи тебе.

Как только Хромой вошел в шлюзовую камеру, свет в ней погас, а за спиной лязгнула герметическая заслонка, сразу отделившая его от маленького человеческого мирка, заброшенного в кромешный венерианский ад. Все вокруг завыло, завибрировало, и Хромому показалось, что на него обрушилась снежная лавина. Это в шлюзовую камеру ворвался воздух Венеры, сжатый чудовищным давлением почти до плотности воды.

Он включил головной прожектор и сквозь стремительно летящие черные хлопья пошел вперед — сначала по твердому, глухо звенящему под ногами трапу, а затем — по неровной и рыхлой почве. Свет мощного прожектора бессильно терялся во мраке, более густом, чем мрак глубоководных океанских впадин. Долгая ночь не могла остудить песок и камни, раскаленные до температуры кузнечного горна. Все, что могло здесь сгореть, расплавиться или испариться — сгорело, расплавилось и испарилось миллионы лет назад.

Ноги сами собой сгибались и разгибались, передавая команды механизмам, и ему уже не нужно было заранее обдумывать каждый шаг. На ровных участках Хромой переключался на автоматическое управление, давая себе отдых. Пройдя несколько тысяч шагов, он остановился и посмотрел в ту сторону, где остался Компаунд.

Он был сейчас совершенно один во мраке чужой планеты, и ничто, кроме зашитой под лопаткой «пиликалки», не связывало его больше с ненавистным миром Компаунда — миром тоски, отчаяния и одиночества. Впервые за последние пять лет не оставлявшее его даже во сне чувство полнейшей человеческой несостоятельности, отупляющее ощущение умственной и физической деградации — исчезло. Он вновь был свободен, силен, уверен в себе и смел — первооткрыватель планет, покоритель космоса. На глаза попался причудливый букет кристаллов, похожий на тот, что показывал ему бригадир, и он отшвырнул его ногой далеко в сторону.

Ночью «матрасы» появляются внезапно. Еле различимое пятно света, венчавшее купол Компаунда, вдруг пропало и спустя секунд пять-шесть появилось снова. Можно было подумать, что какое-то движущееся тело случайно заслонило его. Но случайностей на Венере не бывает. Случайности могут быть на Земле, или на Марсианских курортах. Поэтому Хромой, не мешкая, двинулся прочь. Верхняя часть скафандра вращалась наподобие танковой башни, и через каждые полсотни шагов он обшаривал светом прожектора пространство позади себя.

Хромому уже приходилось наблюдать нападение «матрасов», и всякий раз его удивляло полное отсутствие логики в их действиях. Никогда нельзя было предсказать заранее, какую цель они выберут — ближайшую, или наоборот — самую дальнюю, одиноко стоящего человека или тесно сбившуюся группу. «Матрасы» не реагировали ни на свет, ни на производимый человеком шум, ни тем более на его запах. Загадкой оставалось, каким способом они выслеживают людей и зачем вообще это им нужно. Обычно «матрас», расплющив скафандр, некоторое время возился над ним, превращая тело человека буквально в кашу, а затем преспокойно уплывал дальше, ничем определенным не воспользовавшись. Никто даже не знал, чем питаются эти твари, представлявшие собой по сути дела одну-единственную непомерно разросшуюся анаэробную клетку. По крайней мере их смертельные схватки с «лужайками» никогда не переходили в пиршество.

Хромой двигался по большой дуге, стараясь не слишком удаляться от Компаунда. Он уже решил было, что избежал погони, когда метрах в тридцати позади себя, почти на пределе дальности света прожектора, увидел что-то темное, плоское, медленно шевелящееся, похожее скорее даже не на матрас, а на огромное одеяло с рваными и разлохмаченными краями. «Матрас» медленно плыл в густой атмосфере, едва не касаясь почвы. Истинные его размеры с такого расстояния определить было трудно, но без сомнения это был крупный, достаточно зрелый экземпляр — неутомимый преследователь и беспощадный противник. Даже если бы у Хромого и имелось какое-нибудь оружие, причинить им вред этому небелковому порождению стоатмосферного давления и пятисотградусной температуры было практически невозможно. Не отличавшийся спринтерскими качествами «матрас» мог преследовать жертву многие сутки подряд и, лишь приблизившись к ней на расстояние трех-пяти шагов, атаковал с неуловимой для глаза стремительностью.

Каждый раз, оборачиваясь назад, Хромой убеждался, что разделяющее их расстояние постепенно сокращается. Стараясь не поддаваться панике, он бежал по прямой, обходя крутые подъемы и переключаясь, где только можно, на автоматический режим. На исходе третьего часа погони Хромой заметил слева от себя достаточно узкую извилистую борозду. Она была мелковата, разве что по пояс ему, но дальше, похоже, углублялась.

«Может, я топчу свою собственную могилу», — подумал Хромой, спускаясь в борозду.

«Матрас» был в десяти метрах, когда каменные брустверы достигли плеч скафандра.

«Матрас» был в пяти метрах и вот-вот должен был броситься в атаку, когда Хромой, не закончив последнего шага, упал лицом вниз.

Почва содрогнулась, как от близкого разрыва тяжелого снаряда. По скафандру застучали камни. Борозда наполнилась пылью. Это «матрас» с разгона плюхнулся туда, где только что торчала покрытая титановой броней голова Хромого…

…Почти семь часов, перетирая в песок камни, «матрас» ворочался над ним.

Когда Хромой, наконец, с великом трудом откопал себя и выполз наверх, манометр его кислородного баллона показывал меньше половины первоначального давления. Произведя в уме несложный расчет, он понял, что даже если ему удастся пройти обратный путь тем же маршрутом и с той же скоростью — даже в этом идеальном случае баллон опустеет где-то на дальних подступах к Компаунду. А учитывая то, что венерианский ветер слизывает следы точно так же, как это делает морская вода на пляже, можно было предположить, что на возвращение понадобится гораздо больше времени.

В общем, надеяться оставалось только на чудо. Хромой решил не впадать преждевременно в панику и идти в максимально экономном режиме до тех пор, пока в баллоне не останется последний глоток воздуха. Тогда, чтобы не мучиться, умирая от удушья, он подойдет вплотную к первой попавшейся «лужайке» и примет от нее мгновенную и безболезненную смерть…

…Он потерял счет холмам, через которые перевалил, и застывшим лавовым потокам, которые пришлось обойти стороной. Иногда он сразу узнавал места, где уже побывал, спасаясь от «матраса», иногда же, сбившись с дороги, долго блуждал на одном месте. В тесной седловине между двумя извергающимися вулканами его чуть не раздавила упавшая рядом вулканическая бомба. Нестерпимо хотелось пить, и временами, теряя над собой контроль, Хромой принимался лизать прохладную поверхность иллюминатора. Мышцы ног по-прежнему работали, как автоматы, но перед глазами все чаще вспыхивали радужные пятна, отзывавшиеся болезненным гулом в ушах. Поврежденный при падении прожектор, время от времени начинал мигать, и в момент затемнения Хромой задел какое-то препятствие, подвернувшееся ему под левую переднюю ногу. Что-то лязгнуло, словно металл ударился о металл. Он вернулся назад и, наклонившись, увидел ярко сверкнувший на свету круглый бок полузасыпанного песком скафандра — почти такого же, как и у него самого. Нижняя часть скафандра вместе с конечностями напрочь отсутствовала. В раскрытом чреве, среди бахромы разорванных световодов и похожих на раздавленные пчелиные соты криогенных ячеек, уже выросли две крошечные, еще не успевшие окостенеть «лужайки».

Когда Хромой, обкопав скафандр со всех сторон, вывернул его на поверхность, в яме блеснуло еще что-то. Под слоем песка оказался длинный, сложной конструкции предмет, формой похожий на большую металлическую рогатку. Расходившиеся под острым углом две более тонкие трубы состояли из множества подвижных колец и лимбов. Толстый конец заканчивался широким воронкообразным раструбом. Это был финверсер — устройство для выживания в экстремальных условиях. В разных режимах работы он мог служить двигателем, отопителем, буром, резаком, сигнализатором, а при необходимости, и оружием. Путем реакций фотолиза финверсер был способен выделять из углекислого газа чистый кислород.

Хромой осторожно поднял финверсер и вставил его в специальное гнездо на груди скафандра, раструбом вперед. Набрав нужную программу, он направил раструб в сторону лежащего неподалеку гранитного валуна. Камень засветился малиновым светом, затем ослепительно вспыхнул и рассыпался.

Убедившись в исправности финверсера, Хромой приступил к осмотру скафандра. От человека, когда-то владевшего им, не осталось ничего, кроме иссохших кистей рук, застрявших в гнездах биоуправления. Очевидно, за несколько секунд до гибели, он упал на правый бок, обессиленный долгим преследованием, и «матрас» прихлопнул его, как сложенное вчетверо кухонное полотенце прихлопывает муху. Поилка оказалась пустой, а ее шланг был прогрызен насквозь. От радиокомпаса осталась одна труха. Зато оба кислородных баллона, заправленные почти полностью, оказались на месте.

Особой радости при виде этих находок Хромой не испытал. Близкая смерть могла разом разрешить все его проблемы, а нежданный подарок судьбы в виде финверсера неминуемо ввергал в новый круговорот страданий.

Снаряженный таким образом, он мог хоть сейчас отправиться на розыски подходящего космического корабля. Мог бы, если б не жажда, жажда, которая убьет его через трое-четверо суток, и не «пиликалка», по сигналам которой патрульный ракетобот отыщет его еще раньше.

А беглецам из Компаунда пощады не полагалось.

Лишь добравшись до Компаунда, Хромой принял, наконец, решение. Не доходя шагов десяти до шлюзового люка, он закопал финверсер в куче мелкого щебня возле приметной гранитной глыбы.

Стоя в шлюзовой камере под потоками извергавшейся на него охлаждающей жидкости, Хромой думал только о глотке воды. Едва компрессор заменил венерианский воздух на обычную для технических помещений Компаунда газовую смесь, в шлюзовую камеру влетел бригадир. Он погрозил Хромому кулаком и, обжигая пальцы, помог открыть верхний люк.

— Где ты был? — закричал он. — Ты знаешь, сколько времени прошло?

— На меня напал «матрас».

— Не на тебя одного. Четверо вчера не вернулись. Скоро ракетобот пошлют на поиски.

— Поздновато что-то.

— Это тебя не касается. Кстати, а чем ты дышал? Кислород должен был кончиться еще часов десять назад.

— Я нашел пару баллонов.

— Где?

— В какой-то яме.

— А сейф с бриллиантами там не лежал?

— Больше ничего не было.

— Сразу видно, врать ты не умеешь. Ну-ка покажи… Действительно, — сказал бригадир, рассматривая баллон, извлеченный Хромым из багажного отсека. — Не наш. И почти новый. Странно. Я их пока спрячу. Потом разделим. Контролеру скажешь, что ничего не нашел. Для первого раза к тебе особо придираться не будут. Если спросят — чем дышал, скажешь, что я тебе по ошибке лишний баллон навесил. Все понял?

— Понял. Мне пить очень хочется.

— Я бы дал, да нету. Попроси в столовой. Завтра утром Можешь приходить снова.

Сразу после ужина Хромой, провожаемый пристальным взглядом старосты, покинул свою секцию и по бесконечным пролетам аварийной лестницы поднялся на несколько десятков палуб вверх — в седьмой моноблок. Здесь размещались службы наблюдения и связи. Посторонним здесь болтаться в общем-то не полагалось.

Оглянувшись по сторонам, он негромко постучал в дверь поста наружного контроля. Никто, кроме старшего дежурного по Компаунду, не имел права заходить сюда, но находившийся сейчас на вахте оператор оказался бы последней свиньей, если бы не впустил Хромого. И действительно — дверь открылась. Плотный лысоватый человек, улыбаясь несколько растерянно, сказал:

— Вот не ожидал. Заходи.

В длинном полутемном помещении мерцал огромный зеленоватый экран и вразнобой мигали разноцветные лампочки.

— Садись. — оператор указал на свободное кресло. — Случилось что-нибудь?

Это был единственный человек, которого Хромой знал еще до того, как попал сюда. Много лет назад, курсантом-радиотехником, он проходил шестимесячную стажировку в экипаже Хромого. С тех пор они не виделись и встретились только здесь, на Венере, где радиотехник занимал положение куда более приличное, чем его бывший командир. Несколько раз, разговаривая с Хромым в столовой, он приглашал его в гости, впрочем, ничего конкретного при этом не обещал. Был он, видимо, неплохим человеком — из тех, кто хоть ничем тебе и не поможет, но зато и вреда не причинит.

— Шел мимо, решил заглянуть, — соврал Хромой. — Как живешь?

— Ничего.

— Может, новости какие есть?

— Нет. По крайней мере хороших.

— А экран для чего здесь?

— Это изображение поверхности планеты в радиусе двадцати километров вокруг нас. Вот тут Компаунд, — он ткнул пальцем в центр экрана. — А вот ракетобот, — он отметил крохотную светящуюся точку. — Разыскивает тех, кто не вернулся вчера. Троих уже вроде, нашли.

— Ну и как они?

— Как всегда. В лепешку. Сегодня рабочие бригады не выходили. Ждут, когда уберутся «матрасы».

— Я тоже был там. Едва-едва спасся.

— Что ты говоришь? Повезло тебе.

— Информация с экрана записывается куда-нибудь?

— Обязательно. Вот этот блок.

— Знакомая штука. У нас на корабле тоже был такой.

— Да. Вот клавиша пуска, вот перемотка, а это — запись.

— А красная кнопка?

— Экстренное стирание. Разве ты забыл, командир? — оператор, вначале ощущавший некоторую неловкость, был рад, что нашел тему для разговора. — Послушай, — сказал он, как будто вспомнив что-то. — Может, выпить хочешь?

— Да как-то, знаешь, неудобно.

— Ну что ты. Я сейчас.

Отверткой он приподнял одну из плиток пола и вытащил трехлитровую пластмассовую емкость, кусок завернутой в бумагу поваренной соли, и несколько фильтров от респиратора.

Пока оператор, нагнувшись, копался в своем тайнике, Хромой быстро нажал на кнопку аварийного стирания. Крохотная, не больше булавочной головки лампочка, контролировавшая наличие записи в кассете, погасла.

— Здесь у меня клей, — пояснил оператор, выпрямившись. — Спецклей на спирту. Дрянь, но пить можно.

— Мне что-то расхотелось, — отозвался Хромой.

— Ну, как хочешь.

— Пойду. Уже поздно. Будь здоров. Расставшись, оба вздохнули с облегчением.

Хромой уже собирался ложиться спать, когда его вызвали в коридор. Кто-то незнакомый сунул ему завернутый в бумажный мешок баллон и шепнув: «Бригадир тебя зовет к себе», — быстро удалился.

В крохотной каморке бригадира на столе стояли две кружки холодного чая и лежала пачка галет.

— Присаживайся, — пригласил бригадир. — Баллон тебе отдали? Спрятал? Ну, молодец.

Хромой маленькими глотками пил чай, все время ощущая на себе пристальный взгляд бригадира.

— Так говоришь, в яме лежали… — задумчиво проговорил тот. — Бывает… Может быть, ты все же еще что-нибудь нашел?

— Нет.

— Постарайся меня правильно понять. Ты, вроде, не доносчик, это точно. И еще слушок есть — убежать хочешь, — бригадир снова глянул на Хромого.

— Нет, не хочу.

— Меня можешь не бояться. Если бы я на тех работал, — он ткнул большим пальцем куда-то вверх, — тебя бы еще вчера за жабры взяли. Буду говорить откровенно. Сюда попал с одной из последних партий. Уже четыре года с Земли никто не прилетал. Было объявлено, что Страшный суд наконец свершился. Кое-кто, правда, засомневался. Но это оказался как раз тот случай, когда сомненья вредят здоровью. Никто тех скептиков больше не видел. Признаюсь, лично я ни в ад, ни в рай, ни в спасителя не верю. О том, как попал сюда, скажу в двух словах — больше деваться некуда было. А теперь вижу: лучше бы дома под забором подыхал, чем здесь наслаждаться вечной жизнью. Трудно поверить, что в наше время возможно такое. Ведь это и рабство, и инквизиция, и фашизм, все вместе. Те, кто прибыл на Венеру с последним транспортом, рассказывали, что на Земле нашим Храмом занялись всерьез. Запретили его деятельность в десятках стран, наложили арест на имущество, раскрыли массу афер и преступлений. Что случилось потом, никто не знает. Почему прервалась связь с Землей? Почему больше не прилетают корабли? Твои баллоны, судя по всему, взяты с корабля, который посетил Венеру совсем недавно — год, от силы два года тому назад. Если тебе об этом что-нибудь известно — скажи.

— К сожалению, сказать нечего. Спасибо за чай.

— Еще несколько слов. Многие здесь думают так же, как и я. Как только это станет возможным, мы попытаемся захватить Компаунд, чтобы узнать, наконец, всю правду. У нас уже довольно сильная организация, и имеется кое-какое оружие. Времени очень мало. Надо спешить, пока в людях еще до конца не убито все человеческое. Если хочешь — присоединяйся к нам.

— Нет, я не заговорщик.

— Значит — бежишь? Веришь, что на Марсе — рай?

— Я бы не хотел говорить на эту тему…

В свою секцию Хромой вернулся уже после того, как во всех жилых помещениях погасили свет.

— Где ты шатался? — спросил проснувшийся, а может и вовсе не спавший староста. — Знаешь ведь, что после ужина нельзя никуда уходить.

— Могут у меня появиться неотложные дела, — огрызнулся Хромой, устраивая постель.

— Знаю я, какие дела делаются ночью.

— Ну, а раз знаете, то и спрашивать нечего.

— Значит, не скажешь, где был?

— Нет.

— И даже не соврешь?

— Не собираюсь.

— Откуда ты только такой взялся? Астронавт. Подумаешь — фигура. Да ты хоть один год пожил на Земле? Людей, небось, видел из окошка лимузина, когда тебя везли на очередной банкет лопать устриц. А другие в это время ели хлеб из целлюлозы и сыр из планктона.

— Сейчас мы в одинаковом положении.

— Нет, не в одинаковом. Я уже давно ни на что не надеюсь, а у тебя есть что-то на уме. И из-за этого мы все можем хлебнуть горя. Мы для них хуже, чем грязь. Думаешь, они останутся тут навечно, как все мы? Черта с два. Отбарабанят свой срок — и на Марс. А на их место пришлют других, чтобы еще крепче давили из нас сок. Ты думаешь, для чего мы здесь? Скоро все Компаунды соберутся у полюса. Там будем строить завод по изготовлению ракетного топлива. Вот где начнется настоящая каторга.

— Ну, все, — сказал Хромой. — Я спать хочу.

— Ладно, — сказал утром Доктор, когда они остались в туалете вдвоем. — Так и быть, я сделаю тебе это. Видит бог, не могу отказать никому, кто взывает о помощи. Неси кислород. Два баллона, как договаривались.

— Один.

— Черт с тобой, волоки.

Хромой вернулся в секцию и, пользуясь тем, что все ушли на завтрак, снял заднюю стенку своего шкафчика, за которой у него был устроен временный тайник.

Тайник был пуст.

Исчез баллон, две пачки синтетических сигарет и заготовка для ножа — в общем все, что лежало здесь еще вчера вечером. Кражи в Компаунде были обычным делом и оставалось надеяться на то, что здесь пошарили обычные воры, а не агенты охраны. Впрочем, времени на размышление не было и Хромой побежал на криогенную палубу. Там в одном из тупиков, среди переплетения бесчисленных труб у него находился основной тайник. Когда он вернулся в туалет, Доктор уже чуть на стенку не лез.

— Я думал, ты повесился, — как змея, зашипел он. — Что я — до вечера здесь ждать буду? — Доктор прикинул баллон на вес и быстро завернул его в свою куртку. — Если кто-нибудь сейчас зайдет сюда, нам крышка, — закончил он. — Раздевайся до пояса. Живо.

Острое лезвие вонзилось Хромому в спину, и он помимо воли застонал.

— Тихо, — злобно прошептал Доктор. — Молчи, гад. Ножом он быстро углублял крестообразный надрез, подбираясь к вросшей в тело «пиликалке».

— Нагнись ниже, а то кровью все зальешь. И не корчись. Сам напросился.

Засунув в рану два пальца, Доктор вытащил окровавленный шарик, величиной примерно с вишню.

— На, держи, — сказал он. — Потерпи еще немного, я наложу швы.

Когда все было закончено, Доктор вытер рубашкой Хромого руки и сказал уходя:

— Прибери здесь, чтобы никаких следов не осталось. Никогда в жизни не буду больше связываться ни с кем из вас.

Кое-как затерев брызги крови, Хромой присел на пол, привалясь правым боком к стене. Операция оказалась куда более мучительной, чем он предполагал. Левая рука совсем онемела, а лопатку жгла невыносимая боль.

Когда наверху затопали и загоготали уборщики, Хромой встал и пошел в свою секцию. Левую руку он придерживал правой и старался ни к чему не прикасаться левым боком. В секции еще никого не было и он улегся на свою кровать лицом вниз.

— Ты что это? — услышал он через некоторое время голос старосты. — Почему на завтрак не ходил?

— Заболел, — буркнул Хромой, не отрывая лица от подушки.

— Если заболел, иди в госпиталь. Здесь лежать нельзя. Кстати — забыл сказать. Тебя старший повар разыскивает. Ты, вроде, не оформил рабочий паек. Иди — он ждет.

Проклиная в душе старосту и всех поваров на свете, Хромой побрел в столовую. Там уже никого не было, только за отдельным столом неторопливо жевал старший повар.

— Двадцать четыре ноль сорок? — переспросил он писклявым голосом и выплюнул рыбью кость. — Выходили позавчера на работу?

— Да.

— А почему не оформили рабочий паек?

— Я плохо себя чувствую, — сказал Хромой, сглатывая слюну. Чего только не было на столе перед поваром.

— Ничего не знаю, — сказал тот, аккуратно очищая вареное яйцо. — Сейчас же идите в комнату 916.

Поднявшись лифтом в девятый моноблок, Хромой отыскал дверь под номером 916. Холодный пот тек у него по лицу, а нижняя рубашка на спине и боку пропиталась кровью.

В комнате сидело несколько человек в форме агентов внутренней охраны.

— Двадцать четыре ноль сорок? Да, вас вызывали, — сказал один из них, до самых глаз заросший курчавой бородой. — Идите вон в ту дверь.

Что-то нехорошее почудилось Хромому в его голосе и в том быстром взгляде, которым он обменялся с остальными.

Размышляя над тем, как странно оформляются в Компаунде рабочие пайки, он прошел длинным коридором, открыл находившуюся в его конце дверь и оказался в большой овальной комнате, наполненной душистым табачным дымом. Посреди комнаты за столом из настоящего дерева сидел тучный человек с дряблым лицом обиженной жабы. За его спиной стояло еще несколько фигур — все сплошь местная элита. Люди, располагающие бесспорной, реальной властью.

— Здравствуйте, — сказал ошарашенный Хромой.

— Двадцать четыре ноль сорок?

— Да.

— Так-так, — задумчиво сказал пресвитер Компаунда, ибо это был именно он — бог, судья и хозяин в одном лице. Хромой лицезрел его впервые в жизни. — Что же ты нас обманываешь, Двадцать четыре ноль сорок?

— Не понимаю, о чем вы? — ответил Хромой, а про себя подумал: кто мог выдать? Неужели Доктор? Вряд ли. Тогда кто же?

— Не понимаешь? — переспросил пресвитер. Он сделал знак рукой, и кто-то из стоящих за его спиной положил на стол кислородный баллон. — Позовите сюда этого… как его… — Пресвитер поморщился.

Дверь позади Хромого открылась, и староста, пройдя мимо него, остановился в трех шагах от стола.

— Ну, — поторопил его пресвитер.

— Двадцать четыре ноль сорок в моей секции пятый год. Сначала, вроде, все было ничего, но потом его поведение показалось мне подозрительным. Во-первых, он ни с кем особенно не сближался. Все больше молчал. И каждый день по часу, а то и по два тренировался: приседал, отжимался от пола и все такое…

— Что же в этом странного?

— Не знаю. Странно, и все. Так никто не делает.

— Дальше.

— После того, как он сказал на днях, что здесь хуже, чем в тюрьме, я с него глаз не спускал. Позавчера он выходил на работу и отсутствовал почти сутки. А вчера ушел куда-то после ужина. Воспользовавшись этим, я обыскал его вещи и нашел вот это, — староста указал на баллон.

— Понятно. А ты что на это скажешь? — вопрос относился уже к Хромому.

— Что я скажу? Такие баллоны есть у многих. На кислород можно и сигареты выменять, и воду, и многое другое.

— Да, правду говорить ты не хочешь, — сказал пресвитер. — Эй, — не оборачиваясь, он щелкнул пальцами.

Человек с бычьей шеей и голым черепом — комендант, номинальное третье, а фактически второе лицо в Компаунде, склонился к плечу пресвитера.

— Выяснить, когда он выходил наружу, сколько времени пробыл там, и с кем встречался после этого. Обыскать Компаунд сверху донизу. По записям поста внешнего контроля определить весь его маршрут.

— Будет сделано, — сказал комендант и рысцой побежал к двери.

— Ты, кажется, когда-то был астронавтом? — спросил пресвитер у Хромого.

— Да.

— Вон лежит кислородный баллон. Ты ведь не отрицаешь, что он твой?

— Нет, — поколебавшись с секунду, ответил Хромой.

— Хорошо. Ты уже начинаешь говорить правду. На каждом баллоне имеется маркировка. Два числа через тире. В нашем случае это 661 и 1203. Ты не знаешь, что они могут означать?

— Нет, — ответил Хромой, чувствуя себя как попавшая в сети рыба.

— А зря. Цифры эти не сулят тебе ничего хорошего. Первая из них — инвентарный номер баллона. На любом космическом корабле их сотни. Но вот вопрос — как узнать, какому космическому кораблю он принадлежал ранее? Ты не знаешь?.. Я беру четвертый том приложения к штурманскому справочнику и безо всякого труда выясняю, что бортовой номер 1203 имел транспортный корабль первого класса «Гамма-Эол». Что ты на это скажешь?

— Мне нечего сказать. Этот баллон я выменял на четыре пачки сигарет еще год тому назад.

— У кого именно, конечно, не помнишь?

— Нет.

— Ну, ладно. Времени и терпения у нас хватит. «Эол» слишком лакомый кусочек, чтобы выпустить его из рук.

В это время вернулся комендант и стал шептать что-то на ухо пресвитеру.

— Ничего странного в этом нет, — прервал его тот. — Наш астронавт не так, глуп и успел предпринять вчера кое-какие меры. Оператора под замок, с ним поговорим позже. Узнайте у специалистов, можно ли восстановить запись.

В коридоре раздались шум и проклятия. Двое охранников силой втолкнули в комнату бригадира, а третий, пройдя вперед, положил на стол еще один баллон.

— 703—1203, — прочитал на нем пресвитер. — Так-так…

— Я ничего не знаю, — прохрипел бригадир. — Что вы от меня хотите?

— Как попал к тебе этот баллон?

— Я его в первый раз вижу.

— А этого красавца? — Пресвитер кончиком сигары указал на Хромого.

— Тоже.

— Между прочим, он позавчера выходил с твоей бригадой на работу.

— У меня в бригаде двести человек. Одни приходят, другие уходят. Откуда я могу знать всех?

— Давно ты здесь?

— Давно. С самого первого дня.

— И с самого первого дня воруешь?

— Чужого я никогда не брал.

— Ты думаешь, что обманул меня? Ты сам себя обманул. За тобой и раньше грешки водились. Пора с этим кончать. Пойдешь в утилизатор.

Лицо бригадира побелело, все жилы на лбу напряглись, а в уголках рта показалась пена.

— В утилизатор? — закричал он, пытаясь приблизиться к столу. Уже четверо охранников висели на нем. — На котлеты меня пустите. Людоеды. Чтоб вы подавились моими костями.

— Не подавимся, — впервые усмехнулся пресвитер. — Утилизатор раздерет тебя на молекулы. Но не сразу. Часика два подергаешься.

— Не трогайте его, — не выдержал Хромой. — Я все расскажу. Баллоны я снял с раздавленного скафандра километрах в двадцати от Компаунда.

— Со скафандра? И больше там ничего не было?

— Нет.

— А дорогу туда найдешь?

— Найду. Только освободите его, — Хромой указал на бригадира. — И оператора поста внешнего контроля тоже.

— Хорошо, — вновь усмехнулся пресвитер. — Ты выйдешь наружу и покажешь дорогу нашим людям.

— Да.

— Предупреждаю заранее: ни сбежать, ни найти легкую смерть тебе не удастся. Если ты обманул нас, разговор продолжится в несколько других декорациях.

— Я сказал правду. Через несколько часов вы в этом убедитесь. Только не понимаю, для чего вам этот скафандр. От него осталась куча металлолома.

— В этой куче должен быть походный трассограф. Если он уцелел, мы легко узнаем путь, пройденный хозяином скафандра от «Эола» до места гибели. Это всем понятно? Старшим пойдешь ты, — кончик сигары указал на коменданта.

В сопровождении шести здоровяков, больше похожих на громил, чем на охранников, Хромой спустился на нулевую палубу. Комендант шел сзади и буквально дышал Хромому в затылок.

— Стоп, — сказал Хромой, увидев, что для него приготовлен тот самый скафандр, в котором он уже выходил наружу. — Этот я не хочу.

— Почему? — удивился комендант, успевший залезть в свой скафандр.

— Вы могли подстроить что-нибудь.

— Не валяй дурака, зачем нам это?

— Замените скафандр, иначе я никуда не пойду.

— Ладно, — вокруг рта коменданта зашевелились каменные бугры мышц. — Выбирай любой.

— Ваш. Это мое единственное условие.

— Ну что ж, — немного помедлив, сказал комендант. — Бери. Я стерплю и это, — внутри скафандра что-то хрустнуло, и он с кривой усмешкой добавил: — Уж извини, я задел радиокомпас.

С трудом сдерживая стоны, Хромой забрался в его скафандр. Первым делом он схватил губами шланг поилки и убедился, что она заправлена. На месте радиокомпаса зияла дыра, откуда торчали обрывки световодов. Нужна была нечеловеческая сила, чтобы голой рукой вырвать его из панели.

Спустя полчаса Хромой вновь оказался в черной, горячей печи Венеры. За его спиной возвышалась несокрушимая, сплошь побитая и изъязвленная стена Компаунда, впереди мелькали прожектора рабочих, копошившихся, словно муравьи, на остатках только что обнаруженного беспилотного грузовика.

— Туда! — Хромой указал рукой в том направлении, где он спрятал финверсер.

Проходя мимо знакомой глыбы, он зацепил одной ногой за другую и упал грудью на еле заметную кучу щебня. При этом боль в левом боку рванула так, словно к ране прикоснулись раскаленными щипцами.

— Эй, брось свои штучки! — крикнул комендант. — Вставай, а не то…

Хромой уже стоял лицом к конвоирам, и его руки сжимали рукоятки финверсера.

— Не шевелиться! — приказал он. — Такую штуку вы вряд ли видели раньше. Вот как она действует…

Когда ослепившая всех короткая вспышка погасла, на стене Компаунда осталась борозда глубиной в четверть метра. Расплавленный металл вокруг нее медленно остывал, из нестерпимо белого превращаясь в багрово-красный.

— Возвращайтесь в Компаунд, — сказал Хромой. — Я никогда никому не причинял зла. Но сейчас моя жизнь в опасности, и я ни перед чем не остановлюсь.

— Он не шутит, — пробормотал комендант. — Отходите, ребята. Считай, что первый раунд за тобой, — это относилось уже к Хромому. — Но игра только начинается. Козырей у тебя мало. Через час ракетобот разыщет тебя.

— У меня есть способ оттянуть начало погони — убить вас всех… Так вот, пока я не передумал, быстро уходите.

До тех пор, пока шлюзовой люк не закрылся за последним из охранников, Хромой не опускал излучатель финверсера.

Вода в поилке кончилась на исходе третьих суток. А еще раньше, заснув на ходу, он провалился в трещину и сломал одну из механических ног. Первоначальное направление на юг было давно утеряно, и Хромой брел наугад, сквозь кромешный мрак, через бесконечные россыпи сухо трещавшего под ногами щебня, не встречая на пути ничего, что изначально не принадлежало бы этому миру. Дважды его вводили в заблуждение высокие конусообразные обломки скал, чем-то похожие издали на силуэты космических кораблей класса «Фея-Торнадо», и дважды отчаянная надежда сменялась мучительным разочарованием. До начала венерианского рассвета оставалось двое суток — двое суток медленного умирания от жажды.

Видение изгрызенного шланга в раздавленном скафандре преследовало его, как кошмар и, чтобы избавиться от него, Хромой начал вспоминать свою жизнь. Ничего хорошего почему-то на память не приходило, и постепенно он понял, что ожидающий его вскоре нелепый и бессмысленный конец является закономерным завершением всей его, как теперь оказалось, нелепой и бессмысленной жизни. Прошлое представлялось теперь цепью сплошных неудач и заблуждений. Сколько он помнил себя, его постоянно засовывали то в один, то в другой ящик — вначале закрытое училище, куда даже родителей допускали два раза в год, потом космос — долгие годы в космосе, редкие возвращения на Землю, месяцы адаптации, когда не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, затем отдых в горах или на побережье. Диета, ванны, врачи, охрана, приходящие по графику женщины — и снова космос — озера жидкого азота на Титане, сверхмощные электрические разряды в кольцах Сатурна, стреляющие расплавленной серой вулканы Ио. Семьи он, как и большинство себе подобных, не завел, открытий и подвигов не совершил, неизвестно чем и когда провинился (а скорее всего, что и ничем, на него просто махнули рукой, как на отработавшую свое клячу) — и вновь череда железных ящиков: рейс на Венеру пассажиром четвертого класса, заточение в Компаунде и вот, наконец, этот скафандр, судя по всему, его последняя прижизненная оболочка.

Холмы сменялись долинами, из глубоких трещин выплескивалась магма, колоссальные молнии поражали вулканические вершины, и тогда огонь неба соединялся с огнем недр, заставляя почву трястись, словно это была не каменная твердь, а туго натянутый батут. Хромой медленно ковылял на трех ногах через это пекло, и его воспаленные глазные яблоки ворочались, как маятники старинных часов, повторяя равномерные движения прожектора, бросавшего луч света по дуге — то влево, то вправо. Временами он засыпал на ходу, но сразу же просыпался, ударившись носом или губами о приборную панель.

В самом начале пятых суток он едва не напоролся на «лужайку». Стараясь привести себя в чувство, Хромой несколько раз стукнулся лбом о стекло иллюминатора. Затем пошел вправо, пытаясь обойти преграду, но повторяющая каждую складку местности, похожая на толстый плотный мох масса, казалось, не имела конца. Хромой поднял камень и швырнул его в сторону «лужайки».

Камень еще не закончил своего полета, когда навстречу ему стремительно и бесшумно рванулся лес трехметровых игл, способных превратить в дуршлаг даже одетое двухдюймовой силиконовой броней днище ракетобота. Всего на мгновение «лужайка» стала похожа на огромного ощетинившегося ежа и тотчас иглы исчезли, превратившись в тугие тускло-серые спирали, напоминавшие чем-то завитки каракуля. Заряды финверсера были уже на исходе, да и не имело смысла тратить их на этот колючий лес, размерами превышающий десяток футбольных полей.

Хромой уже повернулся, чтобы идти назад, когда в луче прожектора, на склоне соседнего холма обозначилась длинная и сплющенная, медленно вибрирующая по краям тень.

На память Хромому вдруг пришло почти забытое детское воспоминание: рассказ о человеке, однажды оказавшемся между львом и крокодилом. Близкая опасность вернула ему ясность мышления. Он вспомнил о нескольких фугасных гранатах, обнаруженных в багажном боксе скафандра еще в самом начале пути. Они были снабжены взрывателями замедленного действия и могли успокоить «лужайку» среднего размера минимум на час-полтора. Вопрос состоял в том, будут ли они достаточно эффективны против такого гиганта.

Хромой достал одну гранату и бросил ее прямо перед собой. Иглы ловко поймали ее, как собака ловит подачку, и вновь сомкнулись в плотный серый ковер, в глубине которого спустя несколько секунд раздался глухой чавкающий звук. «Матрас» был уже рядом, и Хромой, не раздумывая, ступил на край «лужайки». Везде, где только доставал луч прожектора, дружно взметнулась густая щетина сверкающих, как вороненая сталь, иголок, но на том месте, где стоял Хромой, и метров на пять вокруг, они либо не поднялись вовсе, либо бессильно мотались туда-сюда, как плети. Хромой торопливо заковылял пружиня по жесткой пружинящей поверхности, бросил еще одну гранату, дождался взрыва, двинулся дальше — и тут же упал, потеряв опору всеми ногами сразу. Облако густой пыли, в которой сразу потерялся свет прожектора, накрыло его. «Матрас» врезался в «лужайку» и теперь, пронзенный тысячами игл, давил и терзал ее всей своей колоссальной массой.

Полуоглушенный Хромой приподнялся, опять упал и, ничего не видя, пополз вперед. Уже бессильные иглы вскидывались на его пути, и, высекая искры, стегали по скафандру.

Крокодил проглотил льва, подумал Хромой. Или наоборот. А что же стало с человеком? Ведь он мог напиться. Там, на картинке, кажется, была река. Иначе, откуда бы вылез крокодил? А в реке имеется вода. Прохладная вода. Газированная вода. Вода со льдом. Вода, вода, вода…

…В оранжевом тумане кружились какие-то яркие точки. Их движения напоминали суету инфузорий в окуляре микроскопа. Кто-то шел к нему навстречу сквозь это пульсирующее оранжевое свечение, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах. Вначале Хромому показалось, что это человек в скафандре. И хотя шел он ногами вверх, ничего странного в этом не было. Лишь подойдя к Хромому почти вплотную, он оказался тем, кем был на самом деле — огромным призрачным пауком, бестелесным фантомом, тенью, даже не заслонявшей свет.

Хромой уже и сам шел куда-то. Туман вокруг него все густел и вскоре перестал быть туманом. Он попробовал пить эту оранжевую жижу, но она была горячей, обжигала рот и не утоляла жажды. Беспорядочно мелькавшие искры постепенно превращались в блестящие шары. Они то приближались, то удалялись, двигаясь в каком-то странном влекущем ритме. На месте некоторых шаров стали открываться глубокие запутанные тоннели. Хромой шел по этим тоннелям и постепенно страх, тоска и отчаяние покидали его. Венерианская ночь, боль, жажда, «матрасы», «лужайки» — все это казалось теперь чем-то пустяковым и незначительным. Он чувствовал себя совсем другим человеком. Не нуждался больше ни в пище, ни в воде, ни в отдыхе. Ощущал в себе необыкновенные силы. Казалось, стоит только взмахнуть руками, и он взлетит вверх, высоко и стремительно, легко достигнет Земли или даже звезд.

И с этим радостным чувством он вошел в город, который почти всю свою жизнь видел во сне, но наяву — впервые. Все было на своих привычных местах: белели среди садов дома, похожие на сказочные замки, по безлюдным улицам скользил старенький смешной пневмопоезд, над тихими прудами изгибались мосты, в протоках, заросших кувшинками, плавали лебеди. Каждый дом, каждое дерево, каждый камень на улице были знакомы и дороги ему. На каждом углу его поджидало какое-то воспоминание. Лишь немного тревожно было на душе от этого странного, идущего неведомо откуда оранжевого света. Он бродил в одиночестве по милым его сердцу местам — уже не искалеченный и изверившийся старик, а наивный и добрый ребенок, маленький человек, впервые постигающий волнующие тайны жизни. Вот только оранжевое сияние продолжало нестерпимо резать глаза. Откуда этот свет? Оранжевый свет Венеры? А разве могут быть на Венере города? Он присмотрелся повнимательнее и увидел, что пруд вовсе не пруд, а медленно шевелящийся, застывающий поток лавы, что поперек его лежит не мост, а рухнувшая скала, что под ногами не истоптанная брусчатка, а раскаленный щебень. Деревьев, домов, цветов, птиц не было и в помине. Но среди языков стреляющей искрами магмы, всего в двух шагах от затаившейся «лужайки», стоял невысокий человек совершенно заурядной внешности, одетый в черный старомодный костюм. Чем-то он напоминал Хромому его дядю, каким он видел его в последний раз лет тридцать назад.

— Ты венерианин? — спросил Хромой.

— Нет, — ответил тот.

— А кто же тогда? Люди без скафандра здесь жить не могут.

— Я не совсем человек. И я не совсем здесь.

— Не понимаю.

— Сейчас я нахожусь в разных временах и пространствах. Перед тобой только часть моей сущности. Но, возможно, когда-то давным-давно я был человеком.

— Значит, между нами все же есть что-то общее?

— Увы, почти ничего… Не считая разве что одной вещи. Той самой, которую вы называете разумом.

— Разум. Он приносит одни страдания. Неужели все разумные существа так же жестоки и безрассудны, как мы?

— Жестокость, агрессивность, эгоизм — свойства младенческого, неразвитого ума. Это нравственные атавизмы, и они должны отмереть.

— Тебе известно будущее?

— Будущее в твоем понимании для меня не существует. Ты забыл, что я живу одновременно в самых разных временах.

— Выходит, ты бессмертен?

— И да, и нет. Вам, людям, этого не понять.

— Неужели мы так глупы?

— Дело не в этом. Чтобы понять меня, твоему разуму необходимо освободиться от эмоций, от власти тела, преодолеть конечность и ограниченность, из слуги превратиться в хозяина, стать бесконечным и неисчерпаемым орудием познания.

— Ждать, когда мое тело освободится от разума, осталось совсем недолго. Помоги мне, если можешь. Хотя бы один глоток воды…

— Я не могу напоить тебя. Здесь я не в силах передвинуть даже пылинку. Но есть другая возможность. Ты можешь стать почти таким же, как я. Ты больше не будешь испытывать ни жажды, ни голода, ни усталости, ни боли.

— Ни любви, ни счастья, ни вдохновения?

— Естественно.

— Я не завидую тебе.

— Это одно из многих ваших заблуждений. Вы живете в мире собственных иллюзий, возвеличиваете самые обыденные вещи, вами самими придуманную игру выдаете за объективную реальность. Из вполне естественных для любого примитивного живого существа биологических функций вы создали целую философию. Ваша жизнь — мираж, сон, пустота.

— Мы — это мы. Что ж тут поделаешь. Жизнь моя на исходе, но я ни о чем не жалею. Я любил и ненавидел. Плакал и смеялся. Ел и спал. Меня спасали и предавали. И даже сейчас я не хотел бы поменяться с тобой местами…

…Хромой очнулся и увидел, что разговаривает с пустотой. Все вокруг было окрашено в ядовито-оранжевые тона недоброго венерианского рассвета. Рот его высох, а распухший язык словно превратился в наждачный брусок. Внутренности, казалось, спеклись. Перед глазами все плыло. Он попытался сделать шаг вперед, но какая-то преграда не позволяла ему этого. Прошло немало времени, прежде чем он понял, что упирается грудью в посадочную опору космического корабля. На круглом, уходящем ввысь боку было что-то написано. Ниже шли цифры — 1203.

Это был «Гамма-Эол». Ветер горстями швырял пыль в его открытый шлюзовой люк.

Вода в посеребренных изнутри баках имела чудесный вкус, в холодильниках хранились тонны пищевого льда и тысячи банок фруктовых консервов.

Хромой выпил сразу не меньше чем полведра воды, его вырвало, и он уснул прямо на полу. Спал он двое суток, просыпаясь только для того, чтобы пить снова и снова.

Последующие двое суток ушли на проверку всех систем корабля и на расчет предполагаемой трассы перелета на Марс. Что заставило экипаж бросить корабль, Хромой так и не сумел выяснить. Оранжевый утренний туман стал уже светлеть и уступать место ядовитой желтизне дня, когда корабль благополучно взлетел и пустился в погоню за еле различимой отсюда красноватой точкой — сосредоточием всех доступных и недоступных благ, местопребыванием сказочного Эдема, мечтой всех обитателей Венеры…

В полете он много спал, читал, играл сам с собой в шахматы и размышлял. Выйдя на орбиту Марса, он не стал запрашивать разрешения на посадку и направил корабль в удаленное от всех космопортов место.

Захватив с собой только самое необходимое, он без сожаления покинул корабль, и пошел пешком по барханам красноватого, тонкого песка, уже прихваченного кое-где зарослями светло-фиолетового, специально выведенного для Марса кустарника. Искусственная атмосфера, еще довольно бедная кислородом, но чистая и прозрачная, как где-нибудь на высокогорном леднике, слегка кружила голову.

Вдали Хромой увидел цепочку людей и пошел к ним, загребая ногами песок. Вскоре навстречу ему попался небритый мужчина, одетый в неописуемые лохмотья. Перед собой он толкал тачку, короткой цепью прикованную к его ноге.

— Откуда это ты? — спросил он у Хромого. — Закурить случайно не найдется?

— Я с Венеры, — ответил Хромой.

— С Венеры? А не врешь? — Мужчина бросил ручки своей тачки. — Как же тебя сюда занесло? Ну-ка, расскажи, как вам там живется. Говорят, там лучше, чем в раю.

— Рай здесь, на Марсе, — возразил Хромой. — Это же всем известно. Поэтому я сюда и прилетел.

— Ты что, издеваешься? — мужчина поплевал на ладони и снова взялся за ручки тачки. — Здесь ад. Здесь хуже ада. Хватай, пока не поздно, свободную тачку, а не то тебя загонят под землю, в свинцовые рудники…

Юрий Брайдер, Николай Чадович. Опасное лекарство.

По широкой мощеной дороге, проложенной еще в незапамятные времена от Нильских переправ к Городу Мертвых, толпа голых рабов с пронзительными воплями тащила огромную каменную глыбу. Человек двадцать натягивали веревочные лямки, дюжина подкладывала катки, и еще столько же орудовало сзади рычагами. Надсмотрщики бегали вокруг и помогали рабам плетьми. Так, общими усилиями, глыбу доставили, наконец, к подножию недостроенной пирамиды. Одна из граней пирамиды была засыпана землей, поверх нее лежал настил из твердого дерева, который непрерывно поливали водой. Рабы опутали глыбу нейлоновыми тросами, и мощные электролебедки, сначала взвыв, а потом заскрежетав, медленно потащили ее наверх, туда, где она, подобно тысячам других точно таких же каменных монолитов, должна была лечь в памятник богатства и могущества живого образа Солнца, повелителя зримого и незримого мира, вечно живущего фараона Хуфу.

Рядом с пирамидой в тени сикомор сидел на походном стуле управляющий отделением транснациональной компании «Шеп Каллиас, грандиозные строительные работы». Двое юношей знатного рода держали над ним опахала. Вокруг стояли писцы, глашатаи и младшие жрецы Ра. Никогда еще — ни при проходке Критского лабиринта, ни при возведении Вавилонской башни, ни при строительстве Великой Китайской стены — компании не приходилось сталкиваться с такими трудностями. Рабы и земледельцы, согнанные на работы со всех номов Египта, были слабосильны и нерасторопны. Из-за упрямства фараона и жреческой коллегии пирамиду приходилось складывать из монолитных блоков, словно печную трубу. О железобетоне и металлоконструкциях они и слышать не хотели. Зачем эти новшества? Руки неизвестных фанатиков постоянно выводили из строя механизмы лебедок, кранов и скреперов, с таким трудом переброшенных сюда через десятки столетий и тысячи километров. Беспощадное солнце и песчаные бури просто сводили с ума.

Неожиданно одна из глыб сошла с катков, образовав затор. Нервы управляющего не выдержали.

— Бездельники! — Взвыл он. — Я вас научу работать. Стража! Всыпать им.

Толмачи нараспев перевели его слова. Глашатаи, напрягая глотки, повторили их. Надсмотрщики, вооруженные тиссовыми палками и кожаными плетьми, набросились на провинившихся. Управляющий, схватив опахало, тоже полез в свалку.

— Я вас витаминами кормил. Машины перевез, — кричал он, колотя древком опахала по худым коричневым спинам. — Я из-за вас жизнью рискую. Чтоб вы подохли вместе со своим фараоном.

Проворный раб увернулся, и древко опахала переломилось о голову десятника.

Пошатываясь, управляющий вернулся в тень сикомор. Солнце поднималось все выше. Каждый вдох обжигал ноздри, как горячий пар. Гладкая, необъятная, уходящая в небо желтая стена пирамиды слепила глаза. Управляющему вдруг стало нестерпимо тоскливо.

Он все еще стоял так, дрожащей рукой вытирая пот со лба, рабы все еще раскачивали злополучную глыбу, а в окрестных селениях люди продолжали как ни в чем не бывало лепить горшки, черпать воду и молоть ячмень, и в этот момент в небе родился странный глухой звук, похожий на раскаты далекого грома. Земля дрогнула. Одна из глыб, уже доставленная наверх, сорвалась и стремительно заскользила вниз.

Низко над горизонтом появилась ослепительная точка. Она быстро приближалась, обволакиваясь белым пламенем… Пустыня позади нее становилась дыбом и неслась вслед, заслоняя горизонт и небо.

— Боже, — прошептал управляющий. — Темпоральный бомбардировщик.

А вокруг уже метались, зарываясь в землю, слепо давя друг друга, тысячи рабов, воинов, жрецов и земледельцев. Спустя мгновение шквал раскаленного песка и камня обрушился на них. Ударная волна прошлась по человеческому скопищу, как нож бульдозера по муравейнику.

Со скоростью втрое выше звуковой бомбардировщик, окутанный ореолом плазмы, миновал Город Мертвых и вскоре достиг пригородов столицы. Устаревшие зенитки, купленные фараоном за большие деньги у финикийских купцов, сделали несколько залпов и умолкли. Бомбардировщик взмыл вверх и сбросил кассетный контейнер, от которого спустя несколько секунд отделилось двенадцать самонаводящихся ядерных бомб. Среди неистового солнечного сияния они поначалу показались горстью маковых зернышек.

Отыскивая свои цели, бомбы устремились вниз — зловещие семена смерти, которые, едва коснувшись земли, прорастут, распустятся огненными цветами и выше облаков вознесут свою отравленную крону… А потом ветер посеет в окрестных землях радиоактивные дожди, и еще долго будут рождаться слепые, беспалые, анемичные, лишенные мозговых оболочек дети…

Пилот темпорального бомбардировщика Эв Уитмер в это время готовился к переходу в альтернативный мир. Собственно говоря, аппарат, которым он управлял, не имел с обычным бомбардировщиком ничего общего. В длину он имел не менее двухсот метров, а формой напоминал огурец. Его оболочка могла противостоять температурам и давлениям, которые существуют только в недрах звезд. Внутренности бомбардировщика были напичканы сложнейшей аппаратурой, среди которой полулежал, полувисел распятый в своем кресле пилот. Его мозг посредством сотен вживленных в черепную коробку платиновых контактов был подсоединен ко входу бортового компьютера. Сервомеханизмы придавали мышцам силу и быстроту, недоступную живым тканям. Десятки игл различной толщины были готовы впрыснуть, влить или закачать в его тело кислород, кровь, лимфу, транквилизаторы — что понадобится — если любая часть этого тела, будь то железа, сосуд или сухожилие, не выдержат обычных для темпорального перехода нечеловеческих перегрузок и поставят тем самым под сомнение работу мозга и пальцев. Компьютер и великое множество других приборов были как бы частью Эва, так же, как и он, в свою очередь, был частью компьютера и всех имевшихся в бомбардировщике устройств. Таким образом, машина приобретала некое подобие души, а Эв уже не был человеком в обычном понимании этого слова. Во время рейда он не испытывал ни страха, ни растерянности, ни раздражения. Никакая посторонняя мысль не отвлекала его. Стоило ему хоть на мгновение расслабиться, потерять контроль над собой, засуетиться, как игла с соответствующим препаратом тут же вонзалась в вену или через один из контактов в кору головного мозга поступал необходимый импульс.

К тысячам заживо изжаренных, засыпанных пеплом и отравленных радиацией египтян Эв испытывал жалости не больше, чем циркулярная пила к еловым доскам. Лишь покинув бомбардировщик и отсоединив от него свое тело, свой разум и свою душу, он мог испытывать и запоздалый страх, и стыд, и раскаяние. Но это — потом. А сейчас, пока дело не доведено до конца — ни в коем случае.

А дело ему предстояло нелегкое: используя свойства темпоральной установки и беспредельную энергию, которую она черпала из времени, память и аналитические качества компьютера, а также свои собственные редкие способности, опыт и интуицию, перебросить бомбардировщик на сорок веков вперед. Для этого необходимо было покинуть свой мир, все Первичное Пространство и вырваться на просторы могучего и беспредельного материального океана, особой, непознанной пока субстанции, где миры и пространства чередуются, на волнах которой наша Вселенная, подобно миллиардам других вселенных, не более чем пробковый поплавок, и одно из физических проявлений которого люди привыкли называть временем.

Время это не было какой-то абсолютной величиной. В одних пространствах оно неслось, как ураган, в других — ползло, как черепаха. Были времена попутные и встречные. В некоторых пространствах время еще не родилось, в других уже умерло, свернувшись в гравитационном коллапсе вместе с материей. В некоторых мирах время двигалось петлями. В этой невообразимой карусели, работая за пределом человеческих возможностей, пилоту необходимо было найти строго определенное пространство, пронестись с потоком его времени в нужном направлении, а затем, повторив все переходы в обратном порядке, возвратиться в свой мир. В упрощенной форме это напоминало путешествие без паруса и весел по запутанной сети рек и ручьев, то плавных, то бурных, текущих во всех направлениях и многократно пересекающихся.

Немного нашлось бы людей, способных — совершить подобное путешествие. Эв был как раз из таких.

— В великий момент, когда вся нация напрягает силы в справедливой борьбе, ни один сознательный и боеспособный мужчина, вне зависимости от того, в каком веке он родился, не должен уклоняться от выполнения своего священного долга.

Так сказал ему человек с генеральскими погонами и золотым орлом на фуражке, когда Эва прямо из родного дома приволокли в этот чужой, незнакомый мир и поставили перед теми, кто должен был изображать призывную комиссию. Говорил генерал — остальные не успевали и рта раскрыть.

— Мы дадим вам возможность плечом к плечу с вашими внуками и правнуками защищать высокие идеалы гуманизма, демократии и свободной инициативы, которые были дороги нам во все времена, но стали еще дороже сейчас, когда ради их защиты мы вынуждены были начать величайшую в человеческой истории войну, — заливался соловьем генерал, подкрепляя свои слова красивыми, убедительными жестами. — На фоне грандиозных событий, которым суждено предопределить дальнейший ход развития мировой истории, в сложный период, когда отдельные неудачи и измена наиболее нестойкой части союзников отодвигают желанный час победы на неопределенный срок, ваш вклад в общее дело окажется особенно весомым. Службу будете проходить в войсках темпоральной авиации. Это чудо современной науки и техники. Им подвластно даже время.

— Но я, как бы это сказать, не совсем готов к выполнению такой почетной миссии, — сказал Эв. — Я не то что в авиации — в пехоте никогда не служил. Может быть, я смогу быть полезен… не здесь, а там… в своем времени. Я даже проститься ни с кем не успел.

— От лица народа, президента и Объединенного комитета начальников штабов заранее благодарю вас, — закончил генерал. — Уверен, что вы не пожалеете сил, а если понадобится, и жизни, для утверждения величия наших идеалов.

— Направо, — скомандовал сержант, все это время молча стоявший за спиной Эва. — Шагом марш.

— Я же объяснил, что не могу, — сказал Эв в коридоре. — Не то, чтобы я не хотел… Я просто не могу. Я не военный человек. Я раньше учил детей в школе. И даже состоял в пацифистской организации. А тут придется бросать бомбы…

— У нас хватит способов заставить вас жрать собственное дерьмо, а не то что бросать бомбы, — сказал сержант. — Понятно? И чтобы я от тебя не слышал ни одного слова, тля лохматая.

Обычно покинувшие свой мир темпоральные бомбардировщики сперва оказывались в трансцендентном пространстве, которое пилоты называли Бешеным Болотом или Блошиным заповедником. Конечно, можно было попасть и в любое другое трансцендентное пространство, но обычно это был именно Блошиный Заповедник — странный мир, где время текло неравномерно, а привычные физические законы иногда были справедливы, а иногда, неизвестно почему — нет. Это трансцендентное пространство, единственное отличие которого от других заключалось в том, что оно было наиболее вероятным при первом темпоральном переходе, и наиболее изученным, считалось у пилотов ничем не примечательным и совершенно бесполезным. Далее трансцендентные пространства следовали без всякого порядка. Можно было сразу попасть в Пекло — мир, состоящий из одних элементарных частиц, секунда пребывания в котором была почти равна земному году, что с успехом использовалось темпоральной авиацией для возвращения из прошлого. В других же случаях приходилось бесконечно долго блуждать в разнообразнейших пространствах, последовательно пробиваясь через десятки, а то и сотни миров — изученных, малоизученных и совершенно неизвестных, среди которых, очевидно, существовали и такие, для которых даже темпоральный бомбардировщик, способный без вреда для себя пронзить Земной шар, оказывался легкой добычей. Слишком много пилотов не вернулось из рейдов, и некому было рассказать, куда их занесло и какая сила смогла расплющить неуязвимую оболочку, или сквозь непроницаемую для любого излучения защиту добралась до хрупких структур человеческого мозга.

На этот раз Эву повезло. Он прошел Блошиный Заповедник, Второй Ненормальный, Решето, Могилу Кестера, какой-то непонятный мир со встречным движением времени, еще несколько неизвестных пространств, одно из которых оказалось очень сложным, — и очнулся в Пекле. Там он пробыл ровно столько, сколько было необходимо, а затем пройдя в обратном направлении с десяток миров, но уже не тех, а совершенно иных, возник в своем мире в тот же день, час и миг, когда его покинул.

Дважды за время рейда сердце Эва останавливалось, и его работу брала на себя система искусственного кровообращения. После прохождения Решета подключился дубликатор почек. Тонкий, острейший манипулятор несколько раз проникал в тело Эва и что-то сшивал там. О том, сколько клеток погибло в мозгу, можно было только догадываться.

«Жив, — подумал Эв, увидев привычное сине-фиолетовое небо, сверкающие внизу облака и далекую, изрезанную реками и озерами зеленую землю. — Жив. И на этот раз жив».

Видимо, и компьютер был рад возвращению, потому что позволил родиться в человеческом мозгу этой совершенно нефункциональной мысли. И тут же Эв почувствовал, что с правой стороны к нему приближается что-то смертельно опасное, куда более стремительное, чем его мысль. В следующий неуловимый миг он почти физически ощутил, как лопается обшивка, рвутся сигнальные цепи и умирает расколотый на части компьютер.

Катапультировавшаяся кабина свечкой взмыла над разваливающимся бомбардировщиком, несколько раз перевернулась, затем выпустила закрылки и перешла на горизонтальный полет. Маршевый двигатель мог протянуть ее километров сорок. До земли оставалось не так и много, когда из-за белого кучевого облака наперерез снижающейся кабине выскочила зенитная ракета. Вырванный из привычной оболочки, лишенный поддержки электронного разума, ошеломленный Эв обычными человеческими глазами увидел несущуюся прямо на него серебристую, безглазую короткокрылую акулу, обычным человеческим умом осознал происшедшее, и его обычную человеческую душу охватил панический страх…

Когда дверь палаты открылась, Эв спал. Он был так измучен бесконечными допросами и подобными пытке медицинскими обследованиями, что даже яркий свет постоянно включенной электрической лампы не мешал ему.

Один из санитаров, держа под мышкой сверток с одеждой, вошел в палату, другой остался стоять в дверях. Вместе они ни за что не поместились бы в этой конуре.

— Вставай, — сказал санитар. — Одевайся. Полковник тебя ждет.

Эв, почти ничего не соображая после тяжелого сна, натянул тесный, пахнущий плесенью комбинезон, обулся и вышел в холодный, скудно освещенный коридор.

— Мне бы умыться, — сказал он.

— Чего-чего? — удивленно переспросил санитар.

— Умыться. — Эв пошевелил пальцами возле лица. — Водой, — добавил он, видя недоумение на лицах санитаров.

— Ты еще чего придумай. Может тебе еще бубера захочется.

Эв не стал спрашивать, что такое бубер. За четыре тысячи лет многое могло измениться в этом мире.

— Сюда, — сказал санитар, открывая дверь лифта. — Ты хочешь знать, что это такое?

— Знаю, — буркнул Эв. — Сортир для младшего медперсонала.

Лифт пошел вверх и минуты через две Эв вместе со своим эскортом оказался в огромном бетонированном тоннеле. Один его конец терялся в темноте, в другом, где, очевидно, был выход на поверхность, брезжил свет. Оттуда тянуло свежим влажным воздухом. Напротив шахты лифта стояла открытая автомашина с включенными габаритными огнями. Полковник, который все эти три дня и три ночи руководил допросами Эва, расписался в каких-то бумагах, предъявленных санитарами, после чего те, откозыряв, вернулись в лифт.

— Умыться! — Покачал головой один из них, прежде чем дверь кабины лифта закрылась. — Слово-то какое придумал.

— Садитесь, — сказал полковник, занимая место за рулем автомашины. — Уже рассвело. Мы опаздываем.

Вспыхнувшие фары осветили грубо отесанные каменные стены, следы сырости на них и десятки исчезающих в темноте толстых кабелей. Миновав часовых с собаками на сворках, они выехали из тоннеля. Был тот час, когда ночь уже закончилась, а утро еще не наступило. Тяжелые серые тучи обложили светлеющее у горизонта небо.

— Когда я улетал, здесь был город, — сказал Эв, глядя на гряды низких однообразных холмов, расстилающихся вокруг в предрассветных сумерках.

— Город и сейчас здесь. Только он под землей. Согласитесь, подземные жилища имеют свои преимущества. В них теплее, тише, безопаснее.

Автомашина шла бездорожьем, то петляя между холмами, то взбираясь на них. Ее широкие, круглые, как футбольные мячи, колеса почти не оставляли следов.

— От дорог мы Давно отказались, — объяснил полковник. — Каждый едет тем путем, который ему по душе, но обязательно не самым коротким. Сами знаете, с воздуха дороги отлично просматриваются.

Когда машина осилила очередной подъем, Эв увидел на склоне соседнего холма несколько отверстий, слегка замаскированных кустарником.

— Ракетные гнезда, — заметил полковник, перехватив его взгляд. — Тут их штук двести, и все соединены между собой.

Затем они долго ехали по совершенно безлюдному, продуваемому сырым порывистым ветром пространству — с холма на холм, с холма на холм — и полковник время от времени делал пояснения:

— Вентиляционные отверстия… Запасной выход… А это, — он гордо выпятил грудь, — штука, которая вас сбила. Большой Лазер. Сейчас его не видно, но скоро он поднимется. Способен поражать любую цель в пределах Солнечной системы. Темпоральные бомбардировщики щелкают как орехи.

Эв повернул голову в ту сторону, куда указывал полковник, и увидел огромную бетонную чашу, в центре которой темнел круглый провал. Раньше, насколько помнил Эв, на этом месте был густой сосновый лес, в котором жили олени, часто подходившие к проволочным заграждениям базы. Сброшенные им бомбы погубили не только египетскую цивилизацию, но и маленький город, расположенный в тысячах километрах от дельты Нила. Погубила леса, дороги, доверчивых зверей и щебечущих птиц.

— Как видите, мир изменился к лучшему, — сказал полковник. — Люди стали умнее, изобретательнее, осторожнее.

«Да, — подумал Эв, — именно осторожнее. Забились в змеиные норы, только жала торчат наружу».

— Куда мы все же едем? — спросил он.

— С вами хочет побеседовать генерал. Возможно, он представит вас к награде.

Генерал принял Эва в своем кабинете, расположенном так глубоко под землей, что зарываться глубже, очевидно, уже не имело смысла. На стене позади генеральского кресла висела большая карта обоих полушарий. На ней не было и половины городов, которые знал раньше Эв. Сахара простиралась до самого экватора. Континенты и океаны были испещрены разноцветными стрелами. Генерал был тот самый, что говорил с Эвом на призывной комиссии, а потом послал бомбить Египет. Потрясшая все последующие эпохи, разросшаяся, как снежный ком, неузнаваемо изменившая лицо планеты грандиозная катастрофа ничуть не отразилась на нем. Как это ни странно на первый взгляд, он снова родился, поступил на военную службу, окончил соответствующие академии и выбился в генералы. И сейчас, развалившись в кресле перед Эвом, вновь нес беспросветную чушь, которая, надо заметить, в его устах звучала довольно убедительно.

— Прошу прощения за неприятный инцидент, едва не стоивший вам жизни. — говорил он. — Сами понимаете, после проведенной вами в Прошлом боевой операции мир несколько изменился. К сожалению, не все предварительные расчеты нашего командования оправдались. Ожидаемый перелом в ходе военных действий не наступил. Поэтому мы не могли рисковать безопасностью наших важнейших стратегических объектов, к которым уже приближался неопознанный темпоральный бомбардировщик.

— Я понимаю, — сказал Эв.

— Садитесь. Данные, полученные в результате исследований обломков бомбардировщика, в беседах с вами, а также при глубоком зондировании вашего подсознания, в основном совпадают. Вы восстановлены в прежнем чине и будете представлены к награде. Как солдат вы безукоризненно выполнили свой долг, и не ваша в том вина, что поставленная цель не была достигнута.

— Выходит, я зря старался? — спросил Эв, вспомнив о тысячах погубленных им людей.

— Ни в коем случае. Говорить об успехе или неуспехе любой боевой операции, проведенной во Времени, очень трудно. При их планировании учитываются триллионы факторов, экстраполированных как в прошлое, так и в будущее. Каждый фактор рассматривается с разных сторон и в тесной взаимосвязи с остальными. Трудно винить штабных работников в том, что какой-то один, может быть, совсем ничтожный фактор не был учтен или, наоборот, ему придали слишком большое значение. Но смею заверить — вы рисковали не зря. Перелом в ходе военных действий, о котором я уже упоминал, вот-вот должен наступить. У нас имеются союзные договора с царем Миносом, императором Нероном, Чингисханом и Ричардом III Ланкастером. Ведутся переговоры с конунгом Эйриком Кровавая Секира, капо сицилийской мафии Дино Стрезо, императором Цзян Цином и Великой Матерью всех неандертальцев Южной Африки Гугой. Скоро мы сможем начать массированное наступление во всех эпохах сразу. Надеюсь, вы рады слышать это?

— Рад, конечно. Если дела идут так успешно, меня, полагаю, можно демобилизовать?

— Я вас понимаю. Безусловно, вы заслужили право на отдых. Но своевременно ли это сейчас, когда борьба в полном разгаре?

«К чему он клонит, — думал Эв, — зачем я ему нужен?» Он понимал, что здесь что-то неладно, но ни возразить генералу, ни предсказать дальнейшее развитие беседы не мог. Последнее время Эв стал замечать, что не совсем уютно себя чувствует без советов и поддержки компьютера, чаще теряется в самых простых ситуациях и чересчур долго подыскивает нужные слова.

— От войны устали не одни вы, — продолжал генерал. — Устал и я. Устала наша армия. Несомненно, устали и наши противники. Но дело зашло слишком далеко. Ни о каких мирных переговорах не может быть и речи. Какой выход из создавшегося положения устроил бы вас?

— Не знаю, — растерялся Эв. — Но это… идеалы гуманизма, демократии и свободной инициативы… ведь ими нельзя пренебрегать.

— Безусловно. Мы скорее умрем, чем откажемся от них.

«Сам-то ты не умрешь, — подумал Эв. — Попробуй доберись до тебя».

— Продолжим, если не возражаете, — сказал генерал. — Как же нам с честью выйти из данной ситуации, не запятнав ничего, что свято для нас?

— Никогда об этом не думал. Не я начинал войну. И вообще, я родился лет за сто до всего этого.

— Но ведь вы воюете, следовательно, у вас должно быть свое мнение о целях войны, способах ее ведения, побочных результатах и так далее.

«Чего я боюсь? — подумал Эв. — Что он мне сделает? Хуже все равно не будет».

— А сами вы были хоть в одном из трансцендентных пространств?

— Нет, хотя это мечта всей моей жизни. Интересы государственной безопасности, к сожалению, не позволяют мне надолго покинуть э, тот кабинет. Но мы, кажется, уклонились от темы разговора. Итак, нравится ли вам эта война?

— Нет. Не нравится. Но это мое личное мнение, и я до сих пор никому его не высказывал.

— А почему не нравится? Смелее.

— Раньше у меня была своя жизнь. И сейчас мне кажется, что ничего лучшего никогда и не было. О том, что творится в тех временах, где остались мой дом, моя жена и дети, я даже подумать боюсь. Разве может это кому-то нравиться? Мне приходится убивать людей. Правда, я не давлю их танком или, скажем, не колю штыком, но все равно это ужасно… Понимаю, что делается это из высших побуждений, но такие дела мне не по душе.

Четыре дня назад я сбросил дюжину бомб на столицу Древнего Египта. Послали меня туда именно вы, хотя об этом, конечно, и не подозреваете. Вы говорили тогда, что ценой гибели нескольких сотен тысяч людей, якобы, давным-давно умерших, будет куплен мир для миллионов. Как теперь выяснилось, убили их безо всякой пользы… Не знаю, с какой целью меня привели сюда. Все, что я знаю, я уже рассказал… Если от меня потребуется угробить такое же количество эскимосов или туарегов, предупреждаю заранее, я в этом деле не участвую.

— Вы честный и откровенный человек. И вы совершенно правы. Проведенная вами операция была бессмысленной, я бы даже сказал, авантюристической затеей. Очевидно, те, кто ее планировал, считали, что в случае регресса древнеегипетской цивилизации западноевропейские народы, а впоследствии и атлантическое содружество, будут развиваться более высокими темпами и к настоящему времени получат решительное преимущество перед другими нациями. Не стану скрывать, сходные концепции обсуждались и в наших штабах. И именно я возражал против них. Я напомнил о том, как безрезультатно закончились мероприятия по обработке территории Восточной Европы и Азии стойкими дефолиантами и гербицидами, и о том, какое мизерное преимущество мы получили, заражая эти же площади сначала диоксином, потом чумой, потом цезием-137 и стронцием-90. Я же предусмотрел радикальные меры и в конце концов добился своего. Теперь у нас имеется средство раз и навсегда покончить с войной. И не только с этой, но и со всеми другими, как с прошлыми, так и с будущими. Это средство полностью ликвидирует человеческую агрессивность, жестокость и эгоизм, не вызывая при этом никаких побочных эффектов. Ведение войны окажется таким же невозможным и противоестественным делом, как, скажем… — Генерал впервые задумался. — Я даже подходящего сравнения не подберу. Короче, войн не будет с самого начала человеческой истории и во веки вечные. Замечательно также и то, что в грядущем обществе добра и справедливости наша нация займет подобающее ей место и все другие народы будут уважать ее идеалы. Лабораторные исследования подтвердили эффективность и полную безвредность вещества. Остается только задействовать его в деле. Вы уже, наверное, догадались, что выполнение этой почетной операции поручено вам.

— Мне? — эхом вырвалось у ошеломленного Эва. — А почему именно мне?

— Потому что мы не можем рисковать. Процесс получения этого вещества крайне сложный и длительный. Мы должны иметь гарантию того, что оно будет доставлено по назначению. Конечно, у нас есть неплохие темпоральные пилоты, но ни один из них не идет в сравнение с вами. Пока вы были без сознания, мы изучили самые глубокие структуры вашего мозга. Теперь мы знаем о вас гораздо больше, чем вы сами. Такой человек, как вы, рождается раз в тысячу лет. Вы прирожденный темпоральный пилот.

— Но я не могу. Я не совсем здоров.

— Вы абсолютно здоровы. Вот заключение врачей: кровоподтек на левом бедре, пять царапин на различных частях тела, комплекс неполноценности, комплекс вины, умеренное пристрастие к галлюциногенам — это часто бывает у темпоральных пилотов, а в остальном полная норма.

— Лучше будет, если это сделает кто-нибудь другой.

— Почему? Неужели вы совершенно лишены честолюбия? Да ведь вам в каждом городе поставят памятник. Люди будут молиться на вас. Подумайте, сколько человеческих жизней вы спасете. Благодаря вам мир и процветание станут уделом человечества. Изменится вся история. Каин никогда не убьет Авеля. Никогда человек не поднимет руку на себе подобного. Все станут братьями. Не будет войн, мучений, насилия, преступлений. И все это — благодаря вам.

— Не знаю… Во всяком случае мне надо подумать.

— Думать как раз и некогда. Один час может решить все, и вы это прекрасно понимаете. Спасите человечество, спасите свою семью, спасите самого себя. По возвращении я гарантирую исполнение любой вашей воли. Вы сможете поселиться в каком угодно времени и в каком угодно месте. Если захотите, сможете вернуться к прежней жизни. Сейчас я подготовлю необходимые письменные обязательства. Их копии вы возьмете с собой.

— Дело не в этом, — сказал Эв, — Я просто боюсь. Вдруг у меня что-нибудь не так получится.

— У вас все прекрасно получится. Свое дело вы знаете безукоризненно. А всю ответственность я беру на себя. Вот приказ с изложением поставленной перед вами задачи. В любом непредусмотренном случае я один отвечаю перед судом — военным, уголовным или божьим.

Теперь к делу. Лаборатория, в которой изготовляется это средство, расположена в римских катакомбах второго века нашей эры. Там же вы получите и подробные инструкции. Окончательная ваша цель — середина архея, время зарождения жизни. Вещество должно войти составной частью в формирующиеся структуры аминокислот. Только тогда оно даст эффект. На сборы и подготовку остается ровно двенадцать часов. Вам все ясно?

— Ясно.

— Я рад за вас Другого ответа я и не ожидал. Желаю удачи. Идите.

«Боже, — подумал Эв, — уже и до Архейской эры добрались. Неужели все, что говорил генерал, — правда?».

Рим, окруженный каменными стенами, весь в зелени, белый, кремовый и светло-коричневый, похожий сверху скорее на курортное местечко, чем на столицу мировой державы, мирно раскинулся на своих семи холмах. Желтый Тибр сверкал на солнце и, петляя, устремлял свои воды к морю.

Эв посадил бомбардировщик на маленький аэродром, затерянный среди виноградников и масличных рощ. После проверки документов его под конвоем шести легионеров отправили в город.

Легионеры, по виду ветераны, шли не спеша, закинув щиты за спину и расстегнув шлемы. Когда какая-нибудь богато украшенная колесница, запряженная парой, а то и четверкой лошадей, обгоняла их, они плевали ей вслед и потрясали кулаками. Из их разговоров Эв, когда-то неплохо владевший классической латынью, почти ничего не понял. Часто и всуе упоминались имена богов римского пантеона и родственницы императора по материнской линии. Кроме того, обсуждались цены на хлеб и вино, очередная задержка жалованья и результаты последних гладиаторских боев. Язык их так же мало походил на язык Горация и Вергилия, как их неумытые жуликоватые рожи — на увековеченные в мраморе и бронзе гордые лица римских героев и императоров.

Ворота города были заперты, и легионеры долго бранились со стражей. У Эва снова забрали документы и унесли непонятно куда. Натрудившие глотки легионеры побросали копья и улеглись в холодке под стеной, предварительно разогнав толпу торговцев, менял и нищих. Спустя полчаса ворота наконец открылись. Эва посадили в закрытые носилки и быстро понесли по улицам Вечного Города. Дежурная часть комендатуры располагалась в атриуме богатого, отделанного мрамором и мозаикой частного дома. Два небольших летающих танка стояли у входа. Их лазерные излучатели и гравитационные мортиры были направлены в сторону Форума, переполненного шумящей толпой.

Дежурный, одетый по всей форме в пуленепробиваемый и непроницаемый для любого излучения костюм, довольно холодно объяснил Эву, что коменданта в данный момент нет, но он, дежурный, в курсе всех дел. Эва давно поджидают, хотя груз для него еще не готов.

— Сколько еще ждать? — спросил Эв, думая о том, как он будет бродить по улицам Рима, заходить в храмы и базилики, беседовать с философами и пить с поэтами прохладное фалернское вино.

— От силы дня два, — разочаровал его дежурный. — Комната для вас готова. Скоро подадут обед.

Эва отвели в высокую сводчатую комнату с единственным узеньким окном, выходящим на глухую стенку. Хотя комната была обставлена роскошной мебелью (судя по всему, из тесаного камня) и убрана коврами, она больше походила на тюрьму, чем на гостиницу. Эв потребовал к себе дежурного. Тот немедленно явился и с невозмутимым видом объяснил, что Эву пока лучше побыть здесь. В городе ужасная антисанитария и разгул преступности. Охрану его персоны обеспечить невозможно, так как весь городской гарнизон, преторианская гвардия и нумидийские наемники в настоящей момент оцепили важнейшие военные объекты и государственные здания. Ночью в городе были беспорядки, и общая ситуация пока не ясна. Если Эву что-нибудь понадобится, пусть только скажет, — все будет тотчас исполнено.

Тут как раз подали обед. Все блюда, кроме фруктов, были незнакомы Эву. Судя по всему, на их приготовление пошли внутренние органы мелких птиц, какие-то пресмыкающиеся и всевозможные дары моря, часть из которых имела совершенно несъедобный вид.

Эв, успевший убедиться в значительности своей особы, выкинул поднос в коридор и потребовал жареной картошки со свининой, которые ему и были поданы некоторое время спустя. После полудня дежурный передал Эву напечатанный типографским способом пригласительный билет. В нем значилось следующее:

Наш любезный гость.

Император и народ Рима будут рады приветствовать тебя сегодня на вечернем представлении в цирке Флавиев. Тебя ожидает место в ____________________ложе.

Форма одежды _________________________________

По получению Императора и народа Рима префект города и почетный понтифик____________________________

Все пробелы в билете не были заполнены. Последние строки зачеркнуты фиолетовыми чернилами и ниже от руки приписано:

«Как добрались? Надеюсь, все нормально. Встретимся в моей ложе».

Комендант гарнизона»____________________________________

Дальше стояла неразборчивая подпись.

Несколько часов спустя Эва, успевшего хорошо выспаться, вновь посадили в закрытые носилки и понесли — сперва по извилистым улочкам, сквозь смрад, жару, крики ослов, плач детей и вопли женщин, а затем по крутой лестнице наверх, навстречу нарастающему шуму огромной толпы.

В небольшой, отделанной изнутри тканью и убранной цветами ложе Эва встретил молодой человек в форме лейтенанта саперных войск, но в золотых сандалиях на богу ногу и с венком на голове. Кроме него в ложе находились четыре юные римлянки, завитые и надушенные. Поскольку вечер выдался душноватый, их тонкие белые одежды были распахнуты и почти ничего не скрывали. Эв помимо воли опустил глаза.

— Здравствуйте, — сказал лейтенант. — Садитесь рядом со мной. Особенно не стесняйтесь. Они дети природы, хоть и аристократки. В их времена условностей было гораздо меньше, а белье еще не изобрели. Как ваши дела? Можете говорить смело, нас они не понимают.

— Подождите минуточку, — сказал Эв. — Дайте оглядеться. Вряд ли кому-нибудь из моих современников приходилось видеть что-либо подобное.

Переполненные ряды амфитеатра уходили круто вверх. Десятки тысяч разнообразно одетых городских плебеев, солдат, вольноотпущенников, всадников из тех, кто победнее, евреев, греков, сирийцев заключали пари, играли в кости, свистели, горланили и пили вино. В ложах восседали консулы, преторы, эдилы и сенаторы. Торговцы едой, орехами, фруктами карабкались по узким ступенькам. Арена, огороженная высокой стеной и посыпанная свежим песком, была метров на десять ниже уровня первого ряда. Прямо напротив Эва в стене виднелось два больших, закрытых решетками прохода. В первых рядах сидело много легионеров из городской когорты, вооруженных тяжелыми копьями. Эв заметил также несколько гранатометов, лежащих на парапете.

Неожиданно весь амфитеатр разразился рукоплесканиями и приветственными возгласами. В императорской ложе появился высокий человек с тупым опухшим лицом, в роскошных пурпурных одеждах. Дюжина мужчин и женщин всех возрастов и цветов кожи сопровождали его.

— Это император? — спросил Эв у коменданта. — Как его зовут?

— Его имя вряд ли вам известно. Да я его и не помню. Он возведен на трон сегодня ночью и вряд ли продержится долго.

Император сел, взмахнул рукой — и одна из решеток медленно поднялась. Два или три десятка людей, подгоняемых сзади остриями копий, вышли на арену. На одних были богатые одежды и остатки доспехов, на других — окровавленные лохмотья…

— Родственники и сторонники свергнутого императора, — пояснил комендант. — Это, так сказать, первая часть представления.

Другая решетка поползла вверх, и в темном тоннеле раздались жуткие квакающие звуки. Затем там несколько раз вспыхнуло и погасло пламя. Скрипучее кваканье перешло в низкий глухой рев. Кто-то огромный пробирался по тоннелю, и сзади его жгли огнем. Публика ахнула, когда наружу показалась чудовищная оскаленная морда, состоявшая, казалось, из огромной зубастой пасти и двух тусклых гадючьих глаз, величиной с арбуз каждое. Раздирая на спине чешуйчатую кожу, хищный динозавр вылез на арену и сразу встал на задние лапы. Его когти взрыли песок, как трехлемеховые плуги, а макушка почти достигала парапета. Раскачиваясь на ходу и волоча за собой хвост, он несколько раз обежал арену по кругу. Добыча была слишком мелка для него, но голод взял свое, и динозавр начал гоняться за людьми, прихлопывая их лапой, как курица прихлопывает червей. Эв опустил глаза и не поднимал их до тех пор, пока вопли жертв, едва слышные за ревом толпы, не смолкли. Динозавр снова бегал по кругу, вывалив узкий язык, и жадно поглядывал вверх на зрителей. Лишь кровавые пятна на песке указали те места, где смерть настигла несчастных. Юные римлянки восторженно хлопали в ладоши. Их золотисто-смуглые груди при этом подпрыгивали. Комендант ковырял зубочисткой во рту.

— Загнать в тоннель его уже невозможно. — заметил он. — Скоро начнутся гладиаторские бои. Это гораздо интереснее.

После того как динозавра расстреляли из гранатометов и, разрубив на части, утащили с арены, из левого тоннеля вышли и построились в шеренгу люди в разнообразном боевом облачении: с маленькими круглыми и большими прямоугольными щитами, с копьями, мечами и дротиками в руках.

— Лучшие гладиаторы из императорской школы, — пояснил комендант. — Но сегодня им придется нелегко.

Из правого тоннеля, сутулясь, появилось черное волосатое существо. Оно передвигалось на двух ногах и было раза в три выше самого высокого из гладиаторов. Это был гигантопитек — плотоядная, необычайно жестокая обезьяна. Не обращая внимания на строй ощетинившихся оружием гладиаторов, гигантопитек медленно пересек арену и, скрытый стеной, исчез из поля зрения Эва. Несколько легионеров привстали и метнули вниз копья.

Внезапно они отпрянули, а десятки тысяч человек, заполнивших амфитеатр, завопили во весь голос. Эв вскочил и увидел огромные толстые пальцы, вцепившиеся в край парапета. Камень крошился под ними. Каждый ноготь был величиной с небольшую черепаху. Затем появилась черная, покрытая пеной и кровью обезьянья голова. Всего на долю секунды Эв встретился с ней взглядом и, ничего не сознавая, задыхаясь от немого крика, бросился бежать. Сзади него гигантопитек уже перемахнул через парапет и ударил кого-то лапой, так что брызги через десяток метров настигли Эва.

Очнулся он примерно на середине амфитеатра, сдавленный аплодирующей и воющей толпой. Гигантопитека в упор добивали из гранатометов. Легионеры оттаскивали в сторону убитых и искалеченных. Из кучи тел, отплевываясь, вылез комендант, уже без венка и в одном сандалии.

— Вы живы? — сказал он. — Слава богу. Где мы поужинаем? Я знаю несколько компаний золотой римской молодежи. Так как?

— Согласен, — ответил Эв. — А помыться у вас где-нибудь можно?

— Конечно. Лучшее общество как раз и собирается в банях. Какие вы предпочитаете, мужские или женские?

Ужин, начатый в полночь на квартире коменданта, закончился только под утро третьего дня в гроте на берегу моря.

Всю дорогу до аэродрома, наскоро отрезвленный водой со льдом, Эв страдал от головной боли, расстройства желудка и мучительного стыда. В среде золотой римской молодежи, оказывается бытовали такие нравы и практиковались такие развлечения, о которых умалчивали даже малозастенчивые античные авторы.

Темпоральный бомбардировщик был полностью снаряжен и готов к рейду. Лишь в кабине, вновь соединенный со своими электронно-механическими членами, Эв обрел ясность ума и точность движений. Он без труда прошел Блошиный Заповедник, Альтафер, Решето, Тибет и еще какое-то альтернативное пространство, где справа и слева от бомбардировщика, почти смыкаясь над ним в вышине, вставали похожие на протуберанцы столбы раскаленного газа. Затем он чуть не погиб в Джокере, загадочная природа которого не могла допустить существования в нем каких-либо материальных тел. Далее же один за другим пошли мало отличимые друг от друга миры, ни один из которых не подходил для выполнения задания.

Минуло немало времени и немало пространств, прежде чем он, совершив запутанную петлю в мировом континиуме, вернулся в Первичное Пространство. Так глубоко в прошлое он еще никогда не забирался. Много Эв повидал пространств, но мир Архейской эры был не менее удивителен и грозен, чем мир Тибета или Второго Ненормального. Воды океана кипели, как серная кислота. Молнии в десятки километров длиной с грохотом пробивали мрак. Кругом ревели циклоны. Смерчи сшибались друг с другом и неслись дальше в бешеном круговороте. Опаленные жарой и радиацией осколки суши торчали среди фосфоресцирующих волн, как сломанные зубы. В атмосфере не ощущалось даже признаков кислорода, преобладали метан, аммиак и углекислый газ. Уже миллионы лет в этой адской кухне варилось то, что со временем должно было стать Жизнью.

Первый контейнер рухнул вниз, как сорвавшийся с рельсов железнодорожный вагон и, разорвавшись, выбросил огромное облако мельчайших частиц, каждая из которых должна была вскоре сконденсировать вокруг себя капельку влаги, а потом благодатным дождем упадет на океан, войдет в состав зарождающихся там органических соединений и спустя миллиарды лет неузнаваемо изменит природу людей. Пятнадцать других контейнеров Эв бросил через равные промежутки, следуя точно по экватору планеты. Оставалось вернуться в будущее и полюбоваться на плоды своей работы.

Как обычно, бомбардировщик возвратился в ту же точку пространства и времени, которую покинул.

Вначале Эв не поверил своим глазам.

Он ожидал чего угодно: ожившей сказки или кошмарных видений, цветущего сада или изрытой воронками пустыни, мира добра и братства или страны песьеголовых людоедов. Он ожидал всего, но только не этого…

Все так же ревели ураганы, по-прежнему извергались вулканы и били молнии. Только суши стало больше, а океана меньше. Жестокие солнечные излучения насквозь пронизывали атмосферу, в которой не было заметно следов какой-нибудь жизнедеятельности. С помощью сотен подвижных оптических элементов, установленных в обшивке бомбардировщика и через систему искусственных нейронов, передававших изображение непосредственно в зрительные центры мозга, Эв видел земную поверхность на тысячи километров вокруг. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться, что этот мир мертв, всегда был мертвым и таким останется до скончания времен.

«Как же это могло случиться?» — сохраняя спокойствие, подумал Эв.

Компьютер тут же услужливо подсказал, что, вероятнее всего, рассеянные над Первичным Океаном вещества, каким-то образом помешали химическим веществам соединиться в нужной последовательности и безвозвратно оборвали хрупкую цепочку перехода от неживого к живому. После этого компьютер потребовал новых распоряжений, но Эв молчал, тупо глядя на быстро приближающуюся береговую линию. Затем неожиданно для самого себя изо всей силы рванулся, как будто что-то толкнуло его изнутри. Кресло мягко, но настойчиво придержало его, и тогда Эв обеими руками ухватился за шлем и сорвал его вместе со всеми контактами, клочьями волос и кусками кожи. Сразу несколько игл, словно жалящие змеи, метнулись в него, но разлетелись вдребезги под ударами шлема. Эв встал, обрывая десятки соединительных кабелей и круша все, до чего только мог дотянуться.

Потерявший управление бомбардировщик тяжело плюхнулся на мелководье и, взрывая песок, по инерции выполз на берег. Пилотская кабина, как лифт, пошла по горизонтальному тоннелю к левому борту и остановилась, когда ее прозрачная стена оказалась на одном уровне с обшивкой. Внизу шумели волны, разбиваясь о матово-черный, покатый борт бомбардировщика. Боль пробудила Эва, вернув ему сознание. Он вытер кровь со лба, глянул на расстилавшийся кругом безжизненный мир и осознал, наконец, что отныне и на веки вечные он единственный человек на Земле.

Только что он убил четыре миллиарда людей, которые жили в одно время с ним, миллиарды, которые жили до него, и триллионы, которые еще не родились. Царь Ирод, Тамерлан, инквизиция, конкистадоры, Гитлер не истребил столько жизней, сколько он. Самый страшный преступник не сумел бы сделать то, что сумел он: умертвить всех младенцев, растоптать всех матерей, отнять пищу у всех стариков. На бесчисленных кострах, разведенных им, сгорели не только Бруно и Жанна, сгорел дикарь, смастеривший первое колесо, сгорел финикиец, создавший алфавитную письменность, сгорели Гомер, Шекспир, Дарвин, Эйнштейн. Сгорели, погибли, распались, не родились. Никогда больше не набухнут по весне почки, никто не полюбит и не зачнет. Земля останется голой и каменистой, молнии будут впиваться в ее тело, будто в наказание за великий грех, и так будет продолжаться бесчисленное количество лет, пока не погаснет солнце.

Так и не отыщет он своих детей и жену… Вспомнив о детях, он застонал. Медленно, не отрывая взгляда от бушующих волн, снял скафандр. Потом набрал в грудь побольше воздуха, поднял стенку кабины и выбрался на борт. Внизу, метрах в двадцати, то исчезал, то появлялся в кипении волн серый песок пляжа. Упав, он сломал обе ноги, но даже не почувствовал боли. Теплая, пахнущая сероводородом волна накрыла его и тут же откатилась назад. Уже почти задыхаясь, с трудом волоча по песку тело, Эв пополз вслед за ней туда, где подступающий прилив водоворотом крутился у прибрежных камней. Следующая волна подхватила его, легко подняла и потащила в глубину — в бесплодное лоно океана. Спустя секунду мутный подводный сумрак сомкнулся над тем, что еще совсем недавно было человеческим телом и чему суждено было, распавшись и преобразовавшись, через много-много лет дать начало новой Жизни, новому Разуму, на этот раз, возможно, бессмертному…

Юрий Брайдер, Николай Чадович. Инопланетный сюрприз.

2062 г. Сорок шестое Европейское экологическое училище.

Еще летом прошел слух, что со следующего года училище будет экспериментальным. Говорили об усовершенствованных программах интенсивного обучения, о методе внечувственных ассоциаций, об анализе восприятия и других новинках. Вскользь упоминали о создании в скором будущем спецкурса, укомплектованного антропоидами, ставшими разумными в результате вживления в мозг микропроцессоров, искусственными существами — биороботами и людьми, выведенными из клеток древних мумий.

В августе несколько студентов, в том числе и Роланд, подали заявление о переводе.

— Я не подопытный кролик, — сказал он, прощаясь. Целую неделю в шестнадцатой группе было всего три человека.

Учитывая приближение осенней спартакиады, такое положение вещей имело много минусов. На успех могли рассчитывать группы численностью в четыре-пять человек, способных укомплектовать настоящую команду. Раньше выручал Роланд, а теперь надеяться было не на кого. Вика неплохо плавала, но ко всем остальным видам спорта относилась с пренебрежением. Петька был силен только в гамбитах и эндшпилях. Сергей умел всего понемногу, но ничего в совершенстве.

Однажды утром шестнадцатую группу удостоил визитом директор училища — ученый с мировым именем, последователь и соратник Хироси Насимуры, Лешека Хмыля и Сергея Поломедова. Пережив всех своих легендарных товарищей, он умел одним своим видом повергать в трепет любого противника экологической доктрины. Появление директора могло предвещать и милость, и неприятности — одним словом, перемены. Вопросы организации и реорганизации были любимым коньком ученого.

Поздоровавшись, он с порога объявил:

— Вашу группу решено доукомплектовать. Надеюсь, вам известно, кто такие алетяне?

— Известно, — сказал Сергей. — Это первая инопланетная цивилизация, с которой мы установили прямой контакт.

— Не мы с ними, а они с нами. Это важно. Несколько алетян находятся сейчас на Земле. Их родина отличается чрезвычайно суровым и неустойчивым климатом, поэтому космические экспедиции алетян разыскивают удобные для заселения планеты. Сатурн их вполне устраивает. В ожидании окончательного решения, которое после всеобщего референдума вынесет Международный Административный Совет, алетяне выразили желание поближе познакомиться с Землей. Они очень высносливые и жизнеспособные существа. Почти любая человеческая пища годится и для них, а наши микроорганизмы им не опасны. Хотя образ жизни и биология наших рас различны, основные понятия о нравственности, этике, добре и зле совпадают. Кроме того, алетяне совершенно лишены агрессивности. С завтрашнего дня один из них будет обучаться вместе с вами. Честь это оказана шестнадцатой группе не за какие-то определенные заслуги, а за то, что ваша аудитория находится на первом этаже.

— А кто он? — спросила Вика. — Мужчина или женщина?

— Затрудняюсь ответить. Биологическое строение алетян совершенно иное, чем у нас. Поскольку имя вашего будущего товарища совершенно непроизносимо для человеческого речевого аппарата, он по словарю выбрал себе новое имя — Жора. Заметьте: Жора, а не Жоржетта.

— Опять я буду в меньшинстве, — вздохнула Вика.

— В заключение прошу не забывать об одном обстоятельстве: данный индивидум, по сути дела, ребенок. Взрослые алетяне не могут покидать родную планету.

— Вот и шел бы тогда в детский сад…

— Уровень обучения на выпускном курсе нашего училища как раз и соответствует алетянскому детскому саду.

Назавтра Вика явилась на занятия в своем лучшем наряде. Петька принес любимую шахматную доску. Один лишь Сергей ничего не придумал. В аудитории их ожидал сюрприз. Все столы были сдвинуты в левый угол, а в правом возвышалось странное сооружение из стальных труб и деревянных брусьев — не то трибуна, не то эшафот. Обращенная к улице стена была разобрана, а вместо нее устроены двухстворчатые ворота высотою до самого потолка.

В половине девятого ворота распахнулись и в аудиторию вошел алетянин, сопровождаемый директором и математичкой Кирой Львовной. Нельзя сказать, чтобы он был очень высок ростом — так, метра два, два с половиной, но зато в ширину необъятен. Короткие могучие конечности, редькой сужающаяся кверху голова, висячие уши и большой нос делали его похожим на слона, вставшего на задние ноги, но среди складок серой кожи светились ярко-голубые, совершенно человеческие глаза.

— Здравствуйте, — на чистом русском языке сказал алетянин Жора, усаживаясь в свое циклопическое кресло.

— Как говорится, прошу любить и жаловать, — добавил директор, кашляя в кулак. — Начинайте, Кира Львовна.

Очень быстро выяснилось, что Жора незнаком не то что с высшей математикой, но даже с алгеброй. Однако ответ на задачу из сборника дискретных уравнений он нашел быстрее всех.

— Ваша математика, — неплохая тренировка для ума, — сказал Жора. — Жаль, что она не имеет для нас практического значения.

— Что вы говорите, — взволновалась Кира Львовна. — Математика — универсальная наука. Как без ее помощи вы составляете календари и исчисляете точное время? А расчет элементов планетной орбиты?

— Рассчитывать движение Алета не может никакая математика. В нашей планетной системе три двойных и два тройных светила, три сотни бродячих комет огромной массы и черная дыра под боком. За все время своего существования Алет, наверное, не описал и двух одинаковых орбит. Один год может быть больше другого втрое. Иногда день длится сотни лет, а иногда в течение одного оборота свет и тьма сменяются бессчетное количество раз.

— Как же вы решили задачу?

— Я не решал. Я просто угадал ответ.

— Не понимаю…

— У всех алетян врожденная способность находить ответы на любые загадки, которые может задать жизнь. Можете назвать это интуицией, предвиденьем, как хотите. Лишь благодаря этому чувству мы до сих пор живы.

Еще больше удивил Жора на лекции по всеобщей истории.

— Не понимаю, для чего это — войны, набеги, великие завоеватели?

— Ну как же, — сказал историк Александр Буцефалович. — Разве у вас этого не было?

— На войны и набеги не хватает ни сил, ни времени. Бороться мы можем только с Алетом, а с ним бороться бесполезно. Когда Голубой Ру достигает зенита, на экваторе начинают плавиться камни. Когда в небе остается только Красный Ру, все океаны замерзают. Если Алет оказывается между Оранжевым Ру и Красным Лу, трещины рвут оболочку планеты от полюса до полюса. Там, где только что было озеро, может подняться гора. Но все это еще ничего, если бы не прилипалы…

В общем, лекции прошли интересно, тем более, что, смущенные присутствием Жоры, преподаватели старались не донимать студентов излишней требовательностью. Все было бы хорошо, если бы не назначенные на вторую половину дня соревнования по эстафетному бегу и плаванию.

— Надо идти, — сказал Сергей после окончания занятий. — Иначе последнее место гарантировано. А у вас на Алете есть спорт?

— Нет, — ответил Жора. — Но я хотел бы пойти вместе с вами.

— Пойдем, — сказал Вика. — Поболеешь за нас. И массовость будет обеспечена. За нее тоже очки дают.

— И массовость и массивность, — буркнул Сергей.

До стадиона было рукой подать, но из-за Жоры, который с трудом передвигал свои тумбообразные, обутые в огромные ботинки ноги, шестнадцатая группа чуть не опоздала. Все собравшиеся смотрели на алетянина с любопытством, но, очевидно, заранее предупрежденные директором, ажиотажа не поднимали.

— Шансы у нас есть только в плавании, — сказала Вика. — Я стартую первая, за мной Петька. Последним Сергей. Он плавает хотя и медленно, зато уверенно. В случае чего и два этапа одолеет.

— Это вода? — спросил Жора, глядя в зеленую глубину бассейна.

— Да.

— По ней нужно добраться до другого берега?

— Сначала туда, а потом обратно.

— Я согласен.

— А плавать ты умеешь?

— Не знаю, не пробовал… Последние слова Жоры не были услышаны за криками зрителей, приветствовавших участников первого этапа.

Вика, хоть и была среди них единственной девчонкой, закончила дистанцию второй. Петька мешком свалился в воду и поплыл стилем, не имеющим аналогов в спортивной практике, но широко распространенным среди четвероногих. Когда в воде оказался Сергей, шестнадцатая группа уже откатилась на предпоследнее место, и ему удалось лишь ненамного улучшить положение команды. Едва Сергей коснулся стенки бассейна, как огромная туша пролетела над ним и, подняв фонтаны брызг, рухнула в воду. Брызги всплеснулись до верхнего яруса трибун, первокурсницы завизжали, вода в бассейне сразу сравнялась с бортиком… Прошло полминуты, затем минута. Лидер заплыва уже повернул обратно, а Жоры все еще не было видно.

— Утонул! — жалобно вскрикнула Вика. — Спасайте!

— Чем? — крикнул Сергей. — Подъемным краном? Нужно спускать бассейн.

Тут вода у противоположного конца дорожки забурлила, и судья, наклонившись, сделал отмашку флажком. На поверхности образовался водоворот и быстро устремился обратно. Спустя тридцать секунд огромные лапищи обхватили стартовую тумбочку, и Жора, отдуваясь, вылез на бортик. Поднятая им волна отшвырнула других пловцов назад.

— Ну как? — спросил Жора, вытряхнув из ушей полведра воды.

— Феноменально! — простонал Сергей.

— Я шел по дну, — довольно сообщил Жора. — Под водой ходить очень легко.

— Так задохнуться можно.

— Мы двоякодышащие. Когда все светила собираются в небе Алета вместе, не остается ничего иного, кроме как спасаться на дне полярного океана.

На табло появились результаты заплыва. Зрители неистовствовали. Судьи собрались на совещание. Наконец, информатор объявил:

— Победу в плавании одержала команда шестнадцатой группы. Хотя показанный результат превышает мировой и европейский рекорды, зарегистрировать его в официальном порядке не представляется возможным.

— Ты, Жора, может, и в беге рекорд побьешь? — спросил Сергей.

— Не уверен. Мы редко бегаем. Только когда спасаемся от прилипал.

— Что хоть это такое?

— Кроме нас, единственные живые существа на Алете. Мы выжили благодаря разуму, а они — благодаря тому, что научились паразитировать на нашем разуме. Мало того, что они воруют нашу пищу, селятся вблизи наших стоянок, а в случае опасности следуют нашему примеру, — Они еще стараются проникнуть в наш мозг. Для этого прилипалы могут принимать нематериальный облик. После таких визитов у нас появляются провалы в памяти, слабеют эмоции. Прилипалы воруют разум. На таких, как я, они еще не нападают, их интересуют зрелые личности. Поэтому-то, опасаясь разнести заразу по Галактике, взрослые алетяне никогда не покидают родную планету.

— А уничтожить прилипал нельзя?

— Разве можно уничтожить что-нибудь живое?

— И комара нельзя?

— И комара.

— Не завидую вашей цивилизации, — сказал Сергей. — Заедят вас когда-нибудь комары.

Судья на старте дал свисток, собирая участников эстафеты.

— Послушай, — заторопился Сергей. — Сейчас каждому из нас предстоит пробежать по одному кругу. Ты представь, пожалуйста, что за тобой гонится прилипала.

Неизвестно, какое чудовище представил себе Петька, по-заячьи срываясь со старта, но для шахматиста он показал довольно приличное время. Сергей тоже постарался и отбарабанил свой круг, наступая на пятки лидеру. На третьем этапе эстафетную палочку несла Вика. Конечно же, на финише она оказалась последней.

— Я не скаковая лошадь, — сказала Вика, тяжело дыша. — Женщина не должна надрываться. Пленять и очаровывать — вот ее задача.

— Так то женщина, — вздохнул Петька, — а ты пигалица.

— А ты недомерок.

Петька покраснел и прикусил язык. Кое-как дотянув до ста девяноста двух сантиметров, он перестал расти и почти в любой компании оказывался ниже всех.

Жора, переминаясь с ноги на ногу, все еще стоял на месте. Очевидно, он пытался вызвать в уме образ прилипалы.

— Жоржик, миленький, — обратилась к нему Вика. — Докажи этим грубиянам, что на свете есть настоящие кавалеры. Обгони всех, пожалуйста.

Алетянин решительно сбросил свои нелепые ботинки, резко оттолкнулся и шагнул — нет, не шагнул, а прыгнул, скорее даже полетел, — вперед. Засвистел рассекаемый огромным телом воздух, затряслась земля, на дорожке остались глубокие вмятины. На пятом или шестом шаге он обогнал лидирующую группу, не сбавляя скорости проскочил мимо финиша, вторично настиг соперников и, как ураган, устремился на третий круг.

— Что это с ним? — воскликнула Вика, хватаясь за голову.

— Ты его с ума свела, — проорал Сергей, — Оказывается, есть еще кавалеры на свете. Правда, не в нашей Галактике.

Жора уже не вписывался в повороты и несся, сокрушая все, что попадалось ему на пути. В очередной раз пролетая мимо финиша, он успел что-то крикнуть.

— Ботинки, — догадался Сергей. — У него гравитационные ботинки. Без них он не сумеет остановиться. Все сюда.

Через несколько секунд двадцать самых сильных и смелых студентов уже держали на вытянутых руках оба Жориных ботинка.

— Одно из двух, — прохрипел пессимист Петька. — Или он нас растопчет, или его ботинки оборвут нам руки.

Алетянин добился успеха с пятой попытки, попал правой ногой в левый ботинок, студенты повалились, а Жора, пропахав на беговой дорожке длинную борозду, остановился.

— Ну ты и дал, — сказал Сергей, глядя на разрушенные прыжковые сектора, вывернутые футбольные ворота и превращенные в щепу трибуны. — Боюсь, результат не засчитают.

— На Алете сила тяжести в десять раз больше. Мне так стыдно…

Из-под стола вылез главный судья и взялся за микрофон.

— Победу одержала шестнадцатая группа. Как только отыщется приз, он будет вручен победителям. Соревнования по поднятию тяжестей и метанию молота отменяются по техническим причинам.

— Ура, — захлопала в ладоши Вика. — Наша взяла. Молодец, Жора. С меня лимонад и мороженое.

В первом попавшемся кафе они заняли столик у открытого окна. Жора расположился снаружи, положив уши и нос на подоконник.

— Может, по такому случаю шампанского возьмем? — шепотом спросил Петька.

— А чего ты шепелявишь, как заговорщик, — сказал Сергей. — Если хочешь — бери. Нам уже давно двадцать один год исполнился. Жора, хочешь шампанского?

— Не знаю. Не пробовал.

…Они чокнулись — Вика лимонадом, Сергей и Петька шампанским. В руках у Петьки было два бокала, один из которых он вылил в открытый рот Жоры.

— Ну как? — полюбопытствовала Вика.

— Вкусно, — Жора облизнулся.

— Хочешь еще?

— А можно?

— Можно, — пискнула буфетчица, сливая шампанское в ведро. — Братьям по разуму все можно.

К сожалению, все хорошее рано или поздно кончается. Запасы шампанского иссякли на пятом ведре.

— Может, подождете? — спросила буфетчица с надеждой. — Сейчас должны еще подвезти.

— Нет, — отозвался Жора расслабленно. — Уже все. Спасибо.

Слеза величиной с кулак выползла из левого глаза алетянина и упала на песок.

— Ну, вот, — сказала Вика. — Доигрались. Что с тобой, Жоржик?

— Они меня достали… Спасите.

Невыносимо жалко было глядеть, как рыдает, убивается большой, сильный слоненок. Песок вокруг Жоры сразу же промок.

— Кто они? Кто достал?

— При-и-липалы, — прорыдал алетянин. — Я занес заразу. Я преступник. Земля заражена прилипалами. Я узнаю эту гадость. Кружится голова, путаются мысли…

— Жоржик, — поднялся Сергей.

Алетянин тоже вскочил, ломая подпорку, крыша затрещала, завизжала буфетчица.

— Не подходи, — выкрикнул Жора. — Я заразен. Я опасен.

— Это шампанское, — пытался остановить его Сергей, но Жора уже ничего не слушал. Распугивая детей, он бросился напролом через кусты вглубь парка. Содрогались кроны далеких деревьев…

Когда бледные студенты прибежали в училище, директор сидел в центре связи и уже все знал.

— Как вы могли, — загремел он, — это же ребенок. Чем вы его опоили?

— Профессор, Жора вернется к нам, он нас простит? — пролепетала Вика.

— Алетянин ничего не хочет слушать, он забрался в заброшенную водонапорную башню, никого к себе не подпускает и требует, чтобы его уничтожили вместе с проникшей в мозг заразой. Может быть, только удастся склонить его к компромиссу: трехмесячная самоизоляция на хлебе и воде. Там сейчас оперативная группа Академии наук.

В динамике щелкнуло, и послышался вкрадчивый женский голос — транслировались переговоры с инопланетянином:

— Жора, поверьте, алкоголь в небольшом количестве… Реплика Жоры донеслась приглушенно:

— Никогда не поверю, чтобы цивилизованные существа, земляне, добровольно лишали себя хотя бы частицы разума. Сюда проникли прилипалы.

Сергей переглянулся с Петькой и прошептал:

— Может быть, он прав, этот ребенок?

Сергей Булыга. Грим.

В одном неважном театре… Нет, скажем так: в одном вполне приличном балагане давали пьесу. Балаган на то и балаган: люди приходят туда не мудрствовать, а отдыхать, и потому нравы там простые: во время представления зрителей обносят пивом, в перерывах между действиями паяцы глотают живых лягушек, сдобренных пряностями, а вместе с билетом каждый желающий может за дополнительную плату приобрести один кулек гнилых яблок для бросания на сцену. Что представляли? Комедию. Окрестный люд, уставший после работы, с большим удовольствием смотрит комедии — они поднимают настроение, возвращают силы и дают, наравне с пивом и яблоками, хорошие сборы. Да и обстановка в балагане, как правило, непринужденная. Вот и на этот раз поначалу тоже были свистки, топот, потом на галерке взялись бить какого-то чудака, просившего не шуметь, а затем…

Зал оживился, но оживился по-хорошему: зрители забыли про драку и стали с интересом наблюдать за тем, что происходит на сцене, а порой и сами включались в действие — тем героям, что им пришлись по вкусу, они сочувствовали и подсказывали, оберегая от возможных неприятностей, нелюбимых же освистывали и швыряли в них яблоками. Но это были уже совсем другие яблоки — они летели в негодяев, а не в тех, кто их играл. Актеры видели — зритель поверил, зритель сочувствует, — и оттого с каждым последующим эпизодом играли все лучше и лучше. А потому не было ничего удивительного в том, что после того, как упал занавес и актеры вышли на авансцену, зал разразился рукоплесканиями — событие в тех стенах дотоле неслыханное.

Успех! Настоящий успех! Актеры бросились поздравлять друг друга. Еще бы им не радоваться: сегодня они играли, как на большой сцене, у них получалось такое, чего они раньше в себе и не предполагали. Один лишь хозяин балагана… простите, хозяин театра был несколько недоволен: буфет почти не дал выручки, зрители остались трезвыми, и потому паяцы не смогли никого обобрать.

Досадно… Но вскоре просветлел и хозяин — некто из публики, пожелавший остаться неизвестным, а, точнее, бравый секунд-майор от инфантерии преподнес труппе восемь с половиной дюжин шипучего с перцем.

Ну что ж, аплодисменты аплодисментами, а подарок дороже всего. И первое подношение решили отметить тут же, за кулисами. Отмечали и восклицали: пора приниматься за дело! Повысить цены на билеты и давать по три представления в день, а на вырученные деньги купить богатые костюмы, обновить декорации… и на гастроли! По всей стране, а то и за границу! А как же иначе? Им уже нечего делать в этом непросвещенном захолустье. Зритель, конечно, их принял, но принял не все. Сколько прекрасных реплик и тонких шуток не достучалось до их грубых и неподготовленных душ!

Да, что и говорить, сегодня они сыграли на славу. И дальше — они верят в это — будут играть не хуже, они ведь могут. Могут! А с чего, собственно, все началось? Никто ведь, выходя на сцену, ничего подобного не ожидал. С чего? Да с негодяя!

Пустой, посредственный актер, которого даже здесь, в балагане почти год держали из жалости, и вдруг такое!.. Уже сам его выход, осанка, и те удивили. А первая реплика — действительно злодей! Ну, а потом он так повел игру, что понемногу, как бы исподволь, стал переиначивать текст своей роли, да и не только текст, а и само действие — и все так убедительно, все по характеру! — что остальные вынуждены были играть под него. События на сцене мало-помалу стали жить самостоятельной жизнью; актеры уже не повторяли заученные роли, а каждый поступал так, как он считал нужным поступать в подобных случаях, и потому в финальной сцене злодей был окончательно посрамлен, и на его долю досталось наибольшее количество яблок.

Злодей злодеем, но вот тот, кто его так здорово сыграл! Как жаль, что он сейчас не за столом. За ним послали, ему стучали, кричали: «Маэстро!»… Но он заперся в своей каморке и не отзывался. Ну и пусть его, устал, наверное. Отдохнет, а уж завтра они воздадут ему сполна! Так рассуждали актеры, и шумное веселье лилось разливанной рекой, как пишут в романах или в разделах светской хроники.

Итак, веселье лилось и пенилось; актер же, сыгравший злодея, лежал на продавленном тюфяке и пытался ни о чем не думать. А что? Думать о том, что завтра он выйдет и вновь сыграет посредственно? И что его опять забросают яблоками, на сей раз с досады? А его товарищи не то что не спасут, а, возможно, окончательно провалят представление… Уж кто-кто, а он-то знал, чем вызван сегодняшний успех. Но вспоминать об этом не хотелось, вспоминалось другое…

До того, как попасть в балаган, актер сменил немало ремесел. За что он только не брался! Ремонтировал часы, шил дамские шляпки, работал переписчиком в суде, прислуживал меняле. Но часы его всегда спешили, дамы не хорошели, подсудимых не оправдывали, меняла разорился на стеклянном золоте. Так что, как сами видите, нигде не было от него ни малейшего толку, всюду его бранили и отовсюду прогоняли. И когда он уже поверил в свою полную никчемность, тогда хозяин балагана — весьма тертый и дальновидный калач — пригласил его на роли негодяев. Негодяи в пьесах всегда бывают наказаны, так что, чем глупее и нелепее актер, тем убедительней искусство. Актер подумал и согласился. Но и здесь — он не добился ни признания зрителей, ни уважения коллег. Его негодяи вызывали не столько гнев, сколько недоумение: ну разве этот человек способен что-либо совершить? Тем более злодейство!

Шло время; не удавалась роль, другая, пятая, десятая. Актер решил, что надо уходить, пока не попросили. И тут ему безумно повезло!..

Вчера в кофейне он подсел к человеку. Никто к тому человеку не подсаживался, а он подсел — актер давно уже никого не чурался и никого не числил ниже себя. Да и к тому же человек этот на вид был вполне приличен и нрава казался умеренного. Актер заказал кофе, и они познакомились. Человек оказался лекарем; он заговаривал кликуш, ломал чертовы ребра, лечил гримасы и уродства. И жил он весьма безбедно, но слыл за безумца, а потому в свои сорок с небольшим так и не успел еще обзавестись семьей. Актер же… Нет, он не стал сетовать на свою нескладную судьбу, а лишь сдержанно поведал о том, что он играет в балагане, затем долго и пространно разглагольствовал о петушиных боях, и лишь потом не то спросил, не то так просто, вслух подумал:

— Интересно, а бывают ли люди ни к чему на свете не пригодные? — и замолчал, сам испугавшись сказанного.

Но лекари есть лекари, они всегда понимают больше, чем нам бы того хотелось, и они же всегда утешают. Собеседник актера не оказался исключением, он сказал:

— У вас есть грим, вы мажете им щеки, потом играете. А нужно так, чтоб западало в душу и чтоб душа горела, пусть даже вы представляете пустейшую комедию. Только тогда вы сможете раскрыться и стать настоящим актером, а так… Хотите, я помогу вам?

Актер промолчал, но лекарь тем не менее порылся в бывшей при нем котомке и поставил на стол небольшой стеклянный пузырек.

— Вот то, что вам нужно, попробуйте, — сказал он, потом объяснил, как его найти, и ушел.

А пузырек остался на столе. Но осторожный актер и не подумал притрагиваться к нежданному подарку. Еще бы! Любому здравомыслящему человеку было понятно, что это подвох или безделица, а иначе кто бы это стал дарить подобное сокровище первому встречному. С какой стати? Ведь примерно за такую же склянку средства для отвода стрел и кинжалов можно взять двенадцать лошадей, а приворотное зелье обходится еще дороже, и даже пустяшная панацея от зубной боли ему не по карману. А тут!.. Но лишь только проходившая мимо служанка остановилась, чтобы смести в подол и снадобье и чашки, как актер схватил теперь уже желанный пузырек и поспешно вышел из кофейни.

А потом, у себя в каморке, он долго еще не решался воспользоваться чудесным средством. И лишь перед самым представлением, когда заговорили о том, с кем будут, а с кем не будут продлять контракт на следующей неделе, актер попробовал. Грим — темный и вязкий — ровно лег на лицо, придал ему некоторую смуглость и… актер вдруг почувствовал, как небывалая легкость разлилась по телу, и мысль заработала четко и ясно. Он резко встал, вышел на сцену, и зрители… Да что там зрители, когда его же приятели поверили тому, кого он им изобразил!

Но это было только раз, и более — увы — не повторится. Актер поднялся, подошел к столу, взял стоявший там стеклянный пузырек и рассмотрел его на свет — пусто и тускло. Снадобья больше не было, кончилось. И лицо у актера уже не смуглое, как тогда, на сцене, а белое, белей обычного.

…Когда упал занавес и стали накрывать на столы, суфлер среди прочих новостей упомянул и о некоем лекаре, колдуне и безумце, который вчера вечером навел немало страха на соседей. Безумец де искал эликсир жизни, а нашел гремучую смесь, которая его и погубила, да с таким грохотом, будто бы разверзлась сама преисподняя. Актер спросил, где это случилось, и, услышав ответ, понял, что снадобья он больше не получит, не у кого будет просить. И что опять он будет лишним и ненужным, и вновь пойдет искать работу, а потом еще и еще не одну…

И все же мало ли! Кто знает, может ему опять посчастливится! Актер наспех оделся, надвинул шляпу на самые глаза, задул свечу и вышел черным ходом. Чтоб никого не встретить.

Лекарь занимал полуподвальную дворницкую в каменном доходном доме средней руки. Когда актер вошел во двор, то увидел там повозку, груженую мебелью, узлами и книгами — книги в те времена стоили дорого, дороже многого. Дверь в дворницкую была открыта, и актер вошел.

В большой, но единственной комнате двое молчаливых незнакомцев увязывали последние пожитки. На актера они не обратили ни малейшего внимания, и так же, не глядя на него, они вышли из дворницкой, унося последние, пусть и небольшие, ценности.

Оставшись один, актер осмотрелся: стол, изъеденный кислотами, полупустые полки вдоль стен, на полках кое-где склянки, колбы, шкатулки, мешочки. И рукописные листы — на полках, на столе и россыпью на полу. Актер опустился на колени, поднял ближайший лист, посмотрел — лист был испещрен какими-то непонятными значками.

— Ты кем ему будешь? — послышалось из-за спины. Актер обернулся — в дверях стоял один из молчаливых.

Актер немного подумал и ответил:

— Друг.

Молчаливый едва заметно улыбнулся, сказал:

— Владей, — и вышел.

Актер еще раз осмотрел комнату. И только теперь увидел на потолке большое закопченое пятно — гремучая смесь… Актер вздохнул, положил лист на пол и пошел к двери. Там он снял шляпу, повесил ее на гвоздь, вернулся и принялся собирать рассыпанные листы. Собрал, сложил в стопку, сел к столу и принялся просматривать записи, в которых он не понимал ни слова. Зачем он это делал? Актер убеждал себя, что он поступает так в надежде найти состав желанного грима, на самом деле возвращаться обратно, к свисткам и яблокам, он не хотел и был рад, что обрел хоть какое пристанище.

Шло время. Актер раз за разом перечитывал рукопись лекаря, и некоторые знаки, начертанные там, начинали открывать ему свой смысл. Он смог сложить разрозненные ранее листы в определенном порядке, и приступил к дальнейшему их изучению. Соседи смеялись над актером: вот, посмотрите, нашел себе забаву — разбирает бумаги безумца! Ну ладно бы они, незнающие, так ведь и сами алхимики, ученые люди, не принимали лекаря всерьез. Да оно и неудивительно — ученые занимаются достойными делами: кто ищет элексир юности, кто изобретает вечный двигатель, а кто и вовсе трудится над превращением несовершенных металлов в благородные. А этот!..

Но актер не сдавался — мало ли что болтают! И к зиме… Да он, конечно, мог бы и ранее, но поначалу его едва ли не каждый день донимал хозяин балагана, раз от разу предлагавший все более заманчивые условия контракта. Наконец актер не выдержал и отказался, сославшись на одолевшее его безумие. С этой поры он возымел покой, и к зиме ему открылась первая глава. Смысл ее сводился к тому, что белый свет есть вовсе не единый, а состоящий из семи других цветов — красного, оранжевого, желтого… Актер был удручен — потратить столько времени на то, чтобы прочесть подобную бессмыслицу! Быть может, соседи и правы? И он, возможно, отложил бы дальнейшие поиски, да только вовремя вспомнил о поистине чудесном действии изготовленного лекарем грима, а также о нравах покинутого им балагана… и положил перед собою листы второй главы.

Тут надо вам сказать, что отнюдь не все считали лекаря безумцем или шарлатаном. Немало болящих и после смерти лекаря являлись в дворницкую и молили избавить их от тяжких недугов. Актер, не в силах отказать, каждого просителя наделял щепотью какого-либо снадобья — благо, что немало их оставалось на полках. Люди верили актеру, принимали, лечились и исцелялись. И слава о новом лекаре не только тешила, но и кормила актера, а, следовательно, давала ему возможность продолжать изучение таинственных бумаг.

Вторая глава была прочтена актером гораздо скорей первой и оказалась посвященной тому, в каких долях полезнее всего смешивать уголь, селитру и серу. Актер подставил лесенку, соскоблил с потолка некоторое количество копоти, испытал ее и, не вникая в выводы второй главы, сразу перешел к третьей.

Третья глава, понятая почти безо всяких затруднений, потрясла актера своим кощунством. Лекарь открыто насмехался над святая святых — над строением всего сущего на земле! Не говоря уже о том, о чем и подумать-то страшно, он, не скрывая сарказма, подвергал сомнению очевидные истины. Так, к примеру, он не соглашался с тем, что имеется всего три первоначала: сера, ртуть и соль — горючесть, летучесть и растворимость. Не верил он и в удвоение золота, а перпетуум мобиле называл шарлатанством.

Что и говорить, актер был обескуражен заблуждениями учителя. И вновь, как и после первой главы, он хотел было бросить изучение рукописи. Единственно любопытства ради он глянул на первый лист четвертой, последней главы… и Замер. Четвертая глава была посвящена гриму!

Точнее не гриму, но составлению некоего средства, которое высвобождает в человеке то, что доселе было в нем сокрыто и о чем он зачастую и не подозревал. Актер запасся достаточным количеством свечей и углубился в чтение.

В главе четвертой лекарь утверждал, что возможности человека весьма и весьма обширны, и нужно только найти верный способ воздействовать на него, точнее на его… тут в рукописи следовало некое длинное и туманное определение, которое актер перевел единым словом — «душа». И тогда выходило, что если дать уверенность душе и раскрепостить разум, то человек познает мир во всей его бесконечности. Слово «бесконечность» опять-таки насторожило актера, но он не отложил рукопись, ибо уже следующий лист предлагал ему состав всесильного грима.

Состав грима оказался несложным, всего лишь восемь компонентов, и, кроме того, первые шесть были просты и легко доступны. Это: бальзам откровения, сок дерева лим-па, мактайский порошок, алмазная вода, талмертия и восемь гранов застывшего света с Полуденной звезды. Но вот зато седьмым компонентом предлагалось перо подземной птицы, а восьмым… восьмой компонент, тот и вовсе никак не именовался, а так обозначался — цифрой восемь, написанной нарочито небрежно.

Упоминание о подземной птице насторожило актера, ибо о подобном воздухоплавающем он дотоле не слыхал. Со слабою надеждой обратился актер к Изумрудным таблицам, но и таблицы, коим казалось, было известно все, о птице молчали. Тогда, решив на время отложить поиски седьмого, актер решил отыскать восьмой компонент снадобья. Но что же мог лекарь скрыть под этим знаком? Актер долго думал и наконец вспомнил: на самой верхней, кстати, восьмой полке у стены, лежала шкатулка, до которой он дотоле ни разу еще не добирался — уж очень высоко.

Актер подставил лесенку, снял с верхней полки запыленную шкатулку, стер с крышки пыль… и увидел на ней цифру восемь, опять же небрежно начертанную — так, словно цифра эта падает и вот-вот совсем уже упадет.

Актер открыл шкатулку и обнаружил там не виданный им ранее зернистый порошок. Он взял его в щепоть, растер — пальцы потемнели. Тогда он провел пальцами по щеке — щека приобрела некоторую смуглость. Как тогда… Но что это? Актер испытал порошок кислотами, проверил по таблицам — ответа не было. Тогда он испытал огнем… и подхватил из тигля маленький кусочек — нет — слиток. Слиток был оловянно-белого цвета с характерным металлическим блеском. Но это не олово. И не железо, не серебро, не золото, не медь, не свинец и уж никак не ртуть. Так что же это тогда? Каждому мало-мальски грамотному человеку прекрасно известно, что во всем подлунном мире металлов семь и восьмого быть не может. Ибо так устроен мир, таковы его незыблемые законы. Семь — священное, магическое число. Под знаком семь объят и завершен весь мир, который создан, кстати, за семь же дней. Металлов семь и семь небесных сводов, семь трав от всех болезней и семь планет, блуждающих светил, и семь… семь смертных грехов. А восемь — запретное число. Не зря даже дерзкий лекарь изобразил его поверженным. А может… эта лежащая на боку цифра — восемь — отнюдь и не повержена, а устремлена вперед, в неизведанное? Быть может, она выражает собою бесконечность познания? Так сколько же тогда металлов, сколько планет, и есть ли вообще предел небесному своду, на коем, как известно… Задумайся, актер! Ведь это же так просто: взять и растоптать маленький беззащитный слиток — благо, что найденный металл оказался хрупким — и все останется как было, все на своих местах, и никто не усомнится! Но… Необыкновенная легкость разлилась по телу, мысль заработала четко и ясно, ну совсем как тогда, только теперь это получилось и без грима. Актер сел к столу, аккуратно очинил гусиное перо — пера подземной птицы ему не обрести, но тут и перо земной вполне сгодится — и сел писать о том, что видел.

Потом, в бесконечных спорах, диспутах и гонениях на его долю досталось немало свиста и подпорченных яблок, но актер не сдавался и утверждал, что если найден восьмой металл — антимоний или же, в просторечии, сурьма — то должны быть и другие. Однако жизнь оказалась короче надежды, и актер не дождался того часа, когда один из его учеников достал из раскаленного тигля первый слиток цинка. А кто-то на другом краю земли вначале рассчитал, а после узрел на небе восьмое блуждающее светило. Основы были потрясены, цифра семь перестала быть священной и конечной. И расцвели все девять искусств, и куда выше алхимии стала почитаться наука, основанная на цифре десять — математика. Но более прочих всех знаков люди стали чтить знак бесконечности, зовущий к беспредельному познанию. В память о лекаре знак бесконечности изображали похожим на цифру восемь, устремленную вперед.

А грим? Подземной птицы так никто и не нашел, и все же, ради приметы, не более того, в актерский грим иногда подмешивают сурьму. А вдруг?!.

Сергей Булыга. Тишина.

Жил да был на белом свете один весьма искусный портной. Он знал свое ремесло столь совершенно, сколь совершенны солнце, сама земля и те, кто властвует над нею. Никто лучше портного не мог сшить камзол, колет, кафтан или клобук. Мужчины, выходя от портного, казались выше ростом, шире в плечах, отважнее во взоре и, главное, мудры не по летам. А дамы… Дамы, как вы догадались, становились моложе, стройнее, обворожительнее и — по желанию — доступнее или неприступнее. Собрать кружева, перелицевать меха, ушить кольчугу, скрыть изъян, расставить латы — все было ему по плечу. Ну, а уж такие безделицы, как плащи, шубы, ночные и миротворные рубахи он шил без примерки, на глаз, и никогда не ошибался. Кроме того, портной работал скоро, споро, с фантазией и недорого.

Так что слава о мастерстве искусного портного была вполне заслуженной.

Но слава, как известно, дается недешево. Мастер, не зная праздников, вставал всегда затемно, точил булатные ножницы, проверял, не затупились ли заморские иглы, затем садился за стол, стучал наперстком по столешнице и, прищурившись, спрашивал:

— Эй, ты где?!

Тотчас же из-за перегородки показывался заспанный подмастерье, и начиналась работа. Портной кроил, подмастерье сметывал, гнул китовые усы, собирал каркасы. Собранное на живую нитку платье примерялось на болванку — или на болвана, если платье было мужское…

Вставало солнце, приходили заказчики, дивились, радовались, отсчитывали плату, подмастерье бежал на рынок, а портной принимал заказы, снимал мерку, вновь кроил, и к вечеру порою так уставал, что шил с закрытыми глазами, но все равно не ошибался.

И даже ночью, когда все честные люди спят, а нечестные только притворяются спящими, портной во сне придумывал новые фижмы, брыжжи, галуны, лифы, набивные плечи и ажурные чулки. Потом…

Однажды летом некая дама осмотрела себя в напольном зеркале, поджала губы и сказала:

— Увы, но в этом платье мое тело открыто, как на продажу.

Мастер был так поражен этим замечанием, что даже не нашелся, что и возразить. Он мог бы, конечно, сказать, что…

Но дама не стала дожидаться, пока портной соберется с мыслями. Она просто сказала:

— Это как будто… — и добавила такое слово, значение которого портной не знал.

Возразить тому, чего не понимаешь, невозможно. Исправить то, чего не знаешь, нельзя.

Дама забрала задаток, оставила платье и ушла.

— Что это она сказала? — растеряно спросил портной. Подмастерье пожал плечами.

Портной задумался, примерил злополучное платье на самую лучшую болванку, но так ничего и не понял.

Да и некогда было ему понимать: в мастерскую до самой ночи приходили дамы, кавалеры, вдовы, оруженосцы, ложноскромные девицы, монахи, гадалки и даже воры, именовавшие себя все как один трубочистами. Портной работал не покладая рук, принимал поздравления и подношения, обедал, не снимая наперстка, ужинал, что называется, вприглядку, а ночью вновь мечтал о необычных фасонах, самобеглой игле и неразрывной нити.

Вот так, в трудах и славе, прошло еще некоторое время, пока…

Пока один весьма почтенный горожанин не отбросил в сторону предложенный ему камзол и не сказал:

— Не надо делать из меня посмешище! Откуда взялись эти петушиные отвороты; кто просил?!

Портной хотел было возразить, что отвороты вовсе не петушиные, но атласные, и что ему хотелось хоть как-то скрасить вид почтенного, но, увы…

Однако горожанин не стал слушать портного, а разразился грубой и крикливой бранью, сплошь составленной из непонятных слов, из коих портной понял только «ты» да «я».

Смущенный обилием неясных выражений, портной смиренно опустил голову, а разгневанный горожанин по локоть запустил руку в денежный ящик, выгреб оттуда дважды свой задаток и гордо удалился, громко хлопнув дверью.

С тех пор-то все и началось. Все чаще и чаще портному стали попадаться такие заказчики, которые изъяснялись на родном, но непонятном языке, высмеивали отменно сшитые платья, отнимали задаток и уходили, громко хлопая дверью. На третий месяц дверь не выдержала и сорвалась с петель. Теперь мастерская стала открытой и днем и ночью…

Но никто уже к бывшему известному портному не ходил. Мастер заскучал. Ночами он по-прежнему выдумывал все новые и новые платья, а днями шил их из обрезков, скопившихся в дальнем углу. И с каждым днем денежный ящик все легче и легче выдвигался из раскройного стола. Но вот однажды, встав как всегда затемно, портной наточил булатные ножницы, проверил, не затупились ли заморские иглы, постучал наперстком по столешнице и, прищурившись, спросил:

— Эй, ты где?!

Однако из-за перегородки никто не вышел. Верный подмастерье сбежал, прихватив с собой лучшие ножницы, два мотка почти нетленных ниток и последнюю золотую монету, которую, правда, нигде не брали, считая за фальшивую.

И вот тогда портной впервые по-настоящему задумался. Почему людям перестали нравиться платья, которые он с каждым разом шил все лучше и лучше? Отчего он разучился понимать своих заказчиков? Что делать ему теперь, оставшемуся без средств к существованию? Портному было несказанно жаль отрываться от любимой работы, однако он пересилил себя и вышел в город.

Город оказался таким же, каким он помнил его в юности. Катили по мостовым золоченые экипажи, гундосили по углам нищие, лаяли собаки, кричали разносчики, старые девы спешили к молебну, мошенники — к жертвам. Мастеровые, судейские, солдаты, дворники, приезжие крестьяне, школяры и звездочеты, ну и конечно дамы, дамы, дамы — все они были одеты пестро, разнообразно, со вкусом и не очень, не ахти и вовсе не ахово. Но все это частности, а главным было то, что горожане в своих нарядах придерживались привычных, традиционных вкусов. Мало того, то и дело в толпе мелькали прохожие в одеждах его работы — портной их сразу отмечал, улыбался… но вскоре задумался.

А действительно: если сшитые им наряды вполне годятся для того, чтоб щеголять в них на улицах, то почему же никто не спешит к нему, не заказывает и не вносит задаток?

Портной растерянно посмотрел по сторонам, еще более растерянно оглянулся на свою мастерскую и пошел по улице.

Кричали разносчики, гундосили нищие, ругались — из окон, через улицу — лучшие подруги, мальчишки дразнили бродячего проповедника, из раскрытых дверей питейной слышалась бравая песня тех, кто сумел вернуться из ежегодного похода… Все это было громко, крикливо, порою надсадно — но портной не понимал ни единого слова. Говорили, несомненно, на родном языке, но все слова были какие-то мудреные, новые или же настолько старые, что их пора было давно и окончательно забыть — но вот не забывали, а кричали, пели, гундосили.

Растерянный портной привалился плечом к стене какого-то дома и стал с удивлением рассматривать прохожих. День был, наверное, воскресный, и многочисленный людской поток катился мимо. То и дело мелькали знакомые, шитые им одежды, знакомые лица. Люди задевали портного локтями, толкали… но не замечали. Такие же одежды, такие же манеры, жесты; все было прежним, все…

А вот его никто не замечал.

Придя в себя от изумления, портной шагнул от стены и попытался остановить первого же прохожего…

Однако прохожий, даже не оглянувшись, освободился от его руки на удивление легко и быстро — так, как будто портного и вовсе не было на этом свете.

А может… Да кто его знает! Портной стоял посреди улицы, терпеливо сносил бесцеремонные толчки прохожих и чем больше вслушивался в громкую и непонятную речь, тем яснее понимал, что это все равно, что шелест листьев или шум дождя.

Когда стучит по крыше дождь, скорее засыпаешь.

Портной стоял посреди улицы, и ему казалось, что вокруг тишина. То, что говорили вокруг, его не касалось, и, значит, такие речи все равно что тишина.

Постояв так еще немного, портной опустил голову и пошел домой.

Вечером портной поужинал грустными воспоминаниями, а потом всю ночь не спал. Он передумал многое, но не пришел ни к какому решению.

Наутро голод вновь выгнал его на улицу. Придя на рынок, портной с трудом отыскал свободное место и разложил на прилавке с полдюжины ножниц — а вдруг найдется покупатель, и тогда у портного появятся деньги на еду.

Но покупатель не находился, все проходили мимо и покупали у тех, кто громче зазывал. Портной молчал — он ведь не знал и не понимал нынешнего наречия. Поначалу он, правда, пару раз выкрикнул:

— А вот, подходите, самострижные ножницы! Самострижные ножницы, колониальный товар!

Однако никто не обратил на портного внимания, и он замолчал.

А рынок кричал, зазывал, спорил, обманывал… Потом портного толкнули в спину, он оглянулся — дородный торговец, не замечая портного, оттеснил его в сторону и высыпал на прилавок охапку свистулек, бирюлек, оловянных брошек, стеклянного бисера, поддельного жемчуга и еще чего-то яркого и блестящего, чего он, оттертый в сторону, не успел разглядеть.

Оставшись без товара, портной сокрушенно вздохнул и пошел меж рядов, безразличными глазами разглядывая прилавки.

Его не узнавали, его не понимали, его не замечали, ему теперь было все равно.

Ножниц, конечно, было жалко, да только зачем они ему теперь? Портной остановился, вздохнул…

И вдруг он увидел яблоко. Большое, красное. Яблоко лежало на самом краю прилавка рядом с горкой других таких же яблок. Торговец яблоками пристально, не мигая смотрел на портного.

…Такие же красные яблоки давным-давно росли в тех местах, откуда был родом портной. Быть может, они и по сей день там растут — кто знает?..

Портной еще раз вздохнул и четко, старательно выговаривая каждое слово, сказал:

— Дай мне яблоко, я очень прошу. Торговец молчал.

Тогда портной жестом показал, чего ему хочется.

Торговец молчал.

Тогда портной взял яблоко…

Торговец молчал.

Портной съел яблоко.

Торговец… оживился и что-то призывно закричал. Подошедшая хозяйка набрала полную корзину яблок, расплатилась и ушла.

Тогда портной взял еще одно яблоко и съел его. Потом еще…

Потом, смутившись, отошел в сторону. Он наконец-то понял: торговец, как и все прочие горожане, не видел его. О чем-то подобном портной слышал в детстве. Тогда в сказках говорилось о шапках-невидимках, однако, положа руку на сердце, портной мог поклясться, что таких шапок, шляпок или колпаков он шить не умеет.

Вернувшись домой, портной долго обдумывал свое положение, покупать никто у него ничего не покупает, шить, стало быть, бесполезно. Ходить на рынок…

Ходить на рынок ему нужно просто обязательно. На рынке всегда много народа, возможно, когда-нибудь он встретит там человека, который либо увидит его, либо заговорит доступными словами. Не может быть такого, чтобы все горожане стали ему непонятными.

И портной стал каждое утро ходить на рынок, а вечером возвращаться с него. Он ходил меж рядами, прислушивался к речам, присматривался, брал порою с прилавка яблоко, финик, куриную ножку…

А после бродил по городу, вздыхал, глядя на то, как блекнут сшитые им платья и тускнеют галуны на камзолах.

Особенно грустно и одиноко бывало ночью.

Иногда же, встав затемно, портной точил булатные — теперь единственные — ножницы, проверял, не затупились ли заморские иглы, затем садился за стол и ждал.

Порою по нескольку дней.

Никто не приходил.

И он вновь начинал ходить на рынок, где никто не замечал и не слушал его.

Так прошли лето и осень, настала зима. Выпал первый снег, и портной подумал, что его быть может заметят по следам…

Но и следы не помогали, и он ходил по рядам, слушал, смотрел, брал мороженое яблоко…

Уходил, садился на берегу замерзшей реки и молчал.

А за спиной его гремел колесами и каблуками, кричал, шептал, к чему-то призывал чужими голосами город. Хлопали двери, скрипели ворота, визжали калитки…

Но вот однажды, как-то под вечер, он вдруг услышал мелодичный перезвон. Портной подумал, что это ему показалось, и не стал оборачиваться.

Тут я должен вам объяснить, что портной давно уже не слышал ни связной речи, ни мелодичных звуков. Когда и как пропала в городе музыка, он не заметил.

Перезвон повторился. Портной обернулся… и увидел человека. Человек смотрел на него и улыбался. В правой руке человек держал короткую, аккуратно обструганную палочку. Человек был настолько тощ, что даже широкий плащ с чужого плеча не мог этого скрыть… а человек еще и улыбался — должно быть для того, чтоб не так были заметны его впалые щеки.

— Эй, ты чего? — спросил портной, с трудом подбирая полузабытые слова.

Вместо ответа человек обернулся и провел палочкой по сосулькам, свисающим с дерева. Услышав мелодичный перезвон, портной улыбнулся, а человек сыграл еще и еще раз, потом вдруг спросил:

— Нравится, да?

— Д-да, — только и смог ответить портной, продолжая смотреть на землю.

Человек склонился в поясе, долго рассматривал портного, а потом еще раз, на этот раз осторожно, с опаской спросил:

— Так ты меня слышишь?

Портной утвердительно кивнул. Человек не обрадовался; он просто сел рядом с портным и стал смотреть на белую замерзшую реку.

Долго они так сидели и молчали. Портной понимал, как это хорошо, что нашелся хоть один человек, который его видит и слышит. Да, конечно, нужно радоваться, петь, плясать от счастья — ведь целых полгода… Но радость не приходила. На душе было тихо и пусто. Быть может, все это оттого, что когда ты один, то пустоту вокруг измерить нечем, она бесконечна, а вот когда вас становится двое…

Портному вдруг захотелось услышать голос второго человека, и он спросил:

— Ты кто?

— Я… был музыкантом, — сказал человек. — Есть такой инструмент — кралесина. Слыхал?

Портной хоть и смутился, однако кивнул, и музыкант продолжил:

— Поначалу они удивлялись, отчего я играю все тише и тише. Потом… я слышал их прекрасно, они меня — нет… я разбил кралесину. И оглох, как и все.

Музыкант замолчал, долго смотрел на замерзшую реку, потом прошептал:

— Тишина — это смерть. Ты первый, кого я услышал. Спасибо.

Портной сдержанно вздохнул и не ответил. Ему казалось, что еще немного, и он поймет, что же случилось с городом.

Дул ветер, шуршала по спинам поземка…

— Пойдем, — сказал, вставая, музыкант, и взял портного за плечо.

Портной послушно поднялся и пошел. Теперь колючая поземка мела прямо в лицо. Пока они сидели у реки, уже стемнело, города не было видно, и только вдали, в бесшумной метели неверным пятном расплывался уличный фонарь. Фонарь раскачивался на ветру и скрипел неестественно громко.

— Куда мы идем? — спросил портной, хотя ему было безразлично, куда, лишь бы не оставаться одному.

— На площадь, к часам, — ответил музыкант. — Сегодня такой густой снег, что стрелки могут и не выдержать, тронутся с места, и тогда мы услышим куранты.

Сергей Булыга. Зеленый камень.

Был поздний вечер. И было холодно. Трое оборванцев сидели у костра. Над огнем висел котелок, в нем что-то булькало. Оборванцы молчали. Невзирая на примерно одинаковую бледность их одежд, все трое достаточно разнились между собой. Один из них был лет пятидесяти, дороден, несколько сед и на вид казался довольно-таки общительным. Но он молчал. Второй был бледен, замкнут и лыс как колено в свои двадцать пять, не более. А третий — третий был не то задумчив, не то насторожен. Среднего возраста, среднего роста, жилист, тщательно выбрит, заштопан, подтянут. И если о занятиях первых двух мы можем только догадываться, то о третьем скажем прямо — добрый хозяин, собравшийся в город за солью и новостями. А вот теперь, оказавшись в компании двух незнакомцев, добрый хозяин молчал и как бы невзначай поглаживал приклад арбалета.

В те смутные годы всякий, собравшийся в дорогу, брал с собой арбалет. И добрый хозяин, равно как дородный и лысый, не был тому исключением. Вот только арбалет у хозяина был новый, позавчера от мастера, тогда как арбалеты его соседей по костру уже повидали многое.

А молчание тем временем затягивалось и из скучного переходило почти что в тягостное. Дородный посмотрел на своих неразговорчивых соседей и неторопливо — но значительно — откашлялся. Соседи с интересом посмотрели на него, и тогда дородный заговорил.

— Да, — глубокомысленно начал он, — судьба свела нас воедино.

Лысый добродушно промолчал, а вот добрый хозяин осторожно переспросил:

— Судьба?

— Ну конечно! — оживился дородный. — Вы представляете, какой бы скучный вечер выдался каждому из нас, не повстречай мы друг друга?!

Лысый безразлично пожал плечами, а вот добрый хозяин — тот заинтересовался, но из скромности промолчал. Заметив это, дородный продолжал уже куда уверенней:

— Как все-таки приятно посидеть у костра, поболтать о былом, послушать людей знающих и понимающих. Вот взять хотя бы вас, — и дородный обратился к доброму хозяину. — Не удивлюсь, если вы проделали пять — семь кампаний под разными знаменами.

— Ну что вы! — смутился добрый хозяин. — Какое там! Я вот только первый раз за десять лет…

— Не может быть! — не унимался дородный. — Вы не менее как… — тут он ненадолго задумался и спросил: — Скажите, а не ваш ли брат служит знаменосцем в личной охране наследника?

Добрый хозяин покраснел и смутился окончательно. Тогда дородный взялся за лысого:

— Ну, а вы, молодой человек, вне всякого сомнения, из древней, но обедневшей фамилии. Азарт, вот что является вашей силой и слабостью одновременно.

Лысый опять промолчал, хотя на этот раз молчание далось ему значительно дороже.

— Ну хорошо! — не без иронии согласился дородный. — Давайте и дальше будем сидеть, как истуканы, и ждать, когда же сварится эта баланда!

Но невзирая на предложение сидеть, дородный порывисто встал и, немного прихрамывая, заходил перед костром. Сидевшие молчали. Тогда дородный остановился и вновь обратился к ним:

— Послушайте, я трезв как никогда, мне скучно! Давайте поболтаем. О чем? О чем хотите. Сегодня вместе, завтра врозь, какие тут могут быть тайны и недомолвки? Просто смешно! — и дородный выжидающе замолчал, а не засмеялся.

— Садитесь, — сказал ему лысый. — И говорите, разве против?

Дородный продолжал стоять.

— А если что, так я поддержу компанию, — пообещал таки лысый.

Дородный сел.

— Бродяги, — сказал он мрачно. — Я снисхожу до вас, а вы еще и нос воротите.

Лысый пропустил эту колкость мимо ушей, а добрый хозяин… А добрый хозяин удивился до того, что разве что не раскрыл рот от удивления. Дородный заметил это и внутренне улыбнулся. А потом сказал:

— Я понимаю, господа, что мои нынешние одежды говорят не в мою пользу. Однако… — и тут он сделал паузу, чтобы слушатели могли лишний раз убедиться в ветхости как его, так и своих собственных одежд. — Однако я вовсе не бездомный скиталец, а ботаник, магистр естествознания, действительный член Академии.

И тут, для придания большего веса своим словам, дородный как бы исподволь выпятил грудь. А так как последняя незаметно переходила в солидных размеров живот, то магистр выглядел весьма внушительно. Добрый хозяин поверил, а лысый — тот хотел рассмеяться, но однако сдержался, никаких колкостей себе не позволил, и дородный без помех продолжил свой рассказ:

— Отделение естественных наук направило меня в эти края в поисках одного редкостного цветка, который в ученых книгах значится как… э… вам это все равно ничего не скажет!

— Но почему же? — с улыбкой возразил ему лысый. — В свое время я изучал древние языки в университете.

— В столице? — удивился дородный.

— Да, — подтвердил лысый юноша без тени смущения. — Я прослушал курс наук за два с половиной года.

Добрый хозяин с уважением посмотрел на лысого и подумал, насколько же правильны слухи о том, что лысые умнее всех. Вот даже дородный: он не лыс, но только сед, и на тебе…

А дородный, тот подумал о другом. Он подосадовал на то, что позволил застать себя врасплох с этим треклятым названием. Что ж, придется выйти из игры. Но напоследок…

— Скажите, если можно, а что заставило вас бросить учебу? — спросил магистр и приготовился срезать лысого на первой же фразе.

Но первая фраза зацепки не дала. Лысый сказал:

— Я увлекся музыкой.

— Какой?

— Возвышенной.

— А что! — опять оживился дородный и обратился к доброму хозяину: — А не прослушать ли нам оперу?

Добрый хозяин на всякий случай согласно кивнул, но лысый тотчас же запротестовал:

— Нет-нет, не годится, я опер не пишу. Симфонии…

— Симфонии так симфонии, — благосклонно согласился дородный.

— Давайте!

— Как? Прямо сейчас?

— А что здесь такого? — удивился дородный. — Я, если пожелаете, вот прямо не сходя с места распишу вам квадратуру круга или трисекцию угла. А это, заметьте, вечные задачи!

Лысый нахмурился и сказал:

— Не знаю, смогу ли я один… всю красоту… Симфония написана на восемь инструментов и на шестнадцать голосов.

— А вы не стесняйтесь, — продолжал наседать магистр. — Мы в музыке неискушенные. Не так ли? И добрый хозяин согласно кивнул.

Тогда лысый вздохнул, взял в руки арбалет, настроил струну… простите, подтянул тетиву, приложил приклад к плечу, артистично взмахнул стрелой, которую он держал наподобие смычка, объявил.

— Зыбкое тремоло. Фа мажор, — заиграл.

Играл он хорошо. Так хорошо, что добрый хозяин заслушался и склонил голову набок. Еще бы? Кто мог подумать, что из простого арбалета можно извлечь такие чарующие звуки? Тут были и скрипка, и флейта, и арфа, и даже орган… А вот вступает — да еще как! — вступает многоголосый хор!.. Добрый хозяин сидел, широко раскрыв глаза, и думал, что как только он вернется домой и у него спросят, видел ли он какие чудеса…

Но тут магистр громко и даже настойчиво захлопал в ладоши. Лысый от неожиданности выронил смычок… э!.. стрелу.

— Спасибо, большое спасибо, — сказал дородный. — Но все это я видел на прошлогодней ярмарке.

— Но это ровным счетом ничего не значит, — нисколько не смутился лысый. — А если и значит, так только то, что мои сочинения весьма популярны.

— Может быть, может быть, господин… чревовещатель, — улыбнулся магистр.

Лысый на этот раз не возражал, но дородный для пущей убедительности обратился к доброму хозяину:

— Ну, а вы что на это скажете?

Но тот не ответил; добрый хозяин поднял оброненную стрелу и стал с интересом рассматривать ее, а потом спросил:

— Скажите, а где б мне раздобыть… вот такие? — и с этими словами он пощелкал ногтем по стальному наконечнику стрелы.

— А у тебя что, стрелы так, без когтя? — удивился магистр.

Добрый хозяин сокрушенно кивнул.

— Вот глушь так глушь! Железа у них нет! — и магистр посмотрел на доброго хозяина как на последнего дикаря.

А взгляд лысого музыканта был и того насмешливей. Тогда добрый хозяин забыл про свою природную осторожность — его задели за живое — и сказал:

— Железо у нас есть. Только оно зеленое.

Лысый и дородный ничего ему на это не возразили, но по их глазам было видно, что не поверили.

И тогда доброму хозяину очень захотелось, чтоб столь важные и ученые люди посчитали и его за человека. А потому он, не думая о последствиях, достал из-под лохмотьев маленькую коробочку, раскрыл ее…

В коробочке лежало несколько наконечников для стрел, сделанных из неизвестного зеленого металла. Магистр потянул было к ним руку, однако дотронуться до диковин он так и не решился, а только спросил:

— Что это?

— Небесный камень, — ответил добрый хозяин и многозначительно замолчал.

Но так как у него ничего не спрашивали, то добрый хозяин поначалу растерялся, а потом, безо всякого принуждения, рассказал все по порядку.

— Этой весной, перед самым поминовением святого Микла, к нам в лес упал небесный камень. Он был большой, зеленый, и развалился на Много зеленых кусков и кусочков. Эти кусочки оказались совсем как болотная руда, а руды у нас нет… Тогда мы собрали немного этого небесного камня и выплавили из него железо. Железо тоже получилось зеленое. А тут как раз пришла моя очередь идти в город за солью, мы ходим за ней каждый год. Тогда мой брат, а он ходил последним, сказал, что на дорогах нынче беспокойно, и сделал мне арбалет; мой брат кузнец и всякий мастер… А вместо каменных когтей — они ведь лат не пробивают — он сделал мне вот эти, зеленые. Но они… проклятые, а других у нас нет.

Тут добрый хозяин замолчал и облегченно вздохнул — ну вот, высказался и, кажется, ничего не напутал. Но…

— Как это проклятые? — спросил магистр. Да и лысый музыкант, судя по выражению его лица, тоже был в недоумении.

Тогда добрый хозяин подумал, что ему, видно, вовек не научиться складно рассказывать, и он решил, что будет много лучше, если показать проклятое железо на деле. Добрый хозяин осмотрелся по сторонам — невдалеке на кусте сидела ворона и с любопытством смотрела на людей.

— Вот видите, птица… — и с этими словами добрый хозяин достал из колчана стрелу, надел на нее зеленый наконечник, положил на арбалет, взвел тетиву, прицелился. Щелкнул курок…

Испуганная ворона взлетела над кустами, но и стрела метнулась вверх, за нею… и ворона исчезла. Враз. Как ее и не было. А вниз полетели только редкие перья, которые, кстати, так и не достигли земли, а растворились в воздухе подобно вороне.

— Вот так, — задумчиво сказал добрый хозяин и опустил арбалет. Потом добавил: — И так всегда. Со всем живым. Охотиться нельзя. Вот разве что… — но тут он вовремя спохватился и замолчал.

Некоторое время все трое молчали, а потом лысый сказал:

— Стрела летела прямо, а потом… когда ворона взлетела… — и вопросительно посмотрел на доброго хозяина.

Тот согласно кивнул, а потом добавил:

— А если совсем промахнешься, так стрела возвращается. Мой брат стрелял… стрела вернулась, и брата не стало. Проклятое железо!

А вот магистр подумал несколько иначе. Имея гибкий ум и смелую фантазию, он сразу же представил, как обрадуется один его знакомый оружейник, принеси он ему… Нет, не то, что здесь, на ладони у простака, этот пустяк. Тут нужен весь, весь зеленый камень! И магистр начал издалека:

— А… где это? Ужасное место, чтоб мне туда не попасть!

Но добрый хозяин на сей раз промолчал. Как будто не слышал вопроса. Магистр хотел было спросить по-другому, но тут лысый музыкант торопливо перебил его:

— Не беспокойся, приятель, — сказал он доброму хозяину, — в городе полно грамотеев, которые объясняют и не такие чудеса. Ну, а пока… Не лучше ли нам подумать о хлебе насущном? — тут он заглянул в котелок и радостно сказал: — О, готово!

Добрый хозяин подумал, что может так оно будет действительно лучше: вот придет он в город, и там все само собой образуется. Он отложил арбалет, спрятал коробочку с проклятым железом и взялся за ложку. Лысый и дородный последовали его примеру, и котелок баланды быстро опустел. А после еды у вынужденных друзей появилось общее желание: поближе придвинуться к костру и поскорее заснуть. Что они и сделали.

Но все ли? Ибо как только добрый хозяин тоненько и сладко засопел, лысый осторожно приподнялся на локте… и увидел, что дородный внимательно смотрит на него. Лысый смущенно улыбнулся, сел поудобнее и признался:

— Вот что-то не спится.

— Еще бы! — сказал, потягиваясь, дородный. — Ведь рядом такая добыча!..

— Полегче, приятель! — оборвал его лысый. — Я музыкант, мои руки чисты! — и, словно в подтверждение сказанному, он растопырил свои длинные утонченные пальцы.

— Да, — согласился дородный, — такими руками удобно не только музицировать, но и резать кошельки.

Лысый покосился на свой арбалет, вздохнул и признался:

— У меня, конечно, были неприятности с законом. Но я никогда не опускался до разбоя, — и он многозначительно посмотрел на дородного.

Тот оскорбился:

— Неправда!

— Ну как же, милейший! — возразил ему лысый. — Когда ты бегал вокруг костра, я обратил внимание на твою походку. Ты по старой привычке подтягиваешь ногу. Как будто ты все еще на каторге, и к твоей ноге прикована чугунная гиря.

Магистр скромно промолчал, а музыкант продолжил:

— Но я не стану мешать, если ты отдашь мне половину. Магистр снисходительно усмехнулся и подумал: вор остается вором, он не умеет мыслить широко… Потом встал, отошел в сторону — при этом он старался не хромать — и поманил к себе лысого.

Они долго шептались в темноте, спорили — но так, чтоб не разбудить спящего, — а потом-таки договорились. Лысый достал из каблука все бывшие при нем монеты, отдал их дородному, и тот поспешно скрылся в темноте.

Вернулся магистр уже на рассвете. Добрый хозяин к тому времени уже проснулся и увязывал котомку, собираясь уходить.

— В город? — спросил запыхавшийся магистр. Добрый хозяин согласно кивнул.

— Не надо в город, — сказал магистр, протянул доброму хозяину небольшой полотняный мешочек и объяснил: — Это соль. Возвращайся домой, зачем тебе… — тут магистр обеспокоенно глянул по сторонам и спросил: — А где наш лысый?

— Он только что ушел, — ответил добрый хозяин. — Весьма любезный юноша. Мы даже обнялись на прощанье.

— Так, — и магистр бросил соль на землю. — Понятно. А твое… зеленое железо… Он что, выпрашивал его?

— Н-нет… Зачем ему? — добрый хозяин посмотрел на брошенную соль, потом достал из-под лохмотьев костяную коробочку, поднял крышку…

Магистр, словно ему было все равно, отвернулся, А зря — коробочка была пуста.

И добрый хозяин подумал: ну вот, а брат ведь говорил, чтоб никому ни слова. Он говорил, что если вдруг в плохие руки… Стараясь ни единым жестом не выдать себя, добрый хозяин аккуратно закрыл коробочку, беспечно бросил:

— Ну, мне пора, — и торопливо зашагал по тропинке.

— Куда ты?

— В город.

— А как же соль?

Но добрый хозяин ничего ему не ответил. И даже не оглянулся.

…Тропинка шла вдоль реки. Берег был низкий, и следы лысого музыканта были хорошо видны на мокрой земле. Вот здесь он останавливался. А здесь хотел вернуться. Здесь долго топтался на месте; наверное целился, а потом стрелял.

Зачем магистр предлагал ему соль? Чтоб он не шел в город? Нет. Чтоб возвращался домой? Да. Чтоб можно было идти за ним и выследить. Небесный камень. Проклятый камень, который убивает всех. Вот что им нужно…

А где следы? Да вот они; свернули к самой воде. У противоположного берега растет камыш и плавают утки. Красиво…

Но дальше следы никуда не вели. Лысый словно исчез.

А до чего он ловок, этот лысый! Украл, а он и не заметил! А теперь… Добрый хозяин осторожно обернулся — музыкант вполне мог спрятаться вон в тех кустах. И если он стреляет так же как играет и ворует…

Добрый хозяин медленно пригнулся, отступил за прибрежную кочку. И увидел рассыпанные у самой воды зеленые, железные, проклятые когти.

Так вот оно что! Заслышав щелчок арбалета, утки встали на крыло, и тогда стрела вернулась к музыканту… Добрый хозяин подобрал наконечники, сложил их в коробочку, закрыл. И подумал, что если собрать все зеленые камни и сделать из них стрелы, то после можно обезлюдить всю округу, а то и всю державу. А магистру это запросто: кто крошит хлеб и кто бросает соль на землю, тот не остановится ни перед чем…

И тут он услышал шорох. Добрый хозяин замер, прислушался — нет, никого. Было тихо, даже очень, пугающе тихо. Магистр… И тогда, чтоб не испытывать судьбу, добрый хозяин осторожно уронил коробочку в реку. А после встал, поправил на плече арбалет и торопливо пошел по тропинке, думая лишь о том, что теперь ему можно идти куда угодно, но только не домой. Чтоб не нашли небесный камень.

Юрий Глазков. Во вселенной места хватит для всех.

Планета была само совершенство. Природа постаралась на славу: гармония живого и неживого оттачивалась миллиардами лет. Этого оказалось достаточно, чтобы Природа рискнула и создала Разумных. Они быстро освоились среди сбалансированного мира и стали вносить свое, спеша и хватаясь за все сразу и желая получить все целиком. Сначала они наносили Природе тяжкие раны, но Разум все же победил, и планета смогла отпраздновать свое поистине второе рождение. Мучительно освобождаясь и очищаясь, планета вновь расцвела, восстанавливая почти все потерянное и уничтоженное. Вновь запели птицы, вновь в водах заплескались рыбы. Вокруг планеты, как в старые добрые времена, струился чистый воздух, воды морей, океанов, озер и рек опять стали прозрачными, зазеленели густые леса. Человек и Природа наконец-то поняли друг друга.

В просторах Вселенной летали космические корабли и станции. Люди искали себе подобных, Разумных, но пока безрезультатно. Хотелось им найти жизнь во Вселенной, очень хотелось, но…

Человечество готовилось к новому поиску. На орбите вокруг планеты кружила межпланетная станция, предназначенная для дальних исследований, а на Земле готовился к старту транспортный корабль. Три космонавта были готовы к взлету. Позади были годы напряженных тренировок в центрифугах, в гидробассейне, в тренажерах… Программа полета была интересной и необычной: во-первых, надо состыковаться с межпланетным блоком-станцией, затем перелететь на ней в расчетную точку Вселенной на окраине Солнечной системы. Туда же летела из глубин космоса комета, и именно в ее хвосте должна в нужное время оказаться станция с научно-исследовательскими приборами и экипажем. От этой экспедиции ожидали многого.

Перед стартом экипаж встретился с учеными. Это была скорее традиция, хотя на ней говорили о самых последних уточнениях программы полета и научных исследований.

Один из ученых, биолог, протянул командиру экипажа небольшой чемоданчик и немного смущенно пояснил:

— По согласованию и решению Ученого Совета я передаю Вам контейнеры, находящиеся в этом блоке. В этих прозрачных контейнерах находятся грибы. Они имеют сложное название «полипорус брумалис». Но на самом деле это самые простые, я бы сказал, примитивные и неприхотливые из растений. Они могут расти везде, и их много. Простота конструкции организма — залог надежного выживания. Для жизни им нужен свет и питание. И все. Их можно встретить в лесу, на полях, в горах и даже на балконах. В общем, они умеют хорошо приспосабливаться ко всяким условиям. Они простейшие, и в этом основа их жизнестойкости. Мы попросим вас разместить их в отсеке станции где-нибудь на свету, чтобы на них попадали солнечные лучи. И пусть они себе растут. — Ученый умолк, вопросительно глядя на космонавтов.

— И это все? В чем же смысл этого простейшего, как и сами грибы, эксперимента? — спросил Петр Иванович. — Можно ли вмешиваться в процесс их роста? Какие прогнозы их развития? Чем они питаются?

— Внутри контейнеров находится питательный раствор. Есть предположение, что развитие грибов в невесомости будет несколько иным, чем на Земле. Мы ожидаем явно выраженное перераспределение структуры и массы грибов. Говоря проще, мы прогнозируем перераспределение массы шляпки гриба и его ножки. Известно, что в условиях гравитации нужна, и это доказывает весь растительный мир, мощная, так сказать, опора для полезной массы. Ствол дерева, стебель травы, ножка гриба и т. д. Кстати, до 80 % энергии растения уходит на формирование такой опоры. В невесомости, мы надеемся, а впрочем, даже уверены, необходимость в опоре отпадает: не надо будет в конкуренции за живительные лучи тянуться выше и выше, вырываясь из тени. А значит, сохраняя общий энергетический уровень, гриб должен перераспределить массу и ее основная часть сосредоточится в шляпке, то есть в полезной части. Этот опыт нужен для коррекции модели, созданной в лаборатории, чтобы повысить доверительную вероятность для расходов пищевых запасов, выращиваемых на борту в длительных космических полетах. Так что верните грибы обязательно. Гриб растет быстро, поэтому, собственно, его и выбрали.

— Но ведь грибы из разных мест растут по-разному, — перебил длинный монолог ученого Петр.

— Это мы тоже учли. Всего грибов три. Два у вас, а один тут, на Земле, останется, это контрольный экземпляр. Все они, так сказать, братья и сестры, они из одной грибницы. Это повысит чистоту эксперимента. Итак… — ученый опять входил «во вкус», и было видно, что он собирается развивать свои мысли дальше. — Да, можно добавлять питательный раствор в контейнеры, для этого есть его запас и приспособление для…

— Понятно, понятно. Особенно заманчива перспектива летать в настоящем огороде. А почему бы не выращивать шампиньоны? А! — вступил в разговор бортинженер Савелий Павлов. — Будущее нам более чем ясно, тут нас агитировать не надо, развесим мы ваши грибы, не волнуйтесь.

— Да я и не волнуюсь и не сомневаюсь в ваших знаниях, — корректно ответил биолог. — Мы, ученые, натуры увлекающиеся. Особенно в своих пояснениях. Так что извините за излишние подробности. Если нет у вас вопросов, то я могу считать свою задачу полностью выполненной.

— Да вы не обижайтесь. Значит, подпитывать грибы можно и в полете! Много питательного раствора? И как часто его надо добавлять? — не унимался любопытный и любящий поспорить Савелий.

— Думаю, что этого не потребуется вообще. Полет не очень продолжительный, да и грибов не так уж много… — ответил ученый.

— А если они начнут размножаться? — не унимался Савелий.

— Это было бы просто замечательно. Пока не удавалось получить второго поколения в полете. Одним словом, попробуйте сами по ходу дела понять, надо ли добавлять питательный раствор. Например, по темпу роста гриба, по массе. Правда, это трудно, так как мы не знаем, что принять за основу нормы роста гриба в невесомости. Посмотрите сами, опыт у вас есть, — заключил биолог.

— Ясно. Если командир не будет возражать, то я возьму заботу о грибах на себя. Тем более, что я заядлый грибник. Они будут в надежных руках, — Валдис Уумяге, третий член экипажа, специалист по научной аппаратуре, протянул руку к контейнерам.

— Бери, бери. Никаких возражений нет, — ответил, отдавая контейнеры Петр. — А если их действительно много вырастет, то ты, Валдис, будешь иметь реальную возможность приготовить нам грибы с картошкой. Я помню фирменное блюдо вашей семьи. Тогда готовила Регина, но я думаю, что и ты кое-что умеешь. Это будет лучший подарок в дальнем космосе.

Биолог хотел было возразить, но вовремя сообразил, что это просто попытка пошутить, притом перед близким уже стартом, когда настроение у космонавтов далеко не располагающее к острословию и веселью.

— Только нам привезите немного свежих грибов, не жареных, — только и добавил он.

— Обещаем, — ответил неуемный Савелий. — Притом самые крупные вернем.

К ракете шли не спеша, оглядываясь вокруг и запоминая земные пейзажи. Валдис шел с «чемоданчиком», черным пятном выделявшемся на белом скафандре. Последние приготовления к старту прошли быстро… Через три часа корабль уже состыковался со станцией. Экипаж начал подготовку станции к первому включению двигателя. Все системы работали безукоризненно. До включения двигателя оставалось совсем немного времени… В иллюминаторе проплывала Земля, притягивающая взгляд даже тех, кто был в космосе далеко не первый раз.

— Кра-со-та, — нараспев произнес Петр. — Жаль даже на время расставаться с ней. Мне иногда приходит в голову странная и страшная мысль — вернемся, а Земли нет. Что тогда делать?

— На лунную базу лететь. Может, там примут остатки человечества, — спокойно ответил Савелий. — Больше ничего не придумаешь. Брось ты, Петр, такие мысли. Вот перелет впереди томительный — это точно.

— Ну уж так тебе и томительный. А раньше как было? Этот полет года два с половиной длился бы, не меньше, — Валдис возился у иллюминатора. — Вот это, действительно, было бы утомительно и томительно. А вообще-то, время включения двигателя подошло, а вы в философию ударились.

Петр встрепенулся.

— Включение от компьютера. Но хорошо, что ты напомнил. Я «Исследователь». Экипаж и системы станции готовы к включению доразгонного двигателя. На борту порядок. Самочувствие хорошее. До включения сорок секунд. Работу компьютера контролируем, — официально доложил он.

— Я Центр Управления. Информацию принял. Телеметрия в норме, включение двигателя разрешаю. Удачи вам, парни… И приятной встречи с кометой. Не увяжитесь за ней во Вселенную…

— Понял. Включение разрешили… пять секунд, четыре, три, две, одна… есть тяга.

За кормой образовался огненный шар, станция вздрогнула, небольшая перегрузка чуть прижала космонавтов к креслам. Двигатель отработал положенное время и выключился.

— Центр, прошу разрешения сбросить ускоритель, — доложил Петр.

— Добро. Только сбрасывай его не против ветра, а то… — рассмеялся руководитель полета. — Хоть и солнечный, но все же ветер…

— Ладно тебе, Иван. Любишь пословицами сыпать. Ты бы книгу, что ли, издал. Денег получишь — куры не склюют. Запустил программу сброса… сброс. — Петр взглянул в иллюминатор.

От станции плавно отделился двигательный блок. Чернота космоса озарилась вспышкой малых двигателей торможения, и блок стал отставать от станции.

— Ну вот, легче мы стали. Теперь будем лететь среди звезд одни. Сироты, да и только, — промолвил Савелий, глядя на улетающий к Земле блок. — Вспыхнет метеором и сгорит, рассыпавшись на крохи.

— Наверное, все же не одни, — Валдис тоже глядел вслед улетающему блоку.

— Валдис, что ты имеешь в виду? — поинтересовался Петр.

— Грибы, Петр, грибы. Они будут расти нам на радость. Я, например, уже не чувствую себя одиноким. Они, эти грибы, как бы приближают нас к Земле, теперь наша станция действительно ее частица. Надо же, тут у нас, на борту станции далеко от Земли растут обычные земные грибы. Еще бы лес и птиц.

— Ну все, влюбился ты в эти грибы. Ты их еще к своему спальному мешку прицепи, веселее будет. Будешь слышать шуршание, когда они начнут расти. Все не один, даже во сне… — предложил, улыбаясь, Савелий.

— Эй, парни, хватит вам пикироваться из-за этих грибов. Пусть себе растут… У нас работы по горло. Нам-то что до них. Давайте к нашим делам поближе. Через трое суток включение маршевого двигателя. Лунная база на контроле… тогда полетим еще быстрее. Это ученые хорошо придумали — включение ядерного двигателя подальше от планеты. Впереди столько интересного! Луна, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, а потом уже Нептун. Окраина Солнечной системы. А вы про грибы да про грибы. Это первый маршрут в такую даль, и мы первые летим туда. И полетать на хвосте кометы — это тоже не всем дано. Да… вот еще что, в хвосте кометы будем лететь в дрейфе. Закрутим станцию и выключим двигатель, чтобы не загрязнять пространство около станции. Ученые мне объяснили, что и на окраину нас посылают, чтобы не было влияния околопланетных пространств. Думаю, что это правильно, и информации побольше соберем, оглядываясь во Вселенной на все четыре стороны. — Петр потянулся. — Валдис, а где же ты своих любимцев развесил?

— Грибы, что ли?

— Ну, конечно, грибы. Кого же еще? Ты ведь у нас однолюб, — Петр все еще потягивался.

— Один контейнер у пятого иллюминатора, другой я разместил в шлюзовой камере, там изумительный иллюминатор. К сожалению, шестой и седьмой иллюминаторы заняты.

— А почему ты именно эти иллюминаторы задействовал и рассматривал? — спросил Савелий.

— Да потому что, наш любопытный бортинженер, они диаметрально противоположны друг другу, — Валдис замолчал и хитровато сощурился.

— Ну и что?

— Савелий, умный ты мужик, а вот тут даешь маху. Помнишь, что нам ученые говорили: для чистоты эксперимента даже из одной грибницы эти самые грибы подобрали. Вот я и подумал о том, что и здесь, в станции им надо равнозначные условия создать. Станция, сказал командир, будет вращаться, да сейчас она в дрейфе. Это значит, что Солнце будет появляться в станции периодически, а так как я выбрал противоположные иллюминаторы, то и лучи нашего светила, то есть источник энергии роста грибов, достанутся им одинаково. Не то один гриб вырастет больше, а другой меньше. Причина может быть в разной освещенности. Отсюда и выводы могут быть ошибочными.

— Ну ты просто молодец, Валдис, — похвалил его Савелий. — Просто умница.

Петр промолчал.

— А мы должны бороться за истину, за чистоту эксперимента, — добавил Валдис.

— Хорошо, хорошо. Господь с ними, с твоими грибами. Мелочь, да и только. Прямо как с детьми возишься. Основную работу надо сделать чисто, а они пусть себе сами растут да питаются, тоже мне бенгальские тигры в клетке. Ценность какая!.. — не выдержал и заворчал Петр. Это был хороший признак.

Так и летели к далекой цели. Настроение было хорошее, работа спорилась. Прошло трое суток. Включение основного двигателя, вдали от Земли, почти у самой Луны, прошло без отказов. Станция помчалась на окраину Солнечной системы. Остались позади суровые лунные пейзажи, пески Марса, изборожденные извилинами, напоминающими русла рек. Где-то там, почти у южной полярной шапки в глубине песков рылись их товарищи, готовясь к строительству марсианской станции. Неутомимый ротор — знаменитое Красное пятно Юпитера — продолжал вращать огромные массы планеты. Вечные вихри в атмосфере вызывали невольное преклонение перед этим уникальным деянием природы. Кольца Сатурна, такие тонкие и изящные издалека, здесь рядом поражали множеством угловатых и устрашающих глыб.

Все это очаровывало, вызывало живой интерес. Но были дни, когда все вокруг надоедало, становилось однообразным, скучным… Как ни странно, единственным развлечением для экипажа оказались именно грибы. Они росли и довольно быстро, не требуя ни забот, ни хлопот. Вначале о них вроде бы забыли. Натолкнулся на контейнер с грибами все тот же Валдис. Он заметил бурный рост и стал все чаще подплывать к ним. Сначала все шло поземному: вот шляпки, вот ножки, правда немного кривые.

«Нет гравитационной силы, вот он и растет, как хочет. Плели же пауки в невесомости паутину как попало» — решил Валдис.

Потом появились другие аномалии. Рос гриб все-таки не по-земному. Валдис долго думал о первопричине и все-таки не сумел понять ее. Станция вращалась, и солнечные лучи оказывались то в одном иллюминаторе, то в другом. Вращение станции было медленным и поэтому звезда относительно долго светила в одно из «окон во Вселенную». Гриб приспособился к этому. Как только Солнце меняло иллюминатор, шляпка гриба поворачивалась к живительным лучам, ориентируясь на освещенный иллюминатор. Сначала эта переориентация была медленной, потом все быстрее. Получалось, так, что ножка гриба, действительно выросшая значительно тоньше, чем на Земле, завивалась в причудливую спираль.

«Удивительная приспосабливаемость природы, — философствовал Валдис. — И в то же время, что тут удивительного! Человек! К чему он только не приноровился: и под водой живет, и в космосе, и под Землей, на Луне, на Марсе. Живет и работает. Может, и у нас, людей, проходят процессы редуцирования, но менее заметные. «Вырастает» же человек в невесомости. А сколько времени надо было, чтобы очистить организм от вредных элементов, обильно разбросанных на Земле в период общего экологического загрязнения. И нитраты, и пестициды, и чего только не было, а жил ведь человек. Вот и этот простейший приспособился. Интересно, сколько же он может завиваться?».

А гриб не переставал удивлять. Он совершенствовал подвижность «шеи-ножки», все проворнее крутил «головой-шляпкой» вслед за Солнцем. Однажды в полной темноте, зашторив иллюминаторы и включив свет в станции, экипаж перезаряжал пленки в фотоаппаратуре. Валдис, после окончания работ, включил мощный фонарь и заметил, что «гриб» «стал смотреть» на источник света.

«Чувствительность его датчиков отменная, — решил Валдис. — Надо взглянуть на тот, что в шлюзовой камере».

Тот, другой гриб, повел себя совершенно по-другому. Он вообще отказался от ножки и превратился в комок почти шарообразной формы.

«Ладно, пусть ученые разбираются, — подумал Валдис, — может так и надо».

Петр и Савелий иногда подсмеивались над Валдисом.

— Ну что, Мичурин, вместо гриба какого-то змея спиралевидного выращиваешь?

Валдис молча отмахивался. Все ближе и ближе расчетная точка встречи с кометой, дел стало прибавляться. Валдис даже поостыл в отношении своих подопечных, надо было проверять научную аппаратуру, а ее было множество. Напряжение нарастало. Неслась из бесконечного космоса комета, летела к ней на рандеву станция. Комета была уже видна, она росла и росла, заполняя иллюминатор.

— Комета похожа на рог изобилия, — сравнил увиденное Валдис.

Действительно, от ядра кометы широким конусом расходился ее хвост, заполняя видимое пространство.

— А по-моему, она похожа на пушечное ядро. Нам бы из этого «рога» благополучно выбраться. — Петр включил сканирование обзорного радара, уточняя координаты ядра кометы. — Вроде бы ничего опасного я не вижу, не должна она нас зацепить, да и крупных обломков не наблюдается. Так что все спокойно в нашем королевстве.

— Это хорошо, — Савелий изучал программу рабочего дня. — Валдис, не забудь — по программе открытие шлюзовой камеры № 3, там спектрометр. Он должен поработать в открытом космосе.

— Спасибо, что напомнил. Там еще и биологическая ловушка. Биологи все еще надеются на новые сенсации. Ну, летят обрывки органики по дорогам Вселенной, летали и будут летать. Тащат метеориты на Землю всякую всячину. Может, и споры жизни они занесли на нашу, некогда мертвую планету. А вспышки чумы, холеры, гриппа… Может и это заносится на Землю откуда-то из глубины. Биологи правы, надо пощупать, что тащит с собой комета. Пятьдесят с лишним лет путешествует она после последнего прихода к Земле, мало ли чего она с собой прихватила. В надежде ученые, в надежде. А как они между собой спорили! Все-таки настоящие ученые «не от мира сего». Одни одно толкуют, другие совершенно противоположное. Вот уж диссертаций понапишут, если мы что-нибудь отсюда привезем! А нам всегда некогда, да некогда. — Валдис для убедительности даже головой качнул.

— Валдис, — не криви душой, ты тоже что-то пишешь. Я бы тебе посоветовал тему: «Космические лучи и их роль в формировании личности», — Савелий хмыкнул и опять углубился в изучение программы полета.

— Пишу, Савелий, пишу. Но тему я другую теперь возьму. Например, «Виртуальные миры Савелия Павлова и влияние на них космических излучений». Как там, кстати, Петр, много частичек летает в округе? — Валдис схитрил, он хотел увести их от этой темы разговора.

— Летят частички, Валдис, летят. Мелкие, но много. Мы в них — как в дожде, — Петр заканчивал осмотр верхней полусферы. — Давай, Савелий, займись включением систем, а ты — аппаратурой.

— Уже работаем, командир, — Савелий включал систему за системой.

Станция приостановила свое вращение и, словно задумавшись, замерла. Вспыхнули двигатели, и она начала медленное упорядоченное вращение в хвосте кометы.

Валдис включил программу подключения научных приборов. Начались тестовые проверки. Валдис следил за контролем на дисплее.

«Опять этот проклятый спектрограф забарахлил. Сколько раз говорили, что крыша ненадежно открывается и закрывается! Хорошо, что есть дублирующий в другой шлюзовой камере», — Валдис наблюдал за информацией на дисплее. Мысли его прервал взволнованный голос Петра.

— Хлопцы, на экране пять отметок, притом приличных. Вероятность столкновения 0,5. Уже 0,6; 0,7. Господи, да что же это такое. Савелий, включай двигатель, уходить надо… 0,8; 0,9…

Удар потряс станцию, она замедлила вращение.

— Герметичность не потеряна, все системы в норме, — доложил Савелий.

— Поймали все-таки, черт возьми, — в сердцах чертыхнулся Петр. — Как двигатель?

— Отработал семь секунд, компьютер безопасности не ошибся, увел от удара другими обломками.

Подлетел Валдис.

— Сообщи на Землю, командир. Мало ли что дальше будет. Пусть знают, что хвост кометы может ужалить, — посоветовал он.

— Это ты правильно сказал, — Петр включил систему радиосвязи. На дисплее засветилась красная точка, она мигала, появилась надпись «Связи нет». Петр вызвал контроль радиосистем. На экране появились контуры станции, красным цветом мигала антенна связи.

— Вот тебе и на, — присвистнул Савелий. — Антенну-то слизало, как и не было.

— Да, связи не будет почти до самой Земли. Только световыми маяками объясним кое-что, проходя у Луны. Поволнуются там за нас! — рассуждал Валдис.

— Командир, смотри, опять засветки. Радар еще три обломка поймал. Вероятность попадания 0,2… уже 0,3…

— Навигация готова, все данные на возврат есть, Савелий? — громко и быстро спросил Петр.

— Есть, конечно же есть… система так и запрограммирована, чтобы быть готовой в любую секунду… — ответил Савелий.

— Прекрати ненужные рассуждения. Импульс на возвращение. Срочно. Пока нас тут не расстреляли этими глыбами-камнями, — Петр напряженно следил за экраном. Глыбы исчезали.

Так неожиданно начался путь домой. По пути обрабатывали полученную информацию, Ядром кометы оказалась ледяная глыба, рассеивающая свою массу в пространстве. Обнаружены были и следы органических соединений — «споры жизни». Так их назвал Валдис. Из-за этого образного определения начались долгие беседы о «Великом сеятеле жизни» — кометах, о теории распространения жизни именно этим путем, путем случайного попадания молекул в благоприятную среду Вселенной.

— Интересно, что может получиться из этих «семян»? Какие формы жизни вылепят они? И где? — рассуждал Валдис.

— Это смотря куда и что попадет, в какой бульон, — предположил Савелий, — на планету с водой или без воды, с атмосферой или без нее, на планеты жаркие или холодные, газообразные или твердые, жидкие или расплавленные, круглые или…

— Это уж точно, — Петр подхватил идею Савелия. — На Юпитер — одно, на Землю — другое, на Меркурий — там от жары все загнется, на комету, на астероид… А вообще-то кометы, по-моему, самое удачное орудие для этих дел — сеять. Летают периодически и упорно и настойчиво «осеменяют» область Вселенной, без устали и без выходных. Запрограммировала их природа в хаосе случайностей — детерминировала, создав дорогу возможной жизни. Случайность случайности рознь — вон как чисто случайно антенну срезало. Это же надо — найти друг друга в бесконечности. Теперь на Земле с ума сходят, куда мы пропали.

— Вряд ли! То, что мы целы они видят, а то, что мы живы, поймут по выполненному маневру.

— А почему его не мог выполнить автомат?

— Потому, что Савелий переборщил с включением двигателя, и придется включить его для коррекции лишний раз. Автомат так ошибиться не мог.

— Сам шумел: срочно увод, включай двигатель. Я и включил его аварийно, вручную, — чуть обиделся Савелий.

— Да я никаких претензий не имею. Молодец, вот и все, — успокоил его Петр и продолжил, стараясь ввести разговор в другое русло. — А насчет попадания спор жизни на Землю — это тоже большой вопрос. Куда? В этом все дело. В горы, в воду, в пустыню, в тундру… Как они там приживутся и приживутся ли вообще! Я тоже думаю, что есть связь между вспышками эпидемий и прилетом комет или падением метеоритов. Мне кажется, что привнесение знаний на Землю было между каменным и бронзовым веком. Вспомните Стоунхендж, Пальмиру и прочее. Так что «споры жизни» — спорами, а, может, кто и прилетал на Землю и след оставил, а мы — пра, пра… правнуки этого следа. Может быть, и другие явления жизни на Земле связаны с космическими явлениями: засуха, неурожай, может, и расцвет культуры. Надо бы просчитать эти корреляции. Только здесь об этом подумал. Иные текут мысли, мышление становится более реальным, направленным.

Тема эта не иссякала. Соприкосновение с кометой все еще держало их цепкими воспоминаниями. Тем не менее хвост кометы таял и таял, его рассеивал клубок переплетенных гравитационных и электромагнитных полей.

«Может, эти сгустки станут началом рождения новых миров, звезд, планет, жизни в конце концов», — размышлял, глядя на исчезающие в черноте пылинки, Валдис. — Кстати, как там второй гриб? Надо его забрать сюда, да сравнить их. Кстати, из другой камеры надо кассеты спектрографа забрать».

Валдис подал команду на закрытие створок третьей камеры, но с удивлением понял, что они закрыты.

«Кто же их закрыл?» — подумал он и потом понял, что это сделал контейнер с грибом. Интересно, что из этого получилось?

— Петр, Савелий, а гриб-то хлебнул вакуума Вселенной!

— Ну и что! Вынь и посмотри, что с ним, с твоим грибом. Кстати, ты и про тот, который здесь висит, тоже забыл. Тоже мне пастух — грибник. А ученым наобещал: «В надежных руках они будут, я грибник заядлый, любитель…».

Савелий ворчал, а сам уже помогал Валдису.

Закрыли внешние створки шлюзовой камеры и, проверив их герметичность, открыли внутренний люк. Компьютер с грибом был на месте. Валдис извлек его из камеры и внимательно осмотрел.

«Смотри-ка, он стал больше и почему-то пульсирует, вроде как вздрагивает. И, по-моему, даже светится чуть-чуть», — подумал Валдис. Он повертел в руках контейнер и вдруг вздрогнул, брови его полезли вверх.

— Петр, плыви сюда. Савелий, ты только посмотри! На контейнере трещина. Видно, в него угодил микрометеорит. — А как же..!?

— Ну и что, — флегматично перебил Савелий. — Угодил, да не разбил…

Петр рассматривал контейнер, на его лице тоже отразилось крайнее удивление. Валдис заметил это.

— Да, да, — Валдис волновался. — Ты правильно заметил, Петр, — нет отверстия. Вернее оно есть, вот оно, даже трещинки веером рассыпались, а само отверстие вроде бы как не заделано, залеплено чем-то. Смотри-ка, Петр, даже питательная смесь не испарилась, да и сам гриб не разнесло на куски в вакууме, а ведь внутреннее давление у него должно быть имеется! Странно, Ведь вакуум неизбежно возник после пробоя! Кто же или что могло залепить пробоину?! И как?! Этот пульсирующий гриб? Но у него ни рук нет, ни инструмента, ни соображаловки!

— Ты прав, Валдис, нет у него ни Разума, ни орудий труда, — задумчиво произнес Петр.

— Может, к счастью, массы самого метеорита закупорились? — предложил Савелий и замолк.

— Брось ты свой скептицизм, Савелий. Дело действительно странное, необъяснимое… Так… что-то попало внутрь шлюзовой камеры и угодило в контейнер с грибом, пробило стенку, влетело и осталось там, потому что выходного отверстия нет. Это что-то прилетело из облака хвоста кометы, так как створки шлюзовой камеры были открыты лишь в хвосте кометы. Это раз. Во-вторых, внутреннее давление не разнесло гриб, жидкость контейнера не испарилась. Это значит, что негерметичность была очень кратковременной. Это кто-то или что-то залепило входное отверстие контейнера. А гриб жив и здоров и даже, по-моему, повеселел малость. — Вон как пульсирует, словно сказать что пыжится, прямо подпрыгнет сейчас. Герметизация была сделана грамотно: надежно и быстро. Это необъяснимо. Вот, пожалуй, и все, что можно отметить. Сейчас, во всяком случае, — Петр смотрел на гриб и задумчиво потирал подбородок. — И ведь это что-то или кто-то здесь, в станции.

— Ну и что, подумаешь частичка взлетела и в гриб угодила. Сколько их вокруг мотается. И не первая внутрь попадает, через шлюзовые камеры, на скафандрах после выхода. А на иллюминаторах спускаемых аппаратов. Вспомните, Валдис, Петр, какие борозды на стеклах иллюминаторов появляются. А в метеоритах чего только нет! Даже алмазы… И ничего… — Савелий для убедительности показал на иллюминатор станции. Вон что творится, одни борозды, да еще какие глубокие. Какая там пыль? Что в ней?

— Так то оно так, Савелий. Тут, по-моему, все дело в том, что комета пришла из дальнего космоса. Много, наверное, растеряла она по пути, к нам долетают только, так сказать, брызги, — Валдис все смотрел и смотрел на гриб. Он чувствовал в нем и внутренние изменения, а не только те, что бросились в глаза.

— А метеориты, падающие на Землю? Они тоже черт знает откуда прилетают, — не сдавался Савелий. — Раскудахтались — хвост кометы, хвост кометы. Ну и что? Космос для всех один, общий, места всем хватит.

— Савелий, спорщик ты заядлый. На мой взгляд, особенность здесь в том, что у кометы есть что-то вроде атмосферы и в нее мы окунулись, так сказать, с головой. Уверяешь, что космос для всех один, что места всем хватит?! И Землю согласен поделить с кем-либо? Итак, мы первые, кто был в хвосте кометы, гуляющей по Вселенной… Ладно, это не наша забота. Есть служба биологического контроля. Жаль, что связи нет, хоть посоветовались бы. На Земле разберутся. Ничего страшного пока не вижу! — решительно заключил Петр. — Готовимся к включению двигателя, коррекция орбиты нужна. Валдис, займись консервацией научной аппаратуры, да и ты, Савелий, помоги ему. А то в последний раз претензии к нам были. Помнишь?! Крышку на фотокамере не закрыли, на объектив пыль налетела, пришлось в открытый космос лишний раз выходить. А монтажники — народ нервный, капризный, кому охота лишний раз лезть в пространство. Шеф на меня «бочки катил». И по заслугам, ничего не скажешь.

— Все будет в лучшем виде, командир, — заверил Савелий.

— Постараемся, не волнуйся, — поддержал Савелия Валдис.

Работа была кропотливой и длительной, надо было проверить, что сделал компьютер, и выполнить ручные операции. Их было немало. Валдис не упускал момента взглянуть на своих подопечных.

У шарообразного, «смышленого» гриба появился тонкий хоботок и он держался на питательном растворе только на нем, а основная масса гриба плавала в невесомости. Хоботок то натягивался струной, то ослабевал, образуя небольшую петлю.

«Словно оторваться хочет» — подумал Валдис.

На другой день его предположение подтвердилось: хоботок исчез, и гриб плавал в контейнере совершенно самостоятельно, хоботок он выдвигал лишь иногда, опуская его в раствор.

— Смотрите, парни, что выдумал этот тип: он стал круглым и летает сам по себе, — оповестил Валдис друзей.

— Да бог с ним, с твоим грибом. Сказано нам повесить их на свету и пусть себе висят да растут. Может быть, так и надо. Работай, дел по горло, — отмахнулся Петр, но все же подплыл и посмотрел на гриб. — Да, чудеса, да и только. Ну их, свихнуться можно с их фокусами.

Но Валдис продолжал свои наблюдения, он думал о грибах, следил за ними, размышлял о происходящих метаморфозах. Грибы удивляли все больше и больше. «Крученый», как называл его про себя Валдис, продолжал совершенствовать систему подвижности своей шляпки. Спирали-завитушки исчезли, а вместо них остался тонкий стержень, ножка, на которой свободно вращалась шляпка. Но она могла не только вращаться, но и наклоняться в любую сторону.

«Оптимальная система подвижности для изменения освещаемой лучами площади шляпки, — резюмировал наблюдения Валдис. — Что за механизм родился в этом грибе? И подшипник нужен, и что-то вроде качалки, и система чувствительности к солнечным лучам, какой-то вычислитель… Ничего не понимаю. Хотя природа на Земле тоже создала нечто подобное — отслеживают же листья лучи живительного светила. А в животном мире! Ползающие, летающие, прыгающие, ходящие, плавающие… А сенсоров сколько? Какие угодно: и к тепловым лучам, и к свету, и к теплу, и к холоду, к давлению, к колебаниям. Но ведь это гриб, а не высшее создание! Вот уж поистине загадок для ученых на Земле будет. Биологи запрыгают от радости. Ба, но ведь эти тонкие стержни-ножки, этот летающий гриб могут не выдержать перегрузки при входе в атмосферу, не смогут жить в земной гравитации. Надо телекамеру поставить, пусть фиксирует это уникальное создание невесомости. Или оставить их здесь, на станции, пусть прилетят ученые и смотрят, изучают. Надо будет с ребятами посоветоваться».

Второй, «смышленый» гриб проявлял завидную способность к приспособлению: он поначалу висел в контейнере, потом Валдис заметил, что он научился поворачиваться, подставляя лучам Солнца то одну полусферу, то другую, регулируя тем самым воспринимаемый поток энергии. Вскоре Валдису пришлось удивиться еще: гриб не просто висел, а освоил и поступательное перемещение. Он то плыл вверх, то вниз, то влево, то вправо, то вперед или назад. Он научился летать!

«Да что же это такое! — терялся в догадках Валдис. — Что за система навигации у него внутри, что за двигатели его перемещают?! Но ответа он не находил. Оставалось только наблюдать. Гриб проявлял завидную прожорливость, его хоботок все чаще и чаще впивался в питательный раствор, Валдис еле успевал, отрываясь от работы, добавлять его в контейнер. «Смышленый» явно набирал силы, готовясь к следующему этапу. Вскоре он наступил. Как-то Валдис взял контейнер в руки, «смышленый» висел посередине.

— Валдис, ты опять с ним возишься, — окликнул его Савелий.

Валдис резко повернулся к нему, удерживая контейнер в руках.

— Конечно, вон он как подрос, — ответил он и тут что-то его насторожило, он удивленно смотрел на контейнер и понял причину удивления: гриб висел посередине контейнера. Тогда Валдис специально резко рванул контейнер в сторону — гриб вместо того, чтобы шлепнуться о противоположную движению сторону контейнера опять-таки остался в середине объема контейнера, лишь волны пробежали по его поверхности. Несколько раз пытался Валдис добиться своего. Ничего не получалось. Более того, «смышленый», как бы резвясь, то ускорял вращение, то замедлял, словно демонстрируя свое умение. Валдис водрузил контейнер на место, гриб тут же впился хоботком в раствор. Валдису показалось, что он даже зачавкал.

«Все-таки чертовщина какая-то. Как это все соображает? Что же это такое?» — терялся в догадках Валдис. Осмысленность в поведении гриба становилась все явственнее. Валдис все более убеждался в упорядоченности, логичности и даже, в чем себе признаться боялся Валдис, осмысленности его поведения. Валдис стал замечать связь действий «смышленого» и окружающей обстановки. Он совершенствовался. Когда световой поток из иллюминатора был мощным — гриб уменьшался, когда поток ослабевал — гриб увеличивался, разбухал.

«Ишь ты, какой ловкий — поступающую энергию регулирует, — восхищался Валдис. Площадь меняет. Как жалюзи в системе терморегулирования. Но ведь это не оптимально, можно, например, просто окраску менять».

Валдис поделился своими мыслями с Петром и Савелием. Те тоже были обескуражены. Но то, что произошло на следующий день, не укладывалось по земным понятиям ни в какие рамки. Гриб менял окраску. Валдис сначала опешил, а потом опять начал искать оправдание этому событию.

«Ну и что, как говорит Савелий, на Земле такого тоже навалом: и поворачиваться растения умеют, и менять площадь. Вон цветы — то раскрываются, то закрываются. И окраску меняют. Так что… но это все-таки гриб! И летает и соображает, но все-таки гриб», — сознание Валдиса бунтовало, не принимая «разумность» простого гриба.

Внутренняя тревога не давала ему покоя. Какая-то нереальность происходящего, таинственность беспокоили Валдиса. Чувство надвигающейся опасности сначала смутно, а потом все явственнее занимало его мысли.

«А вдруг мы везем на Землю… нет, не может быть, это же гриб. Гриб, и не более того! И все-таки, почему они так необычны?! Что с ними происходит? И в чем суть этих изменений? Опасно ли это?» — тревожился он. «Смышленый» продолжал свои усовершенствования. Валдис заметил, что гриб буквально прилипает к стенке контейнера, к которой он приближался. Валдис усложнил ситуацию, он проплыл вокруг контейнера — гриб перекатывался за ним по внутренним стенкам, отслеживая его перемещение. Валдис замер, остановился и гриб.

«Ну бред же, настоящий бред. Стыдно даже подумать. И почему он не делал этого раньше? Значит анализировал, оценивал, учился… думал. Фу ты, черт, «думал». Это гриб-то «думал»? С ума сойти можно от всего этого», — рассуждал Валдис.

Но вскоре гриб перестал кататься по стенкам. Реагировал на приближение он теперь несколько по-иному: он сразу же уплывал в середину объема контейнера, зависал там, по его поверхности пробегали волны. Валдис заметил, что чем ближе приближался он к «грибному дому», тем крупнее и чаще пробегали эти самые волны по грибу.

«Волнуется что ли?» — терзал себя предположениями Валдис. Дальше еще больше загадок демонстрировал гриб. Как-то Валдис находился около контейнера и стал напевать песни родной Прибалтики. Краем глаза он заметил движение в контейнере — гриб подплыл к ближайшей от Валдиса стенке своего жилища и, как и раньше, прилип к ней.

«Как будто ухо приложил, — подумал Валдис и вздрогнул от этой мысли. — Надо проверить». Валдис пел и плавал вокруг контейнера — гриб «бегал» за ним по стенкам контейнера. Валдис остановился, остановился и гриб. Валдис запел и поплыл — гриб опять начал свой бег. Валдис перестал петь, но продолжал движение — гриб застыл, потеряв вроде бы к нему интерес.

«Новое в эксперименте только мой голос, моя песня. Он реагировал по-новому, употребив старый опыт. Что же это получается — он прислушивается? Он слышит! Как мой дед, прислушиваясь, подставляет ладонь к уху. Значит, он видит, слышит, летает и, по-моему, думает. Наверное и заговорил бы, но нечем», — Валдис напряженно обдумывал последнее новшество, тревога охватывала его все больше и больше.

— Да кто же ты такой?! — не выдержав, громко крикнул он. — Кто и зачем ты здесь?!

Гриб вздрогнул и отпрянул от стенки контейнера вглубь, волны побежали по нему. Подплыли Петр и Савелий.

— Ты чего кричишь, как в лесу? И кого ты зовешь? — спросил Петр.

Валдис рассказал о последнем достижении «смышленого», о том, как он возбуждается и дрожит, особенно после того, как он громко крикнул.

— Вы уже ругаетесь. Ну и дела! Прямо друзья, да и только. Вы уж не подеритесь, ради бога. — Савелий, как всегда, подшучивал.

— Не до шуток, Савелий. Он слышит, у него явная реакция на говорящего. Мне кажется, он и заговорил бы, но он в контейнере и у него нет органов дыхания и речи. Не видно во всяком случае. Но он слышит — это точно… — Валдис говорил убежденно.

— Тебе бы психиатру показаться, — грубовато пошутил Савелий.

— Да нет, Сава, — Петр был серьезен, — дело не такое уж простое. Сложное дело, и в нем надо разбираться.

— Вот смотрите, — предложил Валдис.

Он поплыл вокруг контейнера, гриб отслеживал его полет, крутясь в контейнере. Валдис запел и гриб тут же прилип к стенке. Валдис пел и летел около контейнера — гриб перекатывался по стенкам. Валдис резко протянул руку к контейнеру — гриб тут же занял место посередине контейнера, волны побежали по его поверхности.

— Ну как? — спросил Валдис.

— Как дрессированный, — высказался Савелий.

— Да, он уже умеет много, — тихо произнес Петр. — Следи за ним, Валдис, наблюдай — ты ведь у нас грибник.

— Тут, по-моему, действительно психолог нужен, — вздохнул Валдис. — Буду наблюдать, буду. Вот еще, смотрите.

Валдис продемонстрировал умение гриба сохранять положение в середине контейнера. Теперь уже задумались Петр и Савелий.

— Это как же понимать? Как он рассчитывает параметры перемещения контейнера? Что за сенсоры? Где компьютер? Чем он перемещается? — засыпал вопросами Савелий.

— Вот и я об этом думаю, притом давно, — Валдис говорил тихо и чуть тревожно. — И вот еще что: этот — более или менее нормальный, а «смышленый» вон что вытворяет. Отчего и почему? Но разница именно в этом. Что-то в нем есть, что-то в нем поселилось. Я так думаю.

Петр и Савелий промолчали.

Однажды Валдис заметил, что пробоина в контейнере не закрыта.

«Значит, он воспринимает нашу атмосферу, а она копия земной. Выходит, он сможет жить на Земле. Да что же это такое! — Валдис не находил себе места. — Значит, колебания воздуха теперь беспрепятственно проникнут внутрь к грибу».

Валдис быстро провел нехитрый эксперимент: он опять пел и облетал контейнер, но «смышленый» уже не метался по стенкам контейнера, а висел в пространстве. Но реакция на звук была явной — по телу гриба пробегали волны. Он реагировал на звук, он воспринимал колебания воздуха.

— Давай их рядом расположим, посмотрим как они друг к другу отнесутся, — предложил как-то Петр.

— Нет возражений, давай. — Валдис перенес контейнер «смышленого» и разместил его рядом с другим.

«Смышленый» замер, словно впившись взглядом в своего собрата и не двигался, не реагируя ни на звук, ни на движения, ни на свет. «Нормальный» гриб вел себя обыкновенно.

— Ладно, пусть общаются, у нас дел много, Земля близко, — решил Петр.

Утром все трое были буквально потрясены. Контейнер со «смышленым» был пуст, он был в другом контейнере, но гриба «нормального» в нем не было, он исчез. Зато «смышленый» стал побольше. Как только все трое приблизились к контейнеру, «смышленый» занял позицию посередине и замер, заметно подрагивая. Волны периодически пробегали по его поверхности.

— Смотри-ка, он и частоту и амплитуду своего дрожания меняет, — удивленно произнес Савелий. — Притом с определенным интервалом, как-будто что-то все время повторяет, как радиостанция — сигнал Морзе.

«Господи, вот чего мне и не хватало, ведь я крутился около этой мысли, видел какую-то упорядоченность в этом дрожании, а не понял ее суть. Молодец Савелий. Сейчас проверю», — решил Валдис.

Он стал приближаться и удаляться от контейнера, делал угрожающие движения и заметил, что, действительно, и частота и амплитуда колебаний поверхности гриба зависели от его движений, зависели явно.

— Молодец, Савелий. Спасибо тебе. Я думаю, что он пытается говорить с нами, — высказал предположение Валдис.

— Кто? — недоуменно спросил Савелий. Петр вопросительно смотрел на Валдиса.

— Как кто? Он — «смышленый»! — уверенно ответил Валдис.

— Ты думаешь, он хочет что-то сказать? — изумленно спросил Петр.

— Да, именно так, и Савелий подсказал мне эту мысль. Надо зафиксировать эти колебания и пропустить через спектральный анализатор. Я поработаю с ним, он ко мне привык, — констатировал Валдис.

Валдис опять приблизился к контейнеру, специально загородив собой поток света. Гриб забеспокоился, завибрировал и пытался уйти из тени, но Валдис был широк в плечах и это грибу не удалось. Валдис отошел — гриб успокоился, и вибрации на его теле прекратились. Валдис склонился над контейнером, гриб тут же задрожал и заметался внутри контейнера.

— Что ты хочешь? — в упор спросил его Валдис. Гриб вздрогнул, упорядоченные пульсации пошли по его телу.

— Ты его еще попроси лезгинку станцевать, — посмеялся Савелий.

Петр оставался серьезным. Было видно, что гриб реагирует, и в этой реакции чувствовалась какая-то осмысленность, какая-то еще не разгаданная, непознанная информация.

— Зря ты смеешься, Савелий, посмотри лучше на дисплей, — Валдис был бледен. — Посмотри!

Петр и Савелий повернулись на голос Валдиса. Валдис смотрел на голубоватый экран, губы его шевелились, изумление было написано на лице.

— Смотрите парни, что дал анализ амплитудно-частотных характеристик его вибраций. Анализатор перевел информацию. Когда я заслонил свет, он спросил: «Зачем ты это делаешь?» Когда я его тряс, он кричал: «Не надо так делать, я расходую при этом много энергии!» Именно кричал, так как он резко увеличил амплитуду колебаний. А вот когда я спросил: «Что ты хочешь?», он ответил вопросом: «Есть ли у вас нефть?» Может это какая-то ошибка в переводе. А может и нет. Какую нефть он имел в виду: здесь на корабле или на планете?

— Савелий, ты только посмотри, — громко перебил его Петр, указывая на дисплей.

Там было написано: «На вашей планете, на Земле, как вы ее зовете, есть ли нефть?».

— Савелий, подключи акустический преобразователь, — удобнее будет общаться голосом, — подсказал Валдис.

— Командир, какой голос предпочитаете: мужской или женский? — не удержался от некоторой легкомысленности Савелий.

Петр промолчал.

— Ты кто? — спросил Валдис.

На дисплее высветилось: «Все равно, у меня нет деления на мужское и женское начало».

— Так какой же голос? — Савелий улыбался.

— Давай детский, он такой крошечный, и не знает сам, кто он, — предложил Петр.

— Идея, — обрадовался Савелий и настроил акустический преобразователь. — Пробуй, командир.

Петр замялся, собрался с духом и выпалил.

— Сколько тебе лет? Кто ты? Откуда? Где твой дом? Зачем ты здесь и зачем тебе нефть?

— Ты что, Петр! Ребенок же, а ты кучу вопросов сразу. Он их и не запомнит. Кто? Откуда? Тираду вечно-спорящего Савелия остановил детский голос.

— У нас нет понятия о возрасте, мы живем и даем новую жизнь. Накопленный опыт и разум личности при этом множится. Создается ситуация программируемой множественности с появлением случайных, вероятностных ситуаций. В этом мы видим основу нашего прогресса. Теперь о детях. У нас детей нет, мы просто переходим в новую внешнюю среду и все! Кто я? Я разум. Откуда? Вся Вселенная наш дом, мы летаем, находим звезды, планеты, живем, расселяемся дальше. Звездные ветры легко нас носят — мы невесомые споры. Зачем я здесь? В комете я давно, но условия жизни там не совсем подходят мне. Мало органики. Что еще вас интересует?

— Вы просто живете. А созидаете ли вы?

— Созидание — понятие для нас бессмысленное. Мы живем в полной гармонии с Природой, нам не надо беречь Природу, потому что мы сами Природа. Ваш путь развития не оптимален. Вы сразу начинаете безумно расходовать ресурсы Природы, уничтожаете ее, а потом задумываетесь над тем, как ее сохранить. Мы же лечим израненные планеты и звезды, восстанавливаем гармонию Природы. В развитии Природы наше созидание.

— Ты что, и на Земле хочешь восстановить эту самую тихую гармонию с Природой? — возмутился Петр. — Теперь я знаю, зачем ему нефть! Органика его пища. Он уже думает, как будет жить на Земле.

— Да ее навалом у нас, жалко что ли, — не удержался Савелий.

Валдис сделал предупредительный жест, приложив палец к губам, но было поздно. Сильный хлопок заставил всех на мгновение прикрыть глаза. Когда они огляделись вокруг, они не увидели гриба. Контейнер был пуст.

— Что это?.. — только и успел сказать Савелий.

— Это… это… это значит, что он обвел нас вокруг пальца. Он исчез, узнав от нас все, что ему было нужно. Но зачем? — раздумывал вслух Петр.

— Я думаю, что это действительно не случайно. Ему и его цивилизации подходит наша планета, имеющая нефть, он готовится ее заселить, — предположил Валдис.

— А зачем же он тогда исчез? — недоуменно пожал плечами Савелий.

— Я думаю, что он не исчез, он здесь. Но он разделился на множество мельчайших спор, способных жить и разлетаться по Земле, — Петр задумчиво тер подбородок. — Да это так, скорее всего. Вопрос в другом — опасен ли он, враг он нам или друг. Вот в чем вопрос!

— Я вам не враг, но вам придется жить на вашей планете вместе с нами, — послышался голос.

— Где он? Надо его найти, — встрепенулся Петр.

— Петр, его нет как единого целого, их сотни, а может быть и тысячи. Они, очевидно, умеют объединять свое биополе даже на больших расстояниях. Вот он и говорит, как и прежде, — Валдис провел рукой перед собой. — Он везде, понимаешь, везде. От него не спрячешься, все, что мы говорим, он слышит. Нам надо решить, что делать вообще. Как защитить Землю?

— Я тоже об этом думаю, Валдис. Надо что-то решать, а тут, как назло, связи нет, надо же, столько каналов, и все не годны. Как нарочно, именно в антенну ударил метеорит. — Петр досадливо поморщился.

— Я уж думаю: случайно ли? — Савелий покачал головой. — Предложение может быть таким: прилететь к Земле и стерилизовать станцию.

— Это вы напрасно хотите сделать, нас не убивает даже космос. Это во-первых. А во-вторых, я в вас, в вашем теле. Так что придется стерилизовать и вас, — детский голос прозвучал жестоко и твердо. — Не тратьте силы понапрасну.

— Вот это да! Ну и ну, — торопливо заговорил Савелий. — Есть предложение не покидать станцию.

— А помощь как придет? Как только кто-то пристыкуется к нам и войдет сюда, эти споры тут же окажутся в нем. — Валдис покачал головой. — Тут надо отказаться от контакта вообще. Я предлагаю уйти назад и ждать комету, а потом лететь с ней до конца…

«Умереть здесь, в корабле, не хочу, — думал Петр. — А Анна, дети? Я хочу быть дедом, хочу носить на руках своих внуков. Я не хочу умирать так глупо!».

Зазвучал опять детский голос:

— Не надо умирать, Петр, не надо никуда улетать, Валдис, не надо обрекать себя на такое страшное существование, Савелий. Смиритесь с нашим присутствием, с нашей жизнью. Мы не одни во Вселенной, всем надо жить. Часть спор летит рядом со станцией, часть далеко сзади. Но они летят по орбите, которая приведет их к Земле. Я выбросил их через шлюзовую камеру. Они будут на Земле. И еще! Я в вас, в вашем теле и скоро буду в вашем сознании. Вы полюбите нас, вы будете жить вместе с нами, вы должны это сделать, так как мы — единое и разное проявление Природы. Во Вселенной места хватит всем.

Пришельцы созвездия Лебедь были поражены двумя фактами: земляне были совершенно не похожи на них, а мыслящие белые шары, летающие над Землей, были точь в точь такими же, как и на их планете, которую они заселили миллион лет назад. Шахматный турнир выиграли грибы, земляне были вторыми, пришельцы — третьими. Следующий турнир был намечен на комете, она начала свой обратный путь из глубин Вселенной, неся на себе новое, еще не познанное проявление жизни.

Валентин Гончаров. Туча.

… т — т — т — т…

…так беззащитно мерзнут…

…фиу-у… можно только гордиться…

…великому сожалению, ряд лучших, воспетых в песнях земель пришел в крайне…

Были звуки. Обрывки фраз, песен, писк морзянки, вой, треск, они неслись отовсюду и время от времени прерывались глухими ударами…

Проявилось изображение.

Со всех сторон клубилась серо-фиолетовая мгла, разрываемая ослепительными зарницами. После них мгла сгущалась, делалась иссиня-черной и осязаемо вязкой.

Неожиданно полыхнуло так ярко, что исчезла даже окружающая мгла. Сопровождавший вспышку нестерпимый грохот разом оборвал все звуки…

Это произошло внезапно — Малыш ощутил всего себя. Как будто он не только что появился на свет, а очнулся после непродолжительного сна. Он был молод, могуч, разумен. И любопытен, как все дети.

Прежде всего он попытался разобраться в самом себе.

Родившись, Малыш уже обладал определенным объемом информации. Иначе, как объяснить тот факт, что свое пробуждение он сравнил со щелчком выключателя. Щелк! — он существует. И при этом Малыш представить себе не мог сам выключатель. Заложенная в памяти информация была слепой.

Состояла она из нескольких групп.

Первая — включала в себя множество символов, определений, понятий, которыми Малыш мог оперировать чисто теоретически. К ним относился, например, выключатель.

Вторая группа несла зрительные образы, лишенные каких-либо пояснений.

Скорее всего, считал Малыш, обе группы должны были быть и, видимо, были взаимосвязаны. По неизвестной причине эта связь нарушилась, и ее предстояло восстановить.

Существовал еще один банк информации, содержимое которого непрерывно обновлялось. Он-то и заинтересовал Малыша в первую очередь. Это была информация о нем.

Его огромное тело-мозг состояло из миллиардов и миллиардов кристаллов льда, среди которых не было и двух одинаковых. Слепой случай свел их воедино, упорядочил. Из невообразимо большого числа возможных комбинаций случай выбрал ту единственную, что могла зародить искру разума. Электрические разряды создали запас энергии, необходимый для поддержания жизни слабых токов в кристаллической решетке. Окружавшие ее водяные пары были идеальной средой, в которой Малыш, теперь уже сознательно, создавал новые кристаллы и выстраивал в длинные цепочки, раздвигая границы видимого мира.

Первыми в поле зрения попали Тучи.

Рыхлые, огромные, косматые, они стремительно неслись рядом с Малышом, извергая все те звуки, которые он слышал с рождения. Сначала это позабавило его, потом навело на размышления. Тучи не обладали разумом: он легко убедился в этом, обратившись к ним на языке звуков. Их болтовня была ничем иным, кроме как бессмысленным повторением витавших в эфире обрывков чужой речи. Однако Тучи не отставали в движении от него, разумного. Значит, рассудил Малыш, и на них, и на него действует общая внешняя сила.

Так он открыл для себя Ветер.

Ветер, без сомнения, был живым. Живым и очень своенравным. Он легко менял скорость и направление полета. Из кроткого и ласкового в одно мгновение становился колючим и недобрым. Тогда от Малыша и от глупышек Туч летели клочья водяного пара.

Но был ли Ветер разумным? Чтобы выяснить это, Малыш придал своему телу геометрически правильную форму — Ветер был существом иной природы и мог не владеть языком звуков или электрических разрядов. Но безрезультатно: многомерная и архисложная фигура не вызвала никакой реакции. Или Ветер не заметил его попыток установить контакт? Малыш решил действовать иначе. Укоротив связи между отдельными кристаллами, он уплотнил тело и создал тем самым преграду для Ветра. Теперь-то его наверняка заметят… Увы! Ветер обогнул препятствие и стремительно умчался дальше, бездумно насвистывая подслушанную где-то мелодию. Он был живым, этот непоседа Ветер, был веселым и подвижным. Не более того.

Малыш почувствовал себя ужасно одиноким. Несмотря на свое умение логически мыслить, а может именно поэтому. Нужен был собеседник. Малышу хотелось с кем-то поговорить, задать несколько простых вопросов и — главное — услышать ответ. Или чтобы его спросили… Но собеседника не было. Все вокруг было мертворожденным или неразумным.

И все-таки Разум существовал! Только ему могли принадлежать обрывки фраз и мелодий, что роились в эфире.

В поисках новой информации Малыш удлинил цепочки кристаллов и внезапно почувствовал легкий укол боли. Одна из цепочек погибла. Он заменил кристаллы, но и новые просуществовали недолго. Подавив боль, Малыш немного поэкспериментировал. Выяснилось: кристаллы верхней полусферы погибают, если поднимаются из укрывающей их серой туманной дымки. Ультрафиолетовые лучи разрушают их структуру.

Так он узнал о существовании Солнца.

Искать контактов с пылающим в вышине шаром не хотелось. Несколькими перемещениями групп кристаллов Малыш зарылся поглубже в спасительную дымку водяного пара и увидел Землю.

Невообразимо прекрасная, раскрашенная разноцветными полосами и пятнами, она величаво проплывала внизу и не имела ни конца, ни края. Чтобы лучше видеть, Малыш снизился. Полосы превратились в зеленые леса, возделанные поля, сады, полные спелых плодов. Все это имело настолько упорядоченный вид, что Малыш радостно засмеялся. Это был долгожданный Разум, чьи речи повторяли пустышки Тучи, чьи мелодии насвистывал непоседа Ветер. Он больше не одинок! И, в подтверждение, Ветер пронес его над группой строений правильной формы, расположенных среди зелени.

Малыш испугался. На мгновение ему представилось, что найденный островок Разума — единственный на всей Земле, и теперь он обречен на вечное одиночество. Руша кристаллы, Малыш уплотнил их до предела. Ветер не мог даже сдвинуть его с места; взвыв в бессильной ярости, он помчался дальше. Но этого было мало, и Малыш призвал на помощь электрические разряды, которые он так старательно копил. Высвобождая их колоссальную энергию, он сумел оттолкнуться от заряженных частичек воздуха и медленно двинулся в обратный путь. Внутренне он ликовал: он овладел Движением!

Строения приближались. Вот уже стали отчетливо видны…

Высоко в небе расползались серые клочья — все, что осталось после залпа от огромной грозовой тучи, двигавшейся против ветра, непрерывно грохочущей и извергавшей хвостатые молнии. Автомобиль с зачехленной ракетной установкой пылил по проселку. По обе стороны дороги тянулись бесконечные ряды виноградных лоз, увешанных тугими гроздьями. Урожай был вне опасности. Терпкие душистые ягоды дозреют и попадут в меню шахтеров и ученых, моряков, геологов… Их возьмут в полет космонавты, которые умчатся к сверхдальным Галактикам в поисках Братьев по Разуму.

Поэтому чувство удовлетворения, чувство до конца исполненного долга отпечаталось на бронзовых от загара лицах молодых метеорологов в кабине автомобиля. Несколько капель дождя упали на ветровое стекло. Они были алыми.

Или показалось?

Татьяна Грай. Тахиона.

I.

Цепочка атоллов сверху выглядела, как брошенная небрежно горстка конфетти. Шестой атолл, если считать от севера к югу, не был заселен, и Винклер предполагал устроить лагерь именно на этом атолле, называемом местными жителями Ки-Нтот. Разведгруппа, предварившая появление исследователей на Талассе, тоже обосновывалась на этом симпатичном бублике с нарядной пальмовой рощей. Хотя местные не посещали атолл, никаких табу на нем не было, и Винклер рассчитывал, что вождь племени сургоров, Дек-Торила, не станет возражать против устройства базы исследователей на Ки-Нтот.

Шлюпка подошла к атоллу, находящемуся несколько в стороне от основной цепи островов, — вожди сургоров всегда предпочитали жить уединенно, и Дек-Торила следовал обычаю предков, лишь один раз в пять дней посещая какой-либо атолл. На каждом из семи населенных сургорами островов был свой глава, и этот глава ежедневно посылал к вождю гонца с отчетом о дневных делах. Атоллы располагались довольно близко друг к другу, лишь остров Дек-Торилы отделяла от остальных широкая полоса воды.

Винклер и Сергиенко, проскочив рифы и вытащив шлюпку на песок, направились к дому вождя — своеобразному строению из пальмовых стволов и обломков коралловых глыб. Перед домом, в тени окружавших его пышных пальм, сидел, подремывая, охранник — молодой абориген, одетый в «форму», означавшую его близость к вождю, — плохо отбеленную накидку из грубой ткани.

Услышав скрип песка, воин вскочил и уставился на приближающихся людей громадными зелеными глазами.

— Хех, — выдохнул он, — это вы? Вернулись?

Он принял их за разведчиков, работавших на Талассе полгода назад.

— Желаю тебе иметь много детей, рыбы и орехов, — поздоровался с ним Винклер. — Нет, мы не те, что были здесь. Мы другие, из того же племени. Можно увидеть вождя?

Воин встряхнулся, сбрасывая остатки полуденной лени, подобрал копье, валявшееся на песке, подумал и сказал:

— Желаю и вам удачи. А вождь… сейчас узнаю, кажется, он спит.

И охранник ушел в дом.

— Красивая раса, — сказал Сергиенко, глядя ему вслед. — Вот только цвет у них странный.

Действительно, с непривычки местные жители могли показаться больными какой-то скрытой болезнью — их кожа имела коричневато-серый тон. Но это не мешало сургорам быть красивыми — стройные, зеленоглазые, с мягко вьющимися волосами, они держались с достоинством уважающих себя людей. И работать с ними было легко, судя по данным разведки.

Не прошло и пяти минут, как воин показался в дверях, взмахнул рукой:

— Идите сюда, розовые. Дек-Торила ждет вас.

Винклер и Сергиенко вошли. Сразу за дверью располагалось небольшое квадратное помещение — нечто вроде парадной приемной, в глубине которой возвышался своеобразный трон — водруженная на постамент резная деревянная скамья без спинки. Дверь позади скамьи вела во внутренние помещения. Винклер и Сергиенко остановились посреди комнаты, и почти сразу же в приемную вышел вождь сургоров, Дек-Торила.

Вождь был человеком очень высокого роста, стройным и подтянутым, несмотря на преклонный возраст. Длинные темные волосы падали волной на плечи, подчеркивая снежную белизну накидки. Кожа Дек-Торилы почти не имела коричневого оттенка, и на темно-сером лице зеленые глаза сверкали, как оправленные в графит изумруды.

— Желаю удачи тебе и твоему племени, — сказал командир, слегка наклонив голову, — желаю твоему дому цвести и богатеть.

Вождь внимательно выслушал приветствие, не удивившись тому, что чужаки, прибывшие невесть откуда, говорят на его языке, — или не сочтя нужным показывать свое удивление.

— Желаю и вам удачи, — ответил он обязательной фразой. — Что привело вас ко мне?

— У нас к тебе просьба, — сказал Винклер. — Разреши нам на небольшое время поселиться на Ки-Нтот.

Мы хотим познакомиться с твоим племенем — если, конечно, ты не возражаешь.

Вождь едва заметно пожал плечами.

— Ки-Нтот — пустой остров. Живите, сколько вам захочется.

Винклер поблагодарил Дек-Торилу, и на этом аудиенция была закончена. Вождь не задал ни одного вопроса — казалось, его совершенно не интересовали розовокожие незнакомцы, свалившиеся с неба, — как, впрочем, не удивило его и появление первой группы землян на Талассе.

Разведка обнаружила Талассу (Лацца, В-72) полгода назад. Планета оказалась до такой степени схожа с Землей, что разведчики не были удивлены, когда на островах возле южного тропика встретились с местными жителями — племенем сургоров (что значило «поднявшиеся над невзгодами»). Сургоры были людьми красивыми и гордыми, но разведку в основном заинтересовало полное отсутствие у местных жителей любопытства к чужакам. Разведгруппа пробыла на Талассе около месяца, изучая язык и обычаи. Равнодушие сургоров к новым людям объяснилось в конце концов просто — когда-то на островах жило еще одно племя, но потом произошел конфликт, и люди с более светлой кожей построили лодки и уплыли. Куда — неизвестно, утверждали сургоры. И островитяне якобы приняли разведгруппу за прежних своих соседей. Разведчики обшарили всю планету, но нигде больше им не удалось обнаружить людей, — заселенными оказались только коралловые острова в тропической зоне океана, острова сургоров и еще трех племен. Но на побережье единственного материка Талассы найдены были следы поселений. Куда подевались жители, разведчикам выяснить не удалось.

Далее. Во время пребывания разведгруппы на Талассе имело место одно чрезвычайное происшествие.

Разведчик Анен Сима направился на атолл Та-Вик, где жил колдун племени сургоров, Карпацико-тин, с двумя своими учениками. Когда Анен Сима выходил из шлюпки на берег, он внезапно ощутил сильную головную боль, длившуюся не более секунды, — и в тот же миг что-то случилось с его глазами. Исчезли краски, он стал видеть все в черно-белом цвете, как на плохой старой фотографии. Анен Сима решил все же найти колдуна и побеседовать с ним, но колдуна не оказалось дома, — очевидно, он в это время находился на каком-то другом атолле, где понадобилась его помощь (колдун, естественно, был и лекарем).

Анен Сима, обойдя остров и не обнаружив ни Карпацико-тина, ни учеников, вернулся к шлюпке. Но едва он вышел на прибрежную полосу, как вновь почувствовал сильную боль в висках, и цветоощущение восстановилось.

Обследование на корабле показало, что Анен Сима абсолютно здоров, никаких соматических или нервно-психических отклонений от нормы не имеет. Значит, причина внезапного расстройства зрения скрывалась на острове Та-Вик. Осторожные расспросы местных жителей дали несколько неожиданный результат. Сургоры утверждали, что ничего необычного не произошло, а просто, наверное, розовокожий причалил возле скрытого в песке гнезда тахи и наступил на это гнездо. Кстати, выяснилось также, что колдун в это время был дома, — но Анен Сима утверждал категорически, что дважды заходил в дом, обошел остров, звал колдуна, — и твердо убежден в том, что на острове никого не было.

И, наконец, перед самым отлетом разведгруппы с Талассы метеоавтоматы корабля дали предупреждение о тайфуне, идущем к коралловой цепи и грозящем смыть сургоров с лица Талассы. Разведчики попытались убедить вождя в необходимости покинуть острова, предлагая переместить сургоров — хотя бы на время урагана — на материк. Но вождь на все уговоры только пожимал плечами и не желал вдаваться в объяснения. А разведчиков прогнал, приказав им покинуть его владения. Поскольку вождь, естественно, не мог предположить, что чужаки переждут тайфун за облаками, это означало, что он послал их на верную смерть, поскольку в океане во время бури невозможно продержаться в шлюпках.

Что происходило во время двухдневного буйства урагана на островах, никакая аппаратура проследить не могла, — невероятных размеров горы воды рушились на острова, ветер со скоростью до девяноста метров в секунду проносился над коралловой цепью, — казалось, что ничего живого на атоллах остаться не может. Но… когда ураган прекратился и разведчики вернулись на Талассу — оказалось, что сургоры чувствуют себя прекрасно, ни одна из хижин не разрушена, ни одна из пальм не погибла, — и даже малая травинка не пострадала в крохотном королевстве Дек-Торилы. И вождь ничуть не был удивлен возвращением разведчиков, лишь в разговоре с ними обронил фразу: «Вы не те розовые…» Разведчики пришли к выводу, что, приказывая им покинуть острова, вождь хотел лишь сохранить тайну спасения от ураганов. (Лагерь землян тоже не пострадал, ни домик, ни ангар не были повреждены).

Разведгруппа отбыла, оставив автоматический наблюдатель, и теперь, через полгода, на Талассе появились исследователи. Данные спутника-наблюдателя свидетельствовали о том, что тайфуны, цунами и прочее черт-те что обрушивалось, на коралловые цепи регулярно — и тем не менее аборигены жили на атоллах уже сотни лет.

Группа Винклера весь день занималась устройством на Ки-Нтот, Лагерь обнесли защитной линией с расчетом на тайфуны, в лагуне устроили ангар для шлюпок, — изготовление этих шлюпок потребовало от сотрудников технического отдела Института немалой изобретательности, но зато внешне эти маленькие симпатичные суденышки ничем не отличались от лодок сургоров. Правда, членам экспедиции на Талассу неясно было, зачем понадобилась такая имитация, — ведь лагерь устраивался без всякого камуфляжа, ангар выглядел вполне современно, да и корабль, серебристый компактный «Эскор», стоял тут же, рядом, на краю пальмовой рощи. Врач экспедиции, Эмиль Юлианович Ланской, предполагал, что шлюпки построены таким образом специально для развлечения исследователей, — как повод к проявлению остроумия.

Исследователи должны были познакомиться с историей местных племен, а также разобраться в том, как они могли выжить в столь необычных условиях, что происходит на островах во время штормов и почему погибли светлокожие люди, уплывшие в давние времена на материк. В Центральном Совете полгода назад сообщение о Талассе вызвало бурю эмоций — некоторые из членов Совета ударились в панику, считая, что островитяне на Талассе выжили до сих пор буквально чудом, и что любой новый тайфун может уничтожить их, — а потому необходимы срочные спасательные операции, переселение людей с островов на материк… В общем, группа Винклера должна была сидеть на Талассе до полного выяснения обстоятельств.

Последним пунктом исследования считались тахи. Что это или кто это — разведчикам узнать не удалось, потому что после первого и единственного упоминания о тахи местные жители словно в рот воды набрали. Но поскольку аборигены — все четыре племени, говорящие на сходных языках, называли свои острова Тахионой — домом тахи — то, без сомнений, тахи представляли собой нечто очень и очень важное.

Тронхэйму много раз приходилось работать в подобных экспедициях, но никогда еще он не сталкивался с такой странной культурой. Правда, Ипполит Германович мог судить о ней пока лишь по данным разведки, но даже эти скудные данные заставляли социопсихолога задуматься. Вопрос о том, почему и каким образом островитяне вообще могли выжить в зоне постоянных тайфунов, Тронхэйм оставлял пока в стороне, — с этим разберутся без его помощи. Но почему сургоры, в прошлом прекрасные, судя по их лодкам, мореходы, не испытывают желания узнать, что скрывается за пределами их крохотного мира? Ведь им известно о существовании материка, и когда-то их сородичи, влекомые, очевидно, естественной для мыслящего существа жаждой узнать новое, покинули острова, чтобы взглянуть на дальний берег. И погибли, кстати. Но не в океане, потому что следы их пребывания на материке найдены. Может быть, сургоры знают, что на материке их ожидает опасность? Но какая? И каким образом они узнали о ней? Если же у островитян просто отсутствует так называемый познавательный рефлекс — то каким чудом их занесло на острова? Или это — разум-эндемик? Разведчики мимоходом упомянули в отчете о том, что у сургоров есть профессиональные сказители, хранители легенд и мифов, — и Тронхэйм предполагал в первую очередь разыскать такого сказителя и попытаться на основе легенд хотя бы отчасти разобраться в истории сургоров, — потому что, не зная прошлого народа, нечего и пробовать понять его настоящее. Но начать нужно с Карпацико-тина, колдуна. Наверняка без его одобрения ни один сургор не станет откровенничать с чужаками, — во всяком случае, так бывает в большинстве племенных культур, и вряд ли Таласса в этом отношении представляет собой исключение.

Рано утром, перед самым восходом Лаццы, Тронхэйм вывел из лагуны шлюпку и отправился на атолл Та-Вик, где жил вместе со своими учениками колдун племени сургоров Карпацико-тин. Шторм ожидался не ранее конца следующей недели, и поэтому Винклер предложил исследователям максимально использовать спокойный период. Сам Винклер оставался в лагере, Сергиенко должен был попытаться еще раз поговорить с вождем, а Ланской и Скрибнер намеревались на «летучке» отправиться на материк, чтобы осмотреть развалины прибрежных поселений.

Тронхэйм вел шлюпку на малой скорости, и острова неспешно проплывали мимо, — на фоне светлеющего неба, чистого и далекого, вырисовывались силуэты роскошных пальм и островерхих крыш. Спокойная гладь воды расстилалась без конца и края, время от времени на поверхность всплывали яркие светящиеся рыбки — и шарахались в глубину, ощутив приближение шлюпки. Но вот справа на горизонте появилась огненная полоска, Лацца взошла, разбросала лучи над океаном, — и сразу стало жарко.

Шлюпка ткнулась носом в белый песок; Тронхэйм вышел на берег, осмотрелся. Дом колдуна стоял на правой стороне атолла, и возле дома не росло ни одной пальмы; зато слева остров сплошь покрывала огромная роща. Тронхэйм подумал, что это не совсем обычно, — местные жители предпочитали строить дома именно под пальмами, чтобы пышная листва смягчала тропический зной. Однако Карпацико-тин, очевидно, жары не боялся. Строение само по себе ничем не отличалось от домов сургоров на остальных атоллах: шестиугольное основание, стены выложены из пальмовых стволов и глыб кораллов; узкие горизонтальные окна; крыша поднимается высоким конусом, и листья, образующие кровлю, связаны вверху толстым жгутом травы. Но жилище колдуна имело и отличие. К нему примыкала высокая белая стена, огораживающая большое пространство позади дома. О стене в отчете разведки не упоминалось, — видимо, этот факт сочли малозначащим.

Тронхэйм подошел к двери — она была слегка приоткрыта — и окликнул негромко:

— Есть кто-нибудь, эй?!

Внутри послышались мягкие шлепающие шаги, и вышел один из учеников знахаря, — мальчишка лет пятнадцати, хмурый, лохматый, в коричневой рубахе. Он прищурился, рассматривая Тронхэйма, поздоровался и сказал:

— Ты к Карпацико-тину? Он занят.

— А когда он сможет поговорить со мной? — спросил Тронхэйм.

— Не знаю, — отрезал ученик и ушел в дом. Тронхэйм решил погулять немного по острову, а потом вернуться, — возможно, Карпацико-тин, освободится скоро. Обойдя неторопливо лагуну, социолог вошел в рощу. Пальмы, увешанные ярко-красными и зелеными гроздьями овальных орехов, росли здесь близко друг к другу, листья их образовывали сплошную крышу, и в роще было не то чтобы прохладно, а вполне сносно — палящие лучи не проникали сквозь зеленый покров.

Ипполит Германович прошелся по роще, рассматривая пальмы, — больше смотреть было не на что. Песок, мохнатые стволы… тишина. Птицы молчат — жарко. Тронхэйм уселся на песок, прислонившись спиной к мягкому стволу, и стал смотреть вверх. Орехи среди темно-зеленых листьев напоминали гигантские гроздья винограда. Тронхэйм думал о том, что жизнь на островах, в тропическом климате, течет спокойно и лениво, и если исключить ураганы, сургорам не о чем беспокоиться. И не к чему стремиться. Орехи созревают круглый год, рыбы в лагунах и вокруг островов огромное количество, и все, что нужно для такой вот убогой растительной жизни, дается без труда. Сургоры, как, впрочем, и остальные племена, живущие на островах, редко выходят в открытый океан, — только раз в три года, когда между племенами происходит обмен невестами, — а вообще самое дальнее путешествие — с одного острова на другой. Но лодки сургоров способны выдержать и более серьезные испытания, нежели переход с атолла на атолл. Как сургоры научились строить такие суда, зачем? Наверняка раньше они были путешественниками. И что все-таки происходит на островах во время ураганов?..

Скрипнул песок, и Тронхэйм обернулся. Колдун стоял сзади, в нескольких шагах, смотрел внимательно на Ипполита Германовича. Тронхэйм вскочил.

— Желаю тебе… — начал было он приветственную фразу, но Карпацико-тин перебил его, не дав договорить:

— Желаю и тебе удачи.

Тронхэйм замолчал. Колдун тоже помолчал немного, потом спросил:

— Ты хотел со мной говорить. Зачем? О чем?

— Да, я хотел поговорить с тобой, — Тронхэйм выбирал слова не спеша. — О чем? Право, не знаю. Может быть, о жизни, вообще о жизни? Зачем? Наверное, чтобы понять вас…

— А зачем тебе понимать нас? И что ты хочешь узнать о нашей жизни, розовый? — колдун говорил ровно, спокойно, ни одна черточка на его лице не дрогнула, однако Тронхэйм ощутил скрытое напряжение.

— Ты можешь не говорить ни о чем, если не хочется, — выразительно пожал плечами социолог. — Это дело твое, и ты вправе отказать пустому любопытству. Просто я подумал — раз уж мы оказались на ваших островах, почему бы не познакомиться поближе? И потом, ты не совсем верно понял меня. — точнее, я просто не успел договорить. Я хотел послушать ваши сказания, только и всего. И думал, что ты поможешь мне в этом.

— Сказания? — колдун слегка поднял брови, в зеленых глазах мелькнуло недоумение. — Сказания… — Карпацико-тин, казалось, обдумывал, что скрывается за просьбой чужака, и не опасно ли рассказывать пришлому легенды сургоров. В конце концов он, видимо, решил, что ничего страшного в этом нет.

— Пойдем, — сказал он Тронхэйму, — пойдем ко мне, будем говорить в доме. Мне кажется, тебе непривычно у нас, жарко, так?

— Так, — согласился Тронхэйм. — Действительно, жарковато.

Они пошли по краю лагуны, не спеша, и Карпацико-тин сначала молчал, а потом, когда они прошли почти половину пути, спросил вдруг:

— А там, где вы живете, не так жарко?

— У нас днем — как у вас ночью, — сказал Тронхэйм.

— Холодно, — покачал головой Карпацико-тин, — наверное, поэтому вы такие бледные.

— Но ведь у вас тут, на островах, раньше тоже были такие люди, как мы, со светлой кожей?

Колдун остановился. Посмотрел на Тронхэйма. Хотел что-то сказать, но передумал. До самого дома он не произнес больше ни слова.

«Так, — соображал Тронхэйм, — похоже, колдун был уверен, что розовые чужаки не добрались до своего дома, а мы явились сами по себе, ничего не зная о сургорах… Но теперь поздно делать вид, что мы в неведении…».

В доме колдуна стояли вдоль стен выдолбленные из коралловых глыб сосуды, наполненные всякой ерундой — сушеными водорослями, толчеными ракушками и прочими необходимыми для лекарского ремесла вещами. Тронхэйм, не проявляя внешне своего интереса, осматривал комнату, пока Карпацико-тин передвигал зачем-то лавку ближе к окну. Затем колдуй предложил Тронхэйму сесть и хлопнул в ладоши. Из внутреннего помещения вышел давешний мальчишка — все с тем же заспанным видом — вынес две чашки, сделанные из скорлупы орехов, украшенные тонкой нарядной резьбой. В чашках оказался опалового цвета напиток, — и колдун предложил питье гостю. Тронхэйм отхлебнул немного — жидкость оказалась прохладной и слегка терпкой; в ней, видимо, были тонизирующие вещества, поскольку Ипполит Германович сразу почувствовал себя гораздо лучше, словно и не провел несколько часов в тропической зоне.

— А где твой второй ученик? — спросил Тронхэйм.

— Работает, — коротко ответил Карпацико-тин и обратился к мальчику. — Вот ты, Рамо-лой, учишься рассказывать. Расскажи, откуда появились сургоры, как живут. Расскажи гостю.

Тронхэйму показалось, что колдун дал ученику какую-то инструкцию, — едва заметно подчеркнул слово «гость», едва заметно что-то объяснил глазами… Рамо-лой тут же сел на пол, скрестив ноги, и без всяких предисловий заговорил монотонно, уставясь на носок башмака Тронхэйма:

— Было море одно — давно это было, много времени прошло, стало морю одному скучно. Выплюнуло море сушу, стало с ней разговаривать. Немножко веселее. Долго так было — опять стало скучно морю. Выплюнуло море рыб, а суша родила зверей и деревья. А потом суша и море подумали и превратили двух рыб в людей. Стали слушать, о чем люди разговаривают… Жили эти люди на очень большом острове, где много разных зверей и деревьев, и звали первых людей Корилентио-лек и Матадиса-лар. И были у них дети…

Тронхэйм слушал бормотание мальчика, думая при этом, что, кажется, система мифов о происхождении жизни и людей здесь общая для всех известных планет, населенных гуманоидами, и само представление о возникновении человечества от одной-единственной первопары (вышедшей к тому же из воды) сохраняется везде с удивительным постоянством. Рамо-лой говорил гладко, без запинок, — видно было, что рассказ он давно заучил наизусть и произносит его бездумно, нанизывая слова на нить примитивного сюжета совершенно машинально.

— …Сургоров было много; и таритов, тех, что родились от второго сына Корилентио-лека, тоже было много, и тех, что родились от третьего сына, тоже было много — они звались лоросами…

«Так, — соображал Тронхэйм, — сейчас рядом, на островах, существует четыре племени, и в рассказе учтены только они, как происшедшие от четырех сыновей первого человека… сургоры — от старшего сына… Но это значит, что племена живут на островах достаточно давно, легенды отстоялись, практически исключив то, что было прежде… а прежде был один «очень большой остров». Видимо, не случайно у сургоров такие лодки, — способные выдержать серьезное морское путешествие. Но почему они ушли с материка?».

— …А еще были розовокожие, — услышал вдруг Тронхэйм, и сосредоточился на рассказе Мальчика.

— …розовокожие, которые родились от младшей дочери Корилентио-лека и дикого анаталта. Их считали младшими братьями, и когда…

Тронхэйм уловил едва ощутимую заминку в рассказе, словно Рамо-лой забыл какое-то слово, мгновенно подобрал другое, вполне подходящее, но — не то… Ипполит Германович взглянул на колдуна. Карпацико-тин сидел неподвижно, полузакрыв глаза, и, казалось, не обратил внимания на крохотную паузу в повествовании.

— …И когда четыре племени решили уйти с большого острова, розовокожих взяли с собой…

«Почему — решили уйти с большого острова?» — Ипполит Германович понял, что пауза в рассказе вызвана тем, что мальчик пропустил часть легенды, и стало ясно, что имел в виду колдун, говоря: «Расскажи ГОСТЮ». Причины ухода с материка посторонних явно не касались. Но если сургоры приняли землян за тех самых розовокожих, которые отбыли когда-то с атоллов на материк, то какой смысл скрывать причину переселения на острова? Ведь прежние соплеменники знают ее. Значит, есть что-то еще. Возможно, наоборот, — сургоры сразу поняли, что земляне — совсем другие розовокожие?

— …были упрямы и непослушны, кровь дикого анаталта, буйная, темная, говорила в них своим языком. И розовым стало тесно, они захотели вернуться на большой-большой остров. И они взяли лодки, много еды, воду — и уплыли. Но у них не было… — ученик вновь запнулся. На этот раз заминка продолжалась с полминуты. Мальчик сосредоточенно смотрел прямо перед собой, обдумывая дальнейшие слова. Тронхэйм насторожился. Тут уже пахло не пропуском части сюжета, а — заменой.

— У них не было… орехов, сок которых возвращает бодрость уставшим, и они погибли среди большой соленой воды, — Рамо-лой посмотрел прямо в глаза Тронхэйму и пояснил: — Их сожгли лучи Ди-талилы. — И продолжал, теперь уже спокойно, вернувшись в привычное русло повествования. — В те времена вождем сургоров был Каси-гор, и он мудро правил…

Тронхэйм подумал, что сургорам, похоже, неизвестно, что их соплеменники все же добрались до большого острова.

Закончив рассказ, Рамо-лой, встал, слегка поклонился и ушел. Карпацико-тин взглянул на Тронхэйма, ожидая вопросов. Но Тронхэйм, поблагодарив, начал прощаться. Колдун вышел вместе с социологом. Ипполит Германович вновь обратил внимание на стену, примыкающую к дому, и спросил:

— А зачем эта стена?

— Не знаю, — отрезал Карпацико-тин. — Не я строил. И вернулся в дом.

II.

Скрибнер посадил «летучку» неподалеку от развалин поселения. Ланской вышел первым. Развалины находились недалеко от границы джунглей. Полузасыпанные песком стены деревянных и каменных домиков, стоявших здесь когда-то, напоминали неудачно построенный лабиринт. Сообщив Винклеру о прибытии на место, Скрибнер тоже выбрался из машины, и они с Ланским пошли по бывшим улицам, — поселение оказалось довольно большим. Автомат-разведчик, шустро обрыскав все вокруг, сообщил, что насчитал сто двенадцать разрушенных домов. Поскольку разведка обнаружила не одно поселение, а шесть, и, скорее всего, на материке были и другие, — получалось, что население Талассы в относительно недавнее время сократилось почти вдвое; жители планеты сконцентрировались на островах в океане, а материк пуст.

Джунгли начинались в полукилометре от развалин — вставали сразу: плотной стеной возвышались деревья, перевитые лианами. А возле остатков домов возвышалась пустошь, лишь кое-где виднелись редкие кустики и пучки травы. Ланской и Скрибнер не спеша шли вдоль разрушенных стен; иногда, шурша длинным хвостом по песку, пробегала ящерица, потом вспорхнула из-за стены некрупная птица — и ничего и никого больше, тишина; лишь вдали слышался гул океана.

Начать раскопки решили в одном из самых больших по размерам строений в центре поселения. Автомат врылся в песок и вскоре извлек несколько треснувших глиняных горшков, потом — деревянную миску, потом еще груду вещей домашнего обихода. Предметы имели явное сходство с теми, что до сих пор использовались в домах сургоров.

— Похоже, они действительно прежде жили вместе, — сказал Ланской, осматривая миски, стоящие на песке. Я говорю об островитянах и розовокожих.

— Это я понял, — довольно язвительно отозвался Скрибнер. — Посмотрим в других домах?

Они перешли на соседний квадрат — здесь от дома остался лишь фундамент, стены разрушились почти полностью, и только небольшой кусок каменной кладки торчал на южной стороне основания. Автомат сначала выкопал такую же кучу горшков, как и в первом доме, а потом глазам людей предстала несколько неожиданная вещь, — во всяком случае, они не имели сведений о наличии подобных предметов у сургоров. Это была обожженная глиняная дощечка, на которой черной и белой красками изображался стоящий на одной ноге человек. Скрибнер взял табличку и поцарапал рисунок маленьким камушком. Краска не соскабливалась.

— Любопытная штука, — сказал Ланской и, показав табличку автомату, приказал: — Ищи такое же.

Автомат занялся поисками, а врач и Скрибнер стали внимательно рассматривать дощечку. Размер — 15x29, изображение расположено по горизонтали. Фигура человека — в центре. Человек стоит на одной ноге, поджав под себя вторую, руками обхватил голову, смотрит вниз, на лице — выражение ужаса. Вокруг фигуры несколькими штрихами намечены деревья. Краски напоминают эмаль.

— Амулет? — полувопросительно сказал Скрибнер.

— Петроглиф? — в тон ему сказал Ланской.

— Или что-то третье? — глубокомысленно произнес Скрибнер, и оба рассмеялись.

Подошел автомат, вывалил на песок груду точно таких же табличек и доложил, что найдены они в разных домах, по одной штуке в доме. Спросил, нужно ли продолжать поиски.

— Продолжай, продолжай, — отмахнулся от него Ланской, и автомат убежал.

На всех табличках почти с машинной точностью повторялось одно и то же изображение, в тех же черно-белых красках.

— Все-таки похоже на амулеты, — сказал Ланской, перебрав еще раз таблички. — Но от чего они должны охранять?

— От чего-то в джунглях, — предположил Скрибнер. — Иначе не стали бы рисовать деревья.

— Пройдемся над джунглями? — предложил Ланской. — Посмотрим, а может быть, и спустимся?

— Над джунглями — отчего же нет, — сказал Скрибнер. — А вниз соваться — ни боже мой. Слишком мы с тобой налегке. — И Скрибнер свистнул, подзывая автомат.

Автомат не замедлил явиться, таща на этот раз стопку табличек совсем другой формы — круглых, диаметром около двенадцати сантиметров.

— Найдены в доме семьдесят три, — отрапортовал он, сваливая стопку на песок.

— Пронумеровал уже, — буркнул Скрибнер, наклоняясь над табличками. — Ого! — вскрикнул он и протянул один кружок Ланскому. — Смотри, другой рисунок!

Ланской взял кружок. На нем — тоже черным и белым — нарисовано было нечто вроде арбуза на четырех тонких угловатых ножках. Черно-белые полосы шли по арбузу поперек, отчего он казался слегка приплюснутым.

— Ты говоришь, это все было в одном доме? — спросил Скрибнер у автомата.

— В одном, — подтвердил автомат. — Найдено в западном углу помещения, на глубине ноль семьдесят метра под слоем песка.

— Мерси, — поблагодарил Скрибнер. — Тащи это в машину.

Автомат ухватил таблички и поскакал к «летучке». Ланской и Скрибнер пошли следом за ним.

Вызвав Винклера и рассказав ему о находке, Скрибнер спросил, возвращаться им сейчас в лагерь или они могут осмотреть джунгли.

— Осмотрите, — сказал Винклер, — но только из машины. Наружу выходить не вздумайте.

— Ладно, — проворчал Скрибнер, — не маленькие. Вернемся к обеду, годится?

— Годится, — сказал Винклер.

Выбрав песчаную поляну побольше, Скрибнер осторожно посадил «летучку» в ее центре. Первым из машины выскочил автомат, пробежался кругом по поляне, нырнул в заросли, вернулся через десять минут и доложил:

— Опасности нет.

Ланской и Скрибнер вышли наружу. Песок под ногами был слежавшимся, плотным, как асфальт, — и в то же время мягким, и Ланской топнул по нему с удовольствием:

— Хорошее покрытие! Хоть футбольное поле устраивай!

— Ты не очень-то, — заворчал моментально Скрибнер, — растопался… Давай лучше пойдем, посмотрим, что там, — и Скрибнер направился к зарослям.

— Жуткий ты человек, Адриан, — говорил Ланской, идя следом за Скрибнером, — всегда ты недоволен, а вот чем? Не понимаю. Ворчишь, бурчишь, как мешок с бурчалками. Очень с тобой трудно.

Скрибнер через плечо бросил на Ланского косой взгляд, но ничего не сказал — все его внимание сосредоточилось уже на вставших впереди джунглях.

Сухая жара поляны сменилась внезапно горячей влажной духотой тропического леса. Автомат шел впереди, проверяя путь. Между близко растущими деревьями вились бледные лианы, но травы под ногами не было — ни один луч Лаццы не мог пробиться сквозь плотно сплетающиеся кроны, почва была совершенно голой, и лианы вплетались в пространство между стволами. Выше, где ветви образовывали крону, в развилках торчали эпифиты, — бесцветные, упрямые. Скрибнер смотрел, казалось, сразу во все стороны, и Ланской ступал за ним след в след, удивляясь осторожности Адриана Антоновича, — ведь автомат регулярно докладывал, что опасности нет.

Джунгли были как джунгли — зеленая перепутанная масса, плотная, не позволяющая увидеть что-либо внизу, под деревьями — и единственной их особенностью оказалось большое количество голых песчаных полян, на которых не росло ни единой травинки. Иные из полян были совсем крохотные, а некоторые достигали пятидесяти метров в поперечнике.

— Интересно, почему на них ничего не растет? — сказал Скрибнер. Ланской промолчал. Скрибнер подвесил «летучку» над одной такой поляной и спустил зонд. Песок не был зыбучим, наоборот, довольно плотным, крупным, состав — самый заурядный. Глубина песчаного слоя — больше тридцати метров.

— Колодец, — сказал Ланской, посмотрев на переданные зондом цифры, — песчаный колодец. Любопытно. А может быть, все-таки спустимся?

Вместо ответа Скрибнер вернул зонд на место и повел «летучку» к побережью.

К обеду собрались все, кроме Сергиенко. Винклер сказал, что Дек-Торила отказался разговаривать с Любомиром Назаровичем, и Сергиенко решил побывать на двух-трех атоллах, вернуться намеревался только к вечеру.

За обедом речь шла о табличках. Возраст их оказался весьма солидным, около тысячи шестисот местных лет (почти две тысячи земных). Изображение выполнено глазурью, изготовленной из расплавленного песка с добавлением растительного красителя белого цвета и минерального — черного. Обжиг табличек производился после нанесения рисунка. Но землян заинтересовала не техника изготовления, хотя она и была необычной для такого уровня развития, — а сами изображения. Что за арбузы нарисованы на дощечках? Растение это или животное? На островах такого зверя никто не видел, значит, «арбузы» водятся в джунглях. И не их ли боятся люди, стоящие на одной ноге? И почему у сургоров нет подобных амулетов? Может быть, такая техника им незнакома?

Предположение Ланского, что материковое племя научилось изготовлять амулеты уже после переселения, было отброшено, — светлокожее племя недолго прожило на побережье; для создания столь сложной техники просто не было времени. А вот мысль Тронхэйма, что сургоры скрывают от землян таблички, показалась более реальной. Не исключено, что арбузы — это те самые тахи, о которых сургоры боятся говорить. Возможно, именно потому боятся, что тахи представляют собой серьезную опасность, и суеверные островитяне, естественно, не хотят навлечь на себя несчастье упоминанием о тахи. И песчаные поляны в джунглях вполне могут оказаться гнездами тахи, о которых случайно проговорились сургоры во время посещения их разведгруппой.

Наконец предположения по поводу табличек иссякли; Тронхэйм упомянул было о стене за домом колдуна, однако это сообщение прошло мимо общего внимания, не задев его. Ну, стена и стена, ничего особенного. Решили, что во второй половине дня Ланской и Скрибнер более тщательно осмотрят песчаные поляны, а Тронхэйм отправится на острова — возможно, кто-то из местных жителей разговорится, и Тронхэйму или Сергиенко удастся нащупать какую-то нить. Двухцветность изображения на табличках упорно напоминала всем о случае с Анен Симой — ведь он тоже какое-то время видел мир в черно-белых красках. Видимо, розовокожие знали это состояние, и похоже на то, что оно их не радовало, — иначе зачем такое количество амулетов? И сургоры знают о подобном явлении, — поэтому не удивились случившемуся с Анен Симой.

Поблизости раздался громкий треск, хлопанье — и Скрибнер, конечно же, выхватил разрядник первым, — а Ланской, как всегда, отстал от него на долю секунды. Но тревога оказалась ложной — это взлетела крупная птица. Шли вглубь джунглей с полчаса, а потом деревья и лианы образовали такую плотную стену, что дорогу нужно было бы прорубать в ней, и Скрибнер сказал:

— Не пойдем дальше. В другой раз. Давай возвращаться.

Прежним путем они вернулись на поляну. Перед тем как ступить на песок, по которому уже бодро маршировал автомат, Скрибнер внимательно осмотрел открытое пространство, и Ланской не удержался, спросил:

— Думаешь, пока нас не было, местные террористы бомбу подложили?

— Не тарахти, — оборвал его Скрибнер. — Смотри.

— На что смотреть?

— На поляну, — отрезал Скрибнер. — Сургоры не напрасно, наверное, с материка удрали. Что-нибудь да есть в этих поляночках… Вон, видишь? — он показал на два небольших бугорка неподалеку от «летучки». — Были эти шишки, когда мы уходили? Или их не было?

Ланской пожал плечами.

— Может, были, а может, нет. Я не заметил.

— Не было их, — сообщил Скрибнер. — А откуда взялись?

— Ну, знаешь, — возмутился Ланской. — Если прыщ на песке способен вызвать у тебя приступ тихой паники, что же с тобой будет, случись что-нибудь посерьезнее?

— А ничего со мной не будет, — безразлично произнес Скрибнер, не обращая внимания на язвительный тон врача. — А шишечки эти мне не нравятся. Ну, ладно…

Автомат стоял навытяжку возле «летучки», в метре от бугорков, и Скрибнер решил, что если бы бугорки представляли хоть какую-то опасность, автомат не проявил бы такого безучастия, — и вышел на поляну. Скрибнер уже открывал дверцу «летучки», когда Ланской решил все-таки посмотреть поближе на «прыщи», вызвавшие опасения разведчика, и, подойдя к ним, поднял ногу, намереваясь топнуть по бугорку. Скрибнер метнулся к врачу и толкнул что было сил, отбросив Ланского в сторону метра на три, — но при этом не удержал равновесия и сам наступил на выпуклость в песке. И…

Ланской не понял, что произошло. Он только увидел, как Скрибнер замер, обхватив руками голову и с ужасом глядя вниз, — и, не размышляя, схватил товарища и одним махом втащил его в «летучку». Автомат едва успел проскочить внутрь, как Ланской уже поднял машину над поляной. Скрибнер был без сознания, и врач, крикнув автомату, чтобы тот связался с командиром, подключил к Скрибнеру систему экстренного жизнеобеспечения. Паралич… полный паралич, остановилось дыхание, сердце… автомат на полной скорости вел «летучку» к лагерю, а врач, обливаясь потом, пытался вернуть друга к жизни. Скрибнер лежал с закрытыми глазами, и выражение ужаса застыло на его лице.

Медицинский отсек «Эксора» был оборудован с учетом самых невероятных случаев, однако далеко не сразу Ланскому удалось найти причину внезапного паралича, поразившего Скрибнера. Только утром следующего дня Эмиль Юлианович, вызвав. Винклера, доложил, что обнаружил в кровеносной системе больного неизвестные микроорганизмы, неведомо как туда попавшие. В данный момент занимается анализом этих тварей. Винклер, глядя на бледное до синевы лицо врача, предложил Ланскому немного отдохнуть, — на некоторое время его вполне мог заменить Сергиенко. Но Ланской только покачал головой и выключил экран. Винклер понимал, что настаивать на замене — даже на самое короткое время — было бы сейчас жестоко: Ланской не мог простить себе собственной неосторожности, из-за которой теперь Скрибнер находился на грани жизни и смерти. И ясно, что врач не уйдет из отсека, не станет отдыхать, пока Скрибнер в опасности.

Несчастье выбило исследователей из колеи, но продолжать работу все же было необходимо. Разумеется, Винклер категорически запретил даже и думать о полетах на материк, но Тронхэйма отправил на атолл Ла-Тис — последний к югу в цепи островов. Там, по сведениям, полученным Сергиенко, жил самый старый из сургоров, Дулализе, знающий все предания племени. И после завтрака социолог отбыл на Ла-Тис.

III.

Тронхэйм начал с разговора о посторонних вещах, затем повел речь о жизни сургоров — теперешней, а не прошлой. Ду-лализе охотно рассказывал обо всем — как и в какое время полагается ловить рыбу в океане, когда можно удить в лагуне (например, Тронхэйм узнал, что в сезон цветения пальмы «си» в лагуну заплывает много ядовитых рыб, — в эти дни вода в океане становится прохладной, и рыбы ищут место потеплее; а во время брачного полета птицы «лой» нельзя есть корни травы фито-кос, той самой, стебли которой идут на изготовление одежды). И о домашних животных рассказывал старик, и о том, что дикие звери живут лишь на очень большом острове, на атоллах же все звери ручные… Но ни разу старик не упомянул о розовокожих или о тахи, — словно их не было вовсе или ему никогда не приходилось о них слышать.

Наконец Ипполит Германович заметил, что старый сургор утомился, — речь его замедлилась, часто возникали паузы, — и Тронхэйм, поблагодарив Ду-лализе, распрощался с ним и отправился в лагерь.

Вечером Винклер сообщил товарищам, что Ланской вывел из крови Скрибнера парализовавшие разведчика микроорганизмы; они оказались спорами неизвестного растения. Часть спор Ланской поместил в протоплазму, чтобы выяснить ход их развития. Что касается Скрибнера, то он пока еще слаб, но врач заверил, что осталось снять общую интоксикацию, возникшую в результате проникновения в кровь чужеродных существ, — и Адриан Антонович выйдет из лазарета.

Высказав несколько предположений о том, как именно споры могли прорваться через защитный комбинезон, занялись обсуждением проблемы «колдун — тахи».

— Мы ничего не сможем узнать, пока знахарь не разрешит сургорам говорить, — заявил Тронхэйм в ответ на вопрос Винклера о результатах утренней поездки. — Авторитет колдунов огромен — в любой племенной культуре. Жизнь племени построена на традиционных верованиях, сургоры пребывают в постоянном страхе перед духами, а колдун — не просто толкователь сверхъестественного, он еще и единственный посредник между двумя мирами — обычным и потусторонним. Ослушаться колдуна — значит навлечь на себя непоправимые беды. Нам нужно начать с Карпацико-тина, привлечь его на свою сторону, — но как?

— А если попробовать пригласить его сюда, на Ки-Нтот? — спросил Винклер. — Показать лагерь, объяснить; что мы не враги сургорам, наоборот, хотим помочь, сделать безопасным большой остров, избавить сургоров от страха перед бурями?

— Во-первых сургоры не посещают Ки-Нтот, — сказал Тронхэйм, — правда, неясно, почему — табу на остров не наложено, это точно. Во-вторых, я что-то не заметил у них страха перед тайфунами, и не обнаружил также особого интереса к большому острову, а тем более желания переселиться туда.

— Уж конечно, у них нет такого желания, — сказал Сергиенко. — Розовые переселились на большой остров — и где они, эти розовые? Надо полагать, сургорам известно, чем кончилось переселение.

— Тем более, — сказал Винклер, — мы должны объяснить Карпацико-тину, что хотим узнать причину гибели прежних его соплеменников и уничтожить эту причину. А на материке ураганы им, естественно, не будут страшны.

— А вам не кажется, что причина гибели розовых та же, по которой сейчас Скрибнер валяется в лазарете? — спросил Сергиенко. — Ведь что заставило Эмиля Юлиановича мгновенно поднять «летучку»? Ужас. Ужас на лице Скрибнера, так? А что мы видим на рисунках розовых? То же самое.

— То же самое, — согласился Тронхэйм. Человек стоит на одной ноге и с ужасом смотрит вниз… похоже, эти споры шутить не любят. Но почему автомат их не засек? Ведь он стоял рядом с бугорками?

— Автомат утверждает, что под песком ничего не было, — сказал Винклер.

— Любопытно, — пробормотал Сергиенко. — А тебе не кажется, Саймон Корнилович, что нужно не откладывать поход на материк, а заняться этими дивными полянками поскорее?

— Не кажется, — сказал Винклер. — Подождем, пока проклюнутся те споры, что сидят у Ланского в автоклаве. Вот когда увидим, что из них выросло, — тогда и подумаем.

— И еще вот что, — сказал Тронхэйм. — Показывать сургорам рисунки? Или не стоит?

— Если показывать, то колдуну» — предложил Винклер. — А там видно будет. Хоть риск напугать, конечно, есть.

— Может быть, сначала рассказать? — спросил Сергиенко. — Видели, дескать, случайно рисуночек…

— Случайно, — фыркнул Тронхэйм. — Хорошенькое дело. Как это можно «случайно» увидеть священный амулет? Их прячут, притом весьма тщательно.

— Ну, не случайно, — не сдавался Сергиенко, — а… а как, действительно?

— Я хочу попробовать сыграть с колдуном в открытую, — сказал Тронхэйм. — И рассказать все, как было, — что мы нашли таблички и что наш товарищ едва не погиб. Мне кажется, не стоит пытаться обмануть Карпацико-тина, он слишком умен, и если заметит неискренность — окончательно настроит против нас племя.

— Попробуй, — согласился Винклер, — только не спеши.

IV.

Тронхэйм, рассерженный и огорченный, возвращался в лагерь. Колдун упорно уходил от разговора. Второй день Тронхэйм метался от одного острова к другому, и везде слышал одно и то же: «Карпацико-тин только что был здесь, но сейчас его уже нет». Ученики колдуна, когда Тронхэйм (несколько раз за эти два дня) подводил шлюпку к атоллу Та-Вик, встречали социолога на берегу и сразу сообщали: «Карпацико-тина дома нет, лечить уехал». На вопрос, куда именно уехал Карпацико-тин, называли каждый раз другой остров. Ипполит Германович отправлялся туда — и слышал, что колдун только что отбыл домой… В конце концов Тронхэйм решил прекратить бесплодные попытки встретиться с колдуном. Нужно подождать, пока Карпацико-тин сам надумает говорить. Правда, может и не надумать, но тут уж ничего не поделаешь. Есть еще шанс — попытаться воздействовать на вождя, но с этим тоже спешить не следует.

Вечером произошло торжественное событие — из медицинского отсека Ланской вывел Скрибнера. Скрибнер чувствовал себя прекрасно и был, по обыкновению, недоволен всем на свете, — начиная от собственной болезни и кончая ужином. Особенное недовольство Адриана Антоновича вызывал Ланской, который, по мнению Скрибнера, для перестраховки продержал его в санчасти лишние полсуток.

Ланской преподнес еще одну новость. Он сказал, что в спорах, сидящих в наполненном протоплазмой автоклаве, замечено внутреннее движение. Автоматам дано указание — немедленно сообщить всем, как только проклюнется хоть одно семя. Не исключено, что очень скоро выяснится, что за звери такие живут под песчаными полянками в джунглях.

— Мерзкие твари, — потряс головой Скрибнер, — и надо же, сквозь комбинезон прошли, как сквозь пустое место.

— Но ты их почувствовал? — спросил Сергиенко.

— Еще как, — буркнул Скрибнер. — Стрельнуло в пятку, и сразу такой страх напал — никогда в жизни такого не чувствовал. А главное — сразу сковало всего, шевельнуться не мог.

— Да, — сказал врач, — они выделяют очень сильные токсины паралитического действия. Обеспечивают себе условия для существования. Источник питания не должен двигаться.

— Вот пусть теперь и существуют у тебя в банке. — сказал Скрибнер. — А из-под полянок мы их выковыряем.

— Любопытно, — сказал Винклер, — откуда они вообще взялись? Как появились? Ведь, если аборигены жили прежде на материке, а потом вдруг сбежали — значит, причина к бегству возникла внезапно?

— Знаешь, Саймон, — сказал Скрибнер, — а ведь сургоры, наверное, боятся, что мы можем занести эту дрянь сюда, на острова. Они ведь нас приняли сначала за бывших соседей, так? И разведку спровадили в океан на время тайфуна — знали, что делали, рассчитывали, что розовые не вернутся. Я думаю, они примут меры, чтобы и от нас избавиться.

— Ты полагаешь, что под полянками живут те самые тахи, о которых сургоры молчат? — спросил Тронхэйм.

— Нет, — покачал головой Скрибнер. — Тахи — это что-то другое. Я ведь, когда эти споры меня жрать принялись, видел все как обычно, — а тахи как-то связаны с цветоощущением… Анен Сима увидел все черно-белым, так? И только. Никакой опасности в этом сургоры не усмотрели. И вообще, о тахи они тогда говорили спокойно.

— Нужно все же попытаться показать им таблички, — сказал Тронхэйм. — Мне кажется, они должны знать смысл рисунков. Может быть, не всем сургорам эти вещи знакомы, но уж колдуну или вождю известны наверняка. Однако Карпацико-тин не желает говорить со мной, да и вождь, кажется, тоже не стремится к общению, так?

— Так-то оно так, — сказал Скрибнер, — но я все-таки полагаю, что главная причина их необщительности — страх. Прежде чем задавать вопросы, мы должны доказать, что с нашей стороны сургорам не грозит опасность.

— Как ты намерен это доказывать? — поинтересовался Винклер.

— Подумать надо, — Скрибнер пожал плечами и встал. В этот момент раздался общий сигнал внутренних фонов, и голос автомата произнес:

— Внимание, говорит автомат лаборатории медицинского отсека. Движение в автоклаве, сообщаю всем. На спорах лопается оболочка.

Автомат еще не договорил, как Ланского словно ветром выдуло из столовой. Винклер направился следом за ним на «Эксор», остальные устроились перед экраном.

…Желтовато-серая масса шевелилась; медленно всплывали на поверхность комки темных слипшихся спор.

Время от времени от плотного клубка отделялась точка, зависала в коллодии и через несколько секунд лопалась, раскрывалась, как крохотный черный тюльпан, выпуская наружу худосочный белый росток, похожий на тощего червяка. Ростки, сбросив остатки оболочки, распрямлялись и опускались на дно автоклава, по пути увеличиваясь заметно, подрастая на глазах, толстея и наливаясь. На дне ростки замирали на некоторое время, а затем начинали двигаться вверх, пожирая протоплазму и выпуская из себя отростки. Затем — новый период покоя, у самой поверхности, и движение вниз…

Тронхэйм смотрел не столько на экран, сколько на окошки датчиков. Активный период — фиксируются биоволны. Пассивный — датчики молчат, словно в автоклаве нет и не было ничего живого.

— Видишь? — сказал Тронхэйм, обращаясь к Скрибнеру. — Автомат их не заметил, они затаились в тот момент…

— Вижу, — ворчливо ответил Скрибнер, — грамотный, разобрался. Ты лучше скажи, что им от меня нужно было?

Тронхэйм благоразумно промолчал, и все трое продолжали смотреть на экран.

Ростки тем временем превратились уже в длинных белых змей, увешанных многочисленными отводками, и продолжали заглатывать протоплазму. Затем на отростках появились почки, лопнули, и меньше чем за полчаса на их месте выросли небольшие клубеньки.

— Шустрые твари, — сказал Сергиенко.

— Кормежка хорошая, — уточнил Скрибнер. — Небось, в песке не разрастешься, а тут — ешь от пуза.

Словно в ответ на замечание Скрибнера в автоклав посыпался песок, постепенно вытесняя коллодий, — Ланской начал следующую стадию эксперимента. Очутившись в песке, растения стали замедлять движение, и в конце концов замерли, свернувшись клубками на дне автоклава. Когда исчезли всякие признаки жизни, манипулятор подвесил над поверхностью песка небольшой контейнер с питательной Массой. Не прошло и минуты, как белые клубки шевельнулись — начали медленно пробираться сквозь песок наверх. Манипулятор убрал контейнер, но белые жирные сороконожки тем не менее доползли до поверхности и там замерли снова, затаились, — и на песке, отмечая место их пребывания, вспухло несколько едва заметных бугорков. Скрибнер только покряхтывал, глядя на эти бугорки, и почесывал одну ногу другой — очень живо вспоминал свои ощущения… Вновь появился контейнер с протоплазмой, и… В долю мгновения взвились белые отростки над поверхностью песка, выстрелили спорами в контейнер, — и белые чудища не спеша двинулись вглубь, вниз, по дороге теряя клубни, усыхая, сворачиваясь…

— Охотнички, — зло сказал Сергиенко. — Не удивительно, что сургоры от них в океан удрали. Тайфун — что? Мелочь. Его все-таки издали видно и слышно.

Контейнер, изготовленный из усиленной прочности металлизированной пластики, оказался начиненным спорами, — и эти споры, выделив парализующие вещества, замерли в протоплазме, — готовились к вегетационному периоду.

— Выходит, они вроде тех грибов, что сквозь бетон пробиваются, — сказал Скрибнер. — Ничем не остановишь. Сильны.

— Нужно показать их сургорам, — предложил Тронхэйм, — и объяснить…

— Сначала найди на них управу, — перебил его Скрибнер, — потом уже устраивай демонстрацию последних моделей.

Утро шестого дня ничем не отличалось от пяти предыдущих. Предполагалось, что сегодня Тронхэйм повторит попытку настичь колдуна, Сергиенко попробует добиться аудиенции у Дек-Торилы. Ланской по-прежнему занимался «сороконожками» и ничего больше знать не хотел, а Скрибнер изводил командира, требуя разрешения на повторный осмотр развалин материкового поселения. Рассчитывал найти другие рисунки.

Ипполит Германович, прикидывая мысленно различные варианты разговора с Карпацико-тином (в случае, если вообще удастся с ним поговорить), шел не спеша к шлюпке, когда вдруг заметил метнувшуюся между пальмами тень. Тронхэйм остановился, всматриваясь. Никого… Он подошел ближе к месту, где заметил движение, и увидел притаившееся за мохнатым стволом существо… От неожиданности Тронхэйм тихо вскрикнул, и существо, подскочив на месте, помчалось к берегу и скрылось под водой.

Тронхэйм торопливо вернулся в дом и, найдя Винклера, доложил о происшествии. Саймон Корнилович несколько мгновений молча смотрел на социолога, переваривая сообщение, затем приказал:

— Всех собрать.

И когда группа собралась в столовой, Винклер без предисловий сказал:

— Тронхэйм видел «арбуз». Тот самый, на ножках.

— Где, — вскочил Скрибнер. Тронхэйм махнул рукой в сторону пляжа:

— Здесь, рядом с домом.

— Зеленый арбуз? — полюбопытствовал Сергиенко.

— Нет, — сказал Ипполит Германович, — не зеленый. Коричневый, в светло-желтую полосочку.

— Большой?

— Арбуз как арбуз, — пожал плечами Тронхэйм, — размеры вполне арбузовые.

— Куда девался? — спросил Скрибнер.

— В воду. Нырнул и исчез.

— Он один был?

— Я видел одного.

— Так, — Винклер хлопнул ладонью по столу. — Чую приближение событий. Хотелось бы знать, каких именно. На сегодня поездки отменяются, всем быть в лагере.

Расположившись так, чтобы видеть кромку воды, Скрибнер и Тронхэйм сидели в пальмовой роще. Адриан Антонович подобрал орех, валявшийся неподалеку, и перекатывал его в ладонях, вполуха слушая Тронхэйма. Ипполит Германович все еще переживал неудачу своей попытки встретиться с Карпацико-тином, и поэтому принялся рассуждать о колдунах вообще.

— …и по-прежнему остается абсолютно невыясненной природа этого явления, — говорил Тронхэйм, набирая в горсть песок и разбрасывая его вокруг себя, словно сеятель зерна. — Почему начало везде и всегда одинаково? Гипотез по этому поводу создана масса, равно как и теорий… и все они усердно опровергают друг друга, а если учесть к тому же, что любая научная теория имеет как минимум два выхода в реальность, — так сказать, два лица… или может быть, лучше сказать, что любая теория двухвалентна? — то и вовсе получается, что в этом вопросе концов не найти, клубок предвзятых мнений, и ничего больше. Почему всегда — колдун, знахарь, ворожея? Почему мы ни разу не встретили племенную культуру, реально видящую мир, без мистики, суеверия, мифа?

Скрибнеру было безразлично — почему. Его интересовали причины гибели материковых поселений; но на материк его не пустили, и он слушал Тронхэйма — делать все равно нечего, отчего и не послушать?

— …одно и то же явление природы можно объяснить по-разному, и сложность заключается в отборе — как отобрать наиболее приемлемое, убедительное из этих объяснений? Почему на ранних этапах любые мыслящие существа верят в душу, духов, почему всегда возникают системы традиционных верований, и как следствие — фетишизм?

— Не знаю, — буркнул Скрибнер. — Не все ли равно?

— Что значит — все равно? — возмутился Тронхэйм. — Ты соображаешь, что говоришь? Впрочем, тебе, конечно, все равно, функционер несчастный… А вот мне каково?

— А что — тебе?

— А… — Тронхэйм махнул рукой, изображая полную безнадежность. — Что с тобой говорить… Попробуй понять, голова, — невозможно решить задачи экспедиции, не обращаясь с сургорами. Но пока мы не знаем их мифов, мы не знаем ничего об этих людях и не узнаем, будь уверен. А мифы рассказаны неполно, потому что колдун по каким-то причинам решил, что чужакам их знать незачем. А причины эти можно понять, исходя из пропущенной части мифа… то есть круг замыкается. Колдун — посредник между миром людей и миром духов, и если жизнь племени основана на вере, кто пойдет против могущественного знахаря? К тому же он лекарь… Я не хочу сказать, — продолжал Ипполит Германович, подумав, — что колдуны в принципе вредное явление, нет. Они не только охраняют веру и традицию, но и хранят знание… создают его, расширяют, передают следующим поколениям… но одновременно создают и касту знающих. Всегда и везде — одно и то же. Культура представляет собой целое, объединенное либо религией, либо искусством… либо общественными условиями. На раннем этапе — всегда религия. И бывает иногда очень трудно найти общий язык с представителями правящей касты; вот и здесь тоже. Как только напорешься на недоверие знахаря…

— А ты не напарывайся, — посоветовал Скрибнер. — Ты лучше заболей. Он придет тебя лечить — вот и поговорите.

— Забо… — Тронхэйм не договорил, вскочил и быстро ушел в лагерь.

Скрибнер фыркнул и запустил вслед социологу орех.

Несколько морских птиц, огромных, как альбатросы, пронеслись с гиканьем мимо острова. Скрибнер проводил их взглядом и посмотрел на Пляж. Песок неподалеку слегка шевельнулся. Скрибнер сделал стойку. Но из-под песка неторопливо выбралась маленькая зеленая черепашка с блестящим, словно отполированным панцирем. Вылезла и зашлепала к воде. Скрибнер чертыхнулся. В нем зародилось и не оставляло теперь чувство тревоги. Пройдясь между пальмами и подумав, Скрибнер вышел на берег. На ближайшем атолле, видимом с Ки-Нтот, возникло движение. Едва различимые фигурки заметались между домиками; вскоре отчалила лодка и на полной скорости понеслась в океан, — мимо Ки-Нтот, к девятому атоллу. Скрибнер, наплевав на запрет командира, сел в шлюпку и пошел на перехват местного суденышка.

— Я прекрасно понимаю твое нетерпение. — Винклер говорил сухо. — Но сегодня ты никуда не поедешь. И завтра, скорее всего, тоже. И никто никуда не уедет из лагеря, пока автоматы не найдут этих… арбузов. И пока мы не выясним, что это за зверь и с чем его едят.

— Но, Саймон…

— Нет, — отрезал Винклер. — Тема закрыта. Найди себе занятие на месте.

Тронхэйм, донельзя рассерженный, вернулся на пляж и обнаружил исчезновение Скрибнера и одной из шлюпок. Сообразив, в чем дело, он вновь пошел к командиру. Винклер успел уйти на корабль, и Тронхэйм уже собрался вызвать его, но в это время зазвучал голос автомата:

— Всем, всем… Внезапный шторм. Защита усилена. Выход из лагеря закрыт. Всем, всем. Штормовое предупреждение.

Тронхэйм дал сигнал экстренного вызова командира, и когда Винклер появился на экране, почти закричал:

— Скрибнер в море. Удрал.

— Что?..

Через секунду в воздух взлетели тускафы — роботы-спасатели — и рассыпались над океаном в поисках Скрибнера.

Но не нашли его.

Винклер вызвал группу в рубку «Эксора», и теперь все четверо слушали, как автомат уныло повторяет:

— Скрибнер, вас вызывает командир… Скрибнер, вас вызывает командир…

Ответа не было. Скрибнер словно растворился в океане. Тайфун, ожидавшийся по расчетам в конце следующей недели, налетел внезапно. Ветер несся над островами, завывая и свистя, пальмы гнулись, роняя орехи, — но в поселках сургоров не заметно было никакого движения. Сургоры, казалось, и не думали об опасности. Сергиенко, взглянув в очередной раз на метеодатчики, сказал негромко:

— Наблюдателей снесет скоро. И тускафам не удержаться.

Винклер промолчал, а Ланской зашагал по рубке, бормоча:

— Ну, идиот… и куда его понесло, чтоб ему…

К цепочке островов двигались горы воды, ветер усиливался; не прошло и двадцати минут после первого сигнала о приближении шторма, как все наблюдательные аппараты снесло в океан, и люди, накрытые колпаком защитного поля, потеряли связь с окружающим миром. Еще несколько минут — и тускафы также перестали подавать сигналы. Первая гигантская волна приготовилась уже накрыть острова, и в этот миг четыре человека, сидевшие в рубке корабля, вскрикнули одновременно от ударившей в глаза и виски острой боли.

И внезапно буря стихла.

А мир вокруг стал черно-белым.

V.

Молодой островитянин с интересом следил за приближением шлюпки Скрибнера, не прекращая, впрочем, изо всех сил работать веслами. Когда Адриан Антонович подошел совсем близко, рыбак поздоровался и крикнул:

— Эй, розовый, я вижу, твоя лодка очень быстро плыть может?

— Да, — сказал Скрибнер, — может.

— Тогда, розовый, выручай, пожалуйста. Дай я к твоей лодке прицеплюсь, мне нужно на Ла-Тис поскорее, жена к родным вчера уехала, что я без нее делать буду?

Скрибнер не понял, в чем причина спешки, но, недолго думая, бросил островитянину канат. Через десять минут, легко проскочив рифы, они причалили к песчаному пляжу Ла-Тис. Молодой рыбак поблагодарил Скрибнера и посоветовал:

— Не ходи сейчас с острова. Пропадешь.

— А в чем дело? — спросил Адриан Антонович. Островитянин помялся, затем, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никого рядом нет, придвинулся к Скрибнеру и сказал тихо:

— Колдун велел молчать, но ты меня выручил, я скажу… пусть мне потом будет хуже. Не ходи в океан, останься на острове, пока не пройдет прошлое… Оно уже близко, ты разве не чувствуешь? В океане погибнешь, у тебя нет тахи, я знаю.

— А у тебя есть? — поинтересовался Скрибнер.

— Конечно, есть, — сказал островитянин. — Кто же без тахи в море пойдет? — и он показал на свою лодку.

На корме стояла большая клетка, закутанная циновкой из пальмовых листьев. Кто сидел в этой клетке, Скрибнер не мог видеть. Но рыбак утверждал — что это — тахи…

— Хорошо, — сказал Адриан Антонович, — спасибо, что предупредил. А долго будет длиться прошлое?

Рыбак пожал плечами.

— Кто знает? Может, день, а может, и шесть. Если бы я знал, зачем бы к жене спешил?

«Логично, — подумал Скрибнер, — если это самое прошлое может продлиться шесть дней — лучше, конечно, молодую жену не оставлять в одиночестве…» И спросил:

— А ты не знаешь, почему колдун запретил нам рассказывать про тахи?

Островитянин испуганно прижал палец к губам.

— Тс-с… про колдуна не говори громко. Карпацикотин очень сильный колдун, может услышать вдруг… — Юноша подумал немного и добавил: — Я тебе скажу, пожалуй, только не сейчас. Когда прошлое придет — скажу. Тогда можно.

— Хорошо, — согласился Скрибнер, — но где я тебя найду?

— А вон там, — рыбак махнул рукой в сторону селения. — Тот дом, с краю, там живут родные жены, и я туда иду. И ты приходи.

И островитянин ушел.

Скрибнер вытащил на берег свою шлюпку и взялся за лодку рыбака, чтобы и ее вытянуть на песок. В клетке что-то заскреблось, и Адриан Антонович, одним махом выдернув из воды легкое суденышко, подошел к корме и приподнял укрывавшую клетку циновку.

В клетке был арбуз.

Скрибнер присел на борт лодки и в раздумье почесал затылок. Арбуз, натуральный арбуз — круглый, полосатый, желто-коричневый, на четырех тонких угловатых ножках. Гладкий, блестящий. Глазки зверя уставились на Скрибнера без страха, полосатый шарик попрыгал на месте, а потом подбежал к деревянным прутьям. Скрибнер протянул руку, и шар обнюхал ее, шевеля плоским, едва заметным носом.

— Н-да, — сказал ему Скрибнер. — Ты, значит, и есть тахи. И без тебя, значит, в океане делать нечего. Интересно…

Внезапно поднялся ветер, вода потемнела, на рифы накатились огромные волны, пальмы пригнулись, и орехи посыпались с них дождем. Скрибнер огляделся. «Черт, кажется, шторм…» Адриан Антонович поспешил связаться с лагерем, но едва он коснулся пальцем кнопки на поясе, как виски на долю мгновения сжало мучительной болью, и Скрибнер, охнув, закрыл глаза.

А когда открыл их — мир предстал перед ним спокойным и черно-белым.

Боль прошла так же быстро, как и возникла, и Скрибнер, встряхнув головой, нажал кнопку связи. Но лагерь не ответил на вызов. Адриан Антонович встревожился, подошел к шлюпке и попытался вызвать Винклера по аварийному фону. Ответа по-прежнему не было. Скрибнер сел на песок и задумался. Прошлое… так это и есть, выходит, то прошлое, наступления которого ждал островитянин? Черно-белое? Откуда оно взялось, это прошлое? И как долго продлится? И какой день сейчас, если уж на то пошло? Конечно, в таком случае не может быть связи, — Скрибнер в прошлом, лагерь в будущем… Стоп. Начинался шторм — в тот момент, когда Скрибнер ощутил боль в висках. И прекратился. Скрибнер видел перед собой спокойную черную гладь океана, только на рифах бурлили и пенились волны. Пальмы, дома — все стало черно-белым. «Он наступил на гнездо тахи», — вспомнил Адриан Антонович объяснение сургоров по поводу случая с Анен Симой. На гнездо тахи.

Скрибнер вскочил и направился к поселку.

Подойдя к дому, указанному ему рыбаком, Скрибнер позвал:

— Эй, кто есть?

Сначала выглянула молодая женщина — и Скрибнеру показалось, что на ее лице мелькнул испуг, — а потом вышел рыбак.

— Эй, — сказал рыбак, — пришел? Тебя зовут как, я не знаю. Меня — Гике-та.

— А меня — Скрибнер.

— Ск… — рыбак запнулся, покачал головой. — Ой-ой, такое и не сказать, языку больно. Ск… Скире-не?

— Ага, — согласно кивнул Адриан Антонович, — почти похоже. Слушай, Гике-та, расскажи мне про тахи, ты ведь обещал. И о прошлом. И о розовых, а? Я никому не скажу.

— Да-а, — протянул Гике-та, — обещал… Знаешь, давай пойдем лучше к Ду-лализе. Он все знает, хорошо рассказывает. Пойдем?

— Я не против, — сказал Скрибнер, — пойдем, конечно. Только Ду-лализе уже один раз рассказывал моему другу — и плохо рассказал, забыл про тахи, про розовых. Старый он уже, не помнит ничего.

— Ай, нет, — рассмеялся Гике-та. — Ду-лализе все помнит, только твой друг пришел не в то время, когда можно говорить. Колдун не велел — Ду-лализе не говорил. А сейчас, я думаю, скажет.

Перед домом старого сказителя сидел на песке мальчишка и колол орехи. Здоровенный тесак из твердой древесины взлетал над чурбаком, на который мальчишка укладывал орех, и со свистом опускался на черную скорлупу. Орех с негромким щелчком разваливался на две половинки, открывая белое ядро. Ядра мальчик складывал в корзинку, стоящую рядом. Скрибнер и Гике-та некоторое время наблюдали за мальчиком, а он, словно не замечая их, продолжал работу. Наконец Гике-та заговорил:

— Здравствуй, Наза-ло. Дед твой что делает?

— Дед ждет, когда я орехи принесу, — ответил Наза-ло.

— А можно с ним говорить?

— Пойду спрошу.

Наза-ло встал и пошел в дом, прихватив корзинку, наполовину наполненную ореховыми ядрами. Через несколько минут вышел и сказал:

— Ду-лализе хочет говорить с розовым. А ты, Гике-та, иди домой.

Гике-та, ничуть не обидевшись, отправился восвояси, а Скрибнер пошел в дом.

Старый Ду-лализе сидел в центре комнаты на жесткой циновке; перед ним на полу стояла большая каменная ступка, и в ней Ду-лализе толок ядро ореха, превращая его в полужидкую кашицу. Когда Скрибнер вошел, старик отодвинул ступку и посмотрел на гостя так, словно искал в лице пришедшего знакомые черты. Но не нашел. И предложил:

— Садись.

Наза-ло уже принес и расстелил вторую циновку, и Скрибнер уселся, поджав под себя ноги. Садясь, Скрибнер незаметно включил запись — он не слишком надеялся на свою память.

— Ты хочешь знать о тахи, о прошлом и о розовых, — начал старик. — Но я тебя спрошу сначала — ты сам розовый, почему не знаешь ничего? Или ты хочешь меня обмануть, хитрость это?

— Никакой хитрости нет, — категорически отверг подозрение Скрибнер. — Я, конечно, розовый… правда, сейчас этого не видно, я хотел бы и в этом тоже разобраться. Но я ничего не знаю о вас. А почему ты думаешь, что я должен знать?

Ду-лализе помолчал немного, потом сказал:

— Давай подумаем вместе, должен ли ты знать.

— Давай, — согласился Скрибнер.

— Были розовые — дети младшей дочери Корилентио-лека и дикого анаталта. И были розовые — пришедшие неизвестно откуда и ушедшие неведомо куда. Так?

— Наверное, так, — пожал плечами Скрибнер. — Я не знал этого.

— Не знал… — старик пожевал губами, посмотрел на Адриана Антоновича скептически. — Ты сам — откуда?

— Я? — Скрибнер немного растерялся. — Я… пожалуй, можно сказать, что я неведомо откуда. Во всяком случае, издалека.

— Вот! — Ду-лализе назидательно поднял палец. — Издалека. Неведомо откуда. В этом все дело. И уйдешь неведомо куда. И разве можно знать, что ты оставишь после себя?

— А что я могу оставить? — удивился Скрибнер. Старик промолчал.

— Расскажи, пожалуйста, подробнее, — попросил Скрибнер. — Ты говоришь загадками, я ничего не понимаю.

— Расскажу, — Ду-лализе поерзал по циновке, устраиваясь поудобнее. — Очень давно все потомки Корилентио-лека жили на большом-большом острове. Остров не имел другого края, там росли разные деревья и много трав. И зверей там было много, диких зверей. Я не стану говорить тебе о жизни на большом острове, жизнь везде одинакова, всегда нужно строить дома и добывать еду. Но скажу, что на большом острове жить было хорошо. Но вот однажды пришли другие розовые. Чужие, неведомо откуда. Нельзя сказать, что они были злыми, нет. Пожалуй, они были даже добрыми — на свой лад. Они хотели, чтобы дети Корилентио-лека научились строить другие дома и другие лодки — не такие, какие строили предки. Кстати сказать, лодки розовых были хороши, теперь сургоры делают такие. Еще они хотели научить всех рисовать на тонких сухих листьях непонятные и ненужные знаки. Они предлагали свою одежду — прочную, но неудобную для ловли рыбы и сбора травы. Долго они жили на большом острове — год или два. А потом заболели. Колдуны хотели вылечить их, болезнь была старой и известной, но розовые отказались от помощи — наверное, у них было такое табу. И ушли неведомо куда, и никогда не возвращались. И вот когда они ушли — начались беды.

Старик закрыл глаза, словно желая увидеть картины прошлого, — и сказать так, чтобы розовый, пришедший неведомо откуда, понял безмерность несчастий, постигших потомков Корилентио-лека…

— Розовые оставили на большом острове свои огороды. В песок розовые сажали корни тодит, рождающие клубни, и предлагали всем есть эти корни, уверяя, что от такой пищи люди умнеют. Но в то время над племенами стоял очень сильный колдун Лорпи-са, он сказал «Нет». И вот розовые исчезли, а огороды остались. И одичали. Корни расползлись по большому острову и стали нападать на людей. И потомкам Корилентио-лека пришлось бросить дома, все бросить и переселиться на маленькие острова в океане. Вот и все.

— Все? — удивился Скрибнер. — А тахи?

— А что — тахи?

— Ты обещал рассказать про тахи — откуда они взялись и зачем вам нужны.

Ду-лализе развел руками.

— Такой вопрос может задать только очень маленький ребенок. Ну что ж, скажу… Тахи ниоткуда не взялись, они всегда жили на маленьких островах. И когда на острова приплыли люди, тахи стали ручными, домашними. Не все, конечно, есть и дикие тахи, они живут сами по себе. Когда у диких тахи наступает брачная пора, они танцуют на Ки-Нтот, — поэтому мы и не живем на том острове, пусть танцуют спокойно.

— А мы как же? — спросил Скрибнер. — Мы им не помешаем?

— Колдун сказал, что до начала танцев тахи вы уже уйдете с Ки-Нтот, не беспокойся.

«Вот-те раз, — подумал Скрибнер, — что же этот знахарь затеял?».

И задал еще один вопрос:

— Почему нельзя выходить в море без тахи?

— Ай, что ты за бестолковый человек, — в голосе Ду-лализе послышалось легкое раздражение. — Если на лодку нападет большая рыба — что будешь делать без тахи? Если ветер, волны сильные — как спасешься?

Адриан Антонович решил, что, пожалуй, довольно расспрашивать о тахи, как бы старик не рассердился по-настоящему, тогда уж не поговоришь.

— Ясно, — сказал он. — Конечно, ты прав. Без тахи лучше в море не лезть. А почему ты ничего не сказал моему товарищу, он к тебе приходил недавно?

Ду-лализе тихонько засмеялся, покрутил головой.

— Э-хе, — вздохнул он, — розовый… Хочешь понять, вижу, а только все равно не понимаешь. Я не знаю, почему Карпацико-тин не разрешает рассказывать вам, — но я знаю то, что сказано давно, еще Лорпи-са сказал. Он сказал: «Нельзя наказать человека за то, что он сделал в возвращенном прошлом. Сделанное в прошлом не существует в нынешнем дне». Это всем известно, и Карпацико-тину — тоже.

— Возвращенное прошлое… — Скрибнер подумал и спросил:

— А откуда ты знаешь что сейчас — прошлое?

— А ты разве не видишь? — старик широким жестом указал на черно-белое окружение.

— Ну, хорошо, — Скрибнер не думал сдаваться. — Но какой сейчас день, ты знаешь?

Ду-лализе вместо ответа позвал внука:

— Наза-ло! Иди сюда.

Мальчик вошел, остановился возле двери, глядя вопросительно на деда.

— Орехи когда у нас в доме кончились? — спросил его старик. — Вчера?

— Два дня назад, — хмуро ответил Наза-ло. — И я позавчера наколол их на неделю вперед, а вот теперь снова приходится… — и ушел.

— Значит, сегодня — позавчера, — сказал Ду-лализе. — Понимаешь? Все вернулось в позавчера. А когда прошлое кончится — исчезнут те орехи, которые Наза-ло собрал сегодня, а те, которые были раньше в доме, — появятся.

Адриан Антонович попытался разобраться, но решил, что лучше обдумать все это позже, — и поинтересовался:

— Зачем же колдун запретил рассказывать? Чего он боится, как ты думаешь?

— Я не думаю, чтобы Карпацико-тин чего-то боялся, — неторопливо сказал Ду-лализе. — Он очень сильный колдун, и очень давно живет на свете. Он был учеником Лорпи-са.

— Что?! — Скрибнер в изумлении уставился на старика. — Как это — учеником Лорпи-са? Ведь с тех пор умерло много поколений.

— Да, это так, — согласился Ду-лализе. — А Карпацико-тин живет. Может быть, он просто бессмертен, а может быть, берет в себя души молодых учеников… ученики у него почему-то умирают часто, наверное, он свою короткую жизнь в них вкладывает, а их длинную забирает… так старые люди говорили.

— А если не давать ему учеников? Старик рассмеялся.

— Чудак ты, розовый. Кто посмеет отказать колдуну? Он говорит — этого я беру в ученики. И все. А откажись отпустить сына или внука — колдун тебе тахи не даст. Твой тахи умрет, а нового не будет. Тогда ты не выйдешь в море за рыбой, а в лагуне рыба не всегда есть. И никогда не сможешь побывать на других островах. Колдун может даже всех тахи прогнать с острова, тогда остров погибнет. Все пальмы, дома, люди, — все погибнет, все унесет большой ветер, вода смоет. С колдуном нельзя спорить. А рассказывать вам, я думаю, потому не велел, что опасается, как бы вы на наших островах огородов не насадили, — куда уйти нам тогда? У вас, розовых, память короткая, вы давно про эти огороды забыли, вы все забыли… а расскажи, напомни — опять за старое возьметесь?

— Не возьмемся, — пообещал Скрибнер. — Тодит и на нас нападают, мы хотим их уничтожить, тогда на большом острове можно будет жить. Но вот интересно, что колдун с нами сделать намерен?

— Наверное, хочет диких тахи с вашего острова выманить, он умеет, — и тогда вас вода смоет.

Старик говорил спокойно, видно было, что его совершенно не беспокоит судьба розовых, — ну, смоет их вода, и что с того? Никого это не интересует.

— Скажи, Ду-лализе, — спросил Скрибнер, — а вы хотели бы вернуться на большой остров? Если там не будет тодит, конечно.

Старик хитро улыбнулся, покачал головой.

— Ты, розовый, сколько живешь? Скрибнер никак не ожидал такого вопроса.

— Я сорок девять лет, а что?

— А сколько еще проживешь?

— Откуда я могу знать? — удивился Адриан Антонович. — Ну, еще лет восемьдесят, наверное.

— Вот! — старик всем видом выразил презрение к такому малому сроку жизни. — А мы здесь живем два раза по сто. Правда, тот, кто ссорится с колдуном, живет все же мало… меньше других, — уточнил Ду-лализе. И продолжал: — А на большом острове мы жили в три раза меньше. А почему? — и сам ответил на свой вопрос. — А потому, что здесь прошлое возвращается часто, и дни, проведенные в прошлом, прибавляются к будущему, к нашей жизни. Так объясняет Карпацико-тин. Кто захочет уйти с островов и потерять длинную жизнь? Тахи не станут жить на большом острове, а без тахи прошлое не вернешь. Так говорит Карпацико-тин.

А откуда он знает?

— Карпацико-тин знает все и никогда не говорит неправды, — отрезал старик. — Поэтому он великий колдун.

— Ладно, — Адриан Антонович решил, что на сегодня довольно. — Спасибо тебе, Ду-лализе. Теперь ты мне вот что скажи — как мне на Ки-Нтот попасть? Могу я сейчас в море выйти?

— Не можешь, конечно, — сказал Ду-лализе. — Сейчас не выйти в море, оно в другом дне сейчас.

— А если, например, ты мне дашь тахи?

— Не дам, — сказал старик, — и никто не даст. А если бы у тебя был свой тахи — все равно он тебя не пустил бы сейчас никуда. Ты сиди спокойно здесь, пока прошлое не уйдет, — потом домой отправишься.

— Но ведь никто не знает, сколько это прошлое продлится?

— А недолго, — равнодушно сказал старик. — Дольше семи дней не бывает, и то редко. Думаю, через три дня дома будешь.

— Ясно, — сказал Скрибнер и встал. — Ну что ж, Ду-лализе, я очень рад, что с тобой встретился и поговорил.

Распрощавшись со стариком, Скрибнер направился к дому Гике-та.

VI.

Спокойная гладь черной воды расстилалась до самого горизонта, огненно-белая Лацца бесстрастно освещала контрастный мир, но людям было не до красочных эффектов — внезапно само собой отключилось поле усиленной штормовой защиты. О подобных фокусах аппаратуры Винклеру никогда не приходилось слышать. Он и Сергиенко вызвали аварийные автоматы и принялись разбираться в причинах сверхнеобычайного явления. Ланской и Тронхэйм оставались в рубке, хотя пользы от их присутствия было немного. Одновременно с защитным полем отключился и автомат связи, дающий постоянный вызов Скрибнеру, — но это заметили не сразу. Только через полчаса после того, как командир и Сергиенко занялись аппаратурой защиты, Тронхэйм подошел к пульту, чтобы дать Скрибнеру дополнительный сигнал, — и увидел, что на табло погасли все лампочки. Машинально Тронхэйм щелкнул тумблером — и автомат заработал, как ни в чем не бывало. Тронхэйм сказал об этом Винклеру. Тот, не долго думая, стукнул кулаком по кнопке штормовой защиты — и поле накрыло лагерь.

— Н-да, — сказал Винклер, проверив датчики. — Дела… Сергиенко сказал:

— По всем параметрам выходит, что поле не отключалось. Оно просто не было включено.

— Просто не было… — Винклер замолчал на полуслове.

В этот момент Ипполит Германович случайно посмотрел туда, где почти никто и никогда не останавливал взгляда, зная, что там все в порядке. — на окошко таймера. И почувствовал, как по спине скользнула холодная струйка пота. На шкале местного времени стояло третье апреля. Тронхэйм подошел к таймеру, постучал ногтем по датчику. Третье апреля. Земное время оставалось точным.

— Саймон… — Тронхэйм откашлялся. — Саймон, посмотри сюда…

Винклер подошел и наклонился над шкалой, всматриваясь в цифры.

— Не понял, — сказал он наконец. — Здесь что, тоже поломка?

Винклер прошелся по рубке, заложив руки за спину. Потом спросил Ланского:

— Эмиль Юлианович, какое сегодня число по местному времени?

— Пятое апреля, — недоуменно сказал Ланской.

— А не третье?

Вместо ответа Ланской сделал шаг к командиру и молча приложил ладонь к его лбу. Винклер отмахнулся.

— Ты не того… не этого. Ты на таймер посмотри, нечего меня щупать, эскулап.

Ланской посмотрел. И сразу же быстро вышел из рубки.

— Куда это он? — спросил, глядя вслед врачу, Сергиенко.

Ему никто не ответил, а Винкрел снова подошел к таймеру и постучал по нему. Сергиенко, рассмотрев цифры на шкале времени, в полном обалдении уставился на командира.

— Знаешь, Саймон, — сказал он, — мне кажется, все аппараты мыла объелись.

Вернулся Ланской и сказал негромко:

— Эти… корни… погибли.

— Не понравилось, значит, — резюмировал Сергиенко. — Ну и ну… А мы-то думали, что это метафора — возвращение прошлого. Выходит, действительно возвращается?

— И очень часто возвращается, — уточнил Ланской. — Каждый раз в дни ураганов… а ураганы бывают каждый месяц, иной раз и дважды.

— И ничего особенного, — фыркнул Тронхэйм, — а мы-то головы ломали, как спасти островитян от штормов. Как же, опасность.

— Но где все-таки может быть Скрибнер? — сказал командир. — Если успел добраться до какого-нибудь атолла — хорошо, а вдруг остался в океане?

— Вряд ли в океане, — сказал Сергиенко. — Он бы тогда ответил на вызов до начала этих… штучек с расцветками. Я думаю, он на островах. Какой-то атолл раньше Ки-Нтот провалился в этом самое прошлое, и Скрибнер не смог ответить.

— Думать не возбраняется, — пробормотал Винклер. — Ладно, — решил он после небольшой паузы. — Сейчас мы все равно ничего не можем предпринять. Оставим постоянный вызов, и давайте делом займемся.

Какое дело имел в виду командир, стало ясно через несколько минут, когда Винклер, дав задание автоматам выйти в океан, включил экраны. Автоматы резко выбежали из корабля и направились к берегу. Но шлюпка, которую они попытались столкнуть в воду, натыкалась на невидимую преграду и не двигалась с места, словно врастала в песок у кромки воды. Понаблюдав некоторое время за бесплодными попытками автоматов, Винклер дал им команду вернуться и попробовал поднять зонд-наблюдатель. Зонд взвился над пальмами, но в пятнадцати метрах над верхушками замер.

— Стоп, — сказал Винклер. — Граница. Наше поле абсолютно ни к чему. Мы под колпаком более основательным. И не мудрено, что автоматы доложили — поле выключилось. Как оно могло выключиться третьего числа, если мы его включили только пятого? Все в порядке, в смысле аппаратуры.

— Позвольте, — сообразил вдруг Тронхэйм, — но ведь это значит, что тахи…

— Поймать бы этот арбуз, — мечтательно произнес Сергиенко, — да распотрошить, да посмотреть, какой такой у него внутри таймер направленного действия…

— И Анен Сима не нашел колдуна на острове потому, что видел в тот момент все в черно-белом варианте, — сказал Тронхэйм. — Колдун-то был дома, да только в другой день… Ай да тахи. Не советую ловить такого зверя, — повернулся он к Сергиенко. — Ты его поймаешь, а он тебя в прошлый год отправит, как ты к этому отнесешься?

— Плохо отнесусь, — сказал Сергиенко. — В прошлом году я ногу сломал. Три дня ходить не мог, ничего приятного.

…Тронхэйм второй час бродил по острову, рассматривая черные пальмы с темно-серыми листьями, черные волны, белый песок… Унылость мира, лишенного живых ярких красок, навевала грустные мысли, иногда Тронхэйму казалось, что теперь остров никогда не вырвется из-под колпака прошлого, люди не вернутся в свое собственное сегодня… Сегодня, четвертого апреля по местному времени (или все-таки шестого?) за обедом исследователи развлекались теоретизированием на тему тахи, розовых, табличек с загадочными рисунками… Тронхэйма раздражала болтовня товарищей, и, хотя он прекрасно понимал, что причина раздражения в нем самом, ему не становилось от этого легче. После обеда он ушел в пальмовую рощу, и теперь бессмысленно шагал взад-вперед, иногда в задумчивости натыкаясь на мохнатые серые стволы. В ушах завязла дурацкая песенка, которую с утра напевал Ланской:

Тахи-тахи-тахионы, Как в саду цветут пионы, Меж пионов — резеда, Вот какая красота.

Итак, теперешние островитяне ушли с материка потому, что там появились растения, нападающие на людей. Аборигены переселились на коралловые острова, и теперь живут под охраной тахи. Тахи, оберегая собственные гнезда, устроенные в песке, в дни ураганов отправляют острова в прошлое… на два-три дня, не больше, а потом? В какой день вернутся острова, когда кончится ураган?

Видимо, в тот, в который буря окончательно утихнет? И все пойдет по-прежнему. Знают ли сургоры, что творится вокруг в те дни, когда возвращается прошлое?.. И еще Тронхэйм думал о колдуне Карпацико-тине. Что-то беспокоило Ипполита Германовича, и он вновь и вновь перебирал в памяти подробности разговора со знахарем, детали встречи.

И еще Тронхэйм хотел понять, по каким причинам вождь сургоров приказал разведгруппе покинуть острова перед началом шторма. То есть ясно, что Дек-Торила отдал распоряжение по подсказке колдуна, желая гибели чужаков. Но почему колдун боится розовых? Именно колдун, никто больше. Возможно, он не хочет, чтобы чужие узнали тайну тахи? Тогда колдун должен знать об ураганах. Наверняка знает. И все же Тронхэйму казалось, что дело совсем не в тахи. Его настораживало воспоминание о стене за домом колдуна — той стене, о которой Карпацико-тин отказался говорить. Сургоры не имели привычки прятать что-либо от соседей, жизнь каждой семьи проходила на виду всего поселка, никаких тайн, ничего скрытого. Ну, разумеется, колдун — дело особое, ремесло знахаря требует таинственности, и возле дома Карпацико-тина может находиться огород с лекарственными растениями, или… или там он дрессирует тахи, прежде чем эти круглые зверьки попадут в поселки сургоров. И Тронхэйм сообразил, что пропуск в легенде, рассказанной учеником колдуна, касался именно тахи — «Розовые погибли, потому что у них не было тахи». Почему у них не было тахи — вопрос особый, так же как и причина попытки розовых переселиться обратно на большой остров — дело давнее, между племенами вполне мог произойти конфликт, начало которого забылось — или о нем не хотят вспоминать. Ученик колдуна сказал о розовых: «Они погибли. Их сожгли лучи Ди-талилы». Сургоры не знают, отчего погибли их соплеменники? А если знают… если знают… Тронхэйму показалось, что он нащупал ускользавшую нить. Колдун, понимая, что чужаки обладают большой и непонятной силой, догадывается, что они могут уничтожить хищные растения, — и с какой-то неясной пока целью стремится не допустить этого. Возможно, Карпацико-тин научился каким-то образом добывать корни, использовать их для лечения, — а может быть, просто не хочет, чтобы островитяне вернулись на материк, полагая, что тогда придет конец его неограниченной власти…

Лацца склонилась к горизонту, но вместо пышно расцвеченного заказа глазу предстало печальное зрелище пыльно-серого угасания дня. Тронхэйм смотрел на океан — и не видел его, думая о своем. Но вот… В тот момент, когда белый диск коснулся краем горизонта, мозг социолога пронзили тысячи иголок, — и сразу же боль прошла, а мир обрел прежние краски. Ипполит Германович охнул и побежал к «Эксору».

Когда он вошел в рубку, то увидел Винклера, Сергиенко и Ланского, разглядывающих таймер.

— Ну что? — спросил Тронхэйм с порога.

— Местное время — седьмое апреля, двадцать один час сорок три минуты, — торжественно провозгласил Сергиенко.

В тот же миг они услышали голос Скрибнера:

— Эй, как вы там? — вопрошал Адриан Антонович. — Живы-здоровы?

— У нас все в порядке. — сердито откликнулся командир. — А ты где?

— У меня тоже все тип-топ, — доложил Скрибнер. — Отсиделся на Ла-Тис, направляюсь домой. Пока. — И Скрибнер выключил свой фон.

— Ну, знаете, — возмутился Винклер. — У него все тип-топ. Нет, в этот раз он так просто не отделается, придется подать рапорт, когда вернемся. Мне его партизанщина надоела.

— Да не сердись ты, Саймон Корнилович, — примирительно сказал Сергиенко. — Скрибнера ты все равно не переделаешь, он же неуправляемый.

— В таком случае пусть сидит на Земле, — отрезал Винклер и вышел из рубки.

Врач ушел в лабораторию, Сергиенко занялся проверкой аппаратуры, опасаясь, что сдвиг времени отразился на ней не в лучшую сторону, а Тронхэйм вернулся на берег.

Через несколько минут к пляжу, лихо проскочив сквозь рифы, подошла шлюпка, и Скрибнер, как ни в чем не бывало, вышел на берег и вытащил лодку.

— Привет, — сказал он Тронхэйму. — Как у вас тут?

— Знаешь, друг, — сказал ему Тронхэйм рассерженно, — в этот раз ты допрыгался. Винклер хочет на тебя рапорт подавать.

— Рапорт? — удивился Скрибнер. — За что? Хотя, конечно… Ладно, — махнул он рукой, — разберемся. Пошли, у меня новости.

— Если насчет тахи, так мы уже в курсе. — Тахи — ерунда, — сказал Скрибнер. — Есть кое-что поинтереснее.

VII.

— И все-таки я не могу поверить, чтобы Карпацико-тин жил больше тысячи лет, — так ведь выходит? — Винклер осмотрел всех по очереди, словно ожидая, что кто-то уточнит цифру и скажет, что командир ошибся. Но все молчали, потому что действительно из рассказа Скрибнера следовало, что колдун Карпацико-тин живет вторую тысячу лет, — иначе он просто не мог быть учеником великого знахаря Лорпи-са.

Ланской встал, прошелся по столовой, выглянул в окно, потом сказал резко:

— Мне нужны споры.

— Споры? — переспросил Тронхэйм. — Это неплохо. На что брать будем?

— На Скрибнера, на что же еще, — фыркнул Сергиенко. — Хорошая приманка.

Скрибнер даже рот раскрыл от такого нахальства.

— Саймон Корнилович, — настойчиво повторил врач, — мне нужны споры растения тодит. Необходимо исследование. Я уверен, что все дело в этих корнях.

— Тодит, то-дит, — повторил Винклер. — Это слово что-нибудь значит на местном языке?

— Нет, — сказал Скрибнер. — Название сохранилось от розовых.

— Розовые-розовые, — снова повторил командир. Что-то очень много получается розовых. Одни, вторые… да еще мы — третьи… Розарий, а не планета. Хорошо, — повернулся он к Ланскому. — Попробуем раздобыть споры. — Винклер покосился на Сергиенко. — А на что брать будем — уточним позже.

«Летучка» зависла над поляной, и Ланской опустил вниз контейнер с протоплазмой. Контейнер раскрылся, бесформенный ком выпал на песок и расплылся густой лужей. Через небольшое время аппараты зафиксировали биополе, возникшее на глубине двадцати восьми метров.

— Учуяли, — прошептал Ланской.

Активность поля стремительно нарастала — стебли тодит очнулись от летаргического сна и двинулись к поверхности, но через полчаса поле исчезло.

— Что такое? — сказал Винклер. — Неужели на полпути снова заснули?

— Не думаю, — пробормотал Ланской, глядя на песок. — Подождем, посмотрим.

Еще через полчаса возле комка протоплазмы вспухли на песке несколько едва заметных бугорков, хотя, судя по индикаторам, под песком ничего живого не было. Выждав еще пять минут, Винклер пустил в ход манипулятор и поднял комок.

— Любопытно, — сказал врач, — как это у них получается? И зачем они делают вид, что их тут нет вовсе?

— Дома разберемся, — сказал командир и повел «летучку» к островам.

Когда коралловая цепь вытянулась слева по курсу, Винклер предложил:

— Пройдем над Та-Вик? Повыше, а то колдун испугается.

Ланской молча кивнул, и «летучка» пошла влево и вверх; до самого лагеря Винклер вел ее над атоллами. С такой высоты ничего нельзя было рассмотреть невооруженным глазом, но автоматы зафиксировали картины жизни на островах.

После обеда разложили на столе снимки Та-Вик. Дом, стоящий вдалеке от пальмовой рощи. Стена — темная черта, обводящая большой овал голого песка. Впрочем, часть овала отгорожена внутренней стенкой, и на небольшом дворике — полтора десятка шаров.

— Значит, он там дрессирует этих… арбузов? — полувопросительно сказал Сергиенко.

— Если двор только для тахи, то почему он такой большой? — возразил Тронхэйм.

— Может быть, он их выпускает туда из маленькой загородки — погулять? — предположил штурман.

Ланской молча рассматривал снимки, а Винклер ждал, что же скажет врач: у того явно были какие-то соображения. Наконец командир не выдержал:

— Эмиль Юлианович, что молчишь? Ланской словно проснулся.

— Знаешь, Саймон, — сказал он негромко, — нужно… впрочем, я не знаю, что нужно. Мне кажется только, что там у него тодит.

— Что?.. — Тронхэйм уставился на Ланского, как на привидение. — Тодит? Зачем? И каким образом он мог бы…

— Нужно все-таки изловить этого колдуна, — сказал Винклер, — и поговорить с ним всерьез.

— Как ты его изловишь, если он распорядился помалкивать и скрывать, где он находится?

— Придется действовать грубыми средствами, — пожал плечами Винклер. — Повесим наблюдатель; как только засечет знахаря в океане — перехватим.

— Может быть, попытаться еще раз поговорить с Дек-Торилой? — предложил Тронхэйм.

— Вождь точно так же в руках колдуна, как и все остальные. Начнем с Карпацико-тина. Что там со спорами? — командир повернулся к Ланскому. — Проросли?

— Да, — кивнул врач, — есть что продемонстрировать.

Скрибнер тут же провозгласил, что начинается операция «Отлов колдуна», и направился на «Эксор» — запускать наблюдатель. Винклер хотел сказать что-то, но только плюнул вслед разведчику. Сергиенко поинтересовался ехидным голосом, включит ли командир этот эпизод в рапорт на Скрибнера, на что Винклер ответил, что рапорт, кажется, придется подавать на всех членов экспедиции — все хороши, и тоже ушел на «Эксор».

— Ох… — вздохнул Тронхэйм, — до чего же у нас командир грозный… Того и гляди, всех уволит без выходного пособия.

— Ага, — согласился Сергиенко. — Особенно Скрибнера. А ты знаешь, почему он все эти штучки терпит?

— Слышал краем уха, — сказал Тронхэйм, — но без подробностей.

— А подробностей никто не знает, — сказал Сергиенко. — Только Винклер скорее сам из разведкорпуса уйдет, чем на Скрибнера рапорт подаст. Они когда-то вместе в аварию попали, и в результате Адриан Антонович полгода в госпитале валялся, его из кусочков в целое состояние собирали, — Саймона спасал. Винклер тогда совсем мальчишкой был. Так-то. Ну, а у Саймона Корниловича память крепкая, он помнит, кому жизнью обязан.

Ланской сказал:

— Я тоже обязан… и не в первый раз.

Утром, в шесть часов двадцать минут, автомат-наблюдатель сообщил, что лодка Карпацико-тина отчалила от Та-Вик, направляясь к острову вождя. Тронхэйм и Скрибнер бросились на перехват.

Они опустились на волны перед лодкой, и Карпацико-тин поневоле бросил весла — нос лодки оказался в трех метрах от «летучки». Тронхэйм открыл дверцу и поздоровался.

— Здравствуй, Карпацико-тин. Желаю тебе иметь много детей, рыбы и орехов. Куда направляешься, если не секрет?

Карпацико-тин потряс головой и пробормотал:

— Здороваться умеешь, слова знаешь… Что тебе от меня нужно?

— Поговорить с тобой хотим, — сказал Тронхэйм, — а тебя все никак дома не застать.

— О чем говорить? — зло спросил Карпацико-тин. — Опять хочешь истории слушать? Все уже слышал, других нет.

— Есть история, которую твой ученик забыл рассказать.

— Какая?

— История про тодит.

Колдун вскочил резко, лодка вильнула от толчка, и Карпацико-тин упал на скамейку. Одно весло вырвалось из уключины и, отплыв в сторону, закачалось на волнах, но Карпацико-тин не обратил на него внимания. Он смотрел на Тронхэйма так, словно хотел прочитать мысли розового и понять, чем грозит ему, колдуну, новый оборот дела.

— Мы хотим пригласить тебя на Ки-Нтот, — продолжал Тронхэйм, словно не заметив испуга колдуна. — У нас есть тодит, но мы заперли их в крепком сосуде, они не опасны? Посмотришь? Может быть, это не те корни?

Карпацико-тин сделал вид, что обдумывает предложение и решает, соглашаться на визит или нет. Тронхэйм не торопил его, давая возможность отступить с достоинством. Наконец колдун сказал:

— Что ж, интересно посмотреть.

Тронхэйм перебрался в лодку, и «летучка» заскользила по волнам, таща на буксире деревянное суденышко.

В лагере их ждали. Винклер, встретив колдуна на берегу и, представившись по всей форме, пригласил Карпацико-тина в дом. Знахарь, ворча что-то невнятное, вошел, и, не скрывая любопытства, осмотрел комнаты, пощупал стены, сказал одобрительно: «Хорошо, гладко…» Потопал босой ногой по полу, остановился возле окна — «Хорошо, все видно…» Затем его пригласили к столу. Карпацико-тин недоверчиво понюхал салат и сказал:

— Я не голоден.

Тронхэйм не был уверен, что абсолютно точно представляет картину давних событий, но приходилось рисковать. Он начал разговор так:

— Скажи, мудрый Карпацико-тин, как могло случиться, что розовые потомки Корилентио-лека ушли на большой остров, не взяв с собой тахи? Ты не дал им охраняющих зверей, почему?

По выражению лица колдуна Ипполит Германович понял, что находится на верном пути.

— Не дал, — сварливо сказал колдун. — Потому что Крила-пак хотел быть сильнее меня, и он увел своих людей на большой остров. Он думал, — хихикнул Карпацико-тин, — что на большом острове они сами станут большими.

— И ты не сказал Крила-паку, что на большом острове нельзя жить?

— Как будто он сам этого не знал, — огрызнулся колдун.

— Хорошо, — сказал Тронхэйм, — это ваши дела. Тесно вам стало, понимаю. Но неужели тебе самому не хочется жить на большом острове? Там и деревья лучше, и зверей много.

— Ха. Деревья. Зачем они? У нас есть деревья. Лодки — из стволов, дома — тоже. Какое питье из молодых орехов — ты пробовал, знаешь. Зрелый орех испеки, зажарь — и ешь, можно даже без рыбы прожить. Зачем другое? Звери, говоришь? Так они ведь опасные, дикие.

— Говоришь, звери опасные? Опаснее тодит? Колдун замялся, завертел головой, подбирая ответ.

Тронхэйм уточнил:

— Тебе корни не страшны, так? Ты приручил их?

— Нельзя приручить тодит, — хмуро сказал Карпацико-тин. — Розовые пытались заговорить корни, сильные заговоры колдун делал, амулеты были — не помогло…

— Знаешь что, — предложил Тронхэйм, — если ты согласен пойти в наш второй дом, я тебе покажу, как можно справиться с тодит.

Карпацико-тин недоверчиво посмотрел на Тронхэйма, обвел взглядом остальных, словно ожидая подвоха, но все же поднялся:

— Пойдем.

В лабораторию «Эксора» старик шел, не глядя по сторонам, углубившись в свои мысли, и совершенно не обращал внимания на обстановку внутри корабля. Что-то сильно беспокоило его.

Под прозрачным колпаком на испытательном стенде располагались корни тодит — неподвижные белые корни. Карпацико-тин вопросительно взглянул на Тронхэйма.

— Им не прорваться сквозь эту крышу, — сказал Тронхэйм. — Она очень крепкая, хотя и прозрачна.

Колдун подошел к стенду. Долго смотрел на тодит, потом молча осмотрел лабораторию. Техника Земли, казалось, не произвела на него ровно никакого впечатления, и Тронхэйм подумал, что все эти предметы слишком непонятны для сургора, а потому неинтересны. Но вот Ланской пустил в ход манипулятор. Под колпаком шлепнулся ком протоплазмы, и белые змеи зашевелились. Колдун отпрыгнул в сторону, с опаской глядя на ожившие тодит. Как только датчики показали пик активности, корни окатила распыленная струя опалесцирующей жидкости. Тодит мгновенно съежились, скрутились вялыми спиралями, и через несколько минут развалились, распались клочьями, а затем высохли и превратились в небольшую горку коричневой пыли.

— Видишь? — сказал Тронхэйм колдуну. — Очень легко уничтожить тодит. Мы сделаем это, ни одного корня не останется на большом острове.

— Нет, — вскрикнул неожиданно Карпацико-тин. — Нет, — глаза его бегали, старик побледнел, кожа из темно-серой превратилась в дымчатую. — Если не будет тодит, все сургоры сразу умрут, — дико завизжал он.

И в этот момент Тронхэйма осенило. Он жестом остановил командира, собравшегося что-то сказать, и, в упор взглянув на колдуна, резко произнес:

— Ты лжешь, Карпацико-тин. Ни с кем ничего не случится, каждый сургор проживет столько, сколько ему положено. А вот ты — ты боишься, что не станет корней. Ты один.

Колдун впал в истерику. Он рвал на себе волосы, бился тощим старым телом об пол… Привести его в чувство удалось не скоро. Ланской не мог сделать успокаивающую инъекцию, поскольку до сих пор ни один сургор не соглашался даже на простейший анализ крови, и врач понятия не имел, какое действие на организм старика окажут земные лекарства. Поэтому пришлось применить классические средства — лед и мокрые полотенца. Но в конце концов Карпацико-тин смог внятно рассказать историю тодит — и свою собственную.

Когда потомки Корилентио-лека жили на большом острове, появились однажды неведомо откуда чужие люди — розовые, крепкие, в блестящих одеждах. «Они были другие, — уточнил Карпацико-тин. — Не такие, как наши розовые. Наши — они были… немножко серые, вот как.

А чужаки — совсем такие, как вы». Насколько могли понять земляне, эти розовые были бродягами-миссионерами из неведомых глубин Галактики. Они разыскивали планеты, населенные разумными существами, и пытались подтолкнуть ход истории, ускорить развитие племен. На Талассе они развили бурную деятельность, учили аборигенов писать (используя, видимо, собственный алфавит), пытались обучить их земледелию и прочим полезным вещам. Рассаживая на материке тодит, пришельцы объясняли, что клубни тодит делают людей умными и сильными. Но аборигенам не понравились клубни, они предпочли питаться известными с давних пор плодами. Все, чему захотели научиться и научились аборигены, — это изготовление глиняных табличек с рисунками и строительство лодок, на которых можно было выходить далеко в океан. В конце концов розовые заболели местной болезнью «луддиа», от которой пухнут и немеют руки. Знахари легко вылечивали эту болезнь, но пришельцы не стали изучать местные способы лечения и отбыли восвояси, забыв про тодит. Чем питались тодит, аборигены не знали, да их и не интересовали вовсе песчаные полянки, под поверхностью которых скрывались белые корни. Но…

Но однажды не вернулись из джунглей двое, отправившиеся собирать съедобные листья. Потом еще трое исчезли бесследно. Несколько юношей, вооруженных копьями и дубинами, отправились на розыски пропавших, а когда вернулись, рассказали страшное…

…Юноши долго шли по следу, и наконец перед ними открылась песчаная поляна. На ней сургоры увидели тела пропавших. Не подозревая опасности, тот, что шел впереди, бросился на поляну, и… и вскрикнул так, что остальные замерли на месте. А тот постоял немного, с ужасом глядя вниз, — и упал. Не решаясь ступить на коварный песок, рыбаки срезали несколько лиан и, сделав из них петли, вытащили тело на траву, забросали листьями и вернулись домой.

Когда сургоры пришли за телами погибших, они увидели новую песчаную поляну, образовавшуюся вокруг тела, лежавшего в траве. Лорпи-са все понял. Не напрасно его называли великим и мудрейшим. Он велел всем вернуться в поселок, оставив погибших там, где их застала смерть, и наложил табу на песчаные поляны в джунглях. Но это не помогло. Тодит сначала кормились неосторожными зверями, забредавшими на поляны, — но вскоре звери научились обходить песчаные пространства, и тодит начали подкрадываться к поселкам. Лорпи-са отправил людей на поиски островов, о которых говорили чужие розовые, — и рыбаки нашли новую землю. Началось переселение племен. Карпацико-тин был тогда совсем юным, едва начал обучаться искусству колдовства — Лорпи-са выбрал его среди многих и взял в ученики. Уже в то время Лорпи-са был стар, и Карпацико-тин удивлялся тому, что, переселившись на атоллы, колдун продолжал оставаться таким же, каким знал его Карпацико-тин с детства. Пока племена обживались на островах, привыкали к новому, Лорпи-са не знал ни минуты покоя. Он помогал всем и во всем, изучал травы, растущие на атоллах, испытывал лечебные свойства водорослей, и молодой Карпацико-тин работал вместе с ним. Но у Лорпи-са была тайна, которую он скрывал даже от любимого ученика. Когда сургоры добрались до островов, Лорпи-са объявил, что отныне колдуны будут жить на отдельном острове, и распорядился, чтобы его дом поставили в отдалении от рощи, а рядом сделали стену — высокую, крепкую, и к тому же уходящую основанием в почву на большую глубину. Когда стена была построена, Лорпи-са стал чем-то заниматься там, на огороженном пространстве, — тайно. Иногда он исчезал на несколько дней, но где бывал в это время — не говорил никому.

Когда впервые острова посетило Прошлое — люди испугались, но великий ум Лорпи-са разобрался в необычном явлении, и скоро уже никто не обращал внимания на черно-белые дни, а Лорпи-са научился ловить и дрессировать тахи, они стали ручными, их брали с собой в океан, когда ловили рыбу далеко от островов, и тахи выручали при нападении хищных рыб или при внезапном шторме.

Наконец Лорпи-са увидел, что жизнь на новом месте наладилась. Тогда он призвал к себе Карпацико-тина и рассказал ему Великую тайну. Карпацико-тин к тому времени успел состариться, был такой, как сейчас. И вот что узнал Карпацико-тин. За оградой возле дома в песке скрывались тодит. Лорпи-са кормил их рыбой и птицами, и время от времени, соблюдая осторожность, извлекал один корень, сушил его, толок, приготовлял питье, — и это питье было причиной его невероятно долгой жизни. Лорпи-са научил Карпацико-тина кормить корни, выуживать их из песка, приготовлять лекарство. Оно излечивало от многих болезней, но Лорпи-са всегда делал вид, что лечит травами, улитками, рыбами… Поскольку питье продлевало жизнь, на островах потомки Корилентио-лека стали жить два раза по сто лет, но Лорпи-са наказал ученику объяснять это возвращением прошлого, — никто не должен знать про тодит. А для себя Лорпи-са решил, что настала пора встретиться с предками, больше он не будет пить настой тодит. Карпацико-тин заменит его, станет великим колдуном. И еще Лорпи-са говорил ученику, что, когда тот подготовит себе замену, он должен уйти в мир предков, но Карпацико-тин оказался слаб, и не может отказаться от питья… К сожалению, тодит не могут вечно жить на островах, иной раз они гибнут при возвращении прошлого, и приходится привозить новые семена. Лорпи-са тоже так делал, и научил Карпацико-тина.

— Как ты собираешь эти семена? — внезапно перебил колдуна Тронхэйм.

— Я… — Карпацико-тин замялся, испуганно обвел взглядом землян. — Я…

— Говори правду, — потребовал Тронхэйм.

— Я… — Карпацико-тин собрался с духом и выпалил: — Я посылаю на поляну ученика…

— Что?! — задохнулся Тронхэйм. Сергиенко вскочил, словно намереваясь влепить колдуну хорошую оплеуху, но сдержался, отошел в сторону. Винклер, наоборот, подошел ближе, молча смотрел на Карпацико-тина, ожидая дальнейшего. Ланской совсем не казался удивленным — он предполагал нечто подобное; а Скрибнер выругался так, что Тронхэйм, несмотря на напряженность момента, изумился: «И где он такого нахватался?..».

Колдун продолжал:

— Когда ученик выходит на поляну… э-э… корни его убивают, а я потом вытаскиваю его веревкой, заворачиваю в плотный мешок из листьев…

— А потом? — злым голосом спросил Тронхэйм. Старик развел руками:

— Потом совсем нетрудно. Нужно закопать труп на три дня в песок, и там вырастут новые тодит. Молодые тодит не опасны, поэтому ученика можно выкопать и отдать родителям…

— Так, — подвел итог командир. — Значит, корни мы уничтожим. На твоей плантации — сегодня же, а потом и на большом острове. А где и как вы будете жить дальше, решит Дек-Торила.

Колдуна отвезли домой. Ланской и Скрибнер запустили на участок, огороженный стеной, автомат. Автомат быстро обработал почву, доложил, что химикат пропитал песок вплоть до твердого основания, и земляне отправились в лагерь.

— Напугать-то мы его напугали, — сказал Ланской, когда они отчалили от острова колдуна, — но вдруг мы не справимся с тодит на материке?

— Справимся, — отмахнулся Скрибнер, — автоматов хватит.

— И неясно, — продолжал Ланской, — какое отношение имеют тодит к тахи. Какое-то имеют наверняка.

— С чего ты взял? Тахи сами по себе, — дикие, я имею в виду, они ведь всегда на островах жили.

Так-то оно так, но колдун, похоже, не случайно держит тахи рядом с этими чертовыми корнями, — тех тахи, которых дрессирует.

— Да не все ли равно? — удивился Скрибнер. — Даже если этот старый паразит кормит зверей корнями — или наоборот, что от этого меняется? Все равно тахи будут охранять острова, просто потому, что охраняют собственное потомство, гнезда-то у них в песке, на берегу.

— Но если действительно тахи и тодит связаны… ведь сургоры не смогут без тахи выйти в океан.

— Орехами прокормятся.

— Они не смогут переселиться обратно на материк, — сказал Ланской. — Не смогут навещать соседние племена и вынуждены будут заключать браки внутри собственной изолированной группы. К чему это приведет? К вырождению, это аксиома, и странно, что приходится тебе об этом напоминать.

— Знаешь, Эмиль, — сказал Скрибнер, — пусть над этим голову ломают в Управлении. Наше дело уничтожить тодит.

— А нужно ли их уничтожать? — спросил Ланской. — Ведь сургоры уже вторую тысячу лет живут на островах, это их дом, а мы заставим их вновь переселиться, бросить все…

— Ну… — Скрибнер хотел сказать что-то, но шлюпка уже подошла к рифам у Ки-Нтот, и Адриан Антонович замолчал. Он провел лодку сквозь бурлящую полосу и, заглушив двигатель, выскочил на песок. Когда врач вышел на пляж, Скрибнер подошел к нему и сказал тихо:

— Ты забываешь, Эмиль, что тодит — чужие. Совсем чужие для этой планеты. Я не знаю, и ты не знаешь, откуда взялись эти вшивые миссионеры, но следы этой компании уничтожить необходимо. А переселиться островитянам мы поможем, если уж на то пошло. На кой черт им эти… Геспериды, — добавил он и пошел к «Эксору». Ланской отправился в лагерь.

— …Разумеется, и речи не может быть о насильственном возвращении на материк. Помощь в случае необходимости, не более того. Но я абсолютно согласен с Адрианом Антоновичем в том, что растение тодит уничтожить необходимо, — кроме тех образцов, которые мы берем с собой. И хорошо, если эти… миссионеры не оставили еще каких-нибудь следов своего пребывания, — таких следов, о которых аборигены и не подозревают. Поэтому я и предлагаю как следует обшарить материк, а уж потом предлагать какой-то конкретный план.

— И все-таки это будет вмешательством в исторический процесс, так или нет? — спросил Сергиенко.

— Какое к черту вмешательство? — возмутился Тронхэйм. — Мы должны вернуть их на собственный путь, неужели не ясно? На островах они живут как в заповеднике, ни о чем не думая, — орехи над головой, рыба в лагуне… Они остановились, прекратилось развитие, а ты говоришь о вмешательстве. Вмешались до нас, наше дело ликвидировать последствия.

— А любопытно все же, — сказал Виклер, — откуда взялась эта компания? Миссионеры. И что за странная цивилизация должна это быть…

— Поищем — найдем, — сказал Скрибнер.

— Ой ли, Адриан Антонович? Легко сказать — «найдем». Где искать, ты хоть какое-то представление имеешь?

— Нет, конечно, — сказал Скрибнер. — А только думаю, что они где-то неподалеку.

— Почему? — заинтересовался Тронхэйм.

— Да так, кажется мне.

— Это не довод.

— Доводы тебе нужны? Пожалуйста. В космос они вышли недавно, так что недалеко забрались.

— Почему — недавно?

— Во-первых, потому, что лезут не в свои дела. Если бы они имели приличный уровень развития, они бы на такие штучки не пошли. Они же не имели малейшего понятия, как на аборигенов подействуют их клубеньки. Уверяли, сургоры от эдакой пищи поумнеют?

— Так.

— Ну вот. А они не поумнели, скорее наоборот, хотя жить стали дольше. Как же можно было сажать свои растения на чужой планете, не зная генетики местных жителей? Это что, высокий уровень?

— Да… — сказал Ланской. — Кстати, о генетике. Тот рыбак, Гике-та, согласился все-таки на обследование. Я еще не во всем разобрался, но основное понятно.

— Точнее, — потребовал Винклер.

. — Настой из клубней тодит действует на островитян весьма своеобразно. Исчезают ошибки редупликации, тем самым — прекращается старение организма. Так что… я вновь предлагаю подумать — стоит ли уничтожать тодит. А тахи, судя по всему, от питания корнями «умнеют», легко поддаются дрессировке и вообще с удовольствием остаются жить возле человека. И насчет уровня, — Ланской говорил, демонстративно не глядя на Скрибнера, — тоже не все так ясно, как представляется некоторым. Почему не может оказаться так, что эти миссионеры, имея весьма и весьма высокий технический уровень, отстали в отношении социальном и не считают грехом вмешательство в чужую жизнь? Если же допустить такой вариант, то получим, что миссионеры могли прибыть откуда угодно, расстояние может не иметь для них никакого значения.

— Найдем, — сказал Скрибнер, как припечатал. — Не может быть, чтобы не нашли. Надо. Эта публика может таких дел натворить, что подумать страшно.

— Ну, это вопрос будущего, — сказал Винклер. — Хотя понять тебя нетрудно, Адриан. А пока нужно найти то место, где эти розовые окапывались. Лагерь. Стойбище. Завтра и займемся. Что касается тодит, Эмиль Юлианович, — добавил он, — я все-таки думаю, что Центр даст «добро» на уничтожение их. А споры на Земле исследуют, разберутся, и если удастся лишить тодит людоедских замашек — отчего и не вернуть их сюда? Кстати, дрессировка тахи на материке аборигенам просто ни к чему, жили они без тахи и дальше проживут. К тому же неизвестно, как будут чувствовать себя тахи на материке, — вид эндемичный, в новых условиях может и не прижиться. Так что на сегодняшний день у нас осталась одна задача — розовые миссионеры, точнее, следы их пребывания на Талассе. Все.

VIII.

— …Уровень… вот он, их уровень, — ругался Скрибнер. — Форменный кабак развели, дикари космические… А это что? — он вытащил из-под куста небольшой аппарат, похожий с первого взгляда на лингатор. — Вот, пожалуйста. Набросали всякой дряни, и смылись.

Действительно, место, где располагался в незапамятные времена лагерь космических миссионеров, напоминал средних размеров свалку, заросшую пышной зеленью. Ее обнаружили и расчистили от кустарника и лиан автоматы, и сейчас пятеро землян осматривали то, что оставили пришельцы из неведомых краев. Здесь в изобилии валялись обрывки плотных тканей, пластика, обломки аппаратуры, черт-те что еще. Аппарат, извлеченный Скрибнером из сплетения корней, казался неповрежденным. Винклер отдал его автомату, и люди продолжали осматривать остатки лагеря, время от времени подзывая автоматы и распоряжаясь упаковать ту или иную вещь. Через небольшое время робот, занявшийся «лингатором», доложил, что конструкция аппарата ему неясна, равно как и назначение, а потому нельзя сделать вывод об исправности или неисправности данного предмета. «Лингатор» упаковали в контейнер вкупе с прочим барахлом, подобранным в этой громадной мусорной куче.

— И ведь что интересно, — сказал Ланской, — рядом с лагерем они не устраивали свои огородики, вы заметили? Все поляны с тодит расположены очень далеко. Как это понимать прикажете?

— Действительно, интересно, — сказал Тронхэйм. — Может быть, корни сами удалились от лагеря за это время? Поближе, так сказать, к источникам питания?

— А если нет? Если эти… розовые просто проверяли действие тодит на местных жителях, а сами своих корешков побаивались? — спросил Сергиенко.

— Ну, это уж ты… того, чересчур хватил, — усомнился Скрибнер. — Они, конечно, народ диковатый, эти миссионеры, но чтоб такое… Нет, не может быть.

— Почему не может? — сказал Сергиенко. — Исторические прецеденты имеются.

— Но все-таки не на космическом уровне развития, — возразил Скрибнер. — Через такое многие проходят, но гораздо раньше, на заре, так сказать, истории.

— Они могли сажать тодит далеко от лагеря просто в силу традиции, — сказал Тронхэйм. — Зачем сразу предполагать всякие ужасы?

— Саймон, — спросил Сергиенко, — а что в Управлении решили?

— Решили, что нужно уничтожить, — ответил Винклер, рассматривавший в этот момент плотный тонкий лист серого пластика, испещренный какими-то запятыми. — Так что сегодня, как только здесь закончим, автоматы займутся полянками, поляночками… А вам не кажется, милорды, что это письмо? — внезапно спросил он.

— Это? — Скрибнер подошел ближе, всмотрелся в запятые. — Отчего же нет? Вполне может быть.

Винклер дал задание автоматам искать аналогичные листы, и через полчаса перед командиром выросла стопка серых квадратов, покрытых мелкими знаками. Их упаковали отдельно.

— Знаете что? — сказал Тронхэйм. — Мне кажется, они не нарочно намусорили. Они отсюда удирали в панике, вот что мне кажется.

— Почему? — удивился Скрибнер.

— Может быть, потому, что заболели? И, кстати, если они отказались воспользоваться услугами местных лекарей, — значит, все-таки разобрались в физиологии, биохимии и так далее, а, Скрибнер? Знали, что местные лекарства им не помогут?

— Может, так, а может, и не так, — пробурчал Скрибнер, — а если они удрали потому, что их собственное детище отказалось им повиноваться? Если тодит стали нападать на них? Тогда как?

— С чего бы?

— Ну, мало ли с чего. Например, здесь другой состав почв, или воды, или еще какие-то факторы вызвали одичание тодит… а миссионеры не сумели справиться с корешками, да и сбежали, а?

— Гадать можно до бесконечности, — сказал Тронхэйм, — но всегда мы останемся при своем ходе мысли, а что думали миссионеры, бросая весь этот хлам в придачу к тодит, все равно не узнаем.

— Есть шанс узнать, — вставил Винклер, — если запятые — это письмо, и если удастся его расшифровать.

— Ну, это не скоро. А сейчас…

— Нет, — категорически сказал Винклер. — Ловить тахи будет следующая экспедиция, для нее в Институте строят полевой стабилизатор времени, а нам запрещено и близко подходить к этим милым зверюшкам.

Скрибнер молча вышел. Ланской посмотрел ему вслед с сочувствием — врачу тоже очень хотелось поймать тахи, но… ничего не поделаешь.

День угасал мягко. Утром предстояло свернуть лагерь, и — домой. Час назад Винклер и Тронхэйм вернулись с острова вождя, так и не добившись прощальной аудиенции. Дек-Торила не желал говорить с чужаками. Из дополнительных сведений, собранных Тронхэймом, следовало, что вождь Дек-Торила правит островами сургоров уже четвертую сотню лет, — а значит, он прекрасно осведомлен о деятельности старого колдуна, и, разумеется, уже знает, что розовые уничтожили тодит… тем самым лишив его, Дек-Торилу, надежды на вечную жизнь. Естественно, вождь не имел ни малейшего желания видеть таких гостей. Тронхэйм размышлял о том, что появление на Талассе растения тодит повлияло на аборигенов, так сказать, не в лучшую сторону. Долгая, возможно, даже вечная жизнь — это неплохо, однако какова цена этой жизни… страшно подумать. Но если на Земле удастся усмирить тодит, то почему бы и не вернуть сургорам растение, несмотря на то, что оно — чужое… Думал Тронхэйм и о круглых тахи. Ничего подобного еще не встречалось во Вселенной, и следующая экспедиция попытается изучить зверьков — разумеется, бескровными методами, — и понять, как мог возникнуть столь необычный живой аппарат. Но главным в размышлениях социолога оставались миссионеры. Что за странная цивилизация, проводящая эксперименты на чужих планетах? Где они могут находится, эти похожие на землян люди, почему они пытаются в незнакомых мирах вводить свои порядки, зачем и как у них вообще могла возникнуть такая дикая идея?

Тронхэйм вышел на пляж. Вдали, над соседним атоллом, раздался низкий протяжный звук, — кто-то дул в большую морскую раковину. Тронхэйм прислушался. Гудение разносилось над океаном, к первой раковине присоединились еще несколько… Ипполит Германович пошел на «Эксор». Через несколько минут вся группа собралась в рубке, и на экранах возникли девять островов коралловой цепи. Сургоры вышли из домов на берег, и старейшины дули в раковины, и вечерний воздух наполнили голоса:

— Плачьте и смейтесь, о люди… Мудрый из мудрейших, колдун Карпацико-тин покинул нас… Самый знающий, самый старый — Карпацико-тин ушел на Острова Вечности, чтобы встретиться с великим предком Корилентио-леком… Смейтесь и плачьте, о люди…

Евгений Дрозд. Возвращение пастухов.

Чабаны выпили по последней пиале зеленого чая и, распрощавшись, ушли к своим загонам.

— Ну, — сказал Виктор, шевеля веткой головни в угасающем костерке, — теперь, наконец, можем поговорить. Объяснишь ты, в конце концов, зачем меня сюда вызвал?

Зубов ответил вопросом на вопрос:

— А тебе что — здесь на нравится?

Виктор помолчал, огляделся вокруг. На небо уже выползла огромная Луна и освещала долину и горы. Метрах в двадцати, внизу, неутомимо журчал невидимый сейчас горный поток. Свежий воздух был напоен неповторимым ароматом арчи.

— Нравится. Но мне непонятно — зачем ты дал эту телеграмму? Я беру отпуск за свой счет, срываюсь с места, трачу деньги на билеты, добираюсь на перекладных до этой долины — и все ради того, чтобы полюбоваться видами окружающей натуры, покушать баранины, да еще осмотреть свалку, где покоятся кости и черепа несчастных овечек… В этом что — таится некий сокровенный смысл? Зачем ты меня водил на кладбище этих убиенных созданий? Отвечай!

Зубов не спеша извлек сигарету, медленно закурил.

— Я ожидаю неких событий, — сказал наконец он, — и подумал, что тебе, как журналисту, это тоже будет небезынтересно.

— Событий? — насторожился Виктор.

— Разумеется, это только гипотезы, предположения… Скажи, ты, когда сюда добирался, с местными беседовал? Ну там, слухи всякие… Тебе что-нибудь интересное рассказывали?

— Это ты насчет летающих тарелок? Да весь Мегабад об этом только и гудит, и в Юранг-Тубе тоже все на них помешались. Говорят, они тут чуть ли не каждый день шастают и чуть ли не строем летают. А ты что — тоже их видел?

— Видел, — мрачно подтвердил Зубов, но в подробности вдаваться не стал, а задал еще вопрос:

— Ты ведь знаешь, зачем я ездил в Монголию полгода назад?

— На раскопки, конечно?

— Да. Очередная смешанная монгольско-советская экспедиция на знаменитое кладбище динозавров в пустыне Гоби. Работали мы там напряженно, а во время отдыха, естественно, спорили до хрипоты. Сам знаешь, загадка очень быстрого исчезновения динозавров до сих пор не решена. У каждого своя излюбленная гипотеза, свое объяснение. А я вот все ходил среди раскопов, глядел и никак не мог понять, что это мне напоминает… А потом повстречал олгой-хорхоя.

— Кого?

— Олгой-хорхоя, Слышал про такого зверя?

— Слышать-то слышал, и Ефремова «Дорогу ветров» читал. Только не кажется тебе, что для одного бедного журналиста это многовато — летающие тарелки, динозавры, олгой-хорхой?..

— Еще и не то будет, — хладнокровно заверил Зубов. — Рассказывать дальше?

— Я весь внимание.

— В тот день жара стояла страшная. Днем работать не было никакой возможности, наши все попрятались кто куда — где только тень была. А я себе места не находил. Хотел было заснуть в тени грузовика, да только ворочался. Под конец встал, взял на всякий случай ружье — вдруг сайгак подвернется, а то консервы осточертели — и пошел куда глаза глядят. Отошел я от лагеря километров на восемь и увидел его.

— Кого?

— Ну, олгоя, хорхой который… Этакая лиловая колбаса, метра полтора в длину, сантиметров 10–15 в диаметре. Ползет себе по бархану, извивается. Ты знаешь, жутко мне стало. И не потому, что опасно, что он на расстоянии убивать может — я к нему и не собирался приближаться — а просто вид у него такой чуждый. Не похож он ни на одного земного зверя. Не наша это тварь. Ну, думаю, легенд о тебе много ходит, но поймать тебя никому еще не удавалось. Но сейчас от науки не уйдешь… Прицелился из своей двухстволки и выстрелил.

— И что?

— Он исчез.

— Как исчез?

— А вот так. Вспыхнуло что-то на бархане и все. Ничего нет, чисто, пусто. Один только песок. Да что ж это, думаю, такое — галлюцинация? На солнце перегрелся? Стою, размышляю, в собственном здравом уме уже сомневаюсь. И вдруг замечаю метрах в десяти от себя в воздухе какое-то сияние. Сияние усиливается, превращается в слабо светящийся шар, сантиметров 20–30 в диаметре, и висит он в воздухе примерно на высоте моего роста, а из него выползает этот фиолетовый червяк. Вылез целиком, и сияние сразу же исчезло. Олгой-хорхой повисел еще немного в воздухе, потом плюх на песок и ко мне, извиваясь, ползет. Тут уж я со страха по нему из второго ствола вдарил. И та же картина — вспышка и нет его — пустой песок и все. Стою, жду, головой ворочаю и снова вижу сияние — только на этот раз метрах в двух от себя. Тут уж я рванул — ног под собой не чуял. Отбежал метров на пятьдесят, прежде чем осмелился остановиться и оглянуться. Он к тому времени уже заполз на гребень бархана и через него переваливал. Еще пару секунд я его видел, а потом мелькнул в воздухе синий хвост и все.

В лагерь я вернулся в злобном настроении, так что если там и слышали выстрелы, то приставать с вопросами не стали. Рассказывать я, конечно, никому ничего не стал. Все равно бы не поверили. А сам все время только и размышлял — есть ли связь между тем, что в этих краях водится такая тварь и тем, что тут же расположено огромное кладбище динозавров.

— И что — есть?

Константин щелчком отбросил давно потухший окурок, сплюнул на зашипевшие угли.

— Ты вот спрашиваешь, — снова заговорил он, — для чего я тебе свалку костей этих несчастных баранов показывал. А для того, чтобы аналогию провести. В этих горах пастухи пасут свои стада сотни, если не тысячи лет. И все на одних и тех же местах. Зимой спускаются в долины, летом снова возвращаются в горы. Временами позволяют себе устроить пиршество. Кости бросают тоже на одном и том же месте. Они накапливаются там целыми веками. В отдаленном будущем, когда овцы станут вымершими доисторическими животными, палеонтологи раскопают это место и будут гадать о причинах скопления большого количества скелетов представителей вымершего вида на сравнительно небольшой площади.

— Ты хочешь сказать?..

— Представь себе, что какие-то из динозавров, скажем, аллозавры или тираннозавры, были разумными. А всякие там поедатели растений — их домашним скотом.

— И где же они теперь, эти разумные твари? Почему они вымерли?

— Они не вымерли. Они ушли. Кончился сезон пастбищ, и они вернулись к себе, на зимние квартиры, вместе со своими стадами.

— Во-первых, куда ушли? А, во-вторых, причем здесь олгой-хорхой?

— А вот он-то мне как раз и подсказал, куда они ушли. Вспомни, что происходило, когда я по нему стрелял. После выстрела он просто исчезал; а потом, через некоторое время снова возникал, вылезал из светящегося шара. Такое впечатление, что он уходил, спасаясь от моей пули, в иное измерение, в какое-то параллельное пространство. Туда же ушли пастухи со своими стадами, когда кончился сезон.

— Ничего себе сезон — сто миллионов лет!

— Ну, такие уж это пастухи…

— Хорошо, а все ж таки — причем здесь олгой-хорхой и почему ни в одной легенде не упоминается, что он еще и летать может и уходить в другое измерение?

— Я об этом сразу же после встречи задумался. Объяснение тут довольно простое — легенды складывали те, кто его видел, а видели его очень и очень немногие. И из тех, кто видел, выжили тоже немногие. Не забывай про уменье этого зверя поражать на расстоянии: Поражать, кстати, только с целью самозащиты. С трупом он ничего не делает, а уползает прочь. Да, так вот, просто никто из тех, кто видел олгоя-хорхоя, не стрелял в него из ружья, а я вот выстрелил.

— Ну и что??

Зубов, верный себе, прямо не ответил, а начал исподволь.

— Аналогию насчет пастухов и стада ты, кажется, начал воспринимать. Но отношение чабан-баран — это не полное описание картины, есть еще одно звено. Какое?

— Собаки, что ли?

— Вот-вот. Овцы пасутся, овчарки сгоняют их в стадо, пастухи осуществляют общее руководство. Идиллия. Ну, а в нашем случае — пасутся, скажем, диплодоки и бронтозавры, вместо пастухов какие-нибудь аллозавры и тираннозавры, а кто роль собак исполняет? А? Отвечаю: олгой-хорхой. Судя по всему, это какая-то искусственно выведенная тварь. Вообрази — пасутся на лужайке всякие там завры, кушают хвощи и папоротники, а над ними летают эти синие червяки и чуть кто в сторону — электроразрядом его, толстокожего…

— Так, по-твоему, те олгой-хорхои, что еще водятся в Гоби — это просто отбившиеся и одичавшие псы?

— Вот именно. И питаются они, видимо, различными видами энергии, в том числе и солнечной — потому и водятся в самых жарких частях пустыни. Но этой энергии им хватает лишь, чтобы с голоду не подохнуть. Сводят концы с концами, ползают себе потихоньку и ладно. На левитацию и проникновение в иные измерения их ресурсов уже не хватает — нет хозяев, некому бедняг подкормить…

— И, значит, твои выстрелы…

— Да. ОН каким-то образом смог усвоить кинетическую энергию моих пуль. И ее хватило, чтобы немного полетать и на некоторое время уйти «к своим». Ненадолго, правда. Вот если бы энергии было больше, если бы я по нему из гаубицы шарахнул…

Последовала пауза, во время которой Антюхин переваривал услышанное. Затем он медленно заговорил:

— Ну что — гипотеза как гипотеза; доказательств все равно нет — так, чистейшая спекуляция… Мне не нравится только расстановка действующих лиц: тираннозавры — пастухи, а олгой-хорхой — сторожевые псы. Мне не кажется, что хищные динозавры были много разумнее тех, что питались растениями. А у создания, умеющего левитировать и уходить в иные измерения, просто обязан быть сильно развитый интеллект. Так что, скорее всего, все как раз наоборот: олгой-хорхои — пастухи, тираннозавры и аллозавры — собаки, и все прочие — бараны.

Зубов шевельнулся.

— Гм… Я об этом не подумал. Да… Может быть и так. Но и у твоей версии тоже много слабых мест найти можно. Разумный олгой-хорхой — это, знаешь…

— А что? Гипотеза не хуже твоей. И точно так же не поддается совершенно никакой проверке.

— А вот насчет проверки… Антюхин перебил:

— Ах, да, ты ждешь каких-то событий. И, кроме того, с летающими тарелками еще не разделался. Они что — тоже имеют ко всему этому отношение? Излагай, я слушаю.

— Понимаешь, после той встречи в пустыне я все думал и дошел до этой своей теории. И вот что мне в голову стукнуло — последние динозавры исчезли примерно 100–150 миллионов лет назад, а до этого они владели всей Землей в течение периода, тоже равного примерно 100–150 миллионам лет. Видишь ли, пастухи, если уж найдут хорошее пастбище, то они на него периодически возвращаются. Полгода внизу в долинах, полгода в горах, на пастбищах. И тут тоже цикл — сто миллионов лет они были, потом сто миллионов лет их не было. И вот я и подумал…

— Что наступают следующие сто миллионов лет?

— Да.

— И пастухи вернутся на свой летние пастбища?

— Да.

Антюхин поежился и присвистнул. Потом рассмеялся. — Умеешь ты человека в страх вогнать. Ну, ладно, продолжай.

— Продолжаю. Видишь ли, сюда я попал в общем-то случайно. После всех этих мыслей у меня цервы стали пошаливать, врачи посоветовали отдохнуть, развеяться. Знаешь, как они это советуют? А здесь я уже был несколько лет назад, вот и решил в горах отдохнуть. Приехал, а тут все как с ума посходили — все НЛО, да. НЛО. Я сначала внимания не обращал — от своих мыслей голова пухнет. А потом сам увидел, и это-то меня и доконало.

— Так ты действительно видел летающую тарелку? И на что она похожа?

— Похожа она на летающую тарелку! Не задавай глупых вопросов!

— Но я действительно не представляю, как она выглядит.

— Ну, выглядит она так: плотное светящееся облако, иногда сферическое, но чаще в форме эллипсоида вращения. Но, главное, это сияние… Ты ведь тоже ехал этой дорогой — от Юранг-Тубе к горам, помнишь эту местность в предгорьях — пустыня, глушь… Мы как раз на грузовике ехали и шофер первый заметил. Ну, остановились, выскочили наружу. Солнце уже садилось, небо темное — хорошо ее видно было. Пролетела медленно над нашими головами, а потом как с цепи сорвалась — за пару секунд весь небосклон прорезала и сгинула. Шофер мне что-то кричит, а я стою и не слышу, думаю — что мне это свечение напоминает? А потом дошло — облако, из которого олгой-хорхой назад в наше пространство вылезал. Тут меня как обухом по темечку…

— Так ты считаешь, что это они на тарелках летают?

— Кто они?

— Ну, олгой-хорхои!

— Нет… Я так не считаю. Ведь это по твоей версии они разумные… А я, знаешь ли, никогда не верил, что НЛО — это летательные аппараты, пилотируемые «зелеными человечками». Ну, хотя бы потому, что из большинства описаний НЛО, сделанных серьезными свидетелями, следует, что летающие тарелки — это объекты плазменной природы, а не предметы из твердых материалов. НЛО — это не летательные аппараты, это эффект, возникающий при взаимодействии нашего пространства и пространства какого-то смежного мира. Это, если хочешь, вход в туннель, ведущий в другое измерение. Может, это пока пробные попытки наведения мостов. ОНИ еще только нащупывают дорогу, но у меня такое чувство, что настоящий туннель, по которому ОНИ пойдут, появится очень скоро.

— Здесь?

— Повсюду, где часто появляются НЛО. Ну, и здесь тоже… Продолжительную паузу прервал Антюхин.

— В глотке пересохло, пойду-ка напьюсь.

— Принеси и мне воды. Вот, возьми термос.

Виктор взял термос и, огибая колючий кустарник при свете Луны, пошел к журчащему в полутьме потоку. Луна светила вовсю, предметы, ею освещаемые, отбрасывали тени. Придя к речке, Антюхин напился чистейшей, холодной воды, потом опустился на колени и с удовольствием плеснул водой в лицо, ощущая, как от ее действия кожа становится гладкой и бархатной.

— Чудо, а не вода, — подумал журналист.

Он набрал термос и хотел было двинуться обратно, но застыл, зачарованный волшебством ночи. Запах арчи, растущей на темных склонах долины, мог свести с ума любого парфюмера. Завораживающий шум воды, несущейся по камням, лишь подчеркивал царящую вокруг колдовскую тишину. В южной части неба, на фоне бархатной черноты и алмазных игл, сияла в лунном свете безымянная заснеженная вершина. Ее матовое сияние магнитом притягивало взгляд. Виктор с трудом оторвался от ее созерцания и направился к палатке.

— Тебя за смертью посылать… — проворчал Зубов, принимая термос и поднося ко рту.

Виктор сел напротив него, так, чтобы видеть вершину. Она и отсюда хорошо смотрелась.

— Знаешь, Зубов, если честно… Расскажи ты мне все это при дневном свете, я бы тебя только на смех поднял. А в такую ночь не то что в НЛО, во все, что угодно, поверишь — и в Али-Бабу и в Синдбада-Морехода…

Он глядел на далекую вершину. Видимо, оттого, что Луна поднялась выше, безымянная гора засверкала на фоне черного неба еще ярче.

Зубов молчал.

Виктор посмотрел ему в лицо и поразился странной перемене, происшедшей с Константином. Лицо было каким-то чужим и неживым. Может, его делало таким призрачное освещение, может, просто так легли тени… Виктор, отклонившись чуть в сторону, заглянул Зубову в глазах и похолодел от ужаса — глаза были совершенно безумные. Но глядели они не на Антюхина, а куда-то за его спину.

Что-то изменилось в мире. Призрачный свет становился все ярче, и было уже ясно, что это не Луна. Внизу, во мраке долины, внезапно и громко завыли пастушьи овчарки.

Огромные усилием воли Виктор подавил страх и заставил себя обернуться и поглядеть туда, куда смотрел палеонтолог.

Да, не Луна заливала светом далекую вершину. Над северным входом в долину висели в темном небе восемь светящихся дисков. Сияние их все усиливалось, а сами они разбухали на глазах, росли в размерах, пока не сомкнулись и не слились воедино, так что уже бессмысленно стало говорить о дисках — просто какая-то светящаяся завеса отсекла половину звездного неба, как ножом обрезала склоны долины, русло реки… Потом пелена лопнула, как мыльный пузырь на проволочной рамке, стянулась к краям, превратилась в светящийся обод, достигающий вершиной зенита. А внутри этого обруча, как на исполинском стереоэкране, возникло изображение иного мира. Только это не было изображением. Это и был настоящий мир.

Оттуда лился яркий дневной свет, гораздо более яркий, чем солнечный, там видны были небо и необъятная равнина, саванна, состыкованная с поверхностью земли под углом 45°. Там был свой небосклон и свой горизонт и оттуда тянуло горячим, чужим ветром, несущим незнакомые запахи. И Антюхин и Зубов впервые осознали, каким огромным может быть мир. Мы живем под голубым куполом неба, и высота его чуть меньше расстояния до горизонта. Километра три-четыре на ровной местности. В этом же открывшемся новом мире высота неба была километров тридцать, а задравшийся ввысь, необычно далекий горизонт говорил о совершенно необъятных просторах и огромных пространствах.

И по этим необозримым саваннам, прериям, пампасам или как их там еще назвать, поросшим фиолетовой травой с торчащими из нее редкими кучками оранжево-лиственных деревьев, от горизонта до горизонта тянулись длинные колонны динозавров. Большинство колонн, приближаясь, выходили за «кадр» гигантского «экрана» и трудно было сказать, в каком месте коснутся земли те, кто двигался в этом строе. Но одна колонна выходила точно на долину.

Друзья, с высоты своего склона, смотрели вниз, боясь пошевельнуться. Оставалось только надеяться, что пастухи вовремя почувствовали опасность и успели забраться повыше.

— Сейчас, — сказал смертельно спокойно Зубов, — мы узнаем, кто хозяин — тираннозавры или олгой-хорхой. Но, кажется, ты прав.

Они глядели, как сквозь полумрак, отблескивая лоснящимися спинами, шла плотная масса пожирателей растений — бронтозавров, диплодоков, брахтиозавров, трицератопсов, стегозавров, игуанодонов… А по бокам этого ревущего, сопящего, сотрясающего землю потока высились через равные интервалы фигуры сторожевых псов — тираннозавров и аллозавров. Над всем этим проносились, хлопая темными, перепончатыми крыльями птеродактили, птеранодоны, рамфоринхи и многие другие, кому и названия не было. А еще выше парили великолепные огненные черви, испускавшие яркое, радостное сияние — карминно-алое, изумрудно-золотистое, лазурно-жемчужное…

— Да, — сказал Зубов все с тем же неестественным спокойствием, — ты прав — это не хозяева, это пастухи.

— Нет, — ответил Виктор, — это тоже всего лишь надсмотрщики, посмотри вон туда — там идут хозяева и они уже близко…

Константин перевел взгляд и увидел. Да, Виктор не ошибся, там были настоящие пастухи. Все правильно, так и должно быть. Пастухи были людьми, все нормально. Только вот любой из тираннозавров, длина тела которых достигает 15 метров, даже поднявшись на цыпочки, достал бы любому пастуху лишь до пояса.

Пастухи привольно шагали небольшой группой и каждый нес посох, который мог бы быть стволом эвкалипта или сибирского кедра. Под их ногами сотрясалась земля и от их смеха в дальних горах зарождались обвалы и падали снежные лавины, их трепещущие на ветру плащи казались лоскутами ночного неба, их вьющиеся по ветру белые волосы и бороды были подобны облакам, их сожженные солнцами чужих миров лица казались вырезанными из эбенового дерева, они улыбались и их зубы сверкали, как прочнейший снежный наст на высокогорном леднике, а в их глазах мерцало сияние звездных пустынь.

Пастухи гнали свои стада на летние пастбища.

Александр Зеневич. Глупый Майк.

Гришин вертелся в своем операторском кресле, словно черт на сковородке. С выносного пульта, стоявшего напротив бронированного окна, Гришину то и дело подмигивали разноцветные огоньки сигнализаторов. Постороннему человеку количество лампочек, кнопок и тумблеров на пульте, вероятно, показалось бы чудовищным. Чтобы увидеть все эти сигналы, оценить их значимость и срочность и в доли секунды правильно отреагировать, надо было иметь десять пар глаз, десять пар рук и десять голов. Гришин обходился одной единственной головой и двумя руками. Он знал свое дело. Глаза его неотрывно следили за тем, что происходило за толстой стеклянной броней — на стартовой площадке и вокруг нее, боковым зрением автоматически отмечая сигналы, в невероятной сумятице высвечивавшиеся на пульте. Руки же порхали по кнопкам и переключателям со скоростью, которая сделала бы честь профессиональному пианисту.

Ситуация была не из легких. К станции приближался беспилотный транспортный корабль, который надо было посадить, дозаправить и отправить дальше по маршруту. На все это отводилось три с половиной часа. Сейчас корабль просматривался бледной желтой точечкой на черном небосклоне. Гришин уже перевел корабль на ручное управление со своего пульта, и сейчас все, что происходило за сотни километров в черном звездном небе, целиком зависело от его рук, внимания и опыта. Гришин уже не в первый раз сажал беспилотники, и каждый раз его охватывал азарт, как будто он сидел у игрального автомата, гоняя по столу шарик, а не сажал многотонный неповоротливый корабль. Гришин елозил по своему креслу, крякал, вздрагивал, бормотал проклятия и даже успевал грозить в небо кулаком. Второй член станционной команды, бортинженер. Вектор, не проявляя ни малейшего интереса к тому, что происходило за пультом, равнодушно прихлебывал кофе из пластмассового стакана. Корабль подошел уже настолько близко, что из еле заметной точечки превратился в яркую полоску, которая теперь медленно перемещалась по черному небу, время от времени заслоняя собой звезды. Руки Гришина запрыгали по пульту еще быстрее. В этот момент тихо открылась дверь, и в рубку вошел вспомогательный ремонтный робот, который с недавних пор получил кличку Глупый Майк.

Физиономия у Майка и в самом деле была глуповатой. Было ли это шуткой конструкторов или просто случайностью, но на его металлическом лице навеки застыло выражение безграничного тупого самодовольства, что вечно являлось предметом шуток всех сменных экипажей.

Однако, кличку свою Майк заработал не только из-за этого. Однажды, ликвидируя короткое замыкание, Майк получил разряд в полтора миллиона вольт, и в его мозгу произошли какие-то изменения, в результате которых робот, образно говоря, свихнулся. Говорить о недуге, постигшем Майка, считалось на станции дурным тоном, однако Гришин в душе не сомневался, что Майк был идиотом от рождения, а полученная производственная травма лишь освободила дремавшее в нем дегенеративное начало.

Постояв посреди комнаты, Майк переступил с ноги на ногу и тоном обиженной великосветской дамы заявил:

— Почему никто не предлагает мне сесть? В приличном обществе кавалер всегда уступает место даме.

Гришин дернулся в своем кресле и ткнул не ту кнопку, отчего пронзительно заверещал скрытый где-то в панели звонок. Майк глубокомысленно заметил:

— У вас подгорело.

Не поворачивая головы, Гришин сделал неопределенный жест рукой. Его рубашка взмокла от пота и прилипла к лопаткам. За окном, в восьми километрах над станцией, завис транспортный корабль, и рев его двигателей проникал даже сквозь шестиметровые бетонные стены, заставляя вибрировать в рубке каждый незакрепленный предмет. Гришин включил светофильтры. Стекло мгновенно потемнело. Стартовая площадка исчезла из поля зрения. Лишь в верхнем углу слева бился и трепетал, опускаясь все ниже и ниже, толстый густооранжевый язык — факел пламени двигателя спускавшегося корабля. За окном замерцали силуэты стартовой арматуры — это пламя ударило в базальтовые плиты, которыми было выложено взлетно-посадочное поле.

— Перекос — восемь сотых градуса, — сообщил сам себе Гришин и удовлетворенно хмыкнул. Перекос был на четыре сотых ниже допустимого. Гришин был специалистом экстра-класса. Мало кому удавалось завести корабль на посадку с такой точностью.

— Гришин, — снова подал голос Майк. — Принесите мне, пожалуйста, конфетку.

— Пошел вон!

Нервы Гришина не выдержали, и он подскочил в своем кресле, словно его толкнула снизу мощная пружина. Однако момент был слишком серьезен, корабль уже завис над стартовой площадкой, и Гришин снова опустился на свое место, яростно бубня что-то себе под нос.

— Если вы будете мне хамить, Гришин, я пожалуюсь на вас Вектору, — пообещал Майк и, повернувшись к бортинженеру, произнес:

— Ха-ха-ха! Не правда ли, он сегодня чрезвычайно раздражителен?

Вектор что-то промычал в ответ, делая вид, что внимательно рассматривает кофе на дне стакана.

— Впрочем, не стоит на него сердиться, — продолжал Майк все тем же тоном. — Раздражительность — это признак слабости ума, не правда ли?

Вектор хрюкнул в стакан. Он давился смехом, но не хотел раньше времени обрывать комедию. Гришин, багровый от злости, цепким взглядом следил за приборами. С корабля неожиданно поступил сигнал об отказе системы охлаждения. Стрелки датчиков, регистрировавших температуру в реакторе, в грузовом отсеке и на сопле, поползли вверх. Пальцы Гришина впились в клавиатуру пульта.

Не видя сопротивления, Майк решил продолжить разговор.

— Когда-нибудь этот человек, — заявил он, картинно поворачиваясь в сторону Гришина, — очень пожалеет о том, что обращался со мной, как с бездушной куклой. Судьба за все воздаст ему сторицей. О-о, как я буду смеяться!

— Вектор, — прорычал Гришин, не оборачиваясь. — Убери отсюда этого кретина!

— Еще неизвестно, кто из нас двоих глупее, — с достоинством отозвался Майк.

Гришин на секунду оторвался от пульта и, повернувшись вместе с креслом, вперил полный ненависти взгляд в приосанившегося робота.

— Ты!.. Ты!.. Вон отсюда! Вон, кому говорю! Шваль! Жестянка! Дегенерат!

Выплеснув свою ярость, Гришин снова развернулся к пульту. За окном все исчезло в огромной туче пыли, поднятой реактивной струей корабля. За бронированным стеклом бесновался дикий вихрь. Пыль взвивалась вверх и закручивалась столбами. Осколки камней, словно пущенные мощной пращой, барабанили в окно станции, отскакивая от стеклянной брони и разлетаясь во все стороны. В разрывах пылевого облака смутно проступали очертания стартовой арматуры. И посреди всей этой свистопляски бушевал огненный смерч, бросая багровые отблески на приземистые корпуса технических построек. Этот смерч столбом уходил в небо и там, на самой его вершине, на восьмидесятиметровой высоте, висел двухсотсемидесятитонный транспортный корабль, медленно опускаясь все ниже и ниже как бы вгоняя своей колоссальной тяжестью этот ревущий огненный столб в посадочную площадь космодрома. Высотомер монотонным голосом начал отсчет высоты. Семьдесят четыре метра… Шестьдесят шесть метров… Пятьдесят восемь… Сорок… Рев двигателей, приглушаемый изоляцией, постепенно перешел в свист, а затем и вовсе пропал, выйдя за границы слышимого. Окутанное клубами дыма и языками пламени, разогретое до темно-красного свечения тело корабля осторожно коснулось опорами почерневших от жара базальтовых плит, приостановилось на мгновение, а затем грузно просело, втянув в себя огненный язык. Наступила полная тишина.

Гришин вынул из заднего кармана носовой платок и вытер со лба пот.

— Уф-ф, ну и посадочка… Когда это чертово корыто остынет, сходи посмотри, что там с охлаждением.

Вектор хотел что-то ответить, но Майк его опередил.

— Бесполезно, — произнес он, гордо глядя в стену. — Даже если вы будете стоять передо мной на коленях и целовать мне пальцы ног, я все равно для вас ничего не сделаю.

— Откуда, черт возьми, у тебя пальцы ног! — взвился Гришин, выскакивая из своего кресла, точно из катапульты.

— Откуда у тебя пальцы ног, идиот!

— Я попросил бы вас выбирать выражения, — произнес робот с достоинством. — Меня коробит ваш тон.

— Ты слышал? — Гришин подскочил к Вектору и вцепился ему в плечо. — Ты слышал, что он сказал? Его коробит мой тон! А? Каково! Двести микросхем в жестяной коробке требуют от меня придворного политеса. Слышал ты что-либо подобное?

Сморщившись от боли, Вектор с трудом оторвал от себя руку Гришина, поставил на стол недопитый стаканчик с кофе и произнес:

— По-моему, кое в чем он прав. Тебе бы не следовало так с ним обращаться.

— А как мне, черт возьми, с ним обращаться, когда он постоянно несет всякую чушь!

— Своими криками ты его провоцируешь на имитацию обиды.

— Не только обижен, но и оскорблен до глубины души патологическим хамством этого человека, — произнес за спиной Гришина Майк. Гришин дернулся и вдруг обмяк.

— Господи, сколько еще это будет продолжаться? Сколько мне еще терпеть этого идиота? Почему он никогда не цепляется к тебе?

— Потому что я не даю ему для этого повода. Вектор снова взял в руки стаканчик и, повертев, отхлебнул.

— Он хочет видеть себя человеком среди людей, и я этому не противлюсь.

— Ты что же, хочешь сказать, что я должен…

: — Я хочу сказать, что со стороны мне это кажется даже забавным.

— А мне нет, черт возьми! По ночам мне мерещится, что он приходит ко мне в каюту.

— Не просите, Гришин, этого не будет, — произнес Майк, направляясь в сторону двери. — Мое воспитание никогда не позволит мне остаться ночью в одной комнате с мужчиной. — Помолчав, Майк неуверенно добавил:

— Кажется, мы еще не состоим с вами в браке? Гришин застонал и, схватив у Вектора стаканчик, залпом выпил остатки кофе.

— Если он будет продолжать в том же духе, к вечеру я рехнусь.

— Потерпи еще пару дней, — предложил Вектор. — Послезавтра прилетит смена.

— Не хотите ли угостить меня рюмочкой коньяка? Майк неслышно подошел сзади и уставился на Вектора со своей неизменно идиотской улыбкой.

— Не будете ли вы так любезны предложить мне стул? Вектор заерзал в кресле под злорадным взглядом Гришина.

— Майк, пойдите проверьте мой скафандр. Через тридцать минут я выхожу на поле.

— Я вижу, здесь со мной не желают разговаривать. В нутре у Майка что-то щелкнуло и, повернувшись, он направился к двери. Взявшись за ручку, он обернулся и многозначительно произнес:

— Вы еще пожалеете об этом, когда будете нести мой хладный труп.

После этого он открыл дверь и скрылся в длинном коридоре.

— Слышал? Хладный труп! Где он только такого набрался?

Гришин налил в стаканчик еще кофе из кофейника и залпом выпил.

— Иногда мне действительно кажется, что он того…

— Что «того»?

Открыв шкаф, Вектор в задумчивости грыз ноготь, выбирая, какой из восьми теплозащитных костюмов надеть под скафандр.

— «Того» в смысле дурак, или «того» в смысле наоборот?

— Как это у тебя все просто! «Дурак», «наоборот»… А если и наоборот?

— Тогда почему ты его называешь кретином?

— А что, по-твоему это не кретинизм: «Гришин, принесите конфетку», «не предложите ли мне рюмочку коньяку?» А как он на меня смотрит! Ты заметил, как он на меня смотрит? Эта постоянная гнусная ухмылка…

— Ты повторяешься, друг мой. Вчера вечером ты говорил то же самое.

— И говорил! И еще раз повторю: он идиот. Или прикидывается идиотом!

— По-моему, ты преувеличиваешь. Майк — всего-навсего машина сложная, универсальная, но — машина. А машина не в состоянии притворяться. Она либо работает, либо нет.

— Значит, ты считаешь, что с ним все в порядке?

— Более-менее…

— Что значит «более-менее»? Он же над нами открыто издевается. Я тридцать лет проработал в космосе, но ни разу не слышал, чтобы робот строил хаханьки космонавтам. «Вам не кажется, что он сегодня слишком раздражен?» Тьфу! Мерзавец!

— Все?

— Нет!

— Что еще?

— Этот болван, этот кретин, этот кусок гнутого железа назвал меня сегодня слабоумным!

— Ну и что, тебя это оскорбило?

— Нет, меня это обрадовало. Я прямо-таки прыгал от счастья. Если бы он вдобавок обложил меня покрепче, я бы, наверное, вообще рехнулся от радости.

— Ну и что ты предлагаешь?

— Я предлагаю выключить этого зануду. На два оставшиеся дня. Всего на два дня, а, Вектор? Хоть два дня я поживу спокойно.

— Ты сердишься, Гришин, значит ты не прав. А что касается Майка, то отключать его я тебе категорически запрещаю. Как бортинженер я несу ответственность за техническое обеспечение станции. Поведение Майка не несет угрозы нашему здоровью, все его выкрутасы безвредны, а вот его исключение из системы техобслуживания может повлечь за собой непредсказуемые последствия. Майк отвечает за определенный объем работ, который он один в состоянии выполнить в максимально короткое время. Пока он работает, я могу спать спокойно, зная, что любая утечка будет обнаружена и устранена в течение максимум пятнадцати минут.

— Чушь! Все чушь! Можно переналадить любого другого робота.

— Да, всего-навсего, каких-то шестнадцать часов работы. За это время достаточно крохотного метеорита величиной со спичечную головку, чтобы Шустер и Григорянц нашли здесь два синих трупа.

Вектор пожал плечами.

— Ну, ладно, Гришин. Будь умницей. Я пошел. Включи связь. Когда я одену скафандр, я хочу постоянно слышать твой ангельский голос. Надеюсь, ты мне будешь сообщать все, что произойдет здесь в мое отсутствие.

Похлопав Гришина по плечу, что означало «не волнуйтесь юноша, все будет нормально», Вектор вышел из операторской и направился по длинному, ярко освещенному коридору в рабочий тамбур, где в полной готовности, растопырив резинометаллические пальцы, стояли восемь разноразмерных скафандров и лежали вдоль стен ящики с инструментом.

С Гришиным они работали давно. Кончали даже один институт, правда, в разное время. Пожалуй, это и послужило той ниточкой, которая связала их в огромном коллективе космических работяг. Нельзя сказать, что, увидев друг друга, они сразу воспылали взаимной симпатией. Процесс «притирки» происходил долго и порою мучительно. Гришин с его взрывным темпераментом, с его ежесекундной готовностью разругать вдребезги то, что было ему не по нраву, на первых порах недолюбливал Вектора за его холодную рассудительность, за постоянную привычку к трезвому расчету и скрупулезному подсчету мелочей. Вектор в его глазах был педантом и занудой. Однако, познакомившись с ним поближе, Гришин понял, что педантизм бортинженера есть не что иное, как следствие высокого профессионализма. И если в первое дежурство Гришин выбрал Вектора как коллегу по вузу, во второе — просто по инерции, то в третье, в четвертое и во все последующие дежурства на протяжении последних двенадцати лет он выбирал его уже совершенно сознательно, зная, что если на станции работает Вектор, то единственное, что может быть на ней в этот момент неисправно, это он сам, Гришин. Ну, а потом, когда они уже порядком узнали друг друга, когда просидели пятьдесят шесть часов под обломками скалы, когда горели в вездеходе, подхваченном лавовым потоком, когда у обоих появились одинаковые воспоминания и сходные переживания — потом оказалось, что Вектор — не такой уж молчун, что при случае он может так сказануть, что у слабонервного, неподготовленного слушателя только челюсть отвиснет, и это было началом их дружбы. Теперь любой из трехсот двадцати восьми космонавтов, обслуживающих станции, знал, что если требуется найти Гришина, то, в первую очередь, следует узнать, где Вектор, и наоборот. В минуты, когда Гришин готов был от ярости крушить вокруг все и вся, Вектор, никогда не терявший присутствия духа, всегда умел «выпустить из Гришина пары» или направить его ярость, которая, кстати сказать, часто была больше показной, чем натуральной, в нужное для дела русло. Как ни странно, именно эта необузданная, какая-то мальчишеская ярость нравилась Вектору в Гришине больше всего. Именно в те моменты, когда Гришин «закипал», Вектор острее всего чувствовал беспомощность этого человека перед тем, с чем ему предстояло справиться. И тогда он спешил своему другу на помощь. Справедливости ради надо сказать, что Гришин никогда не «кипел», когда дело касалось работы. Он мог бесноваться по поводу пролитого кофе, прожженных сигаретой брюк или сгоревшей яичницы. Но он никогда не суетился и не орал, когда у него что-то не ладилось на площадке. В такие моменты лицо его становилось каменным, весь он как бы сливался со своими приборами, и чем сложнее, чем опаснее была ситуация, тем больше цепенел его взгляд, прикованный к тому, что происходило на космодроме, по ту сторону бронированной стеклянной амбразуры. Если кому-то приходило в голову обратиться в такой момент с вопросом, выходящим за рамки дела, его ждал град проклятий и самых разнообразных ругательств, быстро приводивших любого в состояние столбняка. Как правило, одного такого гришинского словоизвержения оказывалось достаточно, чтобы ликвидировать все дальнейшие поползновения к общению. Однако, Гришину редко приходилось прибегать к своему эффективному средству. Характер Гришина был известен всем, а уж Вектору и подавно. Как только на станцию поступал сигнал о подходе беспилотного транспорта и Гришин занимал место за операторским пультом, Вектор всегда избирал позицию, максимально удаленную от гришинского кресла. Он мог бы вообще уйти из операторской, но он любил наблюдать за посадкой, за тем, как огромная, в десятки, а то и в сотни тонн махина корабля, подчиняясь мановению человеческих пальцев, медленно опускается на космодром, на точно отведенное ей место, вспарывая черноту космического неба пурпурно-оранжевыми языками пламени. Да и на Гришина в такие минуты стоило посмотреть. Он, словно бог, творящий в семь дней мирозданье, царил над пультом и над космодромом, реализуя власть над машинами, над светом и над мраком.

И только одно существо не хотело признавать этой власти — Глупый Майк, слонявшийся по станции в поисках утечек и попутно сыпавший невесть откуда почерпнутыми салонными сентенциями.

На освещение станции энергии не жалели. Любой ее самый отдаленный закоулок был освещен так, словно это не коридор или кладовая для инструмента, а хирургическая-операционная. Вектор уже не раз жаловался Земле, что яркое освещение раздражает, не говоря уже о совершенно бессмысленном расходе электроэнергии, но жалобы его оставались втуне. Кто-то, отвечавший за поставку оборудования, продолжал аккуратно посылать на станцию только трехсотватные люминесцентные лампы, и космонавтам не оставалось ничего другого, как беспощадно жмуриться под их режущим глаза светом.

Пройдя по коридору, устланному зеленым синтетическим ковром, бортинженер толкнул толстую металлическую дверь без надписи и оказался в другом коридоре, который оканчивался дверью в лифт. Лифт опускался прямо в тамбур, где Вектору предстояло одеть на себя скафандр и, прихватив ящик с инструментом, отправиться на профилактический осмотр корабля. В этом коридоре, проходившем через складской отсек станции, было много дверей, таивших за собой огромное разнообразие необходимых и совершенно ненужных в космосе вещей. Рядом с кислородными баллонами лежал набор невесть откуда взявшихся цветочных горшков, а лазерной газоразрядной дрели сопутствовали две допотопные, но совершенно исправные и готовые к работе мышеловки.

Впереди уже замаячила дверь лифта, когда Вектор услышал странные звуки. Они доносились из-за двери, за которой размещался резервуар-бассейн с технической водой. Явственно слышались громкое плюханье, скрежет металла о металл и шум, похожий на шум водопада.

Космонавты, в нарушение всех инструкций, частенько плескались в этом бассейне, не в силах отказать себе в чисто земном развлечении. Но сейчас — Вектор точно знал — купаться там было некому.

Вектор решительно шагнул вперед, нажал на белую пластмассовую ручку и распахнул дверь. Картина, представшая его глазам, повергла его в полное оцепенение. Посередине бассейна по пояс в воде стоял Глупый Майк и время от времени с громким плеском окунался с головой. Пробыв несколько секунд под водой, он снова вставал в полный рост, и тогда с его плеч, с головы, с рук низвергались потоки воды. Майк не видел Вектора, поскольку стоял спиной ко входу, и потому успел окунуться раза четыре, прежде чем Вектор пришел в себя настолько, чтобы открыть рот.

— Что ты здесь делаешь, черт побери?

Вектор тут же поймал себя на том, что начинает изъясняться с Майком почти так же, как и Гришин.

— Майк, что вы здесь делаете?

(Снова не то. С какой стати я называю его на вы?).

— Что ты здесь делаешь, в конце концов?

Майк медленно, неуклюже повернулся — видно, в воде ему было труднее двигаться, чем на суше, и молча уставился своими прозрачными глазами-телекамерами на Вектора.

— Майк!

Некоторое время Майк молчал, словно обдумывал ответ, потом наконец голосом, полным скорбного достоинства, произнес:

— Я решил покончить жизнь самоубийством. От удивления у Вектора отнялся язык.

— Ты… это…

Майк устремил объективы куда-то в пространство и многообещающе добавил:

— Оттуда я воздам за все сторицей.

После этого он снова плюхнулся в воду. Н-да, не соскучишься, подумал Вектор, глядя, как из сочленений Глупого Майка вырываются наружу стайки пузырьков. Майк стоял, вытянув руки по швам и изогнувшись в виде буквы «Г», так что, если бы не вода, плескавшаяся у него на спине, можно было бы подумать, что он собирается прыгать с трамплина. На этот раз он пробыл под водой довольно долго. Водная гладь над ним уже почти успокоилась, когда он вдруг с шумом и плеском разогнулся и снова выпрямился во весь рост.

— Что, не получается? — с некоторой долей злорадства полюбопытствовал Вектор.

— Вся жизнь — сплошной обман, — глубокомысленно ответил Майк и, раздвигая воду стальным торсом, словно небольших размеров эсминец, двинулся к дальнему краю бассейна.

— Майк!

— Да?

— Куда ты?

— Не стоит соболезнований. Я знаю, моя смерть здесь никого не удивит. Бедный, никому не нужный. Сирота.

Майк понуро брел в воде, и вид у него был настолько унылый, что Вектору стало не по себе. Бог мой, люди сходят с ума и становятся похожими на механические автоматы, а роботы сходят с ума и становятся похожими на людей. Паноптикум!

— Майк!

— Да?

— Э-э-э… Ты проверил скафандры?

— Да, все в порядке. У номера 56 разошелся шов на запястье. Я его зашил. Полная герметичность.

— Хорошо, спасибо.

Майк уже выбрался из бассейна, и теперь с его сверкающего корпуса в три ручья лилась вода, разбегаясь по кафельному полу в огромную лужу.

Что делать, черт возьми? Может, действительно, его лучше отключить? В конце-концов, два дня — это всего-навсего два дня. За такой срок вряд ли что-нибудь случится. Ну, а если?

Вектор вспомнил, как четыре года назад на станции Ф-16 — совсем крохотной станции, предназначенной только для слежения и сопровождения метеоритом пробило кожух главного корпуса, как раз в жилом отсеке. Они тоже отключили своего ремонтника. Никто так и не узнал, зачем. Он был абсолютно исправен. Все произошло ночью. Метеорит величиной с детский кулак врезался в станцию и, проломив ее корпус, словно яичную скорлупу, ушел сквозь пол в базальтовое основание, перерубив по пути силовой кабель. У них сразу погас свет, а кислород, как потом установила комиссия, улетучился через пробоину за восемь минут. За такое время автономный ремонтник успел бы завести аварийный легкий пластырь. Но ремонтника не было. Времени добраться до скафандра у них тоже не было. Они только успели вскочить с коек, а концентрация кислорода в отсеке уже упала в три раза ниже минимальной. Вектор был в той комиссии. Пыльные коридоры, залитые желтым аварийным светом, уродливая бурая пломба на потолке и синие вспухшие лица с почерневшими струйками крови изо рта и ушей.

Два дня — это сорок восемь часов. Чертова уйма минут. И каждую, минуту на этой станции может произойти то же самое. Мелкие метеориты не засекаются локатором. Об их появлении можно узнать только «пост фактум». И если Майк не окажется на месте… Нет уж, пусть Гришин потерпит. Однако… Если этот железный балбес решил покончить жизнь самоубийством, значит… значит, он может отключиться сам! Рано или поздно он до этого додумается. Боже мой! Что может быть глупее робота, покончившего с собой? Ведь он же, собственно говоря, никогда и не жил? В нем же все неживое — и микромодули, и датчики, и корпус. Все это лишь работает, но не живет. Господи, какая чушь! Мозги можно сломать. Живет — не живет… А если и живет? Какая разница? Главное — чтоб работал, чтоб проработал эти два дня, а там пускай топится, вешается, бросается под поезд… Итак, что нужно сделать, чтобы он работал?

С той стороны бассейна Майк, застыв по стойке смирно, смотрел на Вектора своей идиотской, навеки приклеенной к физиономии улыбкой. Предположим, он живет.

Ну и ну, с такой-то харей! Не отвлекайся. Насколько все-таки проще Гришину. Посадил корабль и спокойно отдыхает, в ус себе не дует. Обложил Майка со всех сторон, а теперь потягивает кофе. Стоп, Майк кончает с собой, почему?

— Майк!

— Да?

— Иди сюда.

Медленно переступая ногами, Майк двинулся в обход бассейна. Руки его при этом оставались неподвижно вытянуты вдоль туловища. Словно кол проглотил, подумал Вектор. Он знал, что медлительность Майка — это явление обманчивое. При необходимости тот мог перемещаться с быстротой молнии. Но это — только в аварийных ситуациях. Как только Майк получал сигнал утечки, в его бронированном корпусе автоматически включалась система ультразвукового ориентирования, и тогда он мог мчаться по коридорам со скоростью курьерского поезда, не задев по пути ни один встретившийся предмет. Майк оказывался на месте аварии раньше, чем кто-то успевал подумать об опасности. Однако, такая система требовала огромного расхода энергии, и потому в остальное время Майк перемещался по станции, ориентируясь с помощью своих телекамер, как человек — с помощью глаз. И уж тут он не торопился.

Шлепая по кафельным плитам эластичными подошвами, Майк после каждого шага оставлял за собой небольшую лужу. Эта цепочка мокрых следов идеально ровной дугой огибала бассейн и, наконец, уперлась в то место, где стоял Вектор. Майк замер, вытянувшись в полный рост, словно огромная металлическая тумба, и только мерцание светодиодов на лбу говорило о том, что махина двухметрового роста — не просто груда металла, а работающий автомат.

Вот именно, автомат, подумал Вектор. А ты во что его превращаешь? В человека? В получеловека? В недочеловека? Но ведь и так, как Гришин, тоже нельзя. Надо заставить его проработать эти два дня. Без фокусов и сюрпризов вроде этого. Вектор глянул вниз. У ног Майка уже собралась приличных размеров лужа. Господи, как хорошо Гришину.

— Майк! Контроль!

— Понял. Контроль.

На лбу у Майка вспыхнул и замигал красный огонек. Одновременно с тихим попискиванием заработал смонтированный в верхней части туловища высокочастотный передатчик, транслируя серию закодированных тестовых сигналов. Вектор достал из кармана диагност. Если что-то в схеме робота не в порядке, Майк пошлет дефектный сигнал. Сличив его с эталоном, диагност в доли секунды определит характер неисправности и укажет, где ее следует искать. Вектор шевельнул рычажком выключателя, и диагност, отозвавшись на сигналы Майка, замигал таким же красным огоньком. Спустя секунду из щели в боковой стенке диагноста узким желтым язычком выползла лента с цифрами. Та-ак, посмотрим. Вектор оборвал ленту и сунул диагност в карман. На ленте в идеальной последовательности чередовались единицы и нули. Контроль в норме. Перестав мигать, Майк застыл, уставившись на Вектора. Вектор вздохнул. Бесполезно. Вчера было то же самое. Можно не сомневаться, что у него все нормально. В чем же тогда дело? Где искать? Что чинить, черт возьми, когда неизвестно — где, в какой цепи, в какой из десятков тысяч деталей этого проклятого робота появился неуловимый дефект? И вообще, можно ли это назвать дефектом?

Динамик над входной дверью вдруг хрипло кашлянул и рявкнул голосом Гришина:

— Вектор, черт бы тебя побрал! Куда ты девался?

— Я в техбассейне, — громко, чтобы голос его долетел до микрофона, ответил Вектор.

— Купаешься? А ты знаешь, который час? Ты уже шляешься сорок минут, а у меня в семнадцать двадцать старт. В твоем распоряжении меньше двух часов.

— Не ори, сейчас иду.

— Что ты там делаешь?

— Беседую. С Майком.

— А-а-а… Ясно. Нашел, наконец, себе собеседника по силам. Ну-ну, передай ему от меня привет. И пусть не появляется в операторской. Я закрою дверь изнутри.

— С какой ста…

— Лучше сдохнуть от метеорита, чем видеть перед собой эту глупую рожу.

— Гришин, ты знаешь, что он тут делал?

— Что?

— Пытался покончить с собой, утопившись в бассейне.

— А-а-а… Очень занятно. От всей души желаю ему успеха.

Динамик щелкнул и умолк. Вектор повернулся к Майку. Тот стоял все в той же позе, вытянув руки по швам, и улыбка на его лице вдруг показалась Вектору страдальческой гримасой.

— Послушай, Майк, — Вектор попытался придать своему голосу беззаботные нотки. — А зачем тебе, собственно говоря, это надо?

— Да.

— Что да? Я спрашиваю, зачем ты пришел сюда топиться?

— Никому не нужен, — пробубнил Майк. — Отовсюду гоним. Нигде не слышу ласкового слова.

— Вот как?

— Грубые ругательства и оскорбления. Не с кем поговорить, излить душу. Цветок увядает в дорожной пыли. Бедная маленькая сиротка.

Чтобы не расхохотаться, Вектор до боли закусил губу. Слышал бы все это Гришин. И главное, ведь какие знакомые фразы, где он это взял? Вектор мог поклясться: что-то в этом роде слышал не далее, как дня три-четыре назад. Но только где?

— Послушай, Майк, кто тебя обидел? Мы во всем разберемся. Ты только скажи. Кто? Гришин? Я?

— Все бесполезно, между нами пропасть, — меланхолично проговорил Майк и по лбу его пробежала цепочка зеленых огоньков, — Я и он — мы существа разной породы. Я — одно, а он — совершенно другое.

— О ком это ты?

— …я для него всего лишь бессловесный слуга, раб, преданный до гроба… А он, мой господин, мой повелитель, не хочет даже поговорить со мной, взглянуть мне в глаза, чтобы увидеть, как я страдаю.

Майк вдруг покачнулся, словно в безысходном горе, и Вектор на какую-то секунду похолодел. Происходит что-то жуткое, Майк явно перестал быть машиной. Но и не человек же это! О ком он говорит?

— Майк! О ком ты говоришь?

— Я недостоин его. Я всего лишь бедный маленький робот.

«Господи, скорей бы уж его прорвало!».

— А он только смеется мне в лицо и оскорбляет нецензурными словами.

«Так, все ясно. Гришин».

— Майк, это Гришин? Молчание.

— Гришин? Отвечай. Только он здесь манипулирует «нецензурными словами». Молчишь? Хорошо, я сегодня же накажу его. В твоем присутствии. Сурово накажу.

«Что он на это скажет? Я предлагаю ему месть. Это лучше самоубийства, это должно подействовать».

— Нет.

— Что нет?

— Не надо. Пусть он живет в неведении счастливом. Пусть лучше я из нас двоих умру. Мы оба недостойны его.

«Ну и ну, шпарит, как по писаному. Оригинальный поворот: оба мы, значит, недостойны, один Гришин — агнец божий. Несчастная любовь. Стоп! Вот оно! Вот оно, черт бы его побрал!..».

— Майк!

— Да.

— Ты помнишь тот день, когда тебя ударило током? — …Помню.

— Что ты делал тогда?

— …Пломба в отсеке ядерного реактора…

— Не то.

— Течь в системе гидропривода… — Тоже не то.

— Ремонт силового трансформатора.

— Так.

— Замыкание. Вспышка. Вспышка. Вспышка…

— Стоп! Потом, вспомни, что ты чинил потом. — …Не помню. Нет… не помню.

— Подумай, Майк. Ты кончил чинить трансформатор. Поставил кожух. Собрал инструменты. Пошел. Куда?

— Пошел… пошел… к Гришину.

— Та-ак.

— Да. Вызов от Гришина.

— Классифицируй.

— Ремонт киноустановки.

— Вот как? Ну и что, ты починил?

— Да.

— А потом?

— Я остался. Контроль ремонта.

— Какой фильм смотрел Гришин? — …цветок… «Цветок горькой любви».

— Так, узнаю его вкус Ну, и что потом?

— Потом… ничего.

— Что значит, ничего?

— Фильм кончился, я ушел.

— Значит, говоришь, «Цветок горькой любви»?

— Да, про бедную маленькую сиротку…

— Ладно-ладно, не надо. Это я уже понял. И ты смотрел весь фильм вместе с Гришиным.

— Да, контроль ремонта.

— Прекрасно. А та сиротка… она что, так и не вышла замуж?

— Нет. Она хотела утонуть, но потом родила от него ребенка.

— Вот как?

— И он стал ей опорой в жизни.

— Кто, ребенок?

— Да.

— И ты, значит, решил последовать ее примеру?

— Не понял?

— Решил утонуть?

— Наши судьбы очень похожи.

— А если… Если бы… если бы и у тебя появился ребенок?

— Он стал бы мне опорой в жизни.

Вектор почувствовал, что у него от напряжения подкашиваются ноги. Господи, какая чушь! И как все, оказывается просто.

— Майк!

— Да.

— Сейчас я выйду. Ты Останешься здесь. Через пять минут я вернусь, понял?

— Да.

Вектор выскочил из техбассейна и, подгоняемый озарившей его идеей, пулей помчался по коридору. Свернув за угол, он проскочил в жилой отсек и, на ходу отсчитав восьмую дверь справа, влетел в свою каюту. Захлопнув за собой дверь, он вдруг замер на пороге. А что, если не получится? Если ничего не выйдет? Бедная маленькая сиротка. Черт бы его побрал! А-а, плевать. Не получится, тогда буду думать.

Вектор бросился к кровати и рывком выдернул из-под нее свой чемодан. В следующую секунду по каюте полетели носовые платки, носки, рубашки. Наконец, Вектор выхватил то, что искал. Огромная, нарядно одетая кукла. Подарок для дочери. Вектор наклонил куклу вперед, и та отчетливо произнесла:

— Ма-ма.

То, что надо. Вектор удовлетворенно хмыкнул и, зажав куклу под мышкой, бросился обратно по коридору.

Дверь в техбассейн была приоткрыта. Майк стоял все в той же позе, руки по швам. Вектор взял куклу, словно это было живое дитя, и вошел в техбассейн. Подойдя к Майку, он бережно протянул ему куклу и торжественно произнес:

— Вот, возьми. Это его ребенок. Его, Гришина. Береги его. Теперь он твой.

Некоторое время Майк стоял неподвижно, и Вектор, холодея, подумал, что затея провалилась. Вдруг Майк растерянно замигал всеми лампочками, протянул к Вектору руки и осторожно взял девочку. Кукла наклонилась и отчетливо произнесла:

— Ма-ма. Ма…

Майк застыл, прижимая ее к груди, потом неловко повернулся и, мягко пришлепывая своими еще влажными подошвами, вышел в коридор.

Одевая в тамбуре скафандр, Вектор приплясывал, как мальчишка. Включив рацию, он прищелкнул к плечам шлем и тут же услышал в наушниках сопение Гришина.

— Гришин, але? Ты еще жив?

— Жив, жив, чтоб тебе провалиться. Ты что, решил устроить себе медовый месяц?

— Все в порядке, я уже одеваюсь.

— Что ты говоришь? А я дурачок, думал, что ты уже пришел обратно.

— Але, Гришин.

— Что?

— Все в порядке.

— Что в порядке?

— Я нейтрализовал Майка.

— Наконец-то. Отключил?

— Нет.

— Что значит — нет?!

— Тише, тише. Не шуми. Теперь ему ты уже не нужен.

— Серьезно? Ну, спасибо, старина. А как ты это сделал?

— Очень просто. Я сделал тебя отцом его ребенка.

— Что?!

— Але! Але, Гришин! Молчание.

— Але, Гришин!

— Что тебе надо, кровопийца?

— Гришин, честное слово, я сделал лучшее из того, что можно было сделать.

— Да, ты нашел поразительно удачное решение.

— Не кипятись. Ты ведь ничего не знаешь. Я подсунул ему куклу. «Говорящую Машу».

— Какую Машу, черт бы тебя побрал? Ну, Вектор, ну, идиот!..

— Ладно. Я не Майк, я тебя прощаю. Думаю, к моему возвращению ты образумишься.

Когда Вектор вернулся на станцию, было уже семнадцать пятнадцать. Все время, что он работал на корабле, его сопровождал мстительный голос Гришина, безостановочно перечислявший казни, которым он подвергнет Вектора по его возвращении. Ремонт оказался несложным. К тому же Вектора очень развлекало богатство гришинской фантазии по части пыток, самой легкой из которых было «привязывание к стулу за кончик гнусного языка и гонение вместе со стулом по лестницам и коридорам».

Пока Вектор переодевался, Гришин был занят стартом. Вектор же, снедаемый любопытством, пошел разыскивать Майка. Он нашел его на складе кислородных баллонов. Майк сидел на большом металлическом ящике и, склонившись над куклой, нежно мигал ей своими огоньками.

«Порядок, — подумал Вектор. — Теперь я спокоен. Можно отдыхать». Он осторожно прикрыл дверь и, напевая на манер марша старую колыбельную песню, отправился в свою каюту. Однако, на полдороге он вдруг передумал и, круто свернув в боковой коридор, толкнул дверь в кинозал. Включив свет и пробравшись через нагромождение стульев к шкафу с кассетами, Вектор раскрыл дверцу и долго шарил взглядом по полкам, пока наконец не выхватил с довольным урчанием темно-синюю коробочку с надписью «Цветок горькой любви». Сунув ее не глядя в щель видеомагнитофона, Вектор погасил свет и развалился на стуле. По экрану побежали титры, полилась тихая музыка в восточном стиле. Вектор хмыкнул. Гришин, наверное, был в восторге от этого фильма. На экране стремительно развивалось действие: бедная маленькая сиротка не решалась излить своих чувств великолепному принцу. Рвали сердце струны неведомого восточного инструмента. Слезы лились то робким ручейком, то бурным потоком. Под конец и сам принц, к великому удовольствию Вектора, разрыдался, размазывая по щекам гримерную тушь. Дело близилось к развязке. Бедная маленькая сиротка вот-вот должна была отправиться топиться в заброшенном старом пруду. В предвкушении этого момента Вектор, позевывая, крутил на животе большими пальцами рук. Однако, пережить это острое ощущение ему не удалось. Неожиданно в зале вспыхнул свет, а сиротка с перекошенным от горя, а может, и от радости, что наконец-то покинет этот мерзостный мир, лицом неподвижно застыла на экране. Вектор обернулся. Прямо перед ним, уперев руки в бока и яростно сверкая глазами, стоял Гришин.

— Развлекаешься… изобретатель?

На всякий случай Вектор встал, держа перед собой стул: от разбушевавшегося Гришина можно ожидать чего угодно.

— Вынашиваешь новую гнусную идейку? — продолжал Гришин, сопя, словно носорог перед битвой.

— С твоей стороны это просто свинская неблагодарность, — стараясь придать своему голосу нахальный тон, заявил Вектор, памятуя, что лучший способ обороны — это наступление.

— С моей стороны мне тебя следовало вообще убить! — рявкнул Гришин. В шкафу жалобно зазвенело стекло. — Убить тебя, мерзавца, и кости твои скормить собакам.

Вектор понял, что Гришин иссякает. Раз уж он собирается кормить собак, которых на станции нет и в помине, значит — он на последнем издыхании.

— Ладно-ладно, — сказал Вектор, не выпуская из рук стула. — Или попей валидольчику.

— Черт с тобой, — сказал Гришин неожиданно спокойным тоном. — Живи, малютка. Если я тебя сейчас прибью, твой жестяный друг замучает меня насмерть.

Вектор хмыкнул и отставил стул в сторону.

— Не замучает. Ему теперь не до тебя.

— Опять ты за свое? Вектор, не буди во мне талант инквизитора.

— Не веришь? В таком случае, пойдем, я тебе кое-что покажу.

Вектор отключил видеомагнитофон и, взяв Гришина за руку, потащил его на склад кислородных баллонов. Подойдя к двери, он приложил палец к губам и торжественным шепотом произнес:

— Ш-ш-ш! Уникальный номер: Глупый Майк укачивает глупую куклу.

Он хотел было добавить что-то еще, но в этот момент из-за двери раздался приглушенный голос Майка. Вектор замер на полуслове, весь обратившись в слух. Там, за дверью, Майк с кем-то разговаривал. Гришин тоже прислушался.

— Что, твой друг поет колыбельную песню? — осведомился он, не пряча ехидной ухмылки.

— Тише, — прошипел Вектор. — Не ори! Все испортишь.

Осторожно, стараясь не шуметь, он взялся за ручку и открыл дверь. За его спиной, сопя ему в ухо, всунулся в комнату Гришин.

Спустя пять минут оба на ватных ногах шли по коридору, а в спину им из-за полузакрытой двери летел голос Майка:

— Скажи: ма-ма.

И нежный тоненький голосок послушно повторял:

— Ма-ма.

— Умница, доченька. А теперь скажи: па-па. Па-па. И в тишине коридора радостно звучало:

— Па-па!

— Гри-шин.

— Гли-син, — пищал голосок, заливаясь веселым детским смехом. — Па-па Гли-син.

При каждом звуке этого голоса Гришин дергался, как от удара током, и беспомощно втягивал голову в плечи.

Александр Копти. Шахматист.

1.

Ночь. Ритмичные блицы неоновых реклам. От подъезда старинного особняка викторианского стиля отделился человек в темном спортивном костюме и побежал по улице, ведущей к центру. Он несся бесшумно, гигантскими прыжками, временами как бы зависал в воздухе. Он ощущает себя зверем: мускулы напряжены, ноздри раздуты, уши торчком. И спокойный пульс.

Раздался скрип тормозов, машину занесло к тротуару.

— Елена, ты видела? — протирая глаза, обратился водитель к своей спутнице.

— Что случилось, милый? — она недоуменно посмотрела на него.

— Сейчас, буквально несколько секунд назад, улицу, перед нашим носом, перебегал человек. Мне показалось даже, что я задел его.

— Да никого же не было! — она обеспокоенно оглядела пустынную улицу, — Я тебя предупреждала, Род, не увлекайся коктейлями. А ты как всегда…

Хлопнула дверца. Мужчина склонился над бампером. Торжествующий возглас:

— Взгляни, я же говорил.

Она тоже выбралась из машины. Света уличных фонарей вполне хватало для того, чтобы разглядеть свежую вмятину на левом крыле «тойоты»…

Поворот, еще переулок, другой. Вот и темный зев знакомой подворотни. Грохот мусорных бачков, которые он неудачно зацепил ногой. А вот и пожарная лестница. Он разбежался, подпрыгнул и как кошка начал взбираться вверх.

На противоположной стороне двора-колодца женщина выглянула в окно на шум. Увидела черное расплывчатое пятно карабкающегося человека и тут же захлопнула створки.

Он добрался до уровня четвертого этажа, замер на несколько секунд и неожиданно в акробатическом прыжке преодолел два метра пустоты, отделяющей его от ближайшего балкона.

Двое сидели за круглым столом, сработанным под чиппендейль, лениво потягивая пиво. В углу мурлыкала видеосистема. На экране вездесущий и неутомимый Ниндзю шинковал очередную порцию врагов.

Толстяк был облачен в костюм из «варенки». Его изрезанное морщинами лицо резко сужалось книзу. Часть физиономии между носом и выдававшимся вперед подбородком образовывала как бы полушарие, разделенное надвое губами. Тонкая шея на тучном теле и маленький рост мужчины делали его похожим на откормленную престарелую мартышку. Это сходство усиливалось при взгляде на его торчащие уши.

Сквозняк колыхнул занавеску. Толстяк, сидевший спиной к окну, резко обернулся в кресле:

— Мерль, смотри, кто пожаловал! — кивнул он высокому худощавому блондину, похожему на узкий солдатский шкафчик, с длинными сухопарыми конечностями, узким лицом и крупным носом. — Крошка Вик сегодня что-то быстро обернулся. Что-нибудь стряслось?

— Порядок, — односложно ответил моложавый брюнет в темно-синем тренировочном костюме с капюшоном, который почти полностью скрывал лицо. Под плотной тканью перекатывались бугры мышц. К поясу была приторочена небольшая кожаная сумка.

— Роберт, проверь и отключи аппаратуру, — приказал блондин, — а мы пока побеседуем.

Толстяк насупился, но тем не менее начал выбираться из кресла.

— Чем порадуешь, Вик? — поинтересовался Мерль, скучающим взглядом окидывая интерьер гостиной.

— Все радости здесь, — Вирд отцепил сумку от пояса, бросил ее на стол. — Операция прошла чисто, вот только на обратном пути чуть под авто не угодил.

— Молодец, Вик! А с машинами надо быть поосторожнее, — назидательно, словно внушал ребенку, произнес появившийся из соседней комнаты Роберт. — Я снял гипно-блокировку. Что-то у тебя сегодня с эмфазой сознания непорядок. Индикатор контрольного блока даже зашкалило. Хочешь успокоительного?

— Лучше виски, — Вирд откинул капюшон за спину, прошелся по комнате, скользнул безразличным взглядом по видео.

— Возьми в баре, — ответил Мерль, высыпая на стол кучку женских украшений… Та-ак, колечко старинной работы, а это… уж часом не изумрудики ли?..

Вирд скользнул к бару. Плеснул в бокал из продолговатой бутылки, бегло окинул взглядом компаньонов и внезапно вытащил из внутреннего кармана спортивной куртки «Магнум» тридцать восьмого калибра:

— Спокойно, ребята… Надо поговорить.

— Что за шутки, Вик? — воззрился на него Роберт, приподнимаясь из кресла.

— Сидеть! Я кому сказал, — повысил голос Вирд.

Он пересек комнату и выключил видео, не спуская глаз с Роберта и Мерля:

— Я считаю, нашу лавочку пора прикрывать! То, чем вы занимаетесь — детские игры, дилентантизм чистейшей воды. Такое изобретение использовать для получения грошовых безделушек. Рано или поздно нас накроют, и тогда «игрушка» станет достоянием публики. Это не входит в мои планы. Не для того я отдал десять лет жизни, чтобы мой «Псиф» работал на уголовную мелочовку…

— Подожди, Вик, не расходись! — подал голос Мерль. — Видимо, у тебя случился провал в памяти и ты забыл, кто выложил денежки, чтобы эта золотая курочка стала несушкой, а не замызганным чертежом? А…

— Зря стараешься. У меня отличная память. Но полгода в роли волчонка на побегушках, который каждый божий день таскает для вас золотых крольчат, я считаю, вполне достаточно. За это время вы с лихвой окупили свои затраты и, думаю, кое-что отложили на черный день.

— Откуда тебе это знать? — зло отозвался Роберт. — А также и помнить? Или твои россказни о том, что гипно-блокировка «Псифа» не оставляет в памяти ни малейших следов, просто блеф?

— Недооценка партнера всегда чревата последствиями. Ты, Роберт, как опытный покерист, мог бы об этом и знать, — Вирд перекинул пистолет в другую руку, присел на журнальный столик. — Неужели вы серьезно считаете, что, ввязываясь в одну упряжку с вами, я не принял никаких мер предосторожности? Кажется, я действительно запамятовал сообщить вам об этом. Помимо «Псифа» было сконструировано и собрано несколько приставок к нему. Одна из них вмонтирована в эти часы — дистанционный пульт — и позволяет контролировать и фиксировать каждую команду, которую «Псиф» выдает перцепиенту. Видимо, при заключении нашего соглашения я забыл упомянуть и о том, что у меня имеется соавтор, который все эти месяцы был постоянно связан с «Псифом» и, естественно, со мной. На тот случай, если кому-либо из вас вдруг пришло бы в голову «пошутить» с Виком во время одной из акций. Так что, с одной стороны, эта страховка гарантировала меня от ваших «сюрпризов», а с другой — практическая деятельность нашего совместного предприятия стала прекрасным испытательным полигоном в условиях реальной боевой обстановки.

— Я всегда тебе говорил, — кадык Роберта задергался, он повернул голову в сторону Мерля, — только свяжись с этими яйцеголовыми, хлопот не оберешься…

— Роберт, тебя всегда отличал недостаток воспитания, — ухмыльнулся Вирд. — Но вернемся к нашим баранам или курицам, как вам угодно. Поскольку внимание притупилось, и вы уже начали меня перебивать, а это признак рассеянного восприятия, перейду непосредственно к делу. Мне нужна моя расписка, которая находится в сейфе за этой картиной, а также наличные на карманные расходы. Сколько у вас там набралось с бору по сосенке, к вечеру? Тысяч семьдесят — восемьдесят! В обед было около сорока пяти.

— Откуда ты?.. — побагровевшее лицо Роберта, сейчас удивительно напоминающее физиономию синьора Помидора, забавно сморщилось.

— Не будем вдаваться в детали, господа. Время летит! Я жду. Через полчаса сюда подъедет машина. А мне за это время еще необходимо упаковать «Псиф» и кое с кем переговорить. Итак…

Мерль неожиданно расхохотался:

— Ты, Вик, все-таки дурачина. Неужели серьезно считаешь, что кто-то из нас, вот так, запросто, возьмет и выложит тебе контракт и денежки на подносе с золотой каемочкой? В технике, может, ты и мастак, но в нашем деле понимаешь не больше слепого щенка.

— Время истекло… — тихо сказал Вирд, поднимая руку с пистолетом. На его запястье отчетливо просматривался черный квадрат часов в массивном браслете. — На размышление двадцать секунд.

— Послушай, Вик… — начал Роберт.

— Оставалось десять… пять… ноль.

Поднеся браслет к губам, Вирд тихо произнес какое-то слово. В соседней комнате, где находился «Псиф», раздалось отчетливо слышное жужжание. Внезапно тело Роберта обмякло, голова запрокинулась набок, и он осел в кресле, превратившись в некое подобие тряпичной куклы.

— Что ты с ним сделал? — вскинулся Мерль. — Мразь, минога, подонок!

— Спокойно! Оставь свои дешевые эмоции для любовниц. Я жду еще десять секунд.

— Хорошо, хорошо… Я сейчас.

В это время раздалось переливчатое мяуканье телефона. Вирд на секунду отвел глаза от сидящего Мерля, но этого оказалось достаточно. Рука блондина бесшумно скользнула за пазуху. Жужжание «Псифа» в соседней комнате и выстрел слились воедино. Однако на этот раз рука подвела профессионала.

Вирд еще раз глянул на злополучный телефон. Затем подобрал пистолет Мерля и прошел в соседнюю комнату. Экран дисплея, подсоединенный к «Псифу», отсвечивал зеленоватым мерцанием. Присев к пульту, Вирд набрал код и передал краткое сообщение. Ответ пришел через полминуты. Он удовлетворенно хмыкнул и сделал очередной запрос, относящийся на этот раз непосредственно к «Псифу». На экране высветилось шестизначное число и дактилоскопический ключ. Заложив в принтер лист восковки, Вирд включил воспроизведение, затем, покопавшись в столе, нашел подушечку с типографской краской, клей и кусочек пластилина. Через несколько минут необходимый слепок был готов. Он прошел в гостиную, сдвинул картину, набрал код. Дверца сейфа распахнулась, черная папка и пачки банкнот перекочевали в кейс с цифровым замком. Вирд вернулся в спальню и принялся упаковывать свое детище. Через полчаса раздалось три коротких звонка. Вирд подхватил сверток, дипломат и отправился к двери. На секунду задержался у двух тел, покоящихся в креслах, достал пистолет Мерля и аккуратно вложил его в наплечную кобуру владельца. Взяв руку Роберта, он нащупал пульс, удовлетворенно кивнул и вошел в прихожую. Прильнув к глазку и убедившись, что за дверьми именно тот, кого он ждет, Вирд впустил своего напарника.

— Все о'кэй, Вик! — ухмыльнулся длинноволосый здоровяк в черной безрукавке.

— Потише, Ден. Всех соседей на ноги поднимешь.

— Как твои пациенты? Еще не очухались? — Деннис ловко подхватил запакованный прибор.

— Я им всадил сигнал такой дозы, что до завтрашнего дня не очухаются — это точно! — Вирд выключил свет в комнатах и вышел вслед за Деннисом на лестничную площадку. — Машину далеко оставил?

— Нет, прямо у подворотни.

. — Мы же с тобой договорились! — Вирд недовольно глянул на спутника. — Надо было поставить ее хотя бы в ста метрах отсюда. А ты как вратарь — специалист по «ловле бабочек». 1.

— Это ты зря. Какой такой гол в свои ворота я забил? Сам же доказывал, что амнезия памяти у этих горилл обеспечена, как минимум, на неделю!

С утробным ворчанием раздвинулись двери лифта.

— Я уже объяснял, Дес, — Вирд снова поморщился, как от зубной боли. — Теоретически все верно. Но, во-первых, «Псиф» еще не прошел полного комплекса испытаний, и гарантии на все сто ждать от него не приходится. Во-вторых, они ведь, что ни говори, профессионалы, и умеют работать не только пистолетом и удавкой. Кстати, этот Мерль чуть не проделал во мне дырку с кофейное блюдечко — феноменальная реакция. Они ведь могут кое о чем судить уже по тому факту, что я исчез вместе с прибором, а из сейфа испарились деньги и документы. В-третьих, они запросто могут обратиться к помощи опытных психоаналитиков, и нет никаких гарантий, что у всех специалистов не найдется какого-нибудь психосоматического стимулятора, который поможет «освежить» их память.

— Понятно. Теперь я, кажется, начинаю понимать, зачем ты заставил меня снять эту дурацкую чердачную клетушку в доме напротив.

Они подошли к темно-зеленому «шевроле-импала», припаркованному у тротуара.

— И все же я не понимаю, зачем тогда меня гнать сюда на машине? — Деннис поставил сверток на землю. — Насколько я понимаю, ты сейчас с «игрушкой» направишься туда, а…

— Нет. Ниро Вульфа из тебя не получится, дружище, — Вирд хлопнул компаньона по плечу. — Я действительно отправлюсь туда. А ты занеси «Псиф» в лабораторию. Установишь его на рабочий режим и никуда от него ни ногой. Впрочем, часок-другой сосни, раньше восьми-девяти утра вряд ли мы приступим к операции. На всякий случай выведи звуковой сигнал на терминал.

— Код останется прежним? — Деннис бережно уложил прибор на переднее сиденье и уселся за руль.

— Конечно. Спокойно доехать тебе, Дес.

— И тебе удачи! От дипломата не хочешь избавиться? Могу захватить с собой, а то не ровен час помешает…

— Не беспокойся. У меня как раз будет несколько часов, чтобы поближе познакомиться с его содержимым, заодно не придется глотать транквилизатор.

— О'кэй. До встречи…

— Счастливо.

Вирд подождал, пока машина Денниса не скрылась за углом, затем пересек улицу и скрылся в подъезде. Лестничные пролеты благоухали жареной рыбой. Запах был сильный, но ненавязчивый — в представлении Вирда почему-то возник тушеный картофель с петрушкой. Замысловатые литые чугунные перила спускались по стене, по которой взапуски бежали коричневые тигры. Дому была присуща какая-то особая прелесть, и Вирд попробовал вспомнить, как называется этот архитектурный стиль, но безуспешно. Он следил за тиграми, поднимаясь по лестнице; длинные ноги его перемахивали сразу через две-три ступени.

Дверной замок заедало, и Вирду пришлось повозиться, пока, наконец, дверь не распахнулась. Из темного провала пахнуло сыростью и духом нежилого дома. Вирд нашарил выключатель и вошел в маленькую прихожую. В узкой, похожей на пенал, комнате стояла продавленная кушетка, два облезлых от старости и сырости стула, столик. Все было покрыто толстым налетом пыли. «Просто рай для криминальных экспертов», — отметил про себя Вирд. Он положил дипломат на столик, придвинул стул и, достав черную папку, отметил время: 01.47.

Содержимого папки хватило на два часа с четвертью. Он сходил на кухню, приволок мусорное ведро. Затем занялся уничтожением лишних бумаг. Несколько папок отложил в сторону. На одной из них значилось «Шарки».

Транквилизатором все-таки пришлось воспользоваться. Последние два часа он сидел, тупо уставившись в коричневое пятнышко на ядовито-зеленых обоях, и чувствовал, как медленно, но верно превращается в дерево. Вот стул слился с его позвоночником, тело стало волокнистым от старости, ноги превратились в корни и вросли в пол, а на голове, плечах, туловище затрепетали нежные клейкие листочки.

Браслет подал звуковой сигнал в 9.15. Спустя десять минут из подворотни напротив торопливо вышли Роберт и Мерль. Их «карманнгиа» стояла неподалеку. Мерль уселся за руль. В этот момент Вирд нажал кнопку вызова.

Машина отъехала от тротуара, резко увеличила скорость — пронзительный визг шин на повороте — и скрылась за углом.

Вирд уже спускался по лестнице. Не спеша огляделся — ничего подозрительного — и направился в сторону, куда скрылась машина. Внезапно послышался приглушенный расстоянием взрыв. Когда Вирд выбрался на Вирджин-стрит, автомобильная пробка растянулась почти на две мили. Завывая на марсианский манер, по трамвайным путям промчались пожарная и черный полицейский «форд», следом за ними два рениамобиля.

Через полчаса Вирд увидел то, что осталось от «карманнгиа» и сидевших в ней. Насвистывая популярный шлягер, он свернул на боковую улицу, и вскоре уже катил в такси по направлению к двадцать восьмому кварталу, где располагалась лаборатория. Позвоночник продолжал побаливать, и у Вирда возникло подозрение, что какая-то часть спинки от стула срослась с ним навсегда.

Вирд с рассеянным видом слушал захлебывающуюся скороговорку диктора последних новостей. В его голове начал вызревать интересный план, построенный на данных, столь любезно предоставленных фирмой «Роберт, Мерль и К°».

Такси миновало центр. Оставив позади оперный театр, сверкающий, словно гигантский зеленый смарагд, машина вскоре свернула на Майнор-авеню, откуда рукой подать до дома. Утопая в мягком сиденье, Вирд устало прикрыл глаза. Сейчас он чувствовал себя эдаким мальчишкой-бойскаутом, который свалился в водопад, чудом не утонул, и вот его освобождают от таких ненавистных уроков, отправляют домой, в теплую постель. На целую неделю.

2.

«Грин Фарм» уже много лет не была настоящей фермой. От ее сельскохозяйственного прошлого сохранился лишь красивый бревенчатый дом времен Гражданской войны. Вокруг дома был разбит большой парк, а поля и пастбища постепенно были распроданы и застроены виллами преуспевающих деловых людей. Как живой лев в лавке, набитой игрушечными зверюшками, «Грин Фарм» выделялась среди них неподдельным величием.

С тех пор, как Шарки поселился в вилле на Холме, день начинался обычно с возни в гимнастическом зале, массажа и душа. Неизменным спарринг-партнером был младший брат. Два часа перед завтраком Крис никому не звонил и не вел никаких переговоров. Шарки думал… и считал. Мысли, еще не замутненные дневной суетой, текли свободно, порой обретая четкие ясные контуры, порой же, не успев «созреть», таяли, как летний туман на рассвете. Сюда на Холм не долетал монотонный гул города, охватывающего своими щупальцами все большее количество пригородных ферм и поселков.

Кончик сигары, описав дугу, ткнулся в изображение каменного грота на фигурном столе: «Ребята Барни здорово влипли с контейнером на таможне. Видимо, в полиции что-то пронюхали, а, может статься, навели конкуренты…».

Рэкет, рулетка, банки, наркотики — все было привычно и отработано до последнего винтика. Его дело поставлено отнюдь не хуже, чем у Барни, Мерля и других «коллег» — ребята боевые и отлично выдрессированы.

Идея обрела контуры сразу и так быстро, что Шарки прекратил рассуждения вслух и зажмурился. Его гладкое, как у тюленя, и хитрое, как у таксы, лицо приняло задумчивое выражение. Мгновение спустя он приоткрыл один глаз, затем другой. Контуры обозначились еще четче.

Дело было доходное, и «дуэль на тамбуринах» с полицией полностью исключалась. Это было именно то, что сейчас нужно. Он — Шарки — открыл Клондайк. Такая гениальная идея осенила джентльмена удачи впервые.

Неожиданная резкая головная боль на секунду спустила Криса с. Олимпа на землю. «Надо проконсультироваться с врачом, — обеспокоенно подумал он. — Опять, наверное, давление пошаливает». Боль исчезла так же внезапно, как и началась. Осталась лишь красная точка, пульсирующая, как маяк, в темных глубинах сознания.

— И все-таки больно непривычно! — задумчиво пробормотал Шарки, мысленно возвращаясь к только что родившейся идее. Пригубив кофе, он с наслаждением затянулся сигарой. Был шанс заработать половину из ста миллионов. Он еще раз пригубил кофе и, припечатав сигару, решительно сказал, обращаясь к своему двойнику на зеркальной поверхности стола:

— О'кэй, берусь!

3.

Солнечный луч уперся в белое поле шахматной доски. Черный ферзь переместился с поля е7 на е2.

— Шах, — тихо произнес Роно, устало откинувшись в жестком кресле.

В полукруглом зале шахматного клуба царила напряженная тишина, казалось, в нем нет ни одного зрителя, хотя билеты на все туры были раскуплены за три месяца до начала первенства штата. Следующий ход Роно завершал партию, длившуюся три часа. Лер, его соперник, остановил часы, вяло пожал руку Роно и, подписав протокол партии, выбрался из-за стола. По залу прошло оживление, раздались аплодисменты, пожилая дама в смешной шляпке, похожей на ночной горшок, преподнесла Роно букетик ландышей. За двумя соседними столами игра продолжалась, поэтому зал снова притих.

«Спать и еще раз спать», — с этим желанием расстроенный Лер Корнуэлл возвращался домой. Поражение, конечно, задело его самолюбие, однако не настолько, чтобы рыдать в дверной косяк в мужском туалете, как это делал на днях его коллега по клубу Сикорски. Через четверть часа старенький голубой «меркурий», дребезжа разболтанным капотом, нырнул в подземный гараж многоэтажного жилого блока на проспекте Независимости.

Он еще ковырялся в дверном замке, когда услышал, что в квартире надрывается телефон. Говорить ни с кем не хотелось, но он тем не менее снял трубку. Сработал скорее рефлекс, чем чувство долга. «Вполне возможно, звонят из больницы, — мельком подумал он. — Очень может быть, что у тетушки начался кризис, из которого, как предполагают врачи, она уже не выкарабкается. Тоже мне, платная медицина! Хотя правильно говорят французы: даже самая красивая девушка может дать не больше того, что у нее есть».

Незнакомый голос приветствовал Лера.

— С кем имею честь? — осведомился он.

— А у тебя короткая память, дружище! — иронически ответил голос. — Надеюсь, помнишь Греми-колледж и грозу младших курсов Вирда, по кличке «Жердь»?

— А-а, — в голосе Лера не чувствовалось энтузиазма. Воспоминания о розовой юности его мало умиляли. Собеседник словно угадал мысли Лера.

— Не беспокойся, — сухо произнес Вирд. — Я не собираюсь потчевать тебя варевом из сюсюканья об отроческих делах. Дело намного серьезнее и касается тебя лично. Мне в руки, совершенно случайно, попали интересные документы. Надо бы встретиться и поговорить. Как ты смотришь на «Зеленую бороду», где-нибудь минут через сорок?

— Хорошо, — ответил заинтригованный Лер.

В это послеобеденное время в баре царило затишье. Едва Лер переступил порог заведения, как из-за столика в углу поднялся темноволосый мужчина в спортивной куртке и приветственно махнул рукой.

В баре они засиделись до позднего вечера.

4.

Клиф Сеймен остановился у двери шефа и деликатно постучал. В его послужном списке О'Брайен был четвертым шефом и, пожалуй, наиболее «приличным» среди своих предшественников. Ирландец до кончиков рыжих волос, О'Брайен восседал в кожаном кресле подобно статуе Линкольна из музея фигур мадам Тюссо.

— Присаживайся, Клиф, — проворковал О'Брайен, уставившись на вошедшего светлыми глазами, взгляд которых порождал у Клифа ассоциации с рентгеновскими лучами, принизывающими человека насквозь. Наверное, только ангел мог бы чувствовать себя невинным под их постоянным прицелом.

Сеймена всегда удивляло несоответствие комплекции и тональности тембра шефа.

— Что у тебя с делом на Плаймер-стрит? — поинтересовался О'Брайен, окутавшись табачным дымом.

— Это дело рук скорее всего «гастролера». Наши «спецы» не работают в таком стиле лет десять, не меньше, — Сеймен задумчиво изучал статуэтку средневекового рыцаря, единственное украшение в кабинете шефа.

— Хорошо, Клиф, — О'Брайен недовольно поморщился, словно от бородатого анекдота, который его подчиненный рассказал в самый неурочный момент. — Постарайся это дело форсировать. Взять, как говорится, быка за рога. Вчера вечером на приеме у мэра мне всучили этот «подарок» судьбы, — шеф ловким движением фокусника извлек из верхнего ящика стола изящную папку из тисненой кожи и подвинул ее к Сеймену. — Специалисты из аналитического уже ознакомились с содержанием. Вроде бы все ясно и в то же время не ясно. Мне это дельце не нравится. Ты же знаешь, мои ребята больше любят шумные и простые вещи.

(Сеймен это знал: громилы О'Брайена, в отличие от шефа, предпочитали действовать пистолетом, а не головой.).

— К тому же газетчики зашевелились, — продолжал О'Брайен, старательно раскуривая потухшую трубку. — Займись этим делом в первую очередь, ты у нас специалист по головоломкам. Со всеми вопросами обращайся сразу ко мне, в любое время…

Клиф подозрительно уставился на папку. «Только ребусов мне сейчас не хватало для полного счастья», — с горечью подумал он, а шеф тем временем продолжал:

— Вполне возможно — все это ерунда, случайность, но когда возникает большое количество случайностей, они могут превратиться в закономерность.

«Ох уж мне эти прописные истины, которые старик умеет изрекать с таким важным видом, будто придумал их только что, за этим письменным столом», — едко подумал Сеймен.

Он вложил папку в дипломат и отправился в свои «апартаменты» на третьем этаже.

В криминальную полицию Сеймен пришел из газеты. Пять лет работы фотографом в отделе уголовной хроники — время достаточное, чтобы разобраться в том, что тебе подходит, а что нет, и научиться кожей чувствовать создавшуюся ситуацию. А она на данный момент напоминала протухший сэндвич. Неоконченные дела сверху, в середине новое дело, и в самом низу он сам. На втором этаже его окликнули.

— Привет, старина! — Коротышка Тони, как всегда, излучал почти осязаемые флюиды жизнерадостности и оптимизма. — Какие новости у шефа?

— Привет, привет! У шефа все новости положительные, — проворчал Сеймен. — Обычно они лежат у него в худосочных элегантных папках из дорогой кожи, а на гарнир к ним подаются сентенции вековой давности.

Улыбка поползла по лицу Тони и застряла где-то на лбу:

— Зайдем в «кастрюлю» (так они именовали между собой отдел оперативной информации, нашпигованный компьютерной техникой, дисплеями, принтерами и кучей других новинок предпоследних моделей), — предложил Тони.

Здесь всегда можно было ознакомиться с последними сводками, узнать все самые свежие новости (о событиях, произошедших как в самом управлении, так и на всем земном шаре), выпить баночку пива, посудачить о новых секретаршах, которые с неимоверной быстротой сменяли одна другую, и своих начальниках.

— Так, ничего интересного, все как обычно: два убийства, двенадцать ограблений, шесть взломов, крупная авария на Вирджин-стрит — двенадцать погибших и шестнадцать раненых, тридцать девять угнанных автомобилей… — бубнил Тони.

Сегодня Клифу было не до сплетен и, оставив Тони у дисплея, он двинулся дальше. В это время дня лабиринты коридоров, дверей и перегородок управления, которые по своей запутанности и сложности могли поспорить с органами пищеварения крупного рогатого скота, напоминали потревоженный муравейник. Преодолев сорок ступенек и два поворота, Сеймен наконец добрался до своего кабинета, показавшегося ему в это ненастное утро, несмотря на суперсовременный облик, заплесневевшим углом древней, затерянной в пустыне могилы, еще шаг — и провалишься в ее скользкую бездну. Ровно в десять дежурный сержант положил на стол бумаги и дневную почту. На одном из конвертов синим фломастером было выведено: «Вручить толстому инспектору по имени Клиф». Обратный адрес отсутствовал.

Клиф отложил конверт в сторону, просмотрел остальные бумаги и открыл дипломат. Настало время ознакомиться с новым делом и разработать план, продумать схему действий, и за полчаса до обеда заглянуть к О'Брайену, предварительно четко сформулировав свое мнение.

Изящная папка принадлежала аристократическому клубу. Первый лист тонкой синей бумаги с монограммой уведомлял о необходимости как можно быстрее провести расследование якобы случайной гибели нескольких известных шахматистов города, в противном случае будет поставлен вопрос о правительственном расследовании причин, по которым городское управление полиции уклоняется от выполнения своих прямых обязанностей. Клиф вспомнил кислую мину шефа и невольно улыбнулся: «Старика можно понять! Погибли и, скорее всего, насильственной смертью, четыре спортсмена, которые участвовали в играх на первенство штата. Шахматисты, занявшие в нем первые шесть мест, получали право играть в национальном первенстве страны. Убийства были замаскированы, причем очень искусно, под несчастные случаи: автомобильная катастрофа, отравление газом, сердечный приступ. Только последнее несколько отличалось от других: Роно Вендски был убит пустой бутылкой из-под «Балантайна» около полуночи, в двух кварталах от своего дома. Собственно, это обстоятельство и заставило полицию открыть дело. Клиф внимательно изучил вырезки из газет, указания, на что следует обратить внимание, подписи.

Через полчаса он закончил просмотр материалов, закрыл папку и начал рыться в столе. Сигареты почему-то оказались в нижнем ящике, хотя он точно помнил, что вчера сунул в верхний. Вирджинский табак подействовал успокаивающе.

Сеймен подошел к окну. Мутные капли бесконечного осеннего дождя лениво ползли по стеклу. Сквозь туман еле-еле просматривались дома на противоположной стороне улицы.

«Ну и погода! Под стать настроению, — Клиф зябко передернул плечами, опустил штору и, включив настольную лампу, опять погрузился в кресло. — Черт возьми! Это же меморандум. Аристократы с Холма объявили полиции войну. Чудненько: уикэнд долой, воскресную поездку к родителям псу под хвост… Наверное, уже сейчас газетчики «ходят кругами» в маленьком парке у входа в управление, да и телевидение своего не упустит. Все как обычно, все как всегда… Докладывать шефу буду каждое утро, если что-нибудь архиважное — по внутренней связи. О'Брайен согласился… А вся газетно-телевизионная «слава» пусть достанется Тони. Пока вполне достаточно».

Сунув письмо в карман пиджака, Клиф отправился к шефу. У двери на секунду задержался, пригладил темные жесткие волосы с пробивающейся сединой и деликатно постучал:

— Разрешите?!

— Входи. Выкладывай, что у тебя?

О'Брайен выслушал Сеймена не перебивая. Перспектива нашествия газетчиков, вечно дышащих в затылок и издевательски покусывающих за пятки, его явно удручала. Опять нужно было собираться с силами и красиво говорить ни о чем, а это отнюдь не входило в число его любимых занятий.

— Будем работать, Сеймен! — О'Брайен грузно выбрался из своего массивного кресла и ободряюще улыбнулся Клифу, правда, улыбка получилась довольно вымученной. — Как бы там ни было, а это дело нашей профессиональной чести — разобраться в сложившейся ситуации.

Без десяти час Клиф вышел из управления. Дождь прекратился. В просвет между тучами выглянуло солнце, похожее на бледный, недозревший лимон. Спустя сорок минут инспектор уже сидел в маленьком итальянском ресторанчике на другом конце города.

Обед он старался не пропускать — неторопливое вдумчивое поглощение еды, смакование каждого блюда являлось для Сеймена своеобразным, давно укоренившимся ритуалом. Когда удавалось заскочить сюда, он старался занять столик между пальмой в углу и окном. Это место-невидимка, откуда можно было наблюдать за каждым посетителем, появившимся в зале, особенно нравилось ему. Сидящий же за столиком оставался невидимым. Вечером картина менялась — каждый новый посетитель начинал осмотр зала именно с пальмы. Клиф питал слабость к итальянским ресторанам. В городе их насчитывалось несколько десятков, но это заведение особенно нравилось ему, может быть, потому, что оно было расположено в квартале от дома, где Клиф родился и вырос. Особый, ни с чем не сравнимый запах итальянской кухни витал уже у входа, и посетитель начинал думать о еде, еще только поднимаясь по короткой лестнице, ведущей в зал. Здесь имелся хороший выбор сухих вин. Современные же забегаловки и закусочные, пропитанные чадом подгоревшего мяса, отделанные дешевым пластиком, казались Сеймену безликими машинами по производству кофе и горячих бутербродов. В обеденный час пик официанты в ресторане двигались втрое быстрее обычного, ловя заказы на ходу. Однако до начала наплыва посетителей оставалось еще около часа, поэтому официант приблизился к Клифу мягкой скользящей походкой, величественным жестом подал меню:

— Добрый день, господин инспектор. Что будем заказывать?

— Добрый день, Том. Салат из креветок, суп «Минеструп», отбивные по-милански, вино на твое усмотрение. Да, и утренние газеты, пожалуйста.

Устроившись поудобнее, Клиф не торопясь достал письмо. С минуту изучал конверт, потом распечатал его. Содержание, отпечатанное на машинке с прыгающим «и», сразу же насторожило инспектора. Неизвестный автор указывал на то, что все шахматисты, которых постигла трагическая участь, сыграли свои последние партии с Лером Корнуэллом. И все — больше никаких намеков на факты, зацепку или хотя бы какой-нибудь вывод.

«Выводы предоставляется право сделать полиции, — раздраженно подумал Клиф, — чепуха все это… плоские шуточки… если каждый проигравший начнет отправлять своих более удачливых и сильных соперников на тот свет… ерунда. Впрочем, есть тут одна интересная деталь…».

Официант поставил на стол салат и суп. Зал потихоньку начал заполняться.

«Сегодня вечером придется побегать», — размышлял Клиф, отодвигая пустую тарелку.

Том, «затормозив» у стола, поставил вино и отбивные. Мясо было как всегда превосходным, но сегодня Клиф жевал машинально: все мысли были об анонимном письме. Скачущая «и» раздражала. Кроме того, Клиф никак не мог понять, откуда неизвестный корреспондент умудрился узнать о том, что дело шахматного клуба будет вести именно он. Ведь письмо пришло с утренней почтой, то есть в тот момент, когда Сеймен находился в кабинете у шефа! Клиф ощущал свою полную беспомощность, и это отнюдь не улучшало его настроения, а злило еще больше: «Если бы удалось выйти на автора письма, многие вещи могли бы сразу проясниться…».

Он подлил в бокал вина, достал из бокового кармана коротенькую вересковую трубку, из-за которой коллеги дразнили его «комиссар Мегре». Затем принялся за газеты. В разделе светской хроники он нашел заметку о вчерашнем приеме у мэра. О папке и полиции не было ни слова.

«Чудесно! Значит, еще дня два можно не прятаться от назойливых газетчиков. А за это время надо постараться кое-что разузнать. Если только это получится…».

На улице у стоянки Клиф заметил патрульную машину.

— Инспектор, шеф просил вас заехать в шахматный клуб, — южный выговор сержанта резал слух.

— Хорошо, подбрось меня сейчас домой. Потом в клуб… Хотя, нет, не надо. Пройдусь пешком.

5.

— И все-таки, Вик, я тебя не понимаю! — Деннис раздраженно выхаживал по огромной комнате, превращенной в помесь мастерской с лабораторией. — Еле-еле отвязались от одной мафии, а ты сразу же собираешься сунуть голову в пасть другой шайке.

— Не драматизируй, Дес, — Вирд с блаженством потягивал через соломинку «Швепс». — Между прочим, эти дуралеи «Рольф, Мерль и К˚» подарили нам восемьдесят пять тысяч кредиток. По-моему, это неплохая компенсация за наше беспокойство… Видел бы ты, как полыхало их «корыто» на Вирджин…

— Компенсация! — Деннис даже фыркнул от возмущения. — А ты подумал о том, что могло произойти, если во время авантюрно-уголовных экспериментов тебя бы накрыла полиция, или какая-нибудь отчаянная дамочка разрядила бы свой настольный пистолет в твою нахальную харю? И вся наша работа полетела бы псу под хвост, и никакой бы «Псиф-псих» тебя бы не спас!?

— Перестань! — в голосе Вирда послышались угрожающие нотки. — И не забывай, мой милый, что здесь мозговым трестом и основным капиталовкладчиком являюсь я. А если не нравится деятельность фирмы, мотай прямиком в свой университет. Думаю, там еще сохраняют для твоей персоны место младшего лаборанта.

Деннис молча проглотил обиду и, чтобы скрыть краску унижения и беспомощности, растекшуюся по лицу, долго копался в ледяном брюхе холодильника, выискивая бутылочку лимонного «Швепса», шарил глазами по стеллажам в поисках открывашки и бокала.

— Ну, будет, Вик, извини, я погорячился, — наконец произнес он. — Хотя…

— Закроем тему, — перебил его Вирд. — Только напоследок отмечу, что самую рискованную часть операции выполнял все-таки я. Так что тебе грех обижаться. А кроме того, мы еще выступили в роли добрых самаритян. Как ни крути, а двумя отпетыми мафиози на этом свете стало меньше. А следующая операция, кстати, уже фактически началась, проводится против тюленя из того же стада, только покрупнее, чем «Роб-Мер». Среди бумаг, изъятых у наших недавних «приятелей», я наткнулся на досье некоего Криса Шарки. Уж не знаю, по чьему заказу, а может, по собственной инициативе, собрали они эту папку. Но ясно, как божий день, что это было сделано не из альтруистических побуждений. И потрудились они, надо отметить, на совесть. Еще короткая ночь в чердачной каморке, я продумал и просчитал один интересный гамбит. Шарки готовится получить «малюсенькое» наследство: несколько десятков миллионов, а может и больше. Однако у него имеется двоюродный племянник, с которым в дни розовой юности я имел честь учиться в одном колледже. Мне кажется, он будет не прочь избавиться от опасности конкурента в лице дядюшки. Мы немного ему посодействуем в этом благородном устремлении, не бескорыстно, конечно, а за довольно круглую сумму…

— О боже, опять уголовщина! — горестно вздохнул Деннис. — Кажется, мы неуклонно превращаемся в самых натуральных отпетых бандитов. Насколько я помню, поначалу были прожекты раздобыть немного денег на завершение разработки первой модели «Псифа» и на оборудование маленькой лаборатории, а теперь? Твои аппетиты, Вик, разгораются не по дням, а по часам…

— Ты прекрасно знаешь, скромник, что «Псиф» только первый робкий шаг по тропе неизведанного. Чтобы начать серьезные исследования, необходимы презренные деньги, много денег… Если же сейчас мы замкнемся в своей скорлупе, рано или поздно какая-нибудь фирма или умелец подхватит эту идею, которая среди многих прочих тоже витает в воздухе, и опередит нас. Причем, кто знает, в чьих руках она окажется и как ей распорядятся. А ведь телепортация сознания — это и шаг к ликвидации войн, и ключ к освоению других миров, и…

— Я понимаю, — оборвал друга Деннис, — но твои последние слова как-то не вяжутся с теми делишками, которыми мы занимаемся в данный локальный момент! Чем мы в таком случае отличаемся от преступников?

— Если мы и преступники, то преступники завтрашнего дня. Прогресс неумолим. «Классические» грабители и сыщики — это вчерашний день. И главари мафии об этом прекрасно осведомлены. Недаром преступные синдикаты уже давно постоянно обращаются за помощью и консультациями к технарям и ученым. Представь на секунду, что «Кси»-излучение будет открыто специалистами, работающими по заказам преступного мира! Ведь даже при условии, что сегодня же передадим «Псиф» и документы по его разработке государственным чинушкам, пройдет немало времени, пока мудрые комиссии определят «что есть что». А информация о «Псифе» запросто может оказаться в грязных руках.

Нам важно самим довести это изобретение до ума. Только таким образом можно будет поставить мир перед «постфактум».

К тому же мы выступаем не против частных сограждан, а против «собратьев» из преступных синдикатов, и, значит, в какой-то мере помогаем закону.

— Будем считать — ты меня убедил, — Деннис подсел к персональному компьютеру. — Жду ваших ценных указаний, шеф. Хотя, насколько я понял, как раз в детали этой операции ты меня посвящать не намерен.

— Совершенно верно, Ден. Однако работы у тебя будет больше, чем достаточно. Это нужно было бы сделать раньше, но лучше поздно, чем никогда. Подготовь все материалы по «Псифу»: схемы, чертежи, описания, разработки и данные по проведенным опытам, и закодируй эту информацию на компактдиске. Чтобы никто не смог добраться до этого лакомого кусочка, вставь в код «разрушающий ген». Думаю, два дня тебе хватит. Потом отвезешь и положишь его в банк.

По самой операции у тебя будет немного дел. Необходимо откорректировать многофункциональную программу Шарки X — У — по биотокам мозга перцепиента и его биополям. Сегодня я побывал у Криса в его логове на Холме, под видом рекламного агента. Адаптация к посылу «Псифа», проведенному вчера, прошла удачно, в самую лунку. Дополнительная информация по Шарки и некоторым другим необходимым тебе данным закодирована в «браслете», можешь перегнать на компьютер, код прежний.

Кстати, вчера я переговорил и с другим участником «постановки» от противоположной стороны. Он поломался немного для приличия, но в конечном итоге дал добро. Сегодя утром я провел его гипно-обработку. Хотя парень и выступает в пассивной роли, но все-таки…

Так что спектакль уже начался. Теперь остается только не торопить события, а терпеливо дожидаться финала. Самое главное, мы ничем не рискуем… или почти ничем…

— К чему же тогда ты заставляешь меня заниматься дублированием материалов по «Псифу»? — вскинулся Деннис. — Или хочешь сказать, что я не найду чем заняться, пока ты прокручиваешь свою очередную аферу?

— Береженого бог бережет, — ухмыльнулся Вирд, — как говорила одна старая дева…

6.

Лер Корнуэлл возвращался домой из шахматного клуба. Давно в этом старинном фешенебельном особняке, построенном под мавританский замок, не наблюдалось такого оживления, даже в те несколько дней, когда легендарный Бобби Фишер давал здесь сеанс одновременной игры. К оживлению примешивалась изрядная доля нервозности — еще бы, один за другим на протяжении двух недель трагически погибло уже четыре шахматиста, причем все они были из ведущих мастеров и участвовали в первенстве штата, которое проводилось раз в два года не один десяток лет.

Лер — молодой человек, двадцати девяти лет отроду, начал заниматься шахматами только в пятнадцать лет, довольно поздно для того, чтобы достичь олимпийских высот в этой хитроумной древней игре. Небольшого роста, худощавый, с белесыми волосами и ресницами, — при взгляде на него невольно складывалось впечатление, будто этого человека только-только продезинфицировали в стольких щелочах и растворах, что и пылинки на нем не найдешь. Этому впечатлению способствовали и всегда тщательно ухоженный серый костюм без единой морщинки, начищенные ботинки. Его бесцветной внешности вполне соответствовали однообразный, замкнутый уклад жизни, расписанный по минутам. В свои без малого тридцать лет Лер был закоренелым холостяком (здесь надо, правда, отметить, что представительницы прекрасного пола довольно редко обращали свое благосклонное внимание на молодого человека, а если такое и случалось, Леру чудилась в этом изрядная доля меркантилизма, и он был недалек от истины), который привык заботиться о себе без посторонней помощи и считал разговоры о женитьбе пустой болтовней. Свою квартиру он содержал в идеальном порядке — жил на полуфабрикатах и мусор собирал в пластиковые мешки.

О таких, как Лер, люди обычно говорят: он спокойно может садиться у раскрытого окна, не орел — не вылетит. Благодаря небольшому капиталу, который достался Леру от отца, он имел возможность заниматься только своими любимыми гамбитами, эндшпилями, миттельшпилями и дебютами.

Два года назад Лер выполнил норму мастера. Но только в этом году ему удалось наконец пробиться в турнир на первенство штата, который, по сути дела, стал для него первым серьезным испытанием на тернистом шахматном пути.

Выступал он не очень ровно, начав с двух побед, он затем проиграл две партии, потом свел две вничью и вновь — два поражения. Но самое загадочное и неприятное для него заключалось в том, что все четыре поражения Лер потерпел от Селтона, Хугера, Долла и Роно, которые погибли, и чья смерть взбудоражила не только замкнутый шахматный мирок, но и весь город. Со страниц газет не исчезали их имена. Именно с этими людьми Лер провел последние в их жизни партии.

«Удивительное дело, — размышлял Лер, медленно шагая по запущенному скверу с чахлыми деревцами, уже сбросившими свой убогий наряд. — Для случайности, пожалуй, не остается места. Хорошо, газетчики пока еще не пронюхали, однако в любой момент эта каша может завариться. Как же все-таки получилось? Неужели я действительно обладаю какими-то из ряда вон выходящими способностями и стал вольно или невольно причиной гибели этих четверых бедолаг? Но почему, в таком случае, эти способности «прорезались» не раньше и не позже, а именно сейчас, хотя и до этого приходилось играть не в одном турнире, пусть и не столь высокого ранга?

Придя домой, Лер по привычке принялся за ежедневную уборку квартиры, затем поставил разогреваться кастрюльку с мясными фрикадельками, а мысли по-прежнему крутились вокруг происходящего: «Так, невольно начнешь верить во всякую чертовщину про экстрасенсов, специалистов по перемещению предметов в пространстве, испепеляющих взглядом суперменов и прочую чепуху, дающую неиссякаемую пищу газетчикам и обывателям. Полиция наверняка уже начала расследование. Глядишь, скоро доберутся и до моей скромной персоны, а потом, чего доброго, не найдя другого «грешника», свалят все на мою голову».

Лер сидел за сверкающим стерильной белизной кухонным столом, механически поглощал еду и чувствовал, как постепенно появляется странное ощущение уверенности, будто он знает если и не саму разгадку, то, по крайней мере, ключ к пониманию происходящего. Этот внезапный эмоциональный наплыв невольно выбивал из колеи, усиливал и без того высокое внутреннее напряжение. Лучи флюоресцентного света от фонаря за окном казались ему щупальцами отвратительного паука. Впервые за многие годы Лер в этот вечер не стал наводить лоска на кухне, а, приняв несколько успокоительных таблеток, отправился спать, даже не просмотрев по телевизору традиционной сводки новостей.

Однако тщетно он пытался заснуть, буквально физически ощущая мертвую тишину, которая вползла в комнату, окутав липкой паутиной полки с книгами, незавершенный пасьянс на столе и его продрогшее одиночество. Фрагменты шахматных партий, обрывки разговоров с коллегами по клубу, лица погибших заставляли снова и снова искать во всем этом какую-то логическую связь. И все время, пока он ворочался в широкой постели, где-то глубоко в подсознании пульсировала странная красная точка, как бы настойчиво напоминая: «Ты знаешь, знаешь, знаешь…». Только под утро Лер забылся в коротком сне…

Он пробивался вверх, по отвесной стене, выбираясь из серых туч. Он рвался к чистому небу, воздуху, свету. Но сгустившиеся тучи обратились в снег. И снег душил его, и он утонул в нем. Черная птица с красными бусинками глаз взмыла со снега ввысь, а в этой птице был он. И летел куда-то долго-долго…

Будильник поднял его истошным трезвоном. Голова раскалывалась на части, тело ломала противная, похожая на зубную, боль. «Такое ощущение, будто целую ночь занимался перетаскиванием кирпичей, или же по мне проехался паровой каток», — раздраженно подумал Лер, залезая под холодный душ. Наскоро вылив две чашки кофе, он помчался в клуб. Чтобы не опоздать к началу партии, ему пришлось ехать на такси (разогревать свой «драндулет» пришлось бы не менее получаса), это тоже отнюдь не повысило его настроения, ибо Лер был довольно бережлив, если не сказать больше. Сегодня он встречался с Дивом Сеймуром, с которым начал заниматься шахматами почти в одно и то же время.

«Боже, ну и голова! — подумал с тоскою Лер, злобно глядя в могучую, обтянутую кожаной курткой, спину таксиста, бубнившего себе под нос разные банальности о паршивой погоде и недоносках, путающихся под колесами. — Сегодня-то я проиграю наверняка, это точно — ничего не соображаю…».

В этот ненастный день в зале находилось лишь несколько десятков зрителей. А вот места прессы были забиты под завязку, в основном фотокорреспондентами. Это наблюдение также не улучшило настроения Лера. «Собрались, как стервятники, почуявшие падаль», — тоскливо подумал он. Див, уже сидевший за столиком на сцене, выглядел этаким розовощеким бодрячком из дешевой опереттки. Лер с удивлением почувствовал, что он ощущает почти ненависть к своему сопернику. «Доигрался! Если так пойдет и дальше, надо будет показаться психоаналитику», — решил он, усаживаясь на свое место.

Они разыграли испанскую партию. Это был один из любимых дебютов Лера, однако уже в самом начале он умудрился допустить грубейшую ошибку, непростительную даже для зеленого перворазрядника. Поэтому на двадцать седьмом ходу Лер остановил часы и пожал руку соперника.

— Давай через полчасика встретимся в нашем баре, — негромко предложил Сеймур, пока они подписывали протоколы партий, — мне необходимо срочно переговорить с тобой.

— Извини, но сегодня никак не могу, — соврал Лер, хотя никаких неотложных дел в этот день у него не было. — Давай отложим на завтра, если, конечно, у тебя не что-нибудь сверхважное.

До завтра потерпит, — ответил Див. — Послушай, ты случайно не заболел? На тебе просто лица нет, клянусь, мертвецы в гробу и те лучше выглядят!

При слове «мертвецы» Лер непроизвольно вздрогнул. «Неужели он подозревает меня? — мелькнула нелепая мысль. — Чепуха! Просто нервы начинают сдавать, вот и мерещится всякое. Див свой парень, я начинаю «закручиваться» на пустом месте. При таких темпах еще до окончания турнира запросто можно оказаться в рядах команды сумасшедшего дома».

Все в норме, Див, — ответил Лер. — Просто вчера сообщили, что тетушка совсем плоха. Врачи говорят, что из клиники она уже не выйдет. Жить ей осталось от силы месяц. Поэтому сегодня придется ехать к ней.

— Тогда до завтра, — попрощался Див.

Лер торопливо пробрался через служебный вход на улицу. Сгущались сумерки, на улицах вспыхивали огни, одна жемчужная нить за другой. Световые рекламы напоминали крохотные мерцающие самоцветы. Настроение было под стать белесоватому туману, который, крадучись, захватывал улицы одна за другой. Вдобавок ко всему моросил мелкий холодный дождь, да и к тетушке в больницу действительно надо было ехать. «Но не сегодня, — решил Лер. — Зайду-ка в бар. На таблетках долго не продержаться».

Миновав несколько кварталов, он оказался у вывески «Под дубом» — из-за дверей, ведущих в полуподвал, голос Пресли, который вновь оказался на пике моды, навечно законсервированный на магнитной ленте, кричал о несчастной любви, а в щели валил табачный дым. Лер выкинул окурок и начал спускаться вниз.

В красноватом свете ламп бар напоминал пиратскую таверну средневековья. За несколькими столиками веселилась группа юнцов с самыми немыслимыми прическами, почти все в драных кожаных куртках со множеством блях, заклепок и булавок; причем, среди них Могли быть и девицы, которые по теперешней моде ничем не отличались от своих кавалеров. У стойки никого не было. Лер заказал два двойных виски. Минут через пятнадцать повторил заказ. Вскоре все нелепые смерти коллег по шахматной доске и досадное поражение от Сеймура были забыты. Как он добрался до дома и где умудрился потерять галстук, Лер так и не вспомнил.

7.

День начинался скверно. Утром Крис Шарки поссорился с женой. Каждый человек напоминает какого-нибудь зверя. Долли была похожа на гепарда: вкрадчивые мягкие движения, совершенные законченные формы, прозрачные глаза, поглощающие свет. Однако ее внешность была в равной степени и обманчива, как обманчиво простенькими кажутся «скромные» черные платья от Диора. Изысканная, очень «породистая», аристократка до мозга костей, Долли могла преобразиться в одно мгновение. И тогда ее маленький кроваво-красный рот изрыгал такие перлы, которые могли вогнать в краску и «ночных бабочек» из кабацкого района Крайтон.

Сегодня ей понадобилось манто из голубого песца, вынь да положь. Обычно Крис старался не конфликтовать с Долли, в жилах которой текла изрядная доля итальянской крови. Темперамент, доведенный до экстаза, артистические способности для семейных сцен, за годы совместной жизни отработанные с ювелирной точностью, и мощь голосовых связок супруги могли шокировать и слона. Но сегодня Шарки взбеленился — предстояли крупные выплаты за несколько партий уже полученного товара, а кроме того, еще не был внесен очередной взнос за крейсерскую яхту, которую Крис приобрел в прошлом году не столько для увеселительных прогулок (Шарки не переносил качки), сколько для великосветских приемов женушки, которая устраивала их раз в месяц. Бурная сцена продолжалась около получаса и обошлась в несколько разбитых об стену древнегреческих чаш да испорченный персидский ковер. Однако и этого было достаточно, чтобы к концу ссоры Крис почувствовал, как немеет левая кисть и предплечье. Он поспешно удалился в свой кабинет, где принял успокоительное и прилег на диван.

Ближе к обеду механик сообщил, что юный Фредерик увел из папашиного гаража «мерседес» и исчез на нем в неизвестном направлении.

«Надо задать взбучку охранникам, — мрачно размышлял Шарки. — Когда сторожевых псов кормят слишком сытно, они жиреют и валяются круглые сутки в своей конуре. Тоже мне — «уехал в неизвестном направлении!» Компашка пятнадцатилетних балбесов укатила веселиться с такими же пятнадцатилетними балбесихами, умудряющимися наложить на себя столько «штукатурки», что и места живого не видно. Никто из них не может заработать и монеты, но зато все они прекрасно разбираются в сексе, выпивке и наркотиках, а так же в том, как за один вечер промотать пару тысчонок, а то и побольше. Это плоды воспитания любимой женушки! Был бы парень в моих руках, сделал бы из него настоящего человека…».

В такие черные дни Шарки явственно ощущал груз лет, пятидесятилетним балластом давящий на плечи, заставляющий неметь руки и болезненно сжиматься сердце.

Раздались писклявые позывные радиотелефона. Шарки быстро схватил трубку.

— Шеф, дело сделано. — И послышались короткие гудки.

Дурное настроение улетучилось, как утренний туман. Крис вскочил с дивана, пружинистым шагом сделал несколько кругов по кабинету, затем присел к письменному столу, достал из малахитовой шкатулки длинную черную сигару, аккуратно развернул целлофановое одеяние и принялся со смаком ее обрезать: «Та-а-к, дело на мази! Еще один «клиент» из шахматных крыс отправился в лучший мир, — сигара разгоралась медленно. — Ну, теперь, мой дорогой племянничек, посмотрим, как ты выпутаешься из этой мышеловки», — пробормотал Шарки, наконец раскочегарив свою сигару.

«Полиция уже, наверное, взяла на заметку бедолагу Лера. Пускай О'Брайен и его ищейки попыхтят, — злорадно рассмеялся он. — Не возьмете Корнуэлла — из департамента вам всыпят по первое число, после чего «миляге» О'Брайену придется сменить мягкое кресло на жесткий стул рядового инспектора, — тут Крис блаженно прищурил маленькие водянисто-бесцветные глазки. — Ну, а если возьмут парня «в оборот» — считай, что полста миллионов у меня в кармане. Можно тогда будет подумать и о том, чтобы расширить дело. Сестричка уже на последнем издыхании, а кроме двоюродного племянничка, родственников по материнской линии у меня нет и не предвидится. И так хорошо, и по-другому неплохо».

8.

Клиф проснулся, как обычно, в семь утра. Принял холодный душ и прошел на кухню, где его уже ожидал горячий кофе и сандвич с ветчиной. Марта успела навести порядок в гостиной и кабинете, сделав это, как всегда, сверхстарательно и бесшумно.

Достав из кармана плаща обтрепанный пухлый блокнот, куда Клиф имел привычку заносить с вечера все дела, которые необходимо было сделать на следующий день, он подлил из джезвы в любимую красную кружку остатки кофе, перелистнул несколько страниц и углубился в чтение.

«Так-с, опросить родственников и близких погибших. На это дело отправлю Симона и Карла. Забежать в шахматный клуб и разыскать Лера Корнуэлла. Это сделаю сам. Вряд ли, конечно, беседа с ним даст что-нибудь стоящее, но таков неизбежный ритуал каждого начинающегося дела».

Накинув старенький плащ, он вышел на улицу. Серые, в подтеках от сырости, дома напоминали декорации к Хичкоковским фильмам ужасов. Колючий октябрьский ветер гнал вдоль стен бесприютное стадо желто-бурых листьев вперемежку с бумажками, пластиковыми пакетами и прочим мусором. Начинался рабочий день. Сегодня Клиф решил не пользоваться транспортом, а пройтись пешком.

На работе его поджидали не очень веселые новости. Поступили подробные сведения об убийстве Роно Вендски. Подозрения падали на гангстера из банды Криса Шарки, но, как всегда, никаких прямых улик оперативной бригаде обнаружить не удалось. Случайный свидетель ночного происшествия, поначалу довольно подробно описавший Малыша и опознавший его по фотографии, на следующий день вдруг неожиданно изменил свои показания, а еще несколько дней спустя исчез, как в воду канул. Подозреваемый же назвал трех свидетелей своего алиби. Правда, можно было бы попробовать нажать на каждого из них в отдельности, попытаться поймать на несоответствии каких-то деталей, вполне возможно, кто-то не выдержал бы и «раскололся» или запутался бы в собственных противоречиях. Но слишком мало времени для настоящей классической раскрутки, к тому же упущен удобный момент — этим надо было заниматься сразу же по горячим следам, прямо в дежурном участке, а не сейчас, почти неделю спустя.

Размышления Клифа прервал телефонный звонок, он раздраженно схватил трубку:

— Слушаю!

— Докладывает оперативный дежурный, старший инспектор Коллинз. Только что мы получили сообщение о гибели еще одного спортсмена: профессиональный шахматист Див Сеймур, сегодня около полудня выбросился из окна собственной квартиры.

— Черт возьми! Откуда такая уверенность, что он выбросился сам, без чьей-либо помощи? — угрюмо поинтересовался Сеймен с отвращением рассматривая сонную жирную муху, нахально устроившуюся на наборе цветных фломастеров.

— При осмотре квартиры следов посторонних лиц не обнаружено. Входная дверь закрыта на внутренние запоры. Пожарных лестниц рядом с окном нет. Вы будете осматривать место происшествия? Или сообщить патрулю, чтобы опечатали квартиру и разрешили санитарам забрать труп?

— Пусть все останется как было. Я буду через десять минут, — в сердцах Клиф с такой силой швырнул трубку на рычаг, что колпачок микрофона из розовой пластмассы, напоминающий пятачок поросенка, разлетелся вдребезги.

Дежурной машины по закону Мерфи на месте не оказалось. Пришлось соединяться с О'Брайеном. Поэтому лишь пятнадцать минут спустя Клиф устроился на заднем сиденье «мерседеса» и назвал шоферу адрес.

«Нет, это уже переходит всякие границы. Пятый по счету. Если и дальше события будут развиваться в таком темпе, в городе не останется через месяц ни одного шахматиста. Времени на долгие раздумья и неторопливое следствие не остается. Придется, видимо, форсировать события и идти на определенный риск, другого выхода нет».

Как и предполагал Сеймен, ничего нового на месте происшествия обнаружить не удалось. Да и рассчитывать на какую-нибудь удачную находку было по меньшей мере наивно, ведь квартиру осматривали специалисты своего дела. Однако стараниями инспекторов кое-что удалось выяснить. Во-первых, старик из дома напротив — из его окон хорошо просматривался подъезд, где жил Див Сеймур — утверждал, что сегодня утром шахматист входил в парадное в сопровождении худощавого, светловолосого человека, лица его старик не видел. Однако он припомнил еще одну деталь — темное пятно, видимо, родинку, на шее у спутника Дива. Существовал еще один психологический нюанс в пользу того, что это не самоубийство, а насильственная смерть, который косвенно подтверждался показаниями старика. Спрашивается, зачем самоубийце плотно завтракать, если через час с небольшим он собирается свести счеты с жизнью? Неубранный кухонный стол красноречиво свидетельствовал о том, что хозяин не страдал отсутствием аппетита.

Проходя вестибюль, инспектор краешком глаза отметил, как скривилось лицо консьержки, взглянувшей на его старенький плащ — так смотрит педант-садовник на слизняка, обнаруженного на листе столь лелеемой им капусты. Клиф не спеша направился к оперативной машине. По радиотелефону набрал номер компьютерной картотеки и послал запрос, составленный по данным, почерпнутым из свидетельских показаний о спутнике Дива. Затем вытащил из кармана пачку фотографий и остановился на одной из них: «Чует мое сердце, именно ты являешься одной из главных фигур в разыгрываемом спектакле, — удовлетворенно подумал Клиф. — Вот только какая роль тебе отведена? Надеюсь — скоро мы это выясним, дорогой шахматист».

Он вновь снял трубку радиотелефона:

— Алло! Элридж, тебя беспокоит тридцать первый…

— Старина, мне срочно необходима помощь твоей «считалочки»…

— Нет-нет… будуарные истории оставим на сладкое. Мне нужны две пленки. Голоса людей получишь по коду 125/11, примерный текст разговора записан на моем персональном компьютере, пароль «Аларм». Понял… Чем быстрее, тем лучше… Я надеюсь, что не подведешь… До скорого.

Клиф высунулся из машины и подозвал шофера, который флегматично обозревал витрину ювелирного магазина, расположенного напротив:

— Садись за руль, Дик, заводи побыстрей и поехали на Репаблик-авеню, а то в этом городе, погрязшем в сырости и смертных грехах, скоро днем с огнем не сыщешь ни одного шахматиста. Все вымрут.

— Включить «вопль покойной бабушки»? — поинтересовался Дик.

— Давай. Врубай все сирены, мигалки и другие елочные украшения и жми на все сто…

По дороге он набрал номер президента шахматного клуба, поэтому, когда патрульная машина затормозила перед старинным особняком, секретарь президента уже поджидал инспектора.

«Теперь главное быстрота, — подумал Сеймен, поднимаясь по мраморным ступенькам. — Конечно, желательно бы еще хоть капельку удачи, а еще немного нахальства, а потом… Хватит. Важно, чтобы мои предположения подтвердились, а остальное — дело техники».

9.

— Весь мир тюрьма, а жизнь — оковы, — весело насвистывая, сообщил Вирд, появляясь в лаборатории. — Как дела, Ден?

— Смотри, не накаркай! — проворчал в ответ Деннис, сидевший за пультом персонального компьютера. — А то будут тебе и тюрьма и оковы в лучшем виде.

— Ты мне напоминаешь того скареда-фермера, который, тяжело заболев, дал обет богу, что в случае выздоровления продаст лошадь и на все вырученные деньги поставит в церкви свечей. Но когда оправился от болезни, придумал следующее: посадил в мешок курицу, взял коня и отправился на ярмарку. «Продаю лошадь за два доллара!» — закричал он. Собрался народ. На такую дешевизну позарились многие. «Однако конь продается вместе с курицей, а она стоит сто долларов!» — добавил он. Продав обоих, он отправился в церковь и с чистой совестью поставил свечей на два доллара.

Так что не уподобляйся этому хитрецу. Если нам и суждено будет угодить в тюрьму, по крайней мере, есть что вспомнить. И уж конечно, лучше загнуться так, чем попасть под авто или быть пристреленным каким-нибудь наркоманом.

— Что-то ты сегодня чересчур веселый и разговорчивый, еще одно дельце надумал — на миллиард или поболее? — Деннис сладко потянулся и выбрался из-за пульта. — Программу для операции К. Ш. я составил и ввел в «Псиф». Все вроде бы должно быть в норме. Раз пять прогнал ее в компьютере. А у тебя какие новости?

— Самые наилучшие. Навестил нашу пациентку № 132. Как и предсказал «Псиф», сегодня у нее началось обострение артрита. Ты бы видел ее лицо в тот момент, когда я дал «посыл» и боли прекратились почти мгновенно. Правда, каюсь, немного потеатральничал в духе этакого восточного медиума или супер-экстрасенса: смотрите на мою правую руку, расслабьтесь, закройте глаза, вы чувствуете тепло… тепло… В конце концов она попыталась всучить мне чек на триста кредиток.

— И ты, разумеется, не взял — альтруист! — в голосе Денниса слышалась нескрываемая ирония. — Ну, а по поводу театральничанья, ничего не попишешь. Не станешь же объяснять старушенции, что изобрел машину, которая без пяти минут бог.

— Балбес. Причем здесь эти сотни! Самое главное — «Псиф» оказался идеальным диагностом-прогнозистом! В девяноста случаях из ста его «предсказания» об обострении заболевания или наступлении кризиса сбывались. Еще одна сфера приложения его возможностей.

— Поздравляю, маэстро! — Деннис ловко вскрыл банку пива, вопросительно глянул на Вирда. — Будешь?

— Давай.

— Как насчет сегодняшнего эксперимента?

— Если ты не очень устал, естественно, будем работать. Кстати, Ден, как себя чувствуешь после этих ежедневных сеансов?

— В общем ничего. Только вот минувшей ночью играл в шахматы даже во сне. Что при моем отвращении к этой игре с раннего детства кажется довольно опасным симптомом. Советую зафиксировать это в лабораторном журнале.

— Не паясничай, малыш! — ответил Вирд, расставляя шахматные фигурки. — Ты прекрасно понимаешь, что любые отклонения от нормы, даже самые, казалось бы, незначительные, могут в конечном итоге оказаться очень важными и дать ценный материал. Причем воздействие «кси»-излучения может проявляться не сразу…

— Ладно, кончай лекториум. Я готов к партии, — Деннис присел к шахматной доске. — Включи сегодня на вариант «В», с частичным подавлением сознания. Возможности, конечно, снижаются, но я хочу вести параллельный самоконтроль. Вдруг всплывает что-нибудь интересное.

— Хорошо, — Вирд подошел к «Псифу», задал программу и вернулся к шахматному столику. — Ден, у тебя никогда не возникало желание закупить памятник для своего будущего склепа?

— Что с тобой, Вик, ты часом не рехнулся от положительных эмоций?

— Представь, нет. Вчера был на кладбище на могиле родителей и, по случаю, приобрел кусок черного мрамора, даже заказал надпись и рисунок на памятник.

— Наверное, изображение твоего любимого детища? — Угадал. Впрочем, хватит лирики. Твой ход.

— А все-таки, Вик, это дурная примета…

Они разыграли дебют. Глядя со стороны, можно было бы предположить, что играется партия в блиц. Наконец Вирд задумался над очередным ходом. Деннис переключил свое внимание на электронную игрушку, по своему принципу отдаленно напоминающую кубик Рубика, только здесь следовало за минуту совместить цветовые пятна в строго определенной последовательности, после чего звучала веселая коротенькая мелодия, приветствующая победителя. Деннис тратил на каждую комбинацию от трех до пятнадцати секунд.

— Знаешь, Вик, я много думал о нашем последнем разговоре, — тихо сказал он. — Убеждать ты, конечно, мастак. Эта твоя черта — развитая «говорильная» железа — восхищала меня еще в детстве. И все-таки, где-то в твоих рассуждениях кроется неувязка. Ты подменяешь истинный логический посыл ложным. По принципу: I — все птицы летают; II — страус не летает; вывод: значит, страус не птица. Но ведь ясно, как божий день, что в первом посыле этой простенькой логической задачи кроется ошибка — не все птицы летают. И, как следствие, вытекает ошибочный вывод.

— И где же, по-твоему, в моих рассуждениях допущен логический прокол? — лениво поинтересовался Вирд.

— Твое утверждение, что мы преступаем закон только по отношению к тем, кто сам его попирает. Видимо, эта установка и является ложной. Ведь если принять данный логический посыл за истину, то можно зайти довольно далеко по кривой дорожке. Исходя из твоих рассуждений получается, к примеру, что государство, в котором процветает преступность, есть само несовершенство, главный корень зла. Порядок бесправен в стране беспорядка. Значит, надо изменять или государственный строй, или систему управления. Но разве на Земле существует хоть одна государственная или политическая система, дающая людям все, что необходимо для нравственного, духовного и физического самосовершенствования? Нет. Значит, ни одна модель государства, и, естественно, ни один свод законов не может обеспечить и гарантировать полной свободы и гармоничного развития личности. Отсюда можно сделать вывод: человечество еще не доросло до того уровня, чтобы жить в идеальном государстве, ибо для этого необходимо быть по своей сути совершенными существами высшего порядка. Значит, корень зла кроется в самом человеке и он просто не достоин большего, чем то, что имеет на сегодняшний день! А может, и этого не достоин! Когда пятнадцатилетний недоносок насилует в лифте десятилетнюю девчонку… Как можно вообще тогда рассуждать об абстрагированных благах и глобальной несправедливости по отношению к человечеству…

— Интересно, Ден, с каких это пор тебя потянуло на философию? — Вирд сделал ход и отхлебнул пива. — Раньше за тобой такого грешка не водилось. Уж не проявляется ли побочный эффект от твоего слишком частого контакта с «Псифом»?

Я вообще не понимаю цели твоих рассуждений, ведь все настолько ясно, что просто грех пережевывать эту банальность. Уже тот факт, что человечество, как стадо баранов, слепо идет за своими вожаками-политиканами и готово по первому же их приказу принести себя в жертву во имя какой-то абстрактной Высшей цели, говорит о том, что наше общество так же далеко от достижения идеала, как и от звезд. В нашем мире все перевернуто. Невиновных осуждают, преступников объявляют невиновными, неправые выступают как носители правды, правые — как лжецы. Более того, обвинители — те же преступники, а невиновные не имеют возможности оправдаться и назвать истинного виновника.

— Хочешь сказать: если я выступаю в роли обвинителя, значит, автоматически становлюсь преступником? — с усмешкой поинтересовался Деннис.

— Ты, дорогой мой, в данный момент выступаешь в качестве рядового обвинителя. А что представляет из себя данный биологический вид? Каждодневное самолюбование и самовозвышение в глазах если и не всего общества, так хотя бы перед ближними у семейного очага или сослуживцами на службе. Пустословие, ругань, упреки, вечное недовольство всем и вся, почти полное отсутствие целенаправленной умственной деятельности. Сколько таких маленьких мучеников портфеля порхает вокруг запыленной, тускло мерцающей лампочки жизни!? Видны только их глотки и локти. Морды старых, поизносившихся павианов. А внутри, думаешь, Гамлет или Антигона? Как же… Как правило, куча дерьма и ничего больше… В самой середине пустого, иссохшегося нутра сплошное дерьмо…

И, как говорится, что заслужили — то имеем. Мы уже не животные, но еще и не Люди в высшем понимании этого слова. Знаешь, иногда мне кажется — лучше ходили бы мы по сей день в приматах. Мы рвемся в космос, чтобы и его наводнить бесконечным количеством контейнеров с фекалиями собственного производства и спутниками, оснащенными лазерными пушками и ядерными боеголовками.

Где-то великий экспериментатор — Природа — все же дала промашку и породила «хомо сапиенс», которого правильнее было бы назвать «хомо шавкиенс».

Можешь ли ты представить себе тигра, кровожадного хищника, поливающего напалмом джунгли? Или кондора, сбрасывающего на волчье логово нейтронную бомбу? А ведь мы именуем и мним себя, ничтоже сумняшееся, носителями разума.

Я считаю, что и та государственная система, которую мы имеем сегодня, слишком большая роскошь для многих. Ведь столько в нашем стаде одноклеточных, которых и животными не назовешь — так, размножающаяся, двигающаяся и потребляющая протоплазма. А остальные — такой салат из грязи, дерьма, прекрасных побуждений, зеленых росточков недозревшей нежности и черт знает чего еще, вовек не разберешься, хоть проковыряйся в этом месиве всю жизнь.

Поэтому меня не терзают моральные и прочие угрызения совести по поводу нашей деятельности. Ведь с одной стороны мы, Денни, типичное производное цивилизации на данном этапе ее развития, так сказать, конечный продукт, не хуже и не лучше других особей. А с другой — нам просто чуток повезло и мы должны использовать этот шанс, смириться с сопутствующими и вытекающими из него последствиями. Не исключен вариант, что, в конечном итоге, именно наше изобретение окажет цивилизации наибольшую услугу. И неизбежные издержки будут оправданы.

— Нет, Вик, извини, но я на роль бога, дьявола или их подручных не гожусь! — Деннис сидел, неестественно выпрямившись. Смуглое выразительное лицо, с застывшим на нем выражением беспристрастности, расширенные зрачки. Посторонний наблюдатель решил бы, что перед ним наркоман или человек с травмированной психикой. Но Вирд уже привык к этому эффекту, обычно возникающему у людей, подвергшихся обработке «Псифа».

Между тем положение черных фигур, которыми играл Вирд, стало безнадежным.

— Сдаюсь, Ден, — сказал Вирд, — хотя сегодня я продержался на шесть ходов больше, чем в прошлый раз. Видимо, сказывается неполное отключение сознания. Но успехи ты делаешь бесспорные. Тридцать шесть партий, и ни одного поражения или ничьей. Ведь я все-таки имею два кандидатских балла, думаю, ты вполне бы смог выступить в первенстве штата, которое проходит сейчас. Жаль, что вовремя об этом не додумался. А вспомни — три месяца назад ты и понятия не имел об этой мудрой игре, — Вирд коснулся браслета, отключая генератор излучения.

— Насчет шахмат не знаю, — улыбнулся Деннис, массируя виски, — но вот по части электронных «игрушек», — он махнул в сторону «Псифа», — ты уж, точно, гроссмейстер, вернее — «теневой гроссмейстер».

— Со стороны виднее, — философски заметил Вирд. — Так, давай измерим давление, потом анализ крови и прочее…

— О, господи! — простонал Деннис. — С тобой, особенно после этих экспериментов, я всегда ощущаю себя подопытной свинкой. Может быть, обойдемся хотя бы без тестов?

— Ничего не поделаешь, дружище, все мы задействованы в одном большом эксперименте, имя которому — жизнь. Кстати, не принимай близко к сердцу мои излияния во время партии в шахматы. Это тоже был своего рода психологический эксперимент. Я сознательно сгустил краски и, кстати, убедился в том, что горизонт твоего сознания под воздействием «Псифа» расширился в значительной степени. Так что не воспринимай мои разглагольствования слишком уж всерьез.

— Я все равно никогда не соглашусь с тобой, Вик, в этом вопросе. Для меня неважно, отстаиваешь ты свою теорию в шутку, всерьез, или проводишь эксперимент над свинкой…

Кстати, забыл тебе сказать — сегодня я впервые испытал странное ощущение — будто где-то внутри возник центр напряжения или сгусток энергии. Причем, будучи под излучением, я точно знал его месторасположение и легко мог бы описать его — даже по форме и цвету, а сейчас не могу… Не забудь занести это в журнал опытов.

— Не волнуйся, не забуду, — Вирд несколько секунд молча смотрел на друга. — У меня этот симптом возник уже после третьего сеанса общения с «Псифом». До этого момента не мог говорить об этом, сам понимаешь, была бы утрачена чистота эксперимента. У тебя новый симптом возник только после двадцать седьмого сеанса. Здесь есть над чем подумать. Надо бы подключить к исследованиям несколько высокопрофессиональных медиков, имеющих доступ к современной диагностической аппаратуре, но и здесь все упирается в презренные деньги…

— Кстати, — Деннис едва заметно ухмыльнулся, — когда ты начинаешь вещать о деньгах и связанных с ними затруднениях, то напоминаешь философствующего угря в тот момент, когда он сообразил, что его поймали исключительно для того, чтобы поджарить на углях для услады гостей.

— «Пред человеком — орел, пред богом — червь…». Прекрасный рецепт для человеческого ничтожества! — парировал Вирд. — Усиленно рекомендую.

10.

Президент шахматного клуба Рольф Рандал, сухонький старичок лет семидесяти, принял Клифа незамедлительно. Инспектор удивился, увидев в полукруглом президентском кабинете, напоминающем капитанский мостик, сидящего в кресле Лера, бледность лица которого особенно подчеркивали черный элегантный костюм и розовая сорочка.

«Дело становится достоянием публики, — усмехнулся про себя Клиф. — Впрочем, этого и следовало ожидать. Только дураку не придут в голову столь очевидные ассоциации. Однако стареет старина Шарки, стареет… Уж больно нетерпеливым стал. И наживку чересчур уж ярко-раскрашенную предлагает. Неужели, действительно, принимает нас за таких идиотов. А ведь был докой в своем деле, не первый год кормится черным бизнесом. И никогда не позволял себе такую «роскошь»: таранить закрытую дверь средь бела дня. Неужели умудрился обеспечить себе сверхпрочную «крышу»? Но если и так, все равно на него не похоже. Странно все это, может, я сам что-то проглядел, допустил логический просчет?» — впервые за минувшие два дня Клифа посетили сомнения — версия, кажется, начала давать трещину.

Президент кивнул на кресло, приглашая садиться, подвинул ящик с сигарами. Клиф устроился поудобнее, неторопливо прикурил «Гавану», достал потрепанный записной блокнот, потом повернулся к Леру:

— И что вы думаете о создавшейся ситуации? — поинтересовался он. — Ваши соперники, причем как раз те, от кого вы потерпели поражения, мрут как мухи. Может быть, вам удалось заключить соглашение с дьяволом или его ближайшими родственниками? А может, потусторонние силы здесь не виноваты и все объясняется гораздо проще? Как вы полагаете?

— Я здесь не причем.

— Причем, не причем, — Клиф окутался с ног до головы сизым сигарным дымом, — в этом мы еще разберемся. Скажите, где вы находились сегодня утром от восьми до девяти?

— Дома, — удивленно ответил Лер, явно не ожидавший подобного вопроса.

— Кто может это подтвердить? — продолжал допытываться инспектор.

— Пожалуй, никто, — ответил Лер.

— Вы не встречались с родителями, друзьями, соседями, знакомыми, любовницей, привратником, почтальоном, когда выходили из дома? Может быть, покупали в киоске газеты или сигареты? — задал Клиф очередные вопросы.

— Нет.

— Когда вы вышли из дома?

— Около десяти утра, и сразу же отправился в клуб.

— Ладно, пока остановимся на этом, — в голосе инспектора слышалась неприкрытая досада и раздражение. — Вы сами ничего не желаете мне сообщить?

Лер только покачал головой. Сеймен повернулся к президенту:

— Мне очень жаль, но я вынужден его арестовать. Весьма сожалею, но ваш турнир уменьшится еще на одного участника.

Рольф Рандал развел сухонькими, похожими на канареичьи лапки, ручками:

— Это настолько невероятно — нет слов, — его старческий голос вибрировал, как порванная скрипичная струна. — Неслыханно… Беспрецендентно… В жизни не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. Видимо, придется прервать первенство штата. И так уж турнирное положение стало крайне запутанным. Чуть ли не каждый день приходится изменять турнирную таблицу. А сколько протестов подано на протяжении одного турнира! Полюбуйтесь! — он потряс кипой синих листков. — Сорок четыре за две недели! Плюс ко всему прочему и атмосфера, сами понимаете… Сегодня совершенно случайно узнал, что журналисты заключают пари на то, кто станет следующей жертвой. Соревнования превращаются в какой-то балаган, цирк…

— Осмелюсь заметить, — тихо произнес инспектор, — в цирк с довольно мрачным уклоном, — и, повернувшись к Леру, продолжил: — Собирайтесь. Машина ждет у подъезда.

В управление они прибыли через полчаса. Всю дорогу Лер подавленно молчал. Клиф тоже не особенно стремился к поддержанию «светской беседы».

Включив свет в кабинете, инспектор молча указал Леру на кресло у стены. Усевшись на свое рабочее место, Сеймен включил персональный компьютер, несколько минут изучал появляющуюся на экране информацию, затем подключил к дисплейной системе принтер и совершенно неожиданным для Лера веселым голосом сообщил:

— Молодой человек, еще рано впадать в черную меланхолию. Думаю, через часок сможете отправиться домой, — бросил он с ободряющей улыбкой ничего не понимающему Леру. — Но есть одно условие: сидите в своей квартире, не высовывая носа абсолютно никуда, даже в магазин или газетный киоск. Если, конечно, не желаете пополнить траурный список коллег-шахматистов. Надеюсь, у вас в холодильнике имеются какие-то запасы съестного, хотя бы дня на два. Впрочем, я думаю, что все прояснится гораздо раньше. Еще раз повторяю: без моего телефонного звонка не покидайте квартиру, даже если будут ломиться в дверь и представляться моим именем или именами ваших родственников, друзей и коллег. Парольное слово, по которому узнаете, что звоню я: тридцать первое февраля. Договорились?

— Да, — только и вымолвил Лер.

— А пока придется подождать в соседней комнате. Дежурный сержант проводит вас.

Когда Лер вышел, Клиф неторопливо набил трубку и погрузился в размышления: «Значит, этот наглец Шарки является двоюродным дядюшкой Лера и, вероятно, готовится получить кругленькое наследство. Сегодня поступили сведения еще двух «свидетелей», которые сразу же «опознали» в спутнике Дива Сеймура Лера Корнуэлла. Однако один свидетель явно оказался незапланированным: старик дал отличную зацепочку. Родинка на шее — Гюстав Стренберг или Красавчик Ли — давно знаком нашим ребятам как человек из синдиката Шарки. И сходство с Лером, несомненно, имеется. Достаточно немного грима и все становится на свои места… И все-таки такая промашка старого лиса Шарки. Черт знает что! Весь мир проваливается в Тартар! Опытные, старые профессионалы начинают суетиться, как молоденькие созревающие кобельки, почуявшие сучку. Не понимаю…», — Клиф потянулся к селектору:

— Элридж… я по поводу пленок… Когда… о'кэй, через полчаса буду у тебя… Нет, порадовать тебя пока нечем… Не унывай, что-нибудь придумаем… Я постараюсь узнать… Давай поговорим при встрече…

«Когда Шарки узнает, что племянник арестован, наверняка решит, что дело в шляпе, тут-то мы тебя и прихватим, «дружище». Действовать надо быстро, пока он и его подручные не опомнились. Поиск Красавчика Ли активизирован, как только его задержат, начну раскручивать клубок. Не забыть бы заказать термос двойного кофе, впереди нелегкая ночь…».

11.

Вирд появился в лаборатории ни свет, ни заря. Внутри царил вселенский кавардак. Жестянки из-под пива, пепел, окурки, обрывки магнитной ленты, использованные компактдиски, куски перфоленты и прочего мусора валялись на полу, столах, стульях и даже на подоконнике. Деннис мирно посапывал на диванчике. Вирд попытался его разбудить, но ничего из этого не получилось. «Сон — младший брат смерти», — вспомнилась где-то вычитанная фраза.

Вирд направился к лабораторному пульту и включил низкочастотный генератор. Минуты через две Деннис со стоном продрал глаза и принял сидячее положение, обхватив голову руками.

— Кончай свои плоские шуточки, Вик! — пробасил он хриплым спросонья голосом. — Я залег только в семь утра, а тут врываешься ты без двадцати восемь и будишь… Хам!

— Вставай, вставай, да поживей, случилось непредвиденное!

— Господи, что произошло? Землетрясение, русские начали ядерную войну, за нами гонятся мафиози?..

— Все печальнее, Ден! По крайней мере для нас. Вчера в моем доме вырубили электричество. В результате произошел сбой в работе «Псифа».

— А причем здесь электричество? — встревоженно спросил Деннис, очнувшись наконец от сонной одури. — Ведь для «Псифа» предусмотрено автономное питание.

— Естественно. Загвоздка в том, что заклинило автоматику аккумуляторного привода. И как результат — сбой программы. К несчастью, в этот момент меня не было дома. Пока добрался, пока разобрался… полчаса прошло… И все это время наш подопечный был предоставлен самому себе. Черт его знает, что он успел за это время натворить, а главное — наговорить?! Ведь сейчас им активно интересуется полиция…

— И что теперь? Деннис растерянно огляделся по сторонам, будто прикидывал, куда бы лучше схорониться в случае опасности.

— Придется действовать по аварийному плану, — Вирд вытащил сигарету из пачки, валявшейся на пульте. — Уничтожить все, что может быть использовано в качестве улик против нас. Ты сделал копии с документов и прочих бумаг?

— Конечно. Все уже в банке. — Отлично. Тогда за дело.

— Сегодня мы с тобой расстаемся, Ден. Думаю, излишне тебе напоминать: никаких контактов со мной, кроме оговоренного канала — три сигнала моего радиопередатчика означают встречу на следующий день от шестнадцати до семнадцати часов в баре «Некролог». Ну, а два сигнала, сам понимаешь, означают, что меня зацапали. Начнешь потихоньку собирать новый прибор, но ни в коем случае не у себя дома. Сегодня же соберешь вещички и уедешь в охотничий домик. Мастерская, инструменты, горючее к движку там имеются. Продуктами запасешься на месте. Помни, идея не должна умереть! Вот чек на двадцать тысяч. Остальной суммой, в случае ЧП, сможешь распорядиться, получив мой сигнал, одновременно на персональном компьютере по твоему личному коду в течение получаса сможешь получить шифр, пароль и название банка, где находится анонимный вклад. Вроде бы все. Да, еще раз повторяю, в лабораторию ни ногой. До тех пор, пока не вызову тебя на встречу.

— Скажи, сколько примерно все это может тянуться?

— Если бы я знал! День, неделю, год… — Вирд сокрушенно пожал плечами. — Не представляю. Будем надеяться, через месяц увидимся. Да, вот что еще, на всякий случай следи за прессой. Ну, я пошел. Постарайся не затягивать свое пребывание в лаборатории. До встречи!

— Удачи тебе!

12.

Во второй половине следующего дня в квартире Лера раздался телефонный звонок:

— Как вы себя чувствуете, господин шахматист, когда на дворе тридцать первое февраля? Надеюсь, еще не успели обрасти мхом? Я выслал за вами патрульную машину. Не откажите в любезности заглянуть ко мне.

Леру ничего не оставалось, как принять столь «любезное» приглашение. К его удивлению, полицейский «мерседес» лишь на минуту притормозил у управления. Клиф плюхнулся на заднее сиденье, рядом с Лером, и они покатили дальше.

— Вы удивлены? — поинтересовался Клиф, испытывающе глядя на Лера. — Мы направляемся в тюрьму. Нет, нет, отнюдь не для того, чтобы засадить вас в прелестную одиночную камеру, — рассмеялся инспектор, заметив, как вздрогнул при слове «тюрьма» его спутник. — Хочу, чтобы поближе познакомились с одним из ваших «милых» родственников.

— Кого вы имеете в виду? — удивился Лер.

— Криса Шарки… Вам ничего не говорит это имя? — равнодушно поинтересовался Клиф.

— Впервые слышу, инспектор.

— Кстати, он приходится вам двоюродным дядюшкой по материнской линии. Очень печально, когда молодежь не знает своих родственников, даже довольно близких. Или у Вашего поколения на этот счет существует другая, так сказать, более современная точка зрения?

— С детских лет, насколько я помню, наша семья не поддерживала никаких контактов с родственниками как по материнской, так и по отцовской линиям, — Лер заметно приободрился. — Я даже толком не знаю причины этого. Только с тетей мы встречались раза два в год, один из них — обязательно на рождество. Хотя, честно говоря, я никогда и сам особенно не стремился к возрождению родственных связей.

— На этот раз все же придется. Будьте по возможности с ним веселы и энергичны. Надеюсь, что именно ваш приезд полностью доконает его. Можете даже предложить ему сыграть партию в шахматы, на Шарки это должно подействовать. Как никак, а на протяжении довольно длительного времени вы выступаете в роли карающего перста божьего, если, конечно, у мафии есть другой бог, кроме Маммоны, — Клиф снова рассмеялся.

Вскоре они оказались на месте. Шагая вслед за надзирателем и Клифом, Лер с любопытством озирался по сторонам. Это была его первая «экскурсия» по такого рода учреждениям. До этого камеры и тюремные коридоры Лер видел только в детективных фильмах. Камера, где размещался Крис Шарки, была относительно большой и чистой. Инспектор вошел первым, жестом пригласив Лера следовать за ним, затем повернувшись к Шарки, произнес:

— Надеюсь, вы узнаете своего «любимого» племянника или, может быть, вы не знакомы?

Шарки мрачно разглядывал Лера.

— Молокосос, комнатная болонка, — наконец едва слышно прошипел он и отвернулся к стене.

— Я скоро вернусь, — сообщил инспектор, — а вы пока тут побеседуйте между собой, так сказать, по-родственному. Если «клиент» начнет буянить, — обратился Клиф к Леру, — нажмите вот эту кнопку. Охранник будет находиться поблизости, — дверь с лязгом захлопнулась за Сейменом.

— Не сыграть ли нам партию в шахматы? — после минутной паузы произнес Лер, доставая из кармана миниатюрную доску с комплектом фигурок. — В процессе игры мне легче будет вам объяснить некоторые детали, «дядюшка».

Шарки с интересом взглянул на племянника, хотел что-то сказать, но передумал и только молча кивнул.

— Видишь ли, дядя, — делая первый ход, холодно произнес Лер, — на этот раз сам старый рыболов попался на удочку. Убивая моих соперников по играм в турнире, ты был свято уверен, что разрабатываешь и претворяешь в жизнь свой собственный гениальный замысел, направленный на увеличение и так довольно солидного капитала. Однако в этом заключалась самая главная ошибка — ты работал на меня, дядюшка. Так что придется смириться с поражением, уважаемый Крис Шарки, хотя шахматная партия осталась все-таки за тобой, — Лер криво усмехнулся, поправляя холеной рукой редкие волосы.

Шарки машинально взглянул на доску. Действительно, король племянника запутался в матовой сети. Он выиграл у профессионала! Тем временем Лер тихо продолжал:

— Теперь, надеюсь, ты понимаешь, чем заплатишь за свой проигрыш или… выигрыш… — Лер кивнул в сторону шахмат. — Медаль всегда имеет две стороны, не правда ли, Шарки? — Лер нажал кнопку вызова, аккуратно сложил фигурки в доску, огладил кончиками пальцев стрелки на брюках и поднялся. Через несколько секунд на пороге появился охранник.

— Прощайте, господин Шарки, — холодно произнес Лер и вышел из камеры.

Крис тупо уставился на светящийся зарешеченный квадрат оконца, за которым слышались удаляющиеся шаги. Теперь он начал понимать все, но, увы, слишком поздно. События уже не были подвластны ему.

Утром следующего дня Клиф Сеймен узнал, что около трех часов ночи в тюремном лазарете Шарки скончался.

«Острая сердечная недостаточность», — констатировал врач, однако инспектор придерживался иного мнения: «Не иначе, как его убил страх…».

13.

Лер быстро и уверенно шагал по запущенным улицам двадцать восьмого квартала. Завернул в обшарпанный подъезд ничем не примечательного четырехэтажного дома и поднялся на скрипучем лифте на последний этаж. На одной из дверей приютилась потемневшая от времени табличка «Инженер Фейт В.». Лер позвонил, дверь приоткрылась и он протиснулся внутрь.

— Привет, Вирд, все о'кэй. Скоро получим денежки, а пока сними-ка с меня гипно-блокировку. Думаю, теперь она уже ни к чему, а это дело я таки хочу запомнить.

— За это время у тебя были какие-нибудь неприятные ощущения? — поинтересовался Вирд, усаживая Лера в мягкое кресло и ловко напяливая на его голову конструкцию, отдаленно напоминающую фен для просушки волос со множеством датчиков-присосок.

— Да нет, практически не было. Вот только создавалось такое странное впечатление, словно где-то внутри тлеет, понимаешь, такая ярко-красная точка, причем, закрыв глаза, я даже мог ее отчетливо видеть.

— Ты уверен, что именно красная?

— Абсолютно. Не синяя, не желтая или зеленая, а именно красная…

— Очень любопытно, — бормотал Вирд себе под нос, щелкая тумблерами «Псифа», покоящегося на тумбочке рядом с кроватью. — Ничего подобного добровольцы-испытатели мне не описывали, — продолжал он, старательно избегая встречаться глазами с Лером. — Видимо, какой-то новый побочный эффект, который необходимо как можно скорее исследовать. А для этого нужны деньги, деньги… А время бежит так быстро!

У меня есть еще один вопрос: где ты находился неделю назад, в четверг двадцать восьмого октября от пятнадцати до шестнадцати часов?

— Погоди, дай вспомнить… Да, точно, в тюрьме. Этот осел инспектор повез меня на встречу с Крисом Шарки. Видел бы ты физиономию этого гангстера, когда он узнал…

— Что-о? — лицо Вирда перекосилось, он непроизвольно протянул руку к Леру.

— Да успокойся, — испуганно пробормотал Лер. — Мы же были одни, никто не слышал… А на меня в этот момент что-то накатило, ну я и не удержался… Клянусь тебе — мы были одни! И насчет денег можешь не волноваться. Считай, чек на десять миллионов у тебя в кармане. Налей чего-нибудь. Я думаю, наш успех не грех и отметить…

Прошло несколько месяцев. Нашумевшее дело «Шарки против шахматистов» успело порядком забыться. За это время в городе произошло несколько более трагичных событий: свихнувшийся тридцатипятилетний водитель трейлера с крыши суперсама, в самом центре, среди белого дня, открыл огонь из автоматической винтовки с телескопическим прицелом по прохожим и убил шестнадцать человек, среди которых были женщины и дети; в двух кинотеатрах во время вечерних сеансов взорвались мощные бомбы, унесшие жизнь более семидесяти человек. Вакантное место Шарки вскоре было занято достойным преемником. Осиротевшие исполнители недолго ходили в безработных, хотя часть их, благодаря усилиям полиции, оказалась за решеткой.

Тетушка Лера Корнуэлла отошла в лучший мир. За неимением других родственников и претендентов, Лер получил баснословное, по представлениям друзей и знакомых, наследство, выраженное в нескольких солидных банковских счетах и ценных бумагах.

В первых числах января Лер вновь отправился в двадцать восьмой квартал. Как он будет распоряжаться такой бешеной суммой? Этого Лер и сам толком еще не знал. «Сейчас главное, — думал он, — заполучить видеопленку, хранящуюся у Вирда, вручить ему чек и разбежаться, как в море корабли. А там уж будет время спокойно все обмозговать. С такими денежками не пропадешь!».

Лер пробыл у инженера около получаса и вскоре появился на улице. Из-за угла на большой скорости выворачивал белый «ягуар», и Лер, сам не понимая, что делает, шагнул на дорогу, прямо под колеса мчавшегося навстречу автомобиля.

Вирд задумчиво отошел от окна и выключил прибор, затем начал отсоединять от него компактную параболитическую антенну: «Ну, дружок «Псиф», ты у меня на славу потрудился, хотя и это не предел твоих возможностей, скорее так, легкая разминка. Деньги на второй и третий комплекты системы теперь имеются. «Главный» свидетель замолчал навеки. Что еще нужно для полного счастья, скажи, «Псиф»?

14.

— Пора, ребята, быстрота решает все, — инспектор Клиф Сеймен подал знак группе захвата и быстро перебежал через дорогу. На несколько секунд остановился у неподвижного тела и грустно усмехнулся:

— Бедный мышонок, где тебе тягаться со старым полицейским котом. Только такой дилетант не мог продумать элементарного варианта о «клопе» в камере. Что ж, сам себя наказал. Иногда бывает неплохо одним ударом убить трех зайцев…

Вирд «опознал» приближение полицейских внутренним чутьем, когда они еще только ворвались в подъезд. Однако он медлил до тех пор, пока не раздалось утробное гудение раскрывающихся дверей лифта, который остановился на его этаже. Коснувшись кнопки, он послал два сигнала, затем сорвал с руки браслет, повернул металлический ободок, окаймлявший циферблат, против часовой стрелки и бросил его в огромный деревянный ящик, набитый микропроцессорами, электронными блоками, платами и прочей радиотехнической дребеденью. Пластмассовый корпус пульта начал оплывать прямо на глазах, а от «Псифа» потянуло дымком перегоревшей изоляции и расплавившегося термопластика. Раздался звонок в дверь. Только тогда Вирд поднес огонек зажигалки к последней улике. Он не спеша подождал, пока не догорит чек. И лишь затем направился к двери, которая уже начала трещать под напором здоровых полицейских боков, ног и плеч. И именно в этот момент, на грани осознанных и неосознанных мыслей и чувств, возникла уверенность, что он еще молод и проживет долгую жизнь, а значит и…

— Сейчас, сейчас, господа! Не горячитесь, — насмешливо произнес он и распахнул дверь навстречу своей новой Судьбе.

Геннадий Мельников. Волчья яма.

П. 2.01 — исключается.

П. 2.02 — после слов «…не более 50 м от вездехода» следует: «Передвигаясь по поверхности планеты, астронавт обязан ощупывать грунт впереди себя дюралевым посохом».

(Из «Дополнения К Временной Инструкции По Технике Безопасности На Септиме»).

— Посмотри, какой красавец! — сказал Шадрин, подымая голову от микроскопа. — Самый крупный за последние пять дней.

Черных без особого интереса наклонился к окуляру. На предметном столике под прозрачным колпаком сидел темно-красный паук. Как ни странно, он не казался омерзительным, подобно большинству своих соплеменников, даже наоборот, — длинные и тонкие членистые ноги придавали ему какое-то изящество.

— Натуральный фрин из группы жгутоногих, — констатировал Шадрин. — Две пары легких на втором и третьем сегментах брюшка, два медиальных и четыре боковых глаза, педипальпы, как у обычных пауков, но в отличие от остальных не имеет ни паутинных, ни ядовитых желез. Фрины — это пауки, отставшие в развитии.

— И по вине этого недоросля мы торчим в кратере лишние семьдесят часов? — спросил Черных.

— Ты хотел сказать: по вине биолога Шадрина, который за эти семьдесят часов не нашел промежуточное звено?

— Нет, я хотел сказать то, что сказал.

Черных легонько постучал ногтем по тубусу микроскопа. Фрин подпрыгнул, хлестнул, как плетью, передней ногой, которая оказалась раз в пять длиннее туловища, и по-крабьи боком начал кружить по нижней грани ограждающего колпака.

— Послушай, Владимир, — вмешался Янин, — а если этого промежуточного звена вообще нет?

— Исключено. Фрины — хищники, но кроме них и прыгунчиков, которые по своим размерам никак не могут быть добычей пауков, я ничего пока в кратере не обнаружил: поразительно бедная фауна.

— Выходит, если мы с Георгием снова привезем тебе пустые биоловушки, фринам грозит голодная смерть? — пошутил Черных.

— Я могу поехать вместо тебя…

— Ты не обижайся, экстрабиолог, все в норме. Завтра наша очередь осматривать «мышеловки».

Черных поднял тяжелую крышку и высунулся из люка вездехода.

— Что там? — раздался в шлемофоне голос Янина.

— Валун тонн на пять, — ответил Черных.

— Откуда он свалился?

Прикатиться камню было абсолютно неоткуда. Они находились в самом центре кратера с идеально ровной поверхностью, покрытой слоем пыли, и до ближайших завалов базальта на склонах было не менее пятнадцати километров.

— Очевидно, шадринские прыгунчики приволокли.

Ни намека на волочение, конечно, не было. Чашу кратера пересекал только след гусениц вездехода двухдневной давности. Позавчера они установили биоловушки, до которых оставалось метров восемьсот, а сегодня след в след, как альпинисты, ехали тем же маршрутом, и вот обломок преградил им путь, придавив отпечаток правой гусеницы.

— Что думаешь делать? — спросил Янин.

— Пойду и пощупаю, — Черных выбрался из люка и сразу же стал похож на новогоднюю игрушку: задние стоп-сигналы вездехода окрасили скафандр красным светом, а боковые габаритные огни — зеленым.

— Подъехать ближе? — подал голос Янин.

— Оставайся на месте, — Черных спрыгнул с гусеницы, подняв зеленоватые клубы пыли, и, обогнув вездеход справа, вошел в яркий конус света.

— Убавь немного, — приказал он.

Янин переключил на ближний свет, и теперь след от гусениц не казался таким контрастным, когда с трудом отличаешь впадины от выпуклостей.

До «монумента» было метров двадцать. Черных, сопровождаемый тремя тенями — впереди, самой яркой, от прожектора вездехода, по бокам, едва различимыми, от двух лун, — направился к валуну. Перед ним прыгали в темноту небольшие зверьки, похожие на тушканчиков.

И может потому, что его внимание было приковано к треугольной глыбе, он не смог сразу остановить занесенную для следующего шага ногу, когда с небольшим опозданием заметил, что тень впереди него исчезла. Центр тяжести тела переместился всего лишь на каких-то десять сантиметров, но этого было достаточно, чтобы следующий шаг стал неизбежным.

Опустив левую ногу, Черных не почувствовал под нею опоры…

Янин только на долю секунды скосил глаза на шкалу топливного бака, как вскрикнул Черных — так непроизвольно кричат люди, падая с высоты. Янин чуть не разбил шлем о лобовое стекло — между вездеходом и валуном никого не было.

— Черных! — крикнул Янин и врубил освещение на полную мощность. В наушниках шлемофона появился свист.

— Черных! — снова закричал он, вращая прожектором по сторонам. Молчание и никакого движения, только на ребрах валуна вспыхивают синие звездочки кристаллов. Свист нарастал, и вдруг на его фоне Янин отчетливо различил вздох.

— Я сейчас! — крикнул Янин. — Я иду!

И стал карабкаться по вертикальной лестнице к люку.

— Стой! — раздалось в шлемофоне. Янин повис на верхней перекладине.

— Стой! — повторил Черных. — Оставайся… на месте. Я… скоро.

Черных говорил с трудом, прерывисто, как сквозь вату.

— Где ты! — закричал Янин, срывая голосовые связки.

— Падаю… Не выходи… Включаю ранец…

Причем здесь ранец? — подумал Янин, и вдруг все стало на свои места: Черных случайно включил ранцевый двигатель, его подбросило, от неожиданности он выключил двигатель, стал падать, снова включил, чтобы мягче приземлиться…

Вскрикнув, Черных инстинктивно сгруппировался, ожидая удара. Секунда… вторая… третья. Слишком долго. «Трещина!» — мелькнула мысль. Теперь уже группировка не поможет. Если не затормозить — конец. Выбросил в стороны руки, пытаясь дотянуться до отвесных стен, они прошли сквозь пустоту. Встречным потоком воздуха его завертело. Открыл глаза… Яркий свет и больше ничего. Привычным движением рук и ног прекратил кувыркание. Стал падать лицом вниз.

Ему навстречу стремительно неслось бескрайнее снежное поле, освещенное ярким солнцем. Но это не поле… это облака. Что за чертовщина?

Когда чутье подсказало, что до облаков осталось метров сто, он включил ранцевый двигатель и направил сопла вниз. Кто знает, что там за белой мглой? Лучше пройти ее на меньшей скорости. На Земле, во время тренировок, ему приходилось пробивать облака, не раскрывая парашюта, но там была уверенность, что через несколько секунд откроется свободное пространство и до поверхности будет еще не менее тысячи метров. А здесь?

Здесь оказалось то же самое, только вместо парашюта у тебя ранцевый двигатель, и точно не знаешь, сколько осталось топлива, потому что пользовался им несколько раз без подзаправки на склонах кратера.

— Где ты? — хрипел Янин.

— Обожди немного… Все нормально.

— Ранец работает?

— Работает, — ответил Черных и выключил двигатель. Несколько секунд ускорения и снова установившаяся скорость. Плотный поток воздуха извлекал из скафандра свистящую протяжную ноту. Теперь только уловить момент и включить ранец в нужную секунду. Для торможения ему достаточно ста пятидесяти метров… Если хватит топлива.

Четыреста метров… триста пятьдесят… триста… двести… Пора! Справа и слева, под углом вниз, выросли пятиметровые огненные свечи, и Черных стал похож на стрекозу с оранжевыми крыльями. Сто метров… пятьдесят… Теперь на полную! — огненные крылья вытянулись вдвое, коснулись поверхности, и Черных плавно опустился в основание образовавшегося столба пыли.

…Пылевой столб снесло в сторону. Черных стоял посреди небольшого «пятачка» обнаженного грунта, приходя в себя после затяжного падения, во время которого у него не было ни секунды для осмысливания происшедшего. Теперь, когда он почувствовал под ногами твердую опору, естественный вопрос — куда это меня угораздило? — встал перед ним.

Самое непонятное — откуда такой мощный свет? Черных поднял голову. Сквозь густую облачность просматривалось светило таких невероятных размеров, каких не было и не могло быть в радиусе двух парсеков от этой планетной системы, роль солнца в которой играла звезда шестой величины — карлик по сравнению с этим гигантом. Оптический обман, связанный с преломлением лучей в атмосфере, отпадал потому, что в данный момент настоящее солнце освещало противоположную сторону Септимы.

Напрашивался только один ответ — Плутония. А что? — ведь он же куда-то провалился. А куда можно провалиться, если не во внутрь планеты? Не залетел же он в другую галактику? Вот и связь с Яниным прекратилась: еще бы, пробить радиоволнами такую толщу! И с освещением становится ясно — раскаленное ядро в роли солнца.

Яркий свет заливал обширную серую равнину, такую же, как та, на которой остался вездеход: пыль, каменистый грунт — продукты конечной стадии выветривания, низкорослые колючки, линия горизонта… Стоп! Какой горизонт может быть у внутренней полости планеты? — задал сам себе вопрос Черных и тут же нашел ответ: А тебе часто приходилось бывать в этих самых внутренних полостях? Тебе известна ее геометрия пространства? Может быть, горизонт — это всего лишь иллюзия…

Ну, а это — тоже иллюзия? К нему приближалась красная лодка.

Черных напряг зрение и различил мелькание тонких серебристых весел, загребающих пыль. Только какие-то странные эти весла, какие-то непрерывно ломающиеся, членистые…

«Лодка» остановилась метрах в пятнадцати и, опираясь «веслами» о поверхность, стала подыматься, как на домкратах, на глазах превращаясь в огромного паука.

…Паук и человек настороженно рассматривали друг друга. Что-то знакомое обнаружил Черных в обличье страшилища: длинные и тонкие членистые ноги, темно-красное туловище, по два глаза на каждом боку… Да это же фрин! Фрин, увеличенный в тысячу раз. Там, под микроскопом, он даже показался изящным, а сейчас… А сейчас под микроскопом находился сам Черных, и фрин изучал его. Вероятно, блеск скафандра показался пауку странным, и он медлил. Но недолго.

Передняя конечность фрина, закрученная ломаной спиралью, стала медленно подыматься и отводиться назад, будто приводимая в действие гидравлическим механизмом.

«Как лассо, — подумал Черных. — Пора кончать». Хлопнул ладонью по бедру и похолодел… Бластер остался в вездеходе.

Янин до боли в глазах всматривался в темноту, надеясь, что Черных подаст сигнал, если был отброшен не очень далеко и остался жив. В золотистом светофильтре шлема отражались незнакомые созвездия. Мешал свет. Янин спустился в рубку и выключил прожектор.

Внезапно наступившая темнота сломила волю. Черных, не выключая фонаря на шлеме, бросился в сторону, но сильный удар по ногам чем-то гибким, как плеть, отбросил его в пыль. Он упал на спину…

Когда пыль осела, Черных увидел, как на звезды наплывает продолговатая тень паука… Не помня себя, включил до отказа ранцевый двигатель. Его вдавило в грунт, но он кричал не от боли и страха, а от необузданной радости первобытного охотника, наблюдая, как на вершине двух огненных фонтанов кувыркался фрин, размахивая обугленными конечностями…

Черных направил левое сопло вниз, и его поволокло по мелким камням, вращая, как сегнерово колесо, а на то место, где он лежал, свалились бесформенной грудой выгоревшие останки фрина.

…Янин моментально захлопнул крышку люка, когда неожиданно впереди вездехода вспыхнул огненный диск, осветив все вокруг на сотню метров и стремительно покатился под гусеницы. Янин кубарем скатился в рубку. На лобовом стекле дрожали красные блики, из-под вездехода вырывалось пламя, а по днищу будто бы царапал пескоструйный аппарат. Янин рванул рычаги, вездеход вздрогнул и покатился назад.

— Осторожнее! — раздалось в шлемофоне.

Янин затормозил и включил прожектор. Перед вездеходом стоял, покачиваясь, Черных. Из сопл ранцевого двигателя горящими каплями скатывались остатки топлива.

— Вот тебе, Шадрин, и недостающее звено! — сказал Черных, расположившись в кресле центрального отсека базового лагеря. — Надеюсь, тебя больше не волнует проблема питания фринов? Меня лично — нет. Эти паучки-малютки не так уж и отстали в своем развитии.

— Да, — согласился Шадрин, — поразительный феномен! Но каким образом они делают такие ловушки-колодцы?

— Похоже что-то на волчью яму, — заметил Янин.

— Не имею понятия, — ответил Черных, — каким образом можно спрессовать несколько кубических километров пространства вместе с поверхностью планеты и всем, что на ней находится, в объем двух-трех кубических метров, но эффект прямо-таки потрясающий.

— Но сами-то фрины остаются без изменений, — вставил Янин. — В противном случае в ловушке не было бы никакого смысла. Вся соль в том, что уменьшается в размере все, что попадает в эту «яму», кроме самого фрина.

— Теперь нам все время придется держать в руках дальномеры, — сделал вывод Шадрин, — ведь на глаз почти не определишь, где ловушка.

— Вот с этой штукой будет проще, — сказал Янин, показывая кусок дюралевой трубы чуть больше метра.

Шадрин Засмеялся:

— Представляю, как Черных, пилот экстра-класса, идет впереди нас и постукивает этим посохом. Картина Брейгеля и только!

— Неплохая ассоциация, — сказал без улыбки Черных. — Люди никогда не перестанут чувствовать себя еле прозревшими котятами на пороге Вселенной.

— Запомни эту фразу, биолог Шадрин, — назидательно сказал Янин. — Наш шеф сегодня в ударе, и я не особенно удивлюсь, если он толком разъяснит, зачем фрину понадобились такие масштабы? Для того, чтобы оглушить прыгунчика (ведь они являются единственной добычей в этом кратере), достаточно сбросить его с нескольких десятков метров, а ты летел километра три-четыре.

Черных усмехнулся: у него уже был готов ответ.

— А тебе приходилось когда-нибудь в течение длительного времени питаться… ну, скажем, только рыбой? Нет? А жаль, ты тогда бы не задал такого вопроса. Для прыгунчиков у фринов приготовлены наверняка ловушки поменьше. А эту фрин специально соорудил для нас, даже выкатил из ловушки песчинку, которая вне ее приняла нормальные размеры, превратившись в глыбу, — расчет на нашу любознательность… Фрина тоже можно понять, ведь он никогда не пробовал, каков на вкус человек разумный.

Игорь Пидоренко. Болезнь.

Июнь был жарким. Уже в первых числах месяца столбик термометра к середине дня поднимался до тридцатиградусной отметки. Тем не менее обильная зелень деревьев на улицах и повышенное количество желтых бочек с квасом помогали горожанам успешно справляться с небывалой жарой и без особой тревоги выслушивать теле- и радиопрогнозы о «сохранении жаркой, безоблачной погоды до конца месяца».

Хуже было тем, кто по необходимости проводил большую часть дня в помещении. И хотя кондиционеры постепенно приживаются у нас, до калифорнийского уровня по части искусственного прохладного воздуха нам еще далеко. В институтской же аудитории кондиционеры вообще — нонсенс. И студентам было особенно тяжко в тот июнь. Тем более тяжко, что в самое ближайшее время предстояла сессия, последние в семестре занятия были направлены на нее, надо было добирать все, что не добрали за год по разным уважительным и неуважительным причинам. А где уж тут добирать, когда в аудитории от духоты даже мухи ленятся летать, и умные слова преподавателя совершенно не пробиваются сквозь вязкое и горячее стекло воздуха. Угнетающая обстановка.

В общежитии уже был зарегистрирован случай тихого помешательства, когда с виду крепкий парень вдруг вообразил себя героем американского кинобоевика и попытался прямо с балкона четвертого этажа отправиться на поиски сокровищ инков. Товарищи по комнате успели его удержать и, стараясь не применять силу, разъяснили, что сокровища лучше всего искать на удобной белой машине с красными цифрами «03» на бортах. Так бедняга-американец и поступил, выехав в Мексику в сопровождении двух дюжих ребят в халатах.

И ведь что интересно: не на почве теорграмматики, к примеру, у человека сдвиг произошел, не фонетика языка его доконала, а вот такой, в общем-то, пустяк, как глупый боевичок. Все-таки жара виновата… Поймав себя на ленивой мысли, Ким понял, что наука уже окончательно не лезет в его бедную голову и что только на такие идиотские размышления он сейчас и способен. И совсем не далек от искателя сокровищ инков.

Могучая женщина Елена Ивановна бодрым голосом излагала очень нужные сведения, без которых проскочить ее экзамен представлялось совершенно невозможным, и записывать бы сейчас, конспектировать. Но прилежно водили ручками в тетрадях Лишь двое-трое неудачников, попавших на первый ряд по нерасторопности. На остальных же без тоски и зевоты нельзя было смотреть. Кое-кто даже разморенно дремал.

Задремал бы и Ким, но чувствовал он себя омерзительно. И дело тут было не в жаре. Уже несколько дней познабливало, чувствовалась слабость, и зачастую хотелось прилечь. Состояние, похожее на малярию, как ему казалось. Но откуда взяться малярии в наше время и в городе? Несколько таблеток аспирина не помогли. И болеть ведь сейчас было нельзя — сессия на носу. В другое время всенепременно раздобыл бы справку и с чистой совестью валялся в общежитии. А поздно вечером, этак часиков в одиннадцать, отправлялся бы к Наташке, поскольку муж ее отбыл в очередной раз в Сирию, помогать братскому народу строить какой-то завод. И хворь как рукой сняло бы. Уже проверено.

А сейчас Киму было плохо. И с каждой минутой становилось все хуже и хуже. Появилось ощущение, будто стены и потолок аудитории начали сдвигаться и вот-вот должны обрушиться на него. Пытаясь остановить это движение, он поднялся на подгибающихся ногах, сделал вперед неверный шаг, но в этот момент сознание стало отключаться окончательно и, падая в проход между столами, он успел лишь услышать чей-то испуганный вскрик.

Занятия в группе были сорваны. Какие занятия, когда человек сознание потерял? Кима посадили на стул, расстегнули мокрую от пота рубашку, брызгали в лицо водой.

Наконец он открыл глаза, несколько минут водил вокруг себя бессмысленным взглядом. Попытался встать, но ноги его еще не держали. Кто-то спросил:

— Врача вызвали?

— Не надо врача, — сказал Ким. — Все в порядке. Я сейчас. — Он опять попытался встать, на этот раз успешнее. Его не удерживали. Мир вокруг приобретал четкость. Даже духота чувствовалась не так сильно. Или это было от пота, ручейки которого высыхали на теле и создавали ощущение прохлады?

В это время прозвенел звонок. Пара кончилась, а вместе с ней кончилась и учебная неделя. Народ, убедившись, что с Кимом все в порядке, начал расходиться. Некоторое время рядом крутились несколько самых сердобольных девиц, но когда Ким улыбнулся и подтвердил им, что, мол, все в порядке, ерунда, с кем не бывает, испарились и они.

Ничего, конечно, в порядке не было. Слабость во всем теле не прошла, а в голове раздавался какой-то гул. Такой монотонный безостановочный сигнал, будто далекий локомотив дал гудок, да так и не отключил его.

Ким посидел еще немного в опустевшей аудитории, собираясь с силами. Нельзя сказать, чтобы он так уж здорово напугался, хотя в обморок падал впервые в своей жизни. Нет, почему впервые? Переволновался, помнится, когда в пионеры принимали, и торжественно брякнулся посреди зала.

Сегодня причина была явно иной. Какое уж волнение! Приболел, вот и все дела. Сейчас передохнет, придет в себя как следует и вперед. Остаток субботы можно посвятить зубрежке, а вечером отправиться к Наташке и сидеть там до понедельника. Если, конечно, у нее никаких других планов не задумано на воскресенье. Может ведь случиться и такое. И что тогда прикажете делать? Торчать весь день в общежитии? Слуга покорный! Лучше уж он прихватит конспекты и поедет на озеро. При тамошнем скоплении народа что-нибудь выучить, конечно, трудновато будет. Но хоть для успокоения совести — учил ведь, да обстоятельства…

Так он размышлял, а между тем действительно чувствовал себя все лучше и лучше. Слабость уходила, исчез (а может быть, отдалился, ушел вглубь) гул в голове. И пора было вставать, идти в столовую, перекусить и отправляться в общежитие, потому что обмороки обмороками, а очень не хочется пропахать тем самым носом, на котором сессия, мимо стипендии, получив у железной женщины Елены Ивановны пару. Да и трояк ни к чему. А очень даже свободно такое может произойти, поскольку эта представительница слабого пола жалости не знает, и даже такой факт, что на ее занятиях ты потерял сознание, никак не повлияет на решимость вытряхнуть из тебя все знания по ее предмету до последней крупицы. Было бы что вытряхивать.

Прошлое воскресенье он провел не без пользы для организма, да и без ущерба для гранита науки. Вместо него грызли шашлыки, выбравшись всей группой в лес. Было весело. Но так весело может быть и людям малознакомым при определенных обстоятельствах. Группа же три года училась вместе, однако отношения в ней никак нельзя было назвать теплыми. Каждый сам по себе. Ким по характеру был человеком малообщительным, и такое положение его ничуть не смущало. Есть у него Наташка — и ладно. Теперь вот, на нее вся надежда.

Хотя, как сказать насчет пользы для здоровья, полученной во время воскресного пикника. Похоже, после него Ким и почувствовал недомогание. В такую жару простудиться? Бред какой-то!

Ким поднялся и тут же понял, что обморок даром не прошел. Заломило спину, боль отдалась в затылок. Тем не менее он довольно браво прошагал по коридору и по широкой лестнице спустился на первый этаж учебного корпуса, где среди всего прочего помещалась и небольшая студенческая столовая.

Народу по случаю субботы было немного, и Ким, прихватив выщербленный пластиковый поднос, нацелился взять что-нибудь недорогое, но способное восстановить его потраченные в битве за знания силы.

Сегодня его скромному бюджету не суждено было понести сколько-нибудь значительного ущерба. Как-то вдруг он ощутил, что есть совершенно не хочется. Более того, один вид расставленных на металлических полках тарелочек с селедочной закуской вызвал такие спазмы в желудке, что пришлось спасаться бегством.

Какое-то время он стоял у входа в здание в полной растерянности. Происходило что-то совершенно необъяснимое. Ну, ладно — температура, даже обморок — все это можно было понять. Но чтобы не хотелось есть, тошнило от одного вида пищи? Его, которого служба в армии научила, кроме всего прочего, ценить даже малосъедобные (и, не только на вид) произведения общественных столовых? Уму непостижимо!

Но факт оставался фактом. Нужно было смириться с положением. Не хочется есть сейчас — подождем. Организм — он не дурак, нужно будет — сам попросит.

Вот еще какое дело. Наташке надо позвонить, договориться о встрече. Он порылся в карманах джинсов, выудил монетку и оглянулся в поисках ближайшей телефонной будки. К несчастью, стояла та на самом солнцепеке, и температура внутри нее была явно близка к той, при которой бедуины не рискуют трогаться в путь, а отсиживаются в оазисах.

Придерживая ногой дверь, чтобы создать хоть малую иллюзию вентиляции, и стараясь не прижимать к уху раскаленную трубку, Ким набрал номер. Три долгих гудка, щелкнув, провалилась монета.

— Алло!

— Это я, — сказал он.

— Алло! — повторили в трубке.

— Да я это, ты что, не слышишь?

— Алло! — и уже несколько раздраженно сказали на Другом конце провода. И затем кому-то: — Наверное, междугородка. Автомат не срабатывает, — Раздался треск, и пошли короткие гудки отбоя.

Ким кинул трубку на рычаг и шагнул из будки. Дверь яростно захлопнулась за его спиной, отрезая мир бедуинов и верблюдов от мира трамваев и милиционеров.

Ч-черт, этого еще не хватало! Автомат работал, и Наташка прекрасно Кима слышала. Только не могла ответить, потому что был у нее кто-то. Скорее всего свекровь, въедливая и подозрительная старуха, не без оснований считавшая, что ее ненаглядного сыночка всенепременно обманывают. И не только жена, а вообще каждый встречный и поперечный. Будь ее воля, она бы сына ни за что не отпустила одного, сама бы с ним отправилась в далекие жаркие страны. А поскольку было это невозможно, она бдительно несла караульную службу здесь, совершая неожиданные налеты-проверки на квартиру невестки. Однако, не помогало.

Ким расстроенно полез в сумку, вытащил пачку «Нивы», и только поднося сигарету к губам, с удивлением сообразил, что не курил с самого утра. Так ведь и не хотелось. Еще одна странность… Обычно к обеду пачка, распечатанная поутру, пустела наполовину. Он покопался в памяти, пытаясь вспомнить, курил ли он сегодня. Так, проснулся, кофе выпил, с Володькой о чем-то поспорил. Нет, не курил. Это после кофе-то? Хм-м… Дальше — дорога в институт. И тут ни одной? В перерывах между парами? Нет. Точно, нет. Так что, выходит, это первая сигарета сегодня? Да, дела! Может, и не стоит? Курить бросить… А еще зарядку делать, бегать трусцой, на девушек ни взглядом, к Наташке ни ногой, учеба и спорт, спорт и учеба. Не говоря уже о пиве. Точнее, об отказе от него. Да-а, парень, видно, серьезно ты заболел. Пора идти сдаваться. Где заведение это самое расположено? Хорошее такое, уютное, спецодежду выдают с длинными рукавами. Только вот, слышно, санитары там бьют больно. В этом отношении со времен Гоголя и Чехова мало, наверное, что изменилось.

Веселя и успокаивая себя подобными мыслями, Ким все же чиркнул спичкой, затянулся.

Но второй затяжки не получилось. Тело сотряс такой приступ рвоты, что он едва успел наклониться над мусорной урной. Бабка, проходившая мимо в этот момент, шарахнулась в сторону и заспешила прочь, оглядываясь и бормоча что-то вроде: «Нажрутся, паразиты…».

Ким тщательно вытер рот платком, заодно промокнул и выступившие слезы. Так напуган он, наверное, никогда еще не был. Всякое в жизни случалось. И рыбой травился вплоть до вызова «скорой», и на автомобиле в аварию попадал, и с ножом пьяный ублюдок на него кидался. Но никогда ему не было так по-животному страшно. Что же это за болезнь такая, если организм ничего не принимает?

В изнеможении он прислонился к стене. Лицо закаменело, по спине опять заструились ручейки пота, во рту пересохло. И гул. Вернулся тот гул. Он заглушил все внешние звуки. Совершенно неслышно мимо промчался трамвай. Пришла неожиданно спокойная мысль: «Вот и все, конец…».

Но именно эта мысль и не позволила ему потерять сознание. Злость на себя, на свою слабость не дала упасть, заставила собраться, выпрямиться. Отшатнувшись от стены, он сделал один шаг, затем другой, третий и, все еще не слыша никаких посторонних звуков, погруженный в гул, двинулся вперед, тяжело, медленно, слегка расставив в стороны руки, словно для равновесия. Мир сузился до пределов тоннеля, по которому он во что бы то ни стало должен был пройти до самого конца. Остановиться значило упасть. Упасть, чтобы никогда больше не подняться. И он шел и шел, и постепенно гул стал стихать, боль в спине и затылке исчезла. Стены тоннеля незаметно разошлись в стороны, растворились. И внезапно волна звуков обрушилась на Кима. Прогромыхал трамвай, с металлическим лязгом открылась дверь подъезда дома.

Гула больше не было. Осталась слабость в теле, заметно дрожали руки, так дрожали, что их пришлось сунуть в карманы.

До общежития он добрался без приключений. Приступы не повторялись. Путь оказался невероятно долгим, но причиной тому, видимо, была слабость. Он словно отработал смену в шахте или на разгрузке вагонов. Ныли перенапряженные мышцы рук и ног, поясница.

Володьки не было: Верочка увезла представлять будущей теще и, судя по всему, до понедельника ожидать его не следовало. Кое-как разувшись и сбросив сумку, Ким ничком рухнул на постель, уткнулся лицом в прохладную подушку.

Нужно было попробовать разобраться в происходящем, может быть, вызвать врача, но сил не было больше ни на что. Уже засыпая, он подумал: «Случись что — и позвать некого…».

Остаток дня и ночь он проспал относительно спокойно и крепко. Что-то снилось, какие-то детские воспоминания: он бежал, искал маму, находил ее и радовался этому.

В воскресенье утром вчерашнее недомогание поначалу вспомнилось с удивлением. Тело лишь слегка побаливало. И можно было наплевать и забыть, если бы сам организм не напомнил, что нет, ничего не кончилось, все продолжается. Умывшись и вскипятив чайник, он, памятуя о том, что вчера и не обедал и не ужинал, вскрыл банку печеночного паштета, хранимую для особых случаев, намазал бутерброд, откусил и… бросился в туалет. Минут десять его выворачивало, и стало казаться, что вот сейчас выскочит и сам желудок. В результате около часа ему пришлось отлеживаться на кровати, чтобы хоть немного придти в себя.

А потом еще час ушел на истерику. Нервы — они ведь только у ковбоев в фильмах железные. Киношные десантники и то иногда срываются и в ярости прошибают кулаками стены. А Ким грыз подушку, орал во весь голос и прямо-таки исходил слезами. Причина истерики не в болезни была. Человек — машина несовершенная, всякое может с ним приключиться. Но случилось-то — непонятное, не поддающееся никаким объяснениям. И оттого особенно страшное.

А последней каплей и последним подтверждением стала сигарета. Свои Ким вчера, во время приступа обронил. Сейчас же, немного успокоившись и решив проверить все до конца, он раскопал у Володьки в тумбочке пачку «Данхилла». Сам Володька не курил, а сигареты держал на всякий случай, как составляющую комплекса охмурения какой-нибудь девицы. Для этих же целей была у него припрятана и бутылка бананового ликера.

Первая же затяжка стоила Киму таких мучений, что сил на новый приступ истерики просто не хватило. Нужно было идти к врачу. Но воскресенье, какой врач? Может быть, травмкабинет?

Решить этот вопрос он не успел. Раздался стук в дверь, и в комнату вошла… Наташка.

Вот кто ему сейчас был нужен. Вот кому можно все рассказать, с кем посоветоваться. Ну, умница, ну, молодец! Как чувствовала, что ему плохо. Ким обрадовался ей, как еще не радовался ни разу за два года их знакомства.

Вид у Наташки был очень виноватый. Еще бы! Раз Ким не позвонил больше, не пришел, значит, обиделся. А она так его ждала! Ну что поделаешь, если это сколопендра сидит и сидит, все про своего Сашеньку толкует. Телефон позвонит, а она норовит поближе быть, чтобы подслушать — кто это все названивает? А Ким, поросенок, и не позвонил больше.

Все это она выложила одним духом, присев на край постели, и только потом обратила внимание на его вид. Всполошилась: бедный мальчик, заболел. Приложилась губами к его лбу — нет ли температуры, взялась считать пульс. Так что случилось? Перебрал немного? Так это дело поправимое. Вот тут у нее в сумочке пиво есть, арабское. Как раз то, что ему сейчас надо.

Ким только представил вкус пива, и его замутило. Отдышавшись, он попытался рассказать Наташке все, что с ним происходит.

Нечего сказать, здорово получилось! Нашел кому рассказывать, у кого совета просить. Наташка сперва предположила отравление, но потом глаза у нее округлились, дыхание перехватило, она побледнела и даже отодвинулась от него.

— Ты знаешь, что это? Он смотрел непонимающе.

Она собралась с духом и ляпнула:

— СПИД!

На что Киму плохо было и совсем не до смеха, и то он расхохотался. Жалкий, правда, смех вышел.

— Ты с ума сошла! Соображаешь, что несешь?

Наташка уже стояла, боком продвигаясь к двери. Перепугана она была до крайности и от страха даже слова выговорить не могла, только мотала головой, выставив вперед ладони — не приближайся. Ким сел на кровати:

— Да погоди ты! — и попытался встать. Она как завизжит:

— Не-е-ет! Ким даже уши зажал от ее визга и глаза закрыл.

А когда через секунду открыл, Наташки уже не было. Сумочка ее осталась лежать на стуле.

Вот теперь уже все было по-настоящему кончено. Он остался один — больной, голодный. Если дело так пойдет и дальше, очень просто можно окочуриться. Или как это еще говорят: хвоста сплести, ласты склеить? Из очередного приступа он может не выкарабкаться. А если не будет приступов, то банально умрет от голода.

Ким представил себя умирающим от голода: высохшим, ослабевшим, с длинной седой бородой и… хихикнул. Современному человеку как-то трудно свыкнуться с мыслью о своей скорой безвременной кончине. Да, наверное, и не только современному. Впрочем, такое вот доведение размышлений до абсурда Киму часто помогало не падать духом в самых незавидных ситуациях. Появлялась веселая ярость, желание сделать судьбе назло, переломить ее. И чаще всего это выходило. Главное — не сдаваться, не смиряться с неизбежным, и в этом случае всегда (или почти всегда) есть шанс выкарабкаться.

Как-то на учениях в пустыне, в самый неподходящий момент — то есть, когда остались они с водителем машины вдвоем и до расположения полка оставалось еще прилично катить по еле заметной дороге среди барханов, заглох двигатель и никакими усилиями запустить его вновь не удавалось, — разразилась песчаная буря. Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что не такая уж она и сильная была, эта буря, так, ерундовина. Но тогда положение показалось совершенно поганым. Тем более, что воды у них во флягах оставалось всего ничего, пара глотков. Водитель, солдатик-первогодок, задергался, заныл, нагнетая напряжение. Еще немного, и они бы устроили панику на двоих. Однако тут Киму представилось, как лет через сто из песка случайно отроют машину с двумя ссохшимися мумиями и долго будут гадать, кто они и откуда здесь. От одной мысли о выражениях лиц тех, кто их найдет, Ким развеселился, приказал «салаге» заткнуться и не вякать. Они достали миниатюрные нарды и неплохо провели время, играя и покуривая крепкую бакинскую «Аврору». Конец этой истории был как у Высоцкого в песне — пришел тягач и отбуксировал их в часть.

Конечно, в Наташкин бред о СПИДе он не поверил ни на секунду. Неоткуда было взяться этой заразе. Но какая-то другая болячка к нему прицепилась. А какая? Врач… Врач будет только завтра, а сегодня нужно было как-то перемочься и все-таки заставить себя что-то съесть.

Курить нельзя — это к лучшему. Давно бросить собирался, все силы воли не хватало. Надо попробовать сжевать тот самый бутерброд. И хорошо бы еще чаю выпить.

То, что происходило затем, смело можно было назвать насилием над личностью. Бутерброд Ким вбивал в себя едва ли не кулаком. И победил. Правда, ощущение было такое, будто в желудке оказался горячий булыжник. Но постепенно булыжник остыл, а затем и вовсе растворился. Ким опасался, что навалится новый приступ, однако этого не случилось. Чашка чая пошла уже легче.

Следовательно, голодная смерть ему уже не грозила. Ну, а дальше видно будет. Мировая медицина достигла больших высот, почти даже сияющих.

Слабость все же оставалась. Он решил сегодня без нужды не вставать. Попытался читать, но минут чрез двадцать отложил книгу, чтение не шло, не было ему дела до того, по ком там звонит колокол.

А было сосущее, неопределенное желание. Чего-то хотелось, только вот чего? Он полежал какое-то время, изнывая. Потом тело незаметно расслабилось, размякло, глаза защипало, отяжелели веки, и пошло, начало подниматься, вскипать что-то черное, бесформенное, тревожное и одновременно успокаивающее, гудяще-бездонное, пускающее под ноги широкую лестницу с крупными, неясных очертаний ступенями, каждый шаг по которым туда, вниз, отдавался во всем теле, потрясая его, выстраивая мысли в странном, но несомненно логичном порядке, разделяя их по группам, непонятно пока по каким, но становящимся четче по мере спуска…

Снилось ему… Много чего снилось. Разные конкретные происшествия и события, плохое и хорошее, глупое и имеющее определенный смысл. Будто кто копался в его памяти, выуживая и рассматривая различные факты без особенной системы. Многое Ким и сам уже не помнил, удивительно, что хранилось это в нем. Но одну историю он запомнил очень хорошо, и под самое утро всплыла она, вновь пришлось пережить.

Его поймали в библиотеке, когда он украл томик Гиляровского. Спору нет, книга интересная, но ведь не настолько, чтобы ее красть? Ким тогда почему-то считал, что книгу «увести» не грех, не воровство. Нельзя сказать, чтобы часто этим занимался — но случалось. И тут, как обычно, покопался в лотке с текущим расходом книг: тех, что сдали сегодня, отобрал несколько штук, стал в очередь на запись и незаметно сунул Гиляровского в сумку.

Это ему казалось, что незаметно. Не мог же он знать, что накануне такие же «любители» книг, как он, только порешительнее, ночью залезли в окно и основательно поживились. И теперь женщины за стойкой настороженно всматривались во всех приходящих.

Но, хотя и увидели, как он спрятал книгу, высказывать вслух подозрение, оскорбить человека при всех не решались. Люди, работающие с книгами, вообще много деликатнее, тоньше, чем любые другие. Только когда все, кто стоял в очереди впереди него, ушли и он сам, расписавшись в карточке, направился к выходу, окликнули: «Молодой человек, можно вас на минуточку?» Не думая худого, он откликнулся: «Да, пожалуйста!» — «Простите, у вас в сумке книги только из нашей библиотеки?» — «Да-а…» одеревеневшим сразу языком ответил он. «Можно посмотреть?» Он заметался, зашумел: «Что за глупости? Подозрения какие-то дурацкие!» — и ринулся на выход, надеясь прорваться. Но в дверях уже стояли стеной толстая заведующая и молоденькая девчонка из читального зала. И он сдался, все еще надеясь на благополучный исход, хотя и позорный. Понурил голову и сознался: «Ну, взял я у вас одну книгу без записи». Женщины, взволнованно переговариваясь, отобрали у него сумку, нашли карточку, убедились, что действительно «Москва и москвичи» не записана и… позвонили в милицию. Этого он уж никак не ожидал. Ну, поругали бы, разорвали читательский билет, выгнали с позором. Но милиция?..

Пока ждали приезда представителя власти, отпустили покурить. Куда убежишь, если в сумке и паспорт оказался? Стоя на крыльце библиотеки и затягиваясь горьким противным дымом, он, неожиданно для себя, поднял глаза к небу и взмолился мысленно: «Господи! Если ты есть — пронеси! Сделай так, чтобы все уладилось! Никогда больше книг воровать не буду! — подумал и добавил: — И ничего другого тоже не украду». Хотя, кроме книг и в детстве яблок из соседского сада, ничего и не крал в жизни своей. И не верил он в бога — какой бог в наше-то время? — а тут проснулось что-то, схватился за последнюю, нереальную соломинку.

И чудо произошло. Приехал хмурый длинный милиционер, полистал паспорт, расспросил женщин из библиотеки, покрутил головой, прочитал нудным голосом нотацию, а потом вернул паспорт и сказал: «Проваливай! В следующий раз плохо будет!» Женщины не возражали. Они ведь, в сущности, добрыми тетками были, только книг жалко.

Он бежал, а уши так горели, что люди, наверное, вслед оборачивались. Про бога, которому только что молился, забыл, повторял лишь: «Ох, как стыдно, как стыдно!» Книг он с тех пор действительно не воровал. Даже в библиотеки стал реже ходить. А уж ту, где его поймали, за три версты оббегал…

Тут сны пошли на убыль. Он словно выплывал откуда-то из глубины, шел все быстрее к поверхности, разводя в стороны податливую бесформенную тьму. Потом он вынырнул, раскрыл глаза и вдохнул глубоко свежий воздух, лившийся из распахнутой двери на балкон.

В понедельник занятия начинались с обеда, во вторую смену. Вполне можно было с утра сходить к врачу. Медпункт помещался тут же, в студгородке. Но чувствовал себя Ким сносно, позавтракал с аппетитом, собственную личность не насилуя. Курить, правда, по-прежнему не хотелось. Он и не стал пробовать, опасаясь, что все вернется. И, представив, что сначала придется сидеть в очереди (а очередь будет, она всегда там есть), а потом отвечать на вопросы строгой пожилой врачицы, которая на всех смотрит с подозрением, полагая симулянтами, измерять температуру и в конце концов получить справку на один день с диагнозом ОРЗ — острое респираторное заболевание, Ким покачал головой. Температуру он и сам себе измерил, было всего тридцать семь градусов, маловато для справки. Один день, наверное, для здоровья ничего не решал, и пропускать занятия сейчас, перед сессией, было бы глупо. Поэтому, поколебавшись еще немного, он мысленно махнул рукой: «Наплевать!» — и к врачу не пошел.

А отправился в институтскую библиотеку — кое-что посмотреть в периодике: экзамен по страноведению тоже нужно будет сдавать.

В этот относительно ранний час жара была уже довольно сильной. И хотя самого своего верха она должна была достичь после полудня, солнце с такой силой ударило по глазам, едва он вышел из общежития, что Ким даже споткнулся, отступил назад, в тень, и несколько секунд видел только радужные пятна. Когда зрение понемногу возвратилось, он вытащил старые свои солнцезащитные очки и нацепил их на нос. Правое стекло было треснутым, и мир виделся словно разделенным на две половинки.

От рынка, тихого и пустынного в понедельник, Ким свернул к старому кладбищу, чтобы срезать угол и пройтись по заросшим сиренью аллеям. Вообще старое кладбище не было таким пугающим, какими обычно бывают подобные места. Сюда охотно приходили влюбленные: очень уж тихо и спокойно. И красиво. Не в смысле последнего приюта, хотя, конечно, в старину умели выбирать места, где успокоиться; Может быть, кладбище когда-то и напоминало кладбище. Но сейчас оно больше походило на сад или густую рощу с дорожками и скамейками в укромных местах. Не хоронили здесь уже лет сто. Однако внешний вид кладбища, особенно стену, его окружавшую, поддерживали в достойном виде.

Стена была городской достопримечательностью. Какая-то ее часть еще при Суворове относилась к крепости. Уже в наше время стену восстановили и, чтобы добро не пропадало, превратили в кладбищенскую.

Крепкая стена была, добротно сложенная из крупных каменных блоков, пушкой не прошибешь. А Ким вывалил из нее довольно основательный кусок. Произошло это как бы случайно, ненароком. Задумавшись, он прошел мимо той аллеи, что вела к выходу, и спохватился только, когда уперся в стену. Надо было сворачивать. Но он подумал: хорошо бы пройти — все путь короче. Внезапно заломило затылок, все поплыло перед глазами, потом словно блеснула бесшумная вспышка, и опомнился он уже по ту сторону стены в клубах пыли, посреди разбросанных камней. Боль в затылке затихала, он стоял и недоуменно крутил головой. Потом обернулся на пролом в стене. Стена выглядела так, будто сквозь нее прошел тяжелый танк. «Ничего себе», — подумал Ким и, сообразив, что кто-нибудь мог видеть это происшествие, поторопился уйти.

Его болезнь привела к совершенно неожиданным последствиям. Он это хорошо понимал. И у Кима не было ни малейшего сомнения в том, как именно он проломил стену. Все помнилось очень четко: подумал, что хорошо бы не тащиться к выходу, а пройти прямо здесь, и затем представил, как разваливается стена. И стена тут же развалилась.

Разумного объяснения всему этому не было. Что-то не слышал он о болезнях, дающих паранормальные способности. Телекинез это называется, что ли? Или иначе? Раньше ничего подобного он делать не мог. Это точно. А теперь вот…

Тем не менее особого вреда здоровью такое его достижение не причинило. Чувствовал он себя по-прежнему. Не совсем чтобы хорошо, но не так уж и плохо. Вот разве что гул этот… Он вслушался в себя. Гул действительно был. Глубоко-глубоко тянулось непрерывное басовитое гудение. Словно работал маломощный стабилизатор напряжения. Ким грустно усмехнулся — вот, работает в нем некий трансформатор. А как перегорит, тут всему конец и придет. Веселенькая мысль, и была она под стать настроению Кима. Как себя может чувствовать человек, внезапно обнаруживший, что он экстрасенс? Да не такой, о которых все уже наслышаны, и кое-кто даже попробовал на себе — визуальные диагносты и мануальные терапевты, Джуны и бабы Нади из Зимней Ставки. К этим привыкли, о них даже газеты пишут в относительно уважительном тоне. Нет, каково ощутить себя не врачующим и по крайней мере безвредным, а разрушающим и очень реальным? Настолько реальным, что пыль от разбитой стены осела на одежде, и нужно было снять куртку и основательно ее встряхнуть.

Расскажи Киму кто-нибудь такое о себе, он не стал бы, конечно, смеяться, сочувственно кивал бы, спрашивал, чем помочь и при твердом внутреннем убеждении, что сбрендил человек, смотрел бы на рассказчика не без тайного интереса: а вдруг все-таки? Сейчас же, наоборот, при почти полной убежденности оставался малый процент сомнения — а не ерунда ли все это? Сомнения ничем не обоснованного, принимая во внимание пыль на куртке и иногда вдруг становящийся особенно слышным гул в глубине сознания. А все же не мешало бы проверить. Хотя и страшновато. Размышляя об этом, Ким поднялся со скамейки, на которой сидел уже около часа, и медленно двинулся вниз по улице, направляясь к центру города, к институту.

И едва не окончил свою жизнь под колесами здоровенного голубого «ЗИЛа», обляпанного до самой крыши цементным раствором. Тот пер, не обращая внимания на одинокого пешехода, ступившего на мостовую, и даже не подумал дать издалека предупреждающий сигнал. Клаксон коротко и зло рявкнул в последнюю секунду, и Ким еле успел отпрыгнуть. У него все прямо оборвалось внутри, стоял и смотрел вслед самосвалу, не имея сил хотя бы выругаться как следует. «С-собака страшная…» — выговорил он наконец, приходя в себя и возвращая краску на лицо. Усмехнулся — чуть-чуть не стало на одного экстрасенса меньше. И никто так и не узнал бы его тайны.

Голубой «ЗИЛ» он увидел вновь, когда до института оставалось совсем немного, и уже слышны были лязг и дребезжание трамваев. Самосвал стоял у тротуара и, судя по всему, водителя в нем не было. «Ну, я тебе сейчас!» — злорадно подумал Ким. Представлялся отличный случай сделать сразу два нужных и полезных дела: проверить свои новоприобретенные способности и заодно отомстить этому шоферюге, чтобы знал, как пугать задумавшихся людей.

Он остановился, прикинул расстояние до машины, решил подойти поближе. Ну вот, достаточно. Теперь так. Представим, что налегаем плечом на задний борт и начинаем толкать все сильнее и сильнее. Давай!

И, хотя затылок послушно заломило, гул в сознании перешел границу неслышимости и стал увеличиваться, воздух потек, внезапно загустев, неуклюжая голубая громадина не шелохнулась.

Ким перевел дыхание, провел ладонью по вспотевшему лбу. Ну, вот и все ясно! Бредятина эти его новые способности, самое время показаться психиатру. Однако вместе с облегчением он почувствовал и некое сожаление и досаду на себя.

Хотя постойте… Конечно же, никуда самосвал не покатится, если его на скорость поставить, да ручной тормоз затянуть. А водитель наверняка так и сделал, должен был сделать. А ну-ка, еще раз попробуем. Представим кабину грузовика. Где тут «ручник»? Убираем его. Теперь рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. И снова надавим плечом на задний борт.

Он не поверил своим глазам. «ЗИЛ» плавно тронулся, затем, все ускоряя ход, понесся вниз под уклон. И тут же Ким увидел, что наперерез самосвалу, отчаянно трезвоня, летит двойной желто-красный вагон трамвая. Остановить, свернуть в сторону. Он лихорадочно представил кабину, пытался медленно вывернуть, выжать педаль тормоза. И ему почти удалось это, не хватило какой-то доли секунды…

Ким открыл глаза. Он по-прежнему стоял, вцепившись в трубу ограждения, а на перекрестке голубой «ЗИЛ» уткнулся в сброшенный с рельсов трамвай. От удара не только промялась обшивка, казалось, весь вагон прогнулся, обнимая тупую, зубастую морду самосвала. Блестели на булыжниках осколки стекол, пустые окна были словно черные дыры. В тишине, наступившей после удара, слышался шипучий треск искр, сыпавшихся с проводов. И голос внутри трамвая тянул высоко, страшно, на одной ноте: «А-а-а…».

Вина и ужас сдвинули Кима, наконец, с места, швырнули куда-то, и он бежал, не разбирая дороги, до тех пор, пока не запутался в кустах, забился в них, пытаясь вырваться, потом обессиленно затих и тогда понял, что находится недалеко от общежития. Он не помнил, какой дорогой бежал, но кладбища на его пути не было. Видимо, инстинктивно постарался обогнуть его.

Прошло довольно много времени, прежде чем Ким смог прийти в себя. Мысли уже не прыгали, он, расслабившись, лежал на постели в общежитии и пытался придумать, как быть дальше. Из этого ничего не получалось.

Был, конечно, выход. Пойти на прием к психиатру. Однако, само это слово — психиатр — ассоциировалось с крупными неприятностями. Это американцы шастают к психоаналитикам и прочим психо-, как в туалет, запросто. А у нас народ не привык так вот, безо всяких рюмок и стаканов изливать душу незнакомому человеку. Только представить себе, что сидишь напротив серьезного мужчины (а еще хуже — женщины) и серьезным голосом излагаешь ему (ей!) все эти благоглупости насчет своей болезни и паранормальных способностей. И подробно описываешь, как пробил стену и грузовиком разворотил трамвай. И что при этом ощущал.

А за дверью уже стоит парочка здоровенных мужиков со смирительной рубашкой наготове и ждет сигнала, чтобы вбежать и скрутить.

Гнусно-то как… Ким даже застонал от омерзения. И вообще, плохо было не только от мыслей о врачах и санитарах. Плохо было и от сознания того, что он совершил самое настоящее преступление. Ну, стена — это еще куда ни шло. Но трамвай… А ведь он даже не узнал, что с людьми в трамвае. Вполне мог кто-нибудь погибнуть. Как пишут в милицейских протоколах: «С места происшествия скрылся». Экспериментатор, экстрасенс поганый. Носится со своей болезнью, как… Ах, супервозможности, ах, паранормальность! Да ненормальность это, псих он, шизоид заурядный. И нечего трястись, надо вставать и идти сдаваться. Страшно вот только. Ох, как страшно!

Оставалось одно — бежать. Ким даже кулаком стукнул себя по лбу: «Вот же он — выход! Вот что надо делать! Бежать что есть мочи. Домой уехать. Какой же он дурак, в самом деле. Ну заболел, ну творится странное — так зачем мучиться одному, зачем морду в кровь расшибать?».

Бросая в сумку вещи, он бормотал:

— Домой! Нет, к черту все! Домой! Поболеешь, полежишь, мамочке поплачешься. Все образуется, все хорошо будет. Домой, домой. В психушку боишься пойти? Дома пойдешь как миленький. Да наплевать. Дома все будет нормально.

Он бежал к трамвайной остановке, и будущее представлялось если не совсем в розовом цвете, то уж никак не жутким и безнадежным. С институтом обойдется. Академический отпуск взять, а там сессию досдать и порядок. Сейчас на автобус, пять часов — и дома. Там никакая хвороба не тронет. А если и тронет — мама на уши все медицинские светила поставит.

Когда до автовокзала оставалось метров двести, у него вдруг стали подкашиваться ноги. Ослабли колени, каждый шаг давался с трудом. Он словно по болоту брел, проваливаясь до пояса.

Ким прислонился к серому некрашеному забору, мимо которого проходил, переждал несколько минут. Стало легче, болото обмелело. Вновь зашагал вперед, и опять черные вязкие воды подступили к нему. Он все же продолжал двигаться, то и дело цепляясь за спасительный забор.

Следующий этап начался после того, как, купив билет и убедившись, что до автобуса еще минут двадцать, Ким присел на скамейку под тополем у входа в автовокзал. Потянуло в сон, да так сильно, что голова сама откидывалась назад, глаза закрывались против его воли, тело огрузло, стало вялым.

Он затряс головой. Площадь, солнечная и мусорная, полна была фырчащих и воняющих автобусов. Люди спешили мимо, уезжали и приезжали. А перед Кимом стоял рыжий мальчик лет десяти и, облизывая мороженое, внимательно разглядывал сидящего. Потом он оторвался от своего приятного занятия и вежливо поинтересовался:

— Дядя, вам плохо?

Ким качнулся, ища равновесия, слабо улыбнулся:

— Все нормально, парень. Мне хорошо.

Мальчик глубокомысленно кивнул и, вновь принявшись за мороженое, отправился по своим делам. А Ким почувствовал боль, опустил глаза и увидел свои непроизвольно сжатые кулаки и ногти, впившиеся в ладони.

С этой минуты он уже сознательно боролся со сном. Еще покачивало, когда он входил в автобус. Пробрался на свое место в конце, сел у окна. Минут через пять, перед самым отходом, женщина с грудным ребенком попросила его поменяться местами. Он едва ее понял — настолько был погружен в себя — молча кивнул и пересел.

Автобус, стрельнув черным дизельным дымом, вырулил на площадь и пошел узкими улочками к окраинам. Маршрут вообще-то проходил через центр, но с недавних пор, после письма в газету местных пенсионеров о том, что-де выхлопными газами «Икарусов» загрязняется чистый воздух города, водителей обязали центр объезжать, и они, экономя время и горючее, предпочитали лавировать переулками, чем выбираться на дальнее окружное шоссе.

Все было как обычно, как множество раз, когда Ким ездил повидаться с матерью, но сейчас он был весь в напряжении, словно солдат перед боем. Внешне это никак не отражалось: сидит человек, поглядывает скучающе по сторонам. Все привычно, видано и перевидано, кажется, что вот сейчас зевнет пару раз, и, прикрыв глаза, задремлет. А внутри него разве что не звенело, так туго все было сжато. Какое-то время Ким гадал: что может еще случиться, но потом бросил это занятие. Какой смысл? Произойти могло все.

И произошло. Автобус к тому времени выбрался из старых кривых улочек города и, прибавив скорости, бежал по шоссе, ведущему сначала через небольшие поселки среди невысоких гор, а затем впадавшему в широкую трассу.

Заболело сердце. Боль в левой стороне груди, поначалу тупая, несильная, стала острой и росла, росла. Потемнело в глазах, перехватило дыхание. Горло словно набили ватой. Он, уже не соображая ничего, замычал, пытаясь встать, и рванул ворот рубашки…

Очнулся Ким на обочине, в траве. Вокруг него хлопотали женщины, подкладывая под голову сумку и подсовывая под нос ампулу нашатырного спирта с отломанным носиком. «Икарус» стоял неподалеку, и остальные пассажиры прогуливались около него, ожидая, когда можно будет ехать дальше. Ким поймал на себе несколько брезгливо-заинтересованных взглядов, какими смотрят на эпилептиков.

Кто-то из нетерпеливых пассажиров спросил достаточно громко для того, чтобы Ким мог услышать: «Ну что, поехали? И так сколько времени потеряли».

Ким отвел от лица руку с нашатырем, спросил у одной из женщин:

— Долго я был в обмороке?

— Минут пять, — ответила та.

— Ну ладно, повалялись и будет, — и несмотря на то, что его пытались удержать, поднялся на ноги, отряхнул джинсы, с сожалением осмотрел рубашку — две пуговицы у воротника «с мясом» вырваны — подхватил сумку, подошел к шоферу автобуса, курившему в стороне.

— Езжайте!

Тот встрепенулся, отбросил сигарету. — А ты?

— Я — все! Отъездился, — и поспешил добавить в ответ на непонимающий взгляд: — На сегодня. Меня до города милиция подбросит. Подвезете, товарищ сержант?

Желто-синий милицейский «Урал» только что затормозил рядом, и водитель автобуса уже успел объяснить сержанту в белой каске причину остановки.

Милиционер, услышав вопрос, глянул недоверчиво — только что человек без сознания валялся — потом качнул шлемом:

— Садись!

Ким обернулся к женщинам, приводившим его в чувство, — одна еще не поднялась с колен, — сказал:

— Спасибо! Извините за беспокойство, — и полез на заднее сидение «Урала» за спину милиционера.

Мотоцикл затарахтел, дернулся и выскочил на шоссе, оставив позади автобус с потянувшимися к нему пассажирами. А вместе с ними остались позади и надежды Кима вырваться из омута, безнадежно глубокого в своей безысходности…

Но уехал Ким недалеко. Неудачу с побегом он еще не успел прочувствовать как следует, только начиная понимать, что теперь рухнуло все и выхода не остается никакого. Сознание еще искало, за что бы уцепиться, как выкарабкаться.

И, Даже не поняв сначала сам, почему, Ким похлопал по плечу милиционера:

— Остановите!

Тот резко — с пассажиром опять что-то — затормозил, свернул к обочине. Ким соскочил с мотоцикла. Милиционер обернулся к нему сердито:

— Ты что?

Ким улыбнулся, успокоил:

— Да нет, сержант, все в порядке. Просто передумал. Пешком пройдусь, мне полезно. Спасибо, что подвезли.

Милиционер какое-то время смотрел внимательно, соображая, потом протянул, сделав вид, что понял:

— А-а… Ну, давай! — и уехал.

Ким несколько минут смотрел ему вслед, затем, поудобнее устроив ремень сумки на плече, зашагал назад, к повороту, который они только что проехали. Там от асфальтовой реки в лес уходило неширокое ответвление и стояла стрела указателя: «Обсерватория — 7 км». Последнее место, где ему могли помочь или хотя бы посоветовать что-то. Слабая надежда, да на что еще теперь надеяться оставалось?

Вот какая мысль пришла ему в голову. И при тщательном рассмотрений не такой уж глупой была эта мысль. Во всем, что с ним происходило, чувствовалась какая-то связь, безумный, но все-таки смысл. Обморок, сны, затем появление суперспособностей и вот теперь — сопротивление его бегству. Кому-то не хотелось отпускать его, кому-то он был очень нужен. И этот кто-то свободно обращался с его сознанием, копался в нем, как в ящике комода, разыскивая сокровенное, скрытое. Нашел ли, нет — трудно сказать. Но, может быть, взамен того, что искал, а, может быть, и плюс к этому, вручил ему возможности, которыми не обладал ни один человек на Земле.

Вот оно — на Земле. Вот, что не давало ему покоя. Не было у людей таких способностей. Насколько ему было известно. Да нет, ерунда, таких возможностей у человечества просто не могло быть. А значит… Что значит? Что с ним в контакт Вступил неземной разум? Ну-у, ребята, так далеко можно зайти. Настолько далеко, что никакая психушка не остановит. Тоже еще, объект контакта. Достойный объект, нечего сказать! Что же это получается? Мечтали-мечтали, сочиняли-сочиняли и на тебе, получили контакт. Никаких «тарелок», никаких жукоглазых, никакого тебе братства и единства цивилизаций. Мечется шиз полоумный, творит пакости людям и по скудоумию своему выдумывает фантастические бредни, пытаясь оправдать душевное заболевание. Не фантазировать надо, а лечиться!

Хотя, что особенно фантастического в предположении о контакте? Уж не более, чем в его новых способностях. А в том, что они — реальность, у него уже был случай убедиться. Такой случай, что не приведи господь на ночь вспомнить! Ужас.

И ведь не зря он слез с милицейского мотоцикла и идет сейчас к обсерватории. Ох, не зря! Никто, конечно, мысли этой, о контакте, ему не внушал, сам допер, подсознание сработало. Оно же и выход нашло, куда обратиться. До Академии наук далеко. И станут ли еще там его выслушивать? А обсерватория под боком, люди, работающие в ней, ближе всех к звездам расположены, не считая, естественно, космонавтов. Может быть, найдется там человек, выслушает его. На худой конец можно будет продемонстрировать свои возможности. Хотя очень не хочется этого делать. Шагая вверх по узкой асфальтовой дорожке, Ким невесело усмехнулся. Вот ведь какое настырное существо человек. Страшно, страшно так, что впору забиться куда-нибудь в темный уголок и сидеть там, выжидая и тихонечко повизгивая. И, несмотря на этот страх, он все же идет куда-то, желая разобраться досконально во всем, до самого последнего пунктика.

А нужно ли это, так ли уж необходимо? Он прислушался к себе. Гул был, только теперь он стал басовитее, мягче, словно у работавшего трансформатора увеличились размеры и мощность. Нет, пока эта штука в нем гудит, не будет ему покоя, не остановится он.

Попасть на территорию обсерватории оказалось не очень сложно. На дороге был контрольный пункт, где проверяли документы у водителей всех машин, направляющихся в хозяйство обсерватории. Продолжалась проверка какие-то минуты, но Киму этого хватило, чтобы подобраться сзади к потрепанному «КамАЗу», груженному огромными катушками с кабелем, и спрятаться среди этих катушек в лучших традициях детективных фильмов. Наверное, можно было и прямо подойти к охранникам, объяснить все, попросить пропустить. Придумать какую-нибудь историю. Но не хотелось объяснять, упрашивать. Нужно было поберечь весь запас своей убежденности для тех, кто с ним будет разговаривать там, в обсерватории.

«КамАЗ» остановился у невысокого здания. Шофер, хлопнув дверцей, ушел, и тогда Ким решился выбраться наружу.

Определить, где находится сама обсерватория, не составляло труда, огромный купол был виден издалека, и Ким, не колеблясь, отправился по бетонной дорожке, круто ведущей в гору.

Дальше вестибюля ему пройти не удалось. Дежурство здесь было налажено. Смуглая женщина лет сорока остановила его вопросом:

— Вы к кому, товарищ?

Ким замялся, не зная, как начать.

— Ну, в общем… мне надо посоветоваться с кем-нибудь…

Женщина кивнула серьезно:

— Понятно. А по какому вопросу: личному или?.. — она не закончила фразу.

Ким подтвердил:

— По личному, — и подумав, добавил, — и или тоже. Даже в большей степени.

Женщина еще раз кивнула и, наклонившись к коробочке селектора, сказала:

— Алексей Матвеевич, к вам посетитель. Послышался глубокий вздох, потом ответили:

— Что, Мария Александровна, опять «чайник»? Иду. Женщина смущенно глянула на Кима — слышал ли?

Но тот не обиделся, даже улыбнулся (чего стоила эта улыбка!) ей в ответ:

— Я знаю, что такое «чайник». В какой-то мере я им и являюсь.

— Да ну, что вы! — запротестовала женщина. — Алексей Матвеевич у нас отвечает за прием посетителей. А их иногда много бывает. Знаете — это очень отрывает от работы. Вот он и шутит иногда так неудачно.

«Чайниками» называют в общественных организациях посетителей с навязчивыми идеями, чаще всего немного не в себе. Но не буйных. Особенно много их почему-то является в редакции газет и журналов. И стоит больших трудов их спровадить. Ну, а в обсерваторию, наверное, приходят «чайники» с космическим уклоном. Этот Алексей Матвеевич, по-видимому, получил общественную нагрузку — принимать и отделываться от них.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, Ким почувствовал, что расстраивается окончательно. Ведь, в сущности, он такой же «чайник». Ну расскажет он, что с ним происходит, поделится своими соображениями. Его вежливо выслушают, что-нибудь посоветуют очень тактично и мягко. Но смысл того, что ему скажут, будет один: «Шел бы ты, парень, подальше, не морочил бы нам голову!» И ничего не останется, как действительно идти восвояси. А куда пойдешь?!

Но тут в вестибюле появился Алексей Матвеевич. Высокий, тощий, с большим носом на узком лице, глубокими залысинами, приветливой улыбкой. Он прямиком, широко шагая, подошел к Киму, протянул огромную ладонь.

— Здравствуйте! Это вы ко мне? — и, не дожидаясь ответа — вопрос был чисто риторическим: в вестибюле, кроме Кима и дежурной, больше никого не наблюдалось, — пригласил:

— Ну что ж, идемте.

Ким кивнул сокрушенно, оглянулся на двери — может быть, еще не поздно уйти — и все же пошел вслед за Алексеем Матвеевичем.

А потом было так, как и представлял себе Ким. Даже хуже. Его выслушали очень внимательно, заинтересованно, ему посочувствовали, поцокали языком сожалеюще и, что самое плохое, даже не спросили доказательств, сделав вид, что поверили на слово.

Алексей Матвеевич, кстати, Дроздов была его фамилия, развел над столом длиннющими руками:

— Ну что же, молодой человек… Мне понятно ваше волнение. Может быть, в чем-то я с вами согласен, но это уже мое субъективное мнение. Давайте-ка проанализируем создавшееся положение.

Ким не слушал его. К чему? Все и так слишком ясно. Нет, не говорить нужно было, не убеждать, не изливать душу, а сразу же продемонстрировать, на что он способен. И не по мелочам, не стакан двигать по столу или коробку спичек. Эти люди так устроены — чтобы их убедить, не меньше, чем вот этот, почти самый большой в мире телескоп расколотить надо. Ох, надоело это все! Сочувствуют, но не верят. Верят, но не сочувствуют. А он один. Значит, телескоп? Ну, держитесь!

Он тяжело поднялся, повел вокруг себя невидящим взглядом. Дверь кабинета треснула и вылетела наружу, как от удара тарана. Он шагнул в дверной проем.

По коридорам он шел, как по собственной квартире, твердо зная, где свернуть, где подняться по лестнице. Его словно что-то вело. Препятствий на пути не существовало. Столы взлетали в воздух, двери выпадали.

Сзади бежал Дроздов, прячась за углами, с перекошенным, зеленым от ужаса лицом. На грохот разрушений из кабинетов выскакивали люди. Последний лестничный марш вывел его в смотровую комнату. Вначале разорвался, как лист бумаги, с треском и шелестом, деревянный щит, на котором посетители оставляли свои автографы. Затем рухнуло огромное стекло, за которым был центральный зал. Оно раскололось в одно мгновение на тысячи осколков.

Он поднял глаза на телескоп, собирая в себе все оставшиеся силы для решительного удара. И в этот момент кто-то навалился на него, сбил с ног, стал душить.

Это Дроздов, опомнившийся, наконец, и понявший, что сейчас произойдет, бросился вперед в отчаянной попытке помешать уничтожению сверхценного инструмента.

Замешательство Кима длилось всего секунду. Тело Алексея Матвеевича, будто поднятое невидимой рукой, взмыло в воздух и отлетело к стене.

Но этот малый импульс отрезвил Кима. Он понял, что сейчас может произойти непоправимое и заставил себя остановиться. Обхватив голову руками, скрутившись в немыслимый клубок, он замер на полу, борясь с самим собой, со своей нечеловеческой силой.

Звон уходил, миру возвращался его привычный вид, воздух вновь перестал ощущаться, дышать стало легче. Появилась мелкая дрожь в обмякших мускулах, и слабость разлилась по телу. Ким разогнулся, сел, прислонившись к стене. Осколки стекла противно заскрипели. В разбитых дверях столпились сотрудники обсерватории, слышался торопливый шепот. В углу, почти в такой же обессиленной позе сидел Дроздов, прижимая ободранной рукой к окровавленному лицу носовой платок. Рукав пиджака был почти оторван, галстука не было вовсе.

Ким провел ладонью по глазам, вытер губы. Спросил хрипло, еще задыхаясь:

— Ну что, теперь вы мне верите?

Утром прошло заседание комиссии, но о чем там говорилось, к каким выводам пришли, было неизвестно, и никто, похоже, не собирался информировать Кима. Он сидел у себя в комнате, поглядывал в окно и тихо бесился. Вскакивал, начинал метаться из угла в угол, засунув кулаки в карманы джинсов, — больничную пижаму, которую предлагали, он отверг сразу, остался в чем был, да еще из общежития подвезли несколько его рубашек. Вообще-то с ним не нянчились, не старались угадать каждое его желание. Если что было нужно, он всегда мог сказать и отказа не получал. Но ему ничего и не нужно было. Кормили неплохо, ел он — как машина заправляется — по необходимости. Словно какое-то реле срабатывало, и он вставал из-за стола: «Спасибо». Не нужны были никакие деликатесы: он не ощущал в них необходимости.

Телевизор, книги вызывали отвращение. Ученые, что его обследовали, особенно Пищагин, мил человек Станислав Меркурьевич, видя, как он мается, вроде бы невзначай, подсовывали дефицитные детективчики, умную фантастику. Он поначалу схватывал жадно, по старой привычке, благодарил. Но скоро убеждался, что больше двух-трех страниц не одолеть. От поисков убийцы или звездной неразберихи воротило, как от годового отчета конторы по приему макулатуры. Он откладывал книгу и часами лежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. Бездумно, печально, сердито на себя и на весь белый свет. Первые дни были полны надежды. Вот сейчас его посмотрят, обследуют и сразу же поднесут на блюдечке рецепт: как избавиться. Но время шло, количество часов, проведенных в различных кабинетах у заумных машин, диагностических и просто заглядывающих внутрь, за опросами — почти допросами, росло, а результатов все не было. Был полный порядок с его организмом. Ничего аномального. Ему так и сказал как-то ассистент Пищагина, отлепляя контакты от тела после очередного сеанса. Сказал безо всякой задней мысли. А Киму почудилась насмешка. И с ним случился еще один приступ. До этого удавалось погасить, задавить в себе злость и раздражение. А тут не выдержал, сорвался. И разгромил очень ценную установку — только клочки полетели, то бишь транзисторы и тиристоры. Не очень напрягался, словно взорвалось что-то в мозгу. А в себя пришел — так все выглядело, будто в лаборатории взрыв произошел: окон, дверей как и не было, а установка по стенам размазана. Хорошо хоть, никто из людей не пострадал. Ему в осуждение ничего не сказали, сразу потащили в другую Лабораторию — параметры замерять после приступа. А про слова ассистента дознались каким-то образом и тут же того убрали.

Вообще все очень быстро закрутилось тогда, после попытки сокрушить большой телескоп. И двух дней не прошло, как нагрянула большая комиссия из столицы. Кима перевезли на окраину города, в довольно большой особняк. Что в нем было раньше — неизвестно, но, похоже, какая-то закрытая лечебница, потому что аппаратуры новой не очень много привезли, почти все имелось на месте.

А до переезда он сидел в обсерватории, на квартире у Дроздова. Алексей Матвеевич жил холостяком, поэтому особых неудобств от двухдневного пребывания Кима в своей квартире не испытал. Разве что напуган он был очень и, хотя вида не подавал, но Киму в спину смотрел с опаской и настороженно ждал, когда же жилец еще какой-нибудь номер выкинет. Ясно видно было, что не сомневался в том, что выкинет, уже приготовился морально к разгрому своей уютной квартиры. Даже не вздохнул с облегчением, когда за Кимом приехали, остался в недоумении: как же так, все цело, все на месте?

Обстановка в особняке сразу сложилась деловая. Из столицы приехали серьезные люди, которые свое дело знали и на пустяки время не тратили. Киму верили, прислушивались к его ощущениям, старались разобраться, помочь. И опасность, которую он представлял, понимали прекрасно.

Сегодня комиссия собиралась на очередное заседание. Все как обычно, но в этот раз, Ким чувствовал, гораздо серьезнее. Предстояло искать новые пути, поскольку руками разводить в бессилии никто не собирался. И оставаться на прежнем уровне нельзя было.

Было такое мнение, что времени на дальнейшие исследования оставалось чрезвычайно мало. В чужой разум, установивший с Кимом контакт, скорее верили, чем нет. И априорно видели этот разум враждебным. Конечно, в другом варианте, дружественном, его трудно было рассматривать, поскольку с самого момента установления контакта с Кимом происходили события отнюдь не добрые. Если в столкновении самосвала с трамваем еще можно было увидеть элемент случайности, то попытку уничтожения телескопа случайной назвать никак нельзя.

Здесь уже чувствовалась направленность и неясный пока еще, но злой умысел. Тем не менее дружественный вариант не отвергали, разрабатывали и его.

Все же, исходя из варианта враждебного, считали, что раз уж появилась такая сверхъестественная сила, привнесенная извне, значит, существует и возможность ее применения, и объект применения. Говоря проще, в один прекрасный день Ким должен будет внезапно превратиться в слугу этого инопланетного монстра, в его раба, послушный механизм, и отправиться что-то важное разрушать и взрывать.

Ким считал, что с нашими, человеческими мерками к нечеловеческому разуму подходить более чем глупо. Пищагину он это сообщил, как результат своих размышлений. Тот вполне был с ним согласен, но, похоже, мнение академика не было все же решающим. И комиссия работала, пытаясь предугадать, куда будет нанесен удар, если он будет нанесен, с какой силой и целью? В случае такого удара ей ведь пришлось бы иметь дело с последствиями его для Земли и землян. Так что, товарищи, оставим внеземное внеземлянам, будем думать о своем. Тем более, что у контактера наметился в последнее время прогрессирующий рост паранормальных способностей. А это сигнал нам: «Готовьтесь!».

Насчет роста способностей — это правда. Если еще в начале всех событий он без особого усилия снес каменную стену, то сейчас чувствовал себя в состоянии до основания разрушить средних размеров город. Возрастание паранормальных сил подтверждалось и лабораторными исследованиями. Так что Киму было от чего метаться по комнате, сжимая кулаки в ярости и отчаянии.

Пищагин пришел уже около полудня. Шумный, энергичный, по комнате даже ветер пролетел, когда он, распахнув дверь, вошел, уселся на стул и спросил, щурясь сквозь очки:

— Ну-с, как наши дела? — Ну просто детский доктор, этакий Айболит, пришел к ребенку, больному корью.

Киму очень захотелось продемонстрировать ему свой язык, но он только качнул головой:

— Нет уж, сначала вы рассказывайте! Пищагин сделал непонимающее лицо:

— О чем же это рассказывать? — Но увидев, как весь подобрался и ощетинился Ким, прикинулся, будто только что понял:

— А, ты о совещании? Да нет, ничего серьезного не было. Ты же нас, умников, знаешь — хлебом не корми, дай поговорить.

Но отшутиться на этот раз ему не удалось. Ким так насел, что в конце концов Станислав Меркурьевич сдался и честно признался:

— Плохо дело. Понимаешь, не можем мы ничего засечь. Не понял? Сейчас объясню. Видишь ли, если твое предположение о контакте верно, а оно верно, в этом теперь сомневаться не приходится, то между тобой и твоим «партнером» должна существовать связь, скорее всего постоянная. Ему просто необходимо контролировать тебя, иначе теряют смысл твои новые способности. А если постоянный контроль существует, есть надежда запеленговать местонахождение «контролера».

Ким перебил.

— Я понимаю. «Этот» находится не где-то далеко или на околоземной орбите, а тут, поблизости. Уехать я не смог? «Этот» не пустил.

Пищагин улыбнулся одобрительно:

— Молодец, быстро соображаешь. Будь он где-нибудь на орбите, разве стал бы тебе сердечный приступ устраивать? Езжай на здоровье, сверху все видно. Нет, здесь он, рядом. А вот где именно… Скорее всего, в окрестных горах. Понимаешь, всеми, какие только существуют, средствами, мы пытаемся засечь твой канал связи и по нему уже разыскать укрытие «партнера». К сожалению, пока ничего у нас не вышло. Это, кстати, очень подтверждает «инопланетную» версию. Нет на Земле такого излучения, которое мы не могли бы обнаружить. Мы, разумеется, попыток своих не оставляем и рано или поздно добьемся результатов. В том-то все и дело, что как бы поздно не было! — Он помрачнел, полез в пачку за сигаретой, глянул на Кима: «Можно?».

Ким кивнул, но все-таки подошел к окну, открыл форточку, постоял какое-то время, глядя на улицу, потом спросил, не оборачиваясь:

— Станислав Меркурьевич, в меня будут стрелять?

— Как стрелять? — не понял академик.

— Обыкновенно. Из автоматов там, из пистолетов.

— Почему в тебя должны стрелять?

Ким присел на подоконник, скрестил на груди руки.

— Нужно же меня остановить будет? Вот и придется вам стрелять. — Говорил он спокойно, как-то печально, словно все уже было решено.

— Мне стрелять придется? — опять не понял Пищагин. А может быть, сделал вид, что не понял?

— Ну да, вам всем. Деваться некуда будет, связать вы меня не сможете. Вот и откроете пальбу.

Пищагин взорвался. Он орал, топал ногами, брызгал слюной, бегал по комнате, тряс кулаками перед носом у Кима. Потом садился, нервно закуривал, сразу же тушил сигарету и опять принимался бегать по комнате и орать. Улучив момент, когда Станислав Меркурьевич затих, Ким спросил все так же спокойно, не повышая голоса:

— Почему вы меня так боитесь?

На что последовал новый взрыв. Из довольно бессвязных криков выходило, что Ким — сопливый мальчишка, ничего не понимающий, возомнивший себя центром мира и не желающий думать и помогать людям, которые ночей не спят, стараются его выручить. Он, Ким, ничуть не лучше всех этих придурков из комиссии, которые наделали от страха полные штаны и уже ничего не соображают. Ему, Киму, не задавать бы идиотские вопросы и не трястись за свою шкуру, ничего этой шкуре не будет, останется она в целости и сохранности, а работать, помогать, вместе со всеми искать выход. Его, Кима, давно бы уже изолировали от всех и вся, если бы не существовало на свете умных людей, которым он, Ким, и его судьба совершенно не безразличны. Да, есть возможность реальной опасности, и нельзя ею пренебрегать. Но ведь точно так же может оказаться, что никакой опасности нет и все попусту суетятся. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти.

Закончился скандал тем, что у Пищагина разболелось сердце, он стал совать под язык какие-то капсулы, и Ким дернулся позвать на помощь. Но академик остановил его.

Нечего народ будоражить. И так все нервные стали, будто девицы-институтки. Сейчас пройдет.

Он посидел еще немного и Тяжело поднялся. От былого его оживления не осталось и следа. Сейчас это был старый, усталый, измученный человек. Видно было, как трудно ему, как гнетет его то, что он ничего не может сделать, ничем не умеет помочь.

— Ладно, пойду я. Не тушуйся. Выкарабкаемся. — Он неумело попытался подмигнуть Киму. Уже в дверях его догнал вопрос:

— А сверху вы горы снимать не пробовали? Может быть, удастся увидеть его? — на что Пищагин бормотнул себе под нос: «А-а… ерунда!» и вышел.

Ким лежал на постели, уставившись в потолок и обдумывал разговор с Пищагиным. Было ясно, что положение у него ничуть не лучше того, в котором он был раньше. Помощи ждать не приходилось. Нужно было действовать самому. Искать этого «партнера», по выражению академика, место, где он прячется. Найти и попытаться договориться. Именно договориться, а не пытаться схватить, скрутить или уничтожить.

И средство есть, с помощью которого можно попробовать. Гул. Со вчерашнего вечера он не усилился, но как-то истончал, стал выше тоном. Появилась некая направленность. То есть, когда Ким становился посреди комнаты и начинал медленно поворачиваться, внимательно прислушиваясь к себе, гул то затихал, то едва заметно усиливался, становился отчетливее. Усиление было, когда Ким стоял лицом к югу. Значит, в этом направлении и нужно искать.

Ким с утра собирался рассказать Пищагину о своем открытии, но послушав, как тот кричал, и приняв в расчет свои соображения, решил промолчать. Нет уж, хватит душу наизнанку выворачивать, сами попробуем разобраться!

Прямо сейчас бежать нельзя. Будет обед, спохватятся. Наверное, надо сразу после обеда. Что-то придумать нужно, чтобы с экспериментами не приставали. Сказать, что плохо себя чувствует? Тогда уже точно не вырвешься — наблюдать станут.

Вообще-то можно сказать, что созрела одна идейка и надо подумать в одиночестве, попросить, чтобы не беспокоили. На это должны клюнуть. И, закинув руки за голову, он стал дожидаться обеда.

Ким продрался сквозь кусты, потрогал решетку ограды — слишком частая, не протиснешься. Придется через верх. Главное — чтобы из клиники не заметили. Вскарабкался по прутьям, подтянулся, забросил ногу. Присел наверху, держась за острия. Высоковато прыгать, но никуда не денешься. Примерился и, стараясь не зацепиться за ограду курткой, полетел в траву. Сильно ударился пятками, упал набок. Тут же поднялся, отряхиваясь, смерил взглядом высоту, с которой прыгал. Да, метров пять будет.

Ну что же, первый этап пройден. Не поздно еще, правда, вернуться. Усмехнулся про себя: это опять прыгать, недолго и ноги поломать. Нет уж, лучше вперед.

Тем более, что назад пути уже нет. Надо вперед. Только сначала подальше отойти отсюда — вдруг тревогу поднимут.

По счастью существовал маршрут автобуса, который петлял и вился по всему городу. Выходила как бы большая спираль. Лучшего и ожидать было нечего. Только приходилось очень вслушиваться, потому что старый автобус ревел, гудел, чихал, люди входили и выходили, ссорились из-за того, что кто-то не передавал билет, а кто-то расставился в проходе, как комод, — ни обойти, ни перепрыгнуть — и трудно было в этом гаме уловить далекий глубинный гул. Ким весь погрузился в себя, и постороннее уходило, только гул был, и он все рос и рос, когда автобус поворачивал к южной окраине города.

Наконец Ким вышел — дальше ехать не имело смысла, автобус уходил совсем к северу, а общее направление уже определилось. Какая-то догадка шевельнулась у Кима в связи с этим, но развить ее он еще не смог.

Он отправился по узким улочкам к окраине. Было пустынно — рано еще, народ не вернулся с работы. Это попозже люди начнут возиться в своих огородах, а старушки рассядутся по лавочкам, стоящим почти у каждых тяжелых, металлических ворот.

У таких ворот он и упал, когда неожиданно отказали ноги. Они подломились сразу, на шаге, и Ким, падая, едва успел подставить руки, чтобы не удариться лицом. Кое-как подтянулся к лавочке, забрался на нее. Итак, он на верном пути. Повторяется та же самая история. Его не пускают. Ничего, сейчас он отдышится и тронется дальше. Нужно преодолеть себя, преодолеть ту чужую силу, которая забрала власть над его телом и пытается приспособить к себе. Главное сейчас — не бояться. Но страха-то и нет! Странное дело: боялся-боялся, а когда наступил самый решительный момент, бояться вдруг перестал. Правильно, нечего бояться, страшнее того, что с ним было, ничего уже быть не может.

Эй, ты слышишь? Мне нечего бояться тебя, потому что я иду договариваться, а не убивать. Понимаешь: договариваться. Мы сумеем найти общий язык, мы постараемся. Сейчас в этом мире нет никого ближе нас с тобой и поэтому нам просто необходимо договориться. А теперь отпусти мои ноги, верни им силу, чтобы я мог прийти к тебе.

Кем и чем бы это существо ни было, Ким сейчас остро чувствовал его страх. Но сознание чужого страха не веселило. Снова и снова пытался он внушить «тому» свое спокойствие, свою уверенность.

Ким не замечал, что говорит уже не мысленно, а вслух, во весь голос. И словно дошли его слова до того, кто прятался там, впереди, на склоне горы. Ноги вновь слушались Кима, он мог двигаться дальше. Еще несколько раз они слабели, прежде чем Ким добрался до последних домов города, и, чувствуя это, он останавливался, придерживаясь за забор, и мысленно, и вслух уговаривал «того» не противиться, дать идти, а когда слабость проходила, опять брел и брел вперед.

Таисья Пьянкова. Глухая падь.

«Самый ценный на земле клад в руках человека зарыт. В нем и радость бытия и дух здоровья, и великое чудо необходимости своей. Ежели человек тароват, ежели он сполна владеет этим кладом, нет им обоим веку. Не в том ли и состоит полное чудо жизни…».

Так, бывало, рассуждал дед Урман, когда при нем заводили односельцы разговор о земляном дедушке, который нет-нет да и объявлялся якобы в тайге. Появлялся дедок в основном для того, чтобы урезонить своим озорством не в меру жадного охотника. Но случалось изредка и такое, что подкидывал он талану тому, чьей сердечной доброты сторонилась глупая земная удача.

Да-а. Хорош сказ, да не про нас.

Однако же на пустом месте и пузырь не вскочит. Бывалые охотники уверяли еще в пацанах прадеда моего, что знавали они, как случалась от земляного дедушки награда и посущественней. Когда раздабривался он, так наводил достойного человека на такой клад, об котором теперь и в сказках не сказывается.

Многим желалось бы хоть одним глазом глянуть на таежного чудодея. Особенно, конечно, ребятне.

Ежели походить-поспрашивать по глухим селениям, так и нынче, наверняка, можно отыскать такого человека, который подтвердил бы, что на случай такой имелась даже песенка-призывалка. Когда желание увидеть чудотворца становилось навязчивым, некоторые, сглупа-то, пользовались ею.

Была она, похоже, такой:

Дедушка земляной, появись за сосной, улыбнись, подморгни, за собой помани не в болото, не в урман, не на море-океан — на восход, на закат, на богатый клад…

А, может, и не такой. Не доступно человеку в полной достоверности сохранить память о былом. Но все-таки. Все-таки перепало запасу и нашему Власу.

Я понимаю, что стародавнее это былье надо было толковать так: намеренно, по наитию ли тот загадочный старичок появился на пути таежного человека, а только выскакивал он прямо из-под земли все больше перед желальщиком легкой наживы. Выскакивал этаким озорником и принимался морочить жадную душу — манить ее за собою в самые непролазные дебри. И удавалось ему уводить лакомца порою туда, где по сей день жаба ворону родня, а мухомор взрастает выше малинового куста…

Однако же никакого непоправимого зла в чудачестве стариковом не было. Проплутает, случалось, горе-лакомец по ветровалам да по болотистым низинам сколь ему выпадет, а там, глядишь, и выбрался на верную дорогу. В деревню воротился… не солоно хлебавши.

Молву о земляном дедушке не вот тебе сорока из-под хвоста уронила на язык полоротому, и не Сиверко патлатый надул ее, забавы ради, в ухо пустомелево. Разгорелась она, разыскрилась от живого, докладывали, случая.

Жила-была, ровно в сказке, в одной из таежных деревень крепкая да ладная деваха — Наталья Мохова. При переселении к нам в Сибирь бог ведает с каких там расейских земель, потеряла Наталья дорогою и отца-батюшку родимого и кровную заступницу мать. От кобылки будто бы от упряжной перекинулась на них на обоих злая болячка.

Похоронила Наталья слезных своих покровителей на таежной еланке и не захотела уезжать далеко от заветных могил. В первой же по дороге деревне и осталась она жить.

Зазвал к себе Наталью на долгий постой тот самый дед Урман, об котором в самом начале нашего сказа речь зашла.

Сам дед, Урман, можно уверить, и не жил в халупенке своей. Не зря, видно, люди говорили, что его тайга родила. Летовал он и зимовал бог знает по каким углам непроходимых наших глушняков. Опекал он там заботой своею борты и кузовья пчелиных семей, которые приносили старому вполне даже сносное житье.

Не успела Наталья в хатенке бортника Урмана путем еще печку выбелить да повымести из углов дохлую мухоту, как закружились, завстряхивали чубами вкруг нее великим хороводом деревенские неженатики.

Оно понятно. На их месте и генерал бы усами задергал: Наталья оказалась невестою, только из-под руки глянуть! Ох, кабы она да на грядочке огурчиком выросла, хозяйка б ее, несомненно, на подоконничек бы положила — на семена вызревать. Да только вот первой же свахе-зазывахе эта невеста дала полный от ворот поворот.

— Есть у меня жених, — сказала она просто. — Когда батюшка с матушкой сюда меня повезли — надеялись оторвать от него. А когда к ним смерть вплотную подступила, они душою-то помягчали — благословили. Я ведь до своего Назара уже и весточку отправила. Так что извиняйте меня, сватушки, на неугодном слове…

Да господи! Да чего уж тут. Кого тут извинять? Спасибо и на том, что правду сказала.

Когда же бабенки узнали, что Наталья задумала к завтрашнему утру пельмени лепить, то еще и черти в кулачки не бились, а уж они повысыпали на первозимок: смотреть-судить, какой-такой раскрасавец писаный пожалует до этакой завидной невесты? Кто тот счастливый человек, который достоин Натальиной пригожести да светлой ее души?

Следом за бабами и мужики потянулись, и ребятня повысыпала.

И вот, когда в утреннем еще дымоватом просторе залился безудержным весельем поддужный колоколец, селяне заторопились разулыбаться встречь размашистому бегу ретивых коней.

Было чему тут улыбнуться и помимо гривастой тройки.

Ямщичок сидел на облучке таким ли бравым гусаром, словно под ним были вовсе и не козлы, а играл нетерпением породистый жеребчик. А уж сколь был тот «гусар» востроглаз да чернобров, сколь искусно окаянный пощелкивал кнутиком!

Загляделась на него деревня! Напрочь выпало изо всех умов, на кого смотрелыщики собрались тут попялиться. Хватились, когда сани уже мимо пролетели.

Двор деда Урмана был не так уж и далек. Возле него и нагнали зевороты возок. Нагнали и остопились. Остопились и подивились. Подивились тому, как новоприезжий перемогал недолгую тропу, что вела от саней до крыльца. Наталья, можно сказать, жениха своего на руках до избы доставила. Там ввела она болезного в тепло и дверь за собою затворила очень плотно.

Разудалый ямщик, поникший на своем облучке, надсадно при этом крякнул и сказал дрогнувшим голосом:

— Господи! Отними от меня половину, пошли этому золотому человеку…

Да только, видать, душевные ямщиковы слова до бога дойти не поторопились. Только и успели Наталья с Назаром, что повенчаться на Рождество. А там венчаный взялся быстро чернеть и загибаться к земле, точно догорающая лучинка. Густая, еще по приезде, борода его до первой весенней капели исклочковалась вконец, а глазищи, сухие от нутряного жару, подернулись пеплом…

В частых меж собою разговорах деревенские бабенки старались даже не поминать о Назаре, жалели одну только Наталью:

— Ах ты, кака невезуха-молодуха. Подумать только! Об ней, видать, сказано — не родись красивой…

— Хотя бы дитенка успела завесть на утеху. Так ведь и приплоду господь ей не послал.

— Чо ж тут поделаешь: злосчастному Фоме омут и в копне…

Всю долгую зимушку дед Урман в деревню не заявлялся. Лишь только на сороки 2заскрипел уже щербатый снег под его широкими лыжами. Распряг Урман ноги у самого крыльца, вошел в избу и застал под крышею своей чистоприбранной халупы всем нам уже известную печаль. Вечером дед помылся в бане, поужинал с Натальей, посидел возле больного молчком, а потом и заговорил:

— Вот что, красота ты моя ненаглядная, — сказал он невезухе. — Имеется в тайге нашей такое место хитрое, которое Глухою падью зовется. Коренной тутошний житель его за семь верст обходит. Сказывает он, что нечистая сила там водится. Бортовал я недалечь от той пади. Не один год бортовал. И вот я приметил: со всей лесной округи хворое зверье собирается туда ненастье свое жизненное избывать. Заворачивал и я в Глухую падь, приглядывался: какая такая страсть в провале кроется, что люди его боятся? Чего нетрудно там отметить — земля сплошь взята рытвинами да ямами. Будто бы она какой-то страшной оспою изболелась. Однако же сосна по всей Глухой пади стоит крепкая. И что гриб там, что цветок прямо тройной величины. Не поверишь: лапоток в ней Венерин с мою пригоршню будет. Воздух же там в безветрии, настоян такой живительной силою, что человеком себя сознаешь не в один сегодняшний день, а на тыщу лет вперед! Может, и зверье точно так же чует в Глухой пади свою неизбывность, потому-то оно и здоровеет прямо на глазах? Но это говорю я о волках-оленях. Что до людей — не видал я ни одного такого храбреца, который пожелал бы в Глухой пади хотя бы одну ночь перебыть. Похоже, что и в самом деле не принимает эта логовина человека. Наткнулся я там на один его след. Пытался кто-то под ярком заимку себе соорудить. Избенку срубил, сараюшку, навес даже прилепил для запасу дров. Однако бросил затею. Не по-жилось. Так что советовать впрямую, переселяться тебе туда с Назаром или отпустить его из жизни, не стану. Дело твое. Мало ли какая собака в Глухой пади зарыта. А вот то, что подняла бы ты там своего суженого, знаю наверняка. Так что решать тебе самой этот хитрый вопрос. Можешь походить, народ поспрашивать — что они скажут.

Походила, поспрашивала Наталья деревенский народ; рассказали ей люди, не утаивали: века с три, дескать, прошло с той поры, как в этих местах никакой Глухой пади и в помине не было. А дышала вокруг ровнехонькая тайга. Да только вдруг загудели будто бы небеса нестерпимым гудом. Во весь простор взялись они сплошным огнем. Дрогнула и пошатнулась земля. И люди и звери в едином стаде ломанулись через моховины да рямники — животы спасать. А когда напасть поутихла, рискнули воротиться обратно. Воротились и увидали среди прежней тайги огромную впадину. Со временем же к выводу пришли, что это никто иной, как черт устроил себе гнездовину. А того позже гнездовина-выемка была названа Глухой падью.

— И вот уж как триста лет сравнялось — никому туда не являлось, — докладывали бабенки Наталье. — И еще того более пройдет — никто туда не пойдет, — уверяли они испуганными голосами.

— Ить по той по Глухой пади когда-никогда, а сам земляной дедушка бродил, да и тот, знать, к чертям угодил, — постаралась подлить к настою давнего страха добавочной крепости бабка Шуматоха.

Старица эта, занавешенная черным платком до самых глаз, никогда толком нигде не жила. Весь век свой паслась она по чужим дворам и всяк знавал ее бабкою, словно молодой она никогда и не была. А ведь помнили ее даже те, которые нынче помирать собрались. Во все годы была она такою же метровенькой, носохрюклой да языкатой черницею. Языката же была Шуматоха до той степени, что селянам приходилось уверять друг дружку: ежели, мол, вытянуть ее жало во всю длину, оно окажется куда как доле ее серпом согнутого тела.

Вот с этим языкатым жалом и прилипла к серьезному разговору бабка Шуматоха. Ровно бы ее сюда черти покликали. При виде старицы говорухи все разом о домашних делах вспомнили — отправились свои заботы разгребать. Глядя на них, и Наталья домой поспешила. Ровно бы и не услыхала она Шуматохиного заверенья. Но когда оказалась в избе, спросила Урмана:

— А кто такой земляной дедушка?

— Э-э. Вона! — заключил Урман. — Бабка Шуматоха объявилась опять. Это она навякала. Наши-то бабенки об том дедушке уже и думать позабыли. А Шуматоха бог знает каким временем живет. Однако и я слыхивал от прежних людей, что живал в нашей стороне такой дедушка. Ведуном слыл. Ходил он, якобы, бродил по таежным угодьям; выбирал по своим колдовским приметам из обычного наносного кругляша камни с какой-то особиной. Для чего? А вот для чего. В простую пору был земляной дедушка человек человеком. Когда же наступал его так и не угаданный людьми час, убредал он тайно в Глухую падь и ловким кротом зарывался там в глубь земную. Был ли у него налажен под землею постоянный какой приют, или всякий раз сооружал он для себя новое какое вместилище, никто ответить на такую загадку не мог. Но стоило ведуну устроиться в берлоге своей поудобнее, как приступал он там разводить огонь. Вся Глухая падь наполнялась тогда угаром таким, в который не то что человек, зверь не совался, птица летела прочь. Поговаривали знающие, что земляной дедушка все намеревался из набранных окатышей выплавить для какой-то колдовской своей нужды каменную кровь! Да только был ли камень не подходящ, работа ли была ведуном налажена не тем порядком, а выпекались у него из камней вовсе ненужные колдуну самоцветы. И хотя, по людским-то меркам, не было тем самоцветам цены, земляной дедушка в продажу их не пускал. Хоронил он этакое богатство опять же в недрах земных да еще и завет на них накладывал. Пущай, дескать, дадутся камешки его рукам человечьим тогда, когда люди поумнеют настолько, что лишь радость от найденного обретут, а не пустят его во вред и себе и другим. Но порою дедушка земляной из правила своего делал исключение. То есть, одаривал радостью нежданной человека достойного. И не было его подарка надежнее и благодатнее. Ну, а потом? Потом вроде бы напасть на земляного дедушку в Глухой пади случилась. Будто бы кому-то понадобилось выжить его из подземной кухни. Может, кто себе наметил заняться там столь богатой стряпнею. Может, испугался, что старому когда-никогда, а повезет все-таки добыть каменную кровь. Одним словом, чадить Глухая падь перестала. Но и земляной дедушка о себе больше никому не напоминал. Люди могли бы подумать, что помер колдун. Только охотники, которые прежде, бывало, брали спокойно по тем местам зверя, стали прибегать из Глухой пади перепуганными и клятвенно заверять, что больше сроду туда не пойдут. Но и меж собою даже не могли они определиться, что же их так сильно отпугнуло от Глухой пади…

— Сказки, должно быть, все это, — отозвалась Наталья на Урманов рассказ. — А ежели и не сказки, так я за Назаровым здоровьем хоть в пекло кинусь.

— Так уж в пекло, — подивился Урман. — Ты гляди, какая смелая! Ну-ну. Что ж тогда. Коли надумала податься все-таки в Глухую падь, тогда и тянуть нечего. Скоро в тайге снег-то на нет сойдет, каким тогда способом Назара своего до заимки доставишь? До пади-то наезженной дорогою не менее десяти верст, да по чащобе половина того будет. А покуда, снегом-то, можно хорошо дойти. Лыжи тебе дам. Санки у меня есть с широкими полозьями. Для Назара в самый раз подойдут. Могу и ружьецо уделить — мало ли в тайге какая нужда пристанет; отпугнешь, и то ладно. Так что — смотри… Собирайся, пока не поздно. Не то я днями, пока снег добрый, опять в тайгу уйду. Кто тебе подмогнет?

И Наталья решилась. Собралась.

На другое же утро наняла она у соседа лошаденку, уложила в широкие розвальни полумертвого Назара, временные какие пожитки связала, провианту собрала, прицепила до санного задка широкоступные салазки и… И вот уже дед Урман взгромоздился на козлы. Поехали!

— Сбесился старый! — не смевшие галдеть при Урмане, зашумели бабенки вослед саням. — Куда ты ее? Воротись, Наталья! Зря только Назара растрясешь… Чего доброго, сама в чертовом гайне здоровья лишишься. Никакой Урман тогда тебе не поможет. Помни, что и мы спасать тебя не кинемся…

На эту упреду старый Урман крепким кнутовищем бабенкам пригрозил…

Заимка под яром Глухой пади, об которой говорил дед Урман, оказалась вполне даже нерухлой, потому как срублена была из лиственницы. А для лиственницы и три века — не время. Рядом с бревенчатой этой леснухою, в сарайке, оказалось много чего необходимого для домашнего уклада. Даже дрова были сложены под навесом — полено к полену…

Расположилась Наталья, избу натопила, Назара определила на просторных нарах.

Стали жить.

Назар хотя и не вдруг расцвел розовым цветом, однако пожухание приостановилось, а там дело со скрипом вроде бы и на поправку пошло. Весну со страхом перебыли, а к Стратилатовым 3грозам, больной, на хозяйку опираясь, мог уже из леснухи выходить, слушать скупое щебетание к этому времени большим делом занятых птиц. Мог уже улыбаться своей Наталье. Правда, не столь уж часто выпадало видеть ее возле себя — кормить-то надо было кому-то семью. Она хотя и не семь ртов разевала, а все равно не росой с листа была сыта. С деда Урманова ружьеца приноровилась Наталья к малой охоте. Скоро стала она с одного вскида брать что зайца-шустряка, что глухаря-дундука. Только вот радость ее тревожила такая странность: все ей казалось, что будто бы кто-то помогает ей на скорой охоте. То вроде бы зверя на месте попридержит, то на ружье курок щелкнет прежде, чем она догадается его наддать.

О подозрениях своих Наталья Назару не докладывала — боялась потревожить его медленно восходящее здоровье. Но приглядывалась она к тайге все тревожнее…

Так миновало лето.

К осени Назар окреп настолько, что решил в леснухе подполье вырыть, поскольку у заимки был Натальей огород посажен.

— Лучше бы, конешно, погребок во дворе, — делился он желаниями с хозяйкою. — Выкопать бы погребок крынкою, возок бы дровец туда, подпалить бы дрова. Тогда бы стены погребка каменной корою запеклись — веку бы ему не было!

— Ничего. Сойдемся и на подполье, — отвечала ему Наталья. — Бог поможет зиму-лето еще перебыть, а там, глядишь, и до людей подадимся…

Сказала такое Наталья, сама вдруг до стены привалилась бледная. Но засмеялась счастливо, точно в ладошу звездочку поймала.

— Об чем ты? — не сумел Назар догадаться сам.

— Об сыне твоем, — отозвалась Наталья. — Ишь вот как, под самым сердцем переливается. Февралем-мартом запоет нам с тобою родную песенку…

— Да бог ты мой! — растерялся Назар. — Да Наталья ты моя свет Ивановна! Да я ж теперь и помереть не испугаюсь. За меня ж кровиночка моя на земле останется…

Не хотела бы Наталья слышать от него таких слов, да, похоже, сердце Назарово чуяло перемену. И не болезнь вовсе подломила мужика — случилась беда, никакими догадками не объяснимая…

Землекоп-то из Назара не очень покудова кудышный был: на две лопаты только и опустил подполье, а уж запарился вконец. Прилег он в хатенке передохнуть, а когда Наталья за какой-то нуждою сунулась в леснуху, Назара-то и нет! Как нет?! Да так. Нету, и все. Как испарился.

Наталья туда, Наталья сюда — нету. Не видела она, чтобы Назар за порог выходил, а все кинулась логовину оглядеть. Потом взялась и ближнюю чащу таежную обследовать. В каждую ямину заглянула, каждую сосну-валежину осмотрела. Искружилась вся. Домой пришла, как из татарского плена сбежала…

Ночь наступила темная, страшная. Будто не август бродил по тайге, а расплясалась-разгулялась Параскева-грязница! 4Распелась погода поминальная! Над Глухою падью шумит буря, брызжет в провал обильными слезами. По крыше струями секет. Наталье же слышится, вроде кто скребется снаружи. Сколь раз выскакивала она из леснухи — на непогодь; смотрела-высматривала — нет ли кого в темноте.

Никого не было.

Только перед самым рассветом забылась Наталья короткой дремою. Но когда всполошилась — над Глухой падью уже вовсю сияло распрекрасное утро. Тайга паровала под солнцем. Перезванивалась птица. Но и в этой радости не отыскался Назар.

Тогда обезумевшая от горя Наталья побежала в деревню. Зачем? Мужа спрашивать? А там бабы в один голос заявили:

— Так и знали! Уволокла нечистая сила мужика. Упреждали мы тебя… А теперь не бегай, не плачь — не отыщешь. Лучше об себе подумай: пока не поздно, в деревню переберись…

— Да как же так? — подивилась Наталья такому совету. — Оставить Назара чертям на потеху?! Самой спокойнехонько с вами об этом судачить?! Какая ж я тогда ему жена? Да будь я трижды проклята, ежели отойду от этой тайны!

Жуткая Натальина клятва сразу же сделала все бабьи уговоры бесполезными. Никому больше не захотелось соваться до клятвенницы со своими советами…

Готовясь стать матерью, Наталья все ж таки перед самыми зазимками была вынуждена переселиться к людям. Бабы сразу же вознадеялись, что ради ребенка она и вовсе отступится от своего зарока.

Не обманула Наталья Назаровой надежды — в первый день весны родила сына. Да такого отвалила крепыша — еле справилась. Приходской батюшка Феофан благословил новорожденного на долгую жизнь и нарек его по отцу — Назаркою. С этим с Назаркою всю весну-летечко деревня тетешкаться бегала. До чего же добродушный пацаненок уродился — ни полслезы от него пустой, ни полкрика уросливого. Святое дитя, да и только!

Случаются такие, но редко.

— Это ей, Наталье, от господа бога подарочек за великое ее терпение, — дружно порешили бабы.

Только ни в горе своем неизбывном, ни в счастье превеликом не забыла молодая мать о данной ею клятве. Потому она и в жизни своей ничего не пожелала поменять, хотя за лето ее и в белошвейки до себя зазывала славная волостная барыня, и довольно богатый уездный бобыль сватов к ней присылал.

Отказала.

А с наступлением Казанской 5засуетилась она воротиться в Глухую падь.

Тут уж не то бабенки, мужики не стерпели:

— Да куды тебя несет — ворошить чертово гнездо! Хоть народ пожалей. А ну, как нечистая сила с твоего неуемного старания да над деревнею выплеснится? Ты, на подъем-то, вона какая ласточка — схватилась да улетела, а нам тут век оставаться жить.

— А и на кого ты дите кинешь? — высунулись из-за мужиков бабенки. — На нас, чо ли? Не-ет, матушка. У нас у каждой своих забот, хоть бей об заплот…

Когда ж увещеватели услыхали от Натальи, что она и не собирается никого за сына просить, того тошней набросились на нее:

— Дьявол тебя поймет, что ты за мать такая! Из какого ты крутого яйца умная такая вывелась — дитенка малого в сатанинское пекло тащить! Да какого ж ты там человека из него вырастишь! Да пошто ты такая беспутная оказалась?!

— Ну, вы! Путные-распутные! — охолодил их кипяток тем временем пребывающий дома дед Урман. — Много ли вами-то соколиков ясных в белый свет выпущено? Эвон сколько индюков пыжливых по деревне ходит-клюкает. Нешто их всех Наталья наклохтала?

Бабенки, понятно, поторопились тут же от Урмана отбрехаться. Пропажу Назара чуть ли не вменили ему в вину. Однако скоро остыли: шибко хорошим человеком был дед Урман. Только лишь бабка Шуматоха, опять нежданно-негаданно подскакнула до гаму, как черт до сраму, хрюкнула:

— Когда уж ты, мать-красота моя, столь себядумна, то и ступай; подыхай на Глухой заимке своей. А на деревне нет таких дураков, чтобы спасать тебя кинулись…

Как бы там ни была черница та задворинка не любима селянами, а слова ее легли, как говорится, прямо в очко. К тому же они вроде бы даже огородили Натальиных доброхотов от лишнего беспокойства. Не потому ли со временем в Глухую падь даже из охотников, даже мимолетом никто не заглянул…

А вообще-то надо было бы хоть кому-то, хоть одним глазком увидеть, какие ладные ясельки соорудила Наталья в леснухе своей для малого Назара — высокие да крепкие. Это чтобы холод от двери не подхватывал сыночка. Из корья соснового, из мягкой древесины понавырезывала молодая мать дитенку своему игрушек разных, яркими тряпицами пообшивала их — праздник да и только!

В тайгу надо сбегать, — мать сына накормит, напоит, леснухину дверь засовом закладет и заторопится на широких, деда Урмановых лыжах, в лесную чащу.

Далеко от заимки Наталья не убегала, но и возле не приходилось крутиться: зверь-то не дурак; разве станет он пастись по услеженному человеком месту?

Назарка же в теплой избе наиграется и повалится на бочок. И посапехивает, лежит. Мать домой возвернется, а он и просыпаться еще не собирается. Когда глазенки распахнет, у Натальи уже все готово. Посадит она сына возле себя, сама там шьет или вяжет, да сказки сказывает или песни поет. За матерью и Назарка чего-то повторяет-лопочет. Вроде бы понимает, соображает. А, может, и понимает. Душа-то у человека, она же сразу большой рождается. Большой да понятливой. Надо только уметь с нею разговаривать. Так что хватало им друг дружки, и никакого иного собеседника покуда не требовалось. Тут бы и насмелься какой удалой прибежать за заимку — проведать отшельников, только бы ненужную канитель привез.

Одно мешало Наталье сполна праздновать свое печальное счастье — настороженность тайги. Теперь все молодой матери казалось, что не только до нее доходит в тишине всякий надлом, всякая ветриночка, но и еще кто-то неотступно сторожит лес, а заодно и любой ее шаг, любой разворот…

Так минул Зиновий 6. Нагнал он на молодой мороз снегирей-свиристелей. Переодел зайца в белую шубу. Взялся прошивать дятловой дробью малоснежный лес чище всякого солдатского барабана. Потом надумал сыпать порошею. Стал укрывать в тайге всякий и живой и мертвый след. Тем и приговорил он Наталью лишь только выскакивать на погоду — слушать да прикидывать: скоро ли зима-матушка окончательно обживет сибирские угодья свои.

Скоро седая приступила не только щедро посыпать, а и круто замешивать свою завируху. На Матрены 7она так задымила курой, словно бы у белой стряпухи изо всех сусеков разом шальной Сиверко повыдул всю как есть муку.

Только на Студита 8улеглась вся эта хурта. Небо вдруг прояснилось чуть ли не весенней лазурью. Но, взамен ожидаемого Натальей мороза-крепыша, запошлепывало по тайге с хвойной высоты подталым снегом.

Наталья испугалась и того большей оттепели да решила пробежаться по солнышку налегке — почитать следовую книгу тайги.

Безо всякой поддевки, только лишь в одной душегрейке, вскинувши ружьецо на заплечье, встала она на лыжи, поднялась по уклону на кромку пади и пустилась неторопливым скользом по зимнему теплу. Пошла и пошла она меж сосен величавых, мимо шустрого подлеска. Миновала безлистый карачай 9да негустой кедровик…

По следам, по снеговым сбоям Натальей поднималось то, что зверья полон лес, да только похоже — вроде бы кто-то перед нею побывал в тайге, чуть не до смерти напугал все лесное живье.

Наталья прикинула, насколько пустою будет ее охота, и поворотила вспять. Да прямо тут вот, в десяти шагах обратного ходу, споткнулась она о только что отшлепнутый оттиск рысьей когтистой лапы. Куцая шла явно по Натальиному следу.

Интересно! Очень даже интересно.

С каких это пор таежная шельма научилась ходить охотничьей тропою да к тому же еще и когти держать наготове? А где же теперь затаилась эта рыжая чертовка? За валежиной ли за крутобокой прижала она к затылку злые уши, на сосне какой среди густой хвои схоронила она себя от охотницы?

Наталья оглядела ближний лес, где оморочья 10рыжина должна была непременно высквозить для ее острого глаза. Вот она и в самом деле приметила на старой лесине желто-бурую боковину рысьей шубы. Сумела даже разглядеть, как под легким ветерком пошевеливаются ее шерстинки и, не мешкая, вскинула ружье.

Во все стороны брызнула сосновая перхота. Затем на подталый снег свалилась здоровая ошметина старой коры.

— Ворона слепая! — обругала себя Наталья, перезарядила свое глупое стреляло и осторожно двинулась по тайге.

«Что же это за особенность за такая у рыжей бестии, — думала она, — следом за человеком землею ходить? По всем лесным законам всякому таежному жителю положено пользоваться только своими привычками. А тут? Тут явно получается нарушение обыденного…».

Вот и вновь попала Наталье на глаза сомнительная рыжина. Что-то явно таилось на крутом выгибе дородной сосны. Теперь охотница выпускать заряд погодила — тихонько заскользила на примету. И в это время ей на голову порхнула кисточка хвои.

Не будь Наталья настороже, не заметить бы ей такой малости. А тут она вскинула лицо и… обмерла. С могучей развалины древней сосны глядело уже готовое прыгнуть на нее гологрудое чудище.

Гривастое вдоль хребта, а по охвату поясницы и ниже покрытое бурой шерстью, чудище имело рысьи задние лапы и точно такой же обрубок хвоста. Лысая, как пятка, голова была снабжена стрельчатыми ушами громадного нетопыря 11. Иссиня-черные, в поларшина каждое, они были распахнутыми на стороны, словно гривастый этот кожан собрался вовсе не оседлать Наталью, а воспарить над нею демоном. Пара кабарочьих клыков торчала на обе стороны его хоботом загнутого носа. А глаза! Глаза человечьи смотрели так, ровно видели в Наталье давно желанную добычу. Цепкие обезьяньи пальцы были снабжены волчьими когтями. Во лбу чудища небесной голубизны огнем сиял огромный алмаз.

Все исходило жутью.

Но самым зловещим было то, что в гривастом нетопыре неуловимо сквозило что-то очень Наталье знакомое…

Потом уж, после всего, Наталья могла бы дать голову на отсечение за то, что в самый нужный момент ей, растерянной, кто-то сильно поддал под локоть. Ружье само собою взметнулось. Чудище утробно мяукнуло, потом кинулось через охотницу, спружинило на рысьих лапах и огромными, легкими прыжками пошло нырять по мелкому снегу за частые валежины…

«Боится!» — подумалось Наталье. Не стала она ни о чем больше размышлять — пустилась следом: вознадеялась, что куцая нечисть оступится, либо подхватится на лесину. Только лопоухая все шла и шла землею и, как вскорости поняла Наталья, не больно-то старалась отделаться от погони. Похоже, наоборот. Она, вроде бы, даже поджидала охотницу, когда той попадалось на пути долгое околье: крупная ли валежина, которую требовалось обойти, подлесок ли непролазный.

Дошла до Натальи глупость ею затеянной погони тогда, когда от нее повалил на окрепший ветерок индевеющий на лету пар. Пришлось остановиться.

Концом платка Наталья отерла потное лицо, распахнула душегрейку — маленько проветриться, беспокойными глазами поискала на посеревшем небе солнце. А когда не нашла его там, где надеялась увидеть, то и спохватилась времени. И по всем приметам получилось у нее, что не попасть ей теперь на заимку свою раньше скорой темноты. Вот когда особенно почему-то ясно представила она себе когтистые пальцы на человечьих руках чудища и зловещий голубой огонь алмаза…

Ломилась Наталья обратно дорогою так, что тайга стонала. Виноватила она за глупость свою и себя, и ушастого беса, и даже время, которое могло бы и не торопиться столь неотвратимо нагонять на землю непроглядную темноту. Вслух же она уговаривала Назарку простить свою неразумную мать, словно бы тот мог услышать ее на таком расстоянии.

— Сыновеюшка, — говорила она со слезами. — Кровиночка моя! Потерпи чуток…

Тревога да поспешность ее были столь велики, что вихрем влетевшая в леснуху, она не обратила внимания на то, что дверной засов был заложен совсем иным концом!

Но озадачиться ей все-таки пришлось: в таежке, считай, на полный день покинутой хозяйкою, оказалось теплым-тепло. Назарка сытый, ухоженный спал себе за огородкою высоких яселек. А в лампадке, на кем-то недавно скрученном фитильке, поигрывал веселый огонек…

В недоумении села Наталья, раскинула мозгами, решила, что какая-нибудь жалостливая бабенка все-таки не утерпела, явилась из деревни — проведать ее с Назаркою на диком зимовье. Да, видно, не дождавшись хозяйки, темноты скорой испугалась, поторопилась убраться из Глухой пади…

«Теперь бабы поднимутся, — лезло в голову Натальи. — По цельному, дескать, дню кидает дитенка одного. Чего доброго, всем гамузом корить налетят…».

Но мысли эти неприятные скоро оставили Наталью. Опять представилось ей таежное чудище в разлете черных ушей, в колком сиянии голубого алмаза. Вот чье появление на заимке было бы тревожным по-настоящему…

Однако ни бабы, ни таежная нечисть ни на другой день, ни на третий смущенного Натальиного покоя не потревожили. Не могла бы она прокараулить даже самого мимолетного гостя, поскольку остро почуяла наступающую на нее остуду. Потому она сидела дома, хлебала травяной отвар, чтобы полностью не расхвораться. Только зря она надеялась на столь надежную, казалось бы, подмогу; в третий день к вечеру слегла. Знать, больно глубоко вдохнул в нее Сиверко морозный свой дух.

В ознобном беспамятстве Натальи порою наступала мутная полынья сознания. Тогда она порывалась подняться — досмотреть Назарку. Да только вся ее сила уходила на этот порыв. Затем Наталья вновь упадала в жаркое бездумье…

Когда простуда, наигравшись, оставила хворую лежать в безволии на нарах, да когда Наталья все-таки сумела поднять голову, чтобы оглядеться, изба вновь оказалась и чистехонькой, и теплою. Даже чайник на плите дышал кипением. А Назарка, в чью сторону еле живая Наталья и поглядеть-то сразу побоялась, ухватился розовыми пальчиками за край высокой огородки своей и стоит приплясывает да повизгивает — радуется матери.

Мать даже заплакала бы, да сил не хватило. Но думать она уже не могла. Потому и подумала с благодарностью: «Это чья же добрая душа не испугалась бегать в Глухую падь, чтобы и за мною приглядывать и дитенка моего холить? Дай ей бог здоровья! А я поправлюсь — в долгу не останусь…».

Потом думалщица как могла напряглась, села на нарах, посидела, пождала того, кому собиралась сказать сердечное спасибо да и забеспокоилась: никто в леснуху не явился и во дворе также не было слышно никакого живья.

С великим трудом Наталья все-таки постаралась подняться, по стеночке, шаг за шагом, добралась до двери, с грехом пополам оделась и вышла на погоду. Ей нетерпелось убедиться по следам, где же ее благодетель: успел ли он убраться в деревню и стоит ли сегодня мучиться — ждать его.

За порогом леснухи стоял не по святцам весенний декабрь. Он купал ярое солнце в молодых снегах, и оно, проказничая, брызгало во все стороны золотыми лучами.

Оно принудило Наталью прижмуриться. Улыбнувшись столь чистому на земле празднику, хворая огляделась кругом. Однако же, кроме белого половодья нетронутого снега, она ничего не увидела. Нигде, никакого следа, никто для нее не положил. Оставалось думать, что это она сама в бредовом беспамятстве столь исправно вела хозяйство, что, помимо избяного ухода, сумела когда-то и дровец наколоть и снег от крыльца чисто откинуть…

Быть того не могло!

Потому Наталья еще пристальней оглядела вокруг заимки белую непашь да вдруг и различила поодаль, за парою отстоялых от лесной чащи молодых елей, изволок кравшегося по снегу зверя. Далее, к лесу, приметила она одну, другую, третью вмятину, оставленную мощным отскоком все тою же, понятно, живностью. Знать была она откинута в хвойный сплошняк внезапным испугом.

Конечно. Не больно трудно было Наталье предположить, что у зимовья побывала куцая нечисть.

Расстояние до оставленного ею следа так просто Наталья бы не осилила, пришлось опереться на палку. Догадка ее не оказалась пустой: изволок оказался пропечатанным задними рысьими лапами. Под этими вмятинами без труда угадались теперь Натальей следы когтистых рук. Как охотники говорят, зверь шел лапа в лапу.

«Она!» — сказала себе Наталья и поняла, что, видно лопоухая и есть та самая нечистая сила, которая справилась с Назаром. А теперь, знать, чудище до нее самой добирается.

Когда Наталья воротилась в леснуху, перед ней вдруг встал еще один вопрос: кто хозяйничал на заимке, когда гривастая бестия водила ее по тайге? Кто доглядывал за нею за хворой? Кто Назарку без нее нежил? Кто?

Не могла на него ответить себе Наталья; решила, что надо поскорей выздоравливать: тогда, может, что и прояснится.

На более-менее терпимую поправку ушла у нее добрая неделя. Все эти дни Наталья старалась почаще выходить на погоду, ревностно оглядывала округу. Но на снеговой новине примечала она лишь пернатой мелкотою натрусанные кисточки легких, крохотных следов. Сорока кое-где, правда, оставляла после себя рытвины, когда с разлету окуналась по самые крылья в пену чистейшего снега.

Когда же сердитый морозец поприжал пичужью бойкость, тогда и сорока сообразила, что отошла ее радость нырять безоглядно в холодную кипень. Теперь, на хрупкий наст, садилась она как на белое пожарище, где можно ненароком опалить лапы.

Наталье достаточно было глянуть на сорочью осмотрительность, чтобы понять — идти в тайгу рановато: малый зверь по такому чиру 12следа не оставит, крупный, вряд ли по ломкому пути настигнутый охотником, впопыхах только зря лодыжки поизрежет да загинет, чего доброго, попусту.

Требовалось дождаться мороза покрепче да к нему бы хорошо дотерпеть до щедрой пороши.

Дождалась Наталья путной погоды; дверь леснухи посадила на замок; направилась в тайгу. Да не успела она отойти от заимки и полверсты, загорбком прямо почуяла на себе пристальное внимание.

Ждала. Потому и почуяла.

Безотчетная сила кинула ее в сторону с таким проворством, что уже слетевшая на распушенных ушах с крупной лесины гологрудая нехристь успела только зацепиться острым когтем за подол ее полушубка; расхватила паразитка одевку прорехою до самой подбивки.

Покуда Наталья разжималась да покуда вскидывала ружье, куцая ведьма оказалась для заряда уже недосягаемой. Она летела через валежины да рытвины таким скоком, будто бы ей из-за каждой лесины доставался кем-то посланный увесистый пинкарь. Должно быть нечисть отлично понимала, что Наталья не пустится больше за нею следом, потому разлетной своей прытью ей давала понять, что на сегодня с нее хватит.

С больною головою от переизбытка всяких дум Наталья воротилась на заимку, беспокойно оглядела все подступы до леснухи. Ничего тревожного не отметила и только тогда отворила в таежку дверь.

Все было как было, как оставлялось Натальей получасом назад. Лишь Назарка не гулюкал в ясельках, а успел когда-то свалиться на живот да так и уснул. Да так и посапывал он в блаженном покое.

Наталья скинула с себя располосованный ведьмою полушубок, направилась достать с полки чурок с нитками да иглу и тут попятилась…

На самой середине стола лежала кем-то забытая рукавица белого заячьего пуха. Кто-то, знать, больно торопился убраться из леснухи, сумевши непонятным образом учуять на расстоянии Натальино приближение.

Кто? Ну, кто? Следов-то никаких во дворе нету.

И тут пало Наталье в голову: уж не сам ли земляной дедушка бывает у них в таежке? Кому ж еще, как не ему столь умело, столь скрытно делать добрые дела?

Не известно, сколько б еще стояла она посреди избы в полном раздумье, кабы внезапно да не потемнело в леснухе. Обернулась Наталья до малого оконца, и что же? А то, что все его глядельце залепила клыкастая рожа гологрудой нечисти. Лопоухая рыскала по избе кровожадными глазами, будто искала в ней и никак не могла увидеть хозяйку. А когда уткнулась в нее диким взором, то вдруг захохотала с человечьей издевкою. Так захохотала, что с потолка леснухи посыпалась труха, а за ясельной огородкою резано крикнул и закатился дурнинушкой перепуганный Назарка.

Если бы Наталья могла тут же кинуться на черноухое поганище, она наверняка провалила бы стену и придавила ею эту нехристь. Но покуда подхваченный ею мальчишоночка приходил в себя, гривастой нежити и след простыл.

Вот когда поняла Наталья, что не вольна она далее оставлять сына в столь прокаженном месте. Хочешь не хочешь, а пришлось ей прямо поутру собирать Назарку, усаживать его на те самые салазки, на которых она запрошлой весною доставила на погибель в Глухую падь своего Назара, да отправляться в деревню.

Куда же ей еще-то было податься?

Пробивалась Наталья снеговой тайгой да все прикидывала: до какой бы ей доброй души с нуждою своею сунуться. Если и поймут ее упорство деревенские бабенки да не станут над нею куражиться, то и тогда надо подумать, у кого оставить парнишонку. У Авдотьи, к примеру, Минаевой своей кашеедины — хоть корыто бери да посередки избы ставь. У Лизаветы Корюковой? У той полна хата престарелого хворья; тут и без Назарки последний сон жалобами да стонами у кормильцев отнимается. Ежели до Сивалихи сунуться, так у нее, бедной, до того пластянка кривобока, что домовой, должно быть, в курятник ночевать бегает. Про тех же, которые на достатке своем денно и нощно токуют, Наталья и думать не стала: те все одно чужого горя не услышат…

На проселок успела выбраться думальщица, но так и не решила, до кого бы ей приткнуться со своей обложившей головушку заботой?

Однако жизнь наша — то сума, то чаша; то она свет, то она тень… и так всякий день.

На великую на удачу вдруг видит Наталья — дед Урман шикает разлапистыми своими лыжами повдоль заснеженного проселка.

Радость-то какая, надо же! Советчик ко времени.

— Не в деревню ли поспешаешь, дедушка? — взамен привета крикнула ему Наталья еще сыздали.

— Туда, красота моя ненаглядная. Туда, — со знакомою ласкою отозвался Урман. — По людям стосковался. Старею, видно. Неделю как дома был и опять потянуло. А ты как?

— Бабы-то в деревне поди-ка все судят меня? — спросила Наталья, опережая ответ.

— Судят, должно, — отозвался старый да и пошутил. — Судить — не бобы садить: за каждым разом сгибаться не надо.

Тут он, подойдя вплотную, оглядел Наталью со вниманием, узнать захотел:

— Пошто это тебя закрутило? Осенним прям-таки листочком свернуло? Али опять чего на заимке стряслось?

— Стряслось, — отозвалась Наталья. — Наскрозь проняло!

И доложила тревожно:

— Нечистая сила объявила себя наглядно!

— Да ну! — подивился Урман. — А я, признаться, думал, что Назар твой, почуявши смерть, сам в тайгу убрел — тебя чтоб горем не убить, надежду оставить.

— Не-т. Душа моя знает — жив Назар. И не уберусь я из Глухой пади, покуда верю в это! А там где есть вера, и век делу — не мера.

Обсказала Наталья все как есть.

Выслушал ее Урман. Со вниманием выспросил обо всем том, о чем мы с вами уже знаем, головой покачал, языком поцокал. Насчет рукавицы заячьей сказал:

— А может быть, вовсе и не в спешке забыта она? Может кто с умыслом оставил ее на видном месте — себя обозначить захотел?

— Я и сама пробовала так думать, — призналась Наталья. — И оттого пала мне в голову мысль: уж не сам ли земляной дедушка бывает у нас в леснухе?

— Вот-вот! — подхватил ее догадку Урман. — А лопоухое поганище не та ли это самая ведьма, которая будто бы никак не дает чудодею определиться со своей заботою в Глухой пади? Уж не надеется ли земляной дедушка на то, что повезет приструнить злодейку? Вот он и улавливает моменты, чтобы подмогнуть тебе, когда допекает тебя нужда.

— Похоже, что все это так и есть, — согласилась Наталья. — Только одного не пойму: чего бы тогда ему меня таиться? Пошто он мне-то не покажется? Не доверяет, что ли? Он же наверняка знает, что мне приходится над вопросом этим голову ломать?

— Бог его поймет! — пожал плечами Урман. — Ить у всякой тайности свои крайности. Надо тебе еще маленько потерпеть. А то, может, лучше и правда совсем в деревню вернуться?

— И не подумаю! — нахмурилась Наталья. — Мне бы вот только Назарку на время до кого-нибудь определить — тут же обратно ворочусь. Уж коль я уверена, что жив Назар, так как же я с уверенностью с этой в деревне останусь жить? Кем же тогда я буду перед собой?

— Ладно, ладно, — заторопился Урман успокоить ее. — И без того вижу: крепко связала ты себя верой своей да клятвою с Глухой падью. Настолько крепко, что и мне теперь грешно умалчивать о том, о чем знаю, о чем в первый раз не досказал. Ведь до незабытого еще народом землетрясения в наших таежных краях никакого чудодея и в помине не было. Объявился он тут сразу после того, как образовалась Глухая падь. Должно быть, и в самом деле только в этом провале земном находится то место, где умение его колдовское способно добыть из камня кровь.

— Зачем?

— Время говорит о том, что земляной дедушка вечен. И еще оно говорит о том, что жить он давно устал, но помереть может только напившись каменной крови. Тут вот какая вечности его история. Надо тебе сказать, что земля наша матушка в необъятном мире господнем малым островком плавает. Кроме нее много в общем хозяйстве таких островков. Далеко не на всяком живность разведена, но случается. И вот на одной из таких удачных земель как-то взял и выродился такой умник, который домудрился до того, что сотворил для себя полное бессмертие. Торопиться ему стало некуда, бояться нечего. Оставил умник мудрые дела свои, занялся одними сладкими радостями. Прошло сколько-то времени — засахарился умник. Все ему стало приторным, оскомным и потому виноватым. Вот и стал он гасить сладость жизни своей всяким безобразием. Вскорости так умник осточертел сородичам, что те, за неумением избавиться от него, сговорились не замечать выродка, какой бы пакости он ни натворил. Много, много зла принял умник на свою душу. Наконец отяжелел. Забился в одиночество. И, от нечего делать, вспомнил опять о мудрых делах своих. И тогда решил умник отлучить от себя все содеянное зло и уничтожить его. Долго пришлось ему опять высчитывать да выдумывать. Все вроде бы учел. Одной только циферкой и ошибся. Отделиться-то зло полностью от него отделилось, даже свое собственное безобразное тело обрело, да только вопреки желанию умника, сохранило в себе его столь надежное бессмертие. Однако творить кому-то стороннему большие беды оно уже не могло. И вот это умниково дурище всею злобой перекинулось на своего создателя. Можешь себе представить, какова вечная жизнь наладилась у умника. Одного дня не проходило без отчаянья. И все-таки ухитрился он, при полном-то надзоре зла своего, выведать у природы, каким ему путем вернуть себе смертность. И вот что подсказало умнику его миропонимание: убудет он из жизни кошмарной своей только тогда, когда напьется каменной крови. С ним пропадет и его зло. Вроде бы все определилось. Но умнику опять пришлось схватиться за голову тогда, когда он узнал, что на родной его земле нужного ему камня нет. Вот уж когда распотешилось над хозяином сотворенное им чудище! И все-таки умник нашел выход: выведал у природы, что подходящий ему камень тут. А уж как ему выпало добраться до нас, об этом нужно спросить самого земляного дедушку. Да ежели бы и пожелал он тебе об этом поведать, вряд ли бы ты его поняла. Да и нашто тебе его доклад? Тебе б только понять, куда Назар твой девался, да как его вызволить? И вот тут, крути не крути, получается так, что тебе, Наталья, выпала нужда подсобить бывшему умнику добыть каменную кровь. А ведь поганищу, из его зла состряпанному, помирать-то не хочется. Потому оно зорко следит за дедушкою земляным. Чуть только потянуло из Глухой пади дымком, оно кидается разгрести подземную кухню. Видала, сколь в провале рытвин? Один будто бы раз этот ведун выварил из камня отраву. Только зло его успело пронырнуть в подземелье, напустить лесного воздуха, от чего каменная кровь спеклась голубым алмазом. Чудище схватило алмаз, втиснуло его себе в лоб и объявило: покуда самоцвет при нем, умнику не вспомнить порядка добычи каменной крови. Однако тот успел оговорить свое зло. Оставил он за человеком право отнять у поганища алмаз. Вот почему оно отпугивает людей от Глухой пади…

Покуда дед Урман все это обсказывал Наталье, оба они не заметили, как поднялись на взгорочек, с которого была уже видна утренними дымками исходящая деревня.

— Ты, вроде бы, сам причастен ко всей этой странности, — сказала Наталья Урману, когда тот умолк, — Вот слушаю тебя и всему верю.

— Не мудрено, — усмехнулся старик. — Не зря же говорят, что меня сама тайга родила. Выпадало мне видеть в ней не только зверя. Довелось как-то встретиться и с земляным дедушкой. От него и причастился. Поганище его и на самом деле не способно причинить человеку большой беды. А вот заневолить его может. Случись и с тобою такая неволя, сказать я тебе не могу, сколько она продлится, сколько придется сыну твоему садиться за чужой стол… Но ежели ты все-таки надеешься исполнить свой зарок, то положись-ка в Назаркином определении лучше всего на меня — доверь мне своего сапуна. Я его лучше всякой няньки догляжу.

— Вот те раз! Ты же сам говоришь, что со мною может случиться долгая неволя. Куда ты тогда с малым-то с таким денешься? Года-то твои, поди-кась, богом не один раз уж подсчитаны…

— Э-э, нет! Ты не гляди, что я стар, — весело заявил Урман. — Я еще тебя с твоими двумя Назарами переживу. Я ведь и правда тайгою рожден да на диком меду замешен. Да и не верю я в то, что ты дозволишь нечистой силе долго себя в плену держать…

— Ну, коли так… Гляди! — решилась Наталья. — Тогда чо ж! Тогда принимай поводок…

Вот так вот. Безо всяких проволочек, оговорок и условий передала Наталья старому Урману бечевку от широкоступных салазок, на которых спокойно посапывал Назарка, развернулась на пригорке, скользнула на лыжах по ранней заре и скоро утонула в темной чаще тайги. И, конечно же, не мог видеть старый Урман, что творилось этим временем в ее материнской душе.

А творилось в ней то, что сцепились там драться беда с бедой — не разлить водой.

«Ежели все-таки взяться да развернуться, пока не поздно? К Назарке воротиться? Вряд ли кто осудит меня. Только ведь я сама себе покоя до самой смерти не дам. Ну, а вот так — идти на авось? Кабы плакать всю жизнь не пришлось…».

Не так, конечно, складно, не столь ясно думалось Наталье. Целый туман забот стоял над болотом ее горя. И все же успевала она видеть переливы зимнего рассвета: то сизое, то пепельное, то голубое серебро заснеженной тайги. И понимала она, что случись с нею долгая неволя, когда-никогда сын ее Назарка, полный мести, пойдет по этой же самой дороге. Сумеет ли он воротиться к людям? Будет ли он волен надышаться вдосталь земною благодатью или канет в вечную тайну Глухой пади?

— Нет, нет, нет! — голосом возражала Наталья жившему в ее уме чудищу. — Не мать я; что ли? Не жена ли я мужу? Не заступница ли я кровным своим?

Оказавшись по-над Глухой падью, Наталья не стала огибать крутояра — пустила широкие лыжи прямиком. Внизу она хорошенько огляделась и медленно заскользила по тишине…

Небо уж пылало полным рассветом. Таежный провал дышал прелестью несказанной. Сосны на залитой стороне стояли теперь не в застенчивом блеске снегового серебра — горели чистейшим золотом. Этот утренний праздник бодрил Наталью, как бодрит молодого воина уверенность, что правом защитника волен дарить он людям земную отраду. И все-таки была она крайне насторожена. Так ходят лишь только по тылам врага. Однако же чутье свое напрягала зря: тайга, знай, меняла красоту на красоту, но ни разочку не дрогнула ни единой веткою.

Кромкой леса обогнула Наталья чуть ли не всю впадину: все старалась она заглянуть в забитую снегом чащу — нет ли где какого тревожного следа? До заимки своей подвернула чуть ли уже не с другого края пади, пригляделась и определила, что леснухина дверь располохнута кем-то настежь.

Неужели это она сама умудрилась впопыхах оставить таежку полой?

Да не может того быть!

— А, бог его знает, вконец закрутилась, — сказала она себе и заторопилась к заимке, будто вознадеялась успеть прикрыть в ней хоть какое-то тепло.

Но поблизости опять засомневалась — не могла она кинуть избу распахнутой, не могла.

Вот тут и увидела она из-за леснухи топкий, тяжелый след. Он шел ко входу. По нему Наталья сразу же поняла, что на заимку пожаловал человек в немалых годах.

Земляной дедушка!

С этой уверенностью постояла она в стороне, пождала, не выйдет ли чудодей наружу. Тихонько подкралась до леснухи и заглянула в ее нутро. Увидела: кто-то небрежный отворотил в избушке пару широких половиц и теперь громко сопит в так и не дорытом Назаром подполье. Сопит с такой силою, будто бы кажилится поднять на загорбок всю таежку разом.

Это еще зачем?!

Наталья скинула лыжи, на мягких катанках шагнула в избушку и потянулась тайком глянуть в проем. И что увидала? В полутьме испода, пяти минут не дожившая до своей на тот свет очереди, пыхтела бабка Шуматоха. Она с такою невероятною быстротой рыла голыми руками землю, ровно торопилась поскорее добыть себе вторую жизнь. Старица и не почуяла даже того, что кто-то нагнулся над проемом.

По всему увиденному Наталье стало догадно, что задворинка явилась в леснуху не за своим. За своим добром люди ходят спором, а не вором. И не суетятся они до той поры, что даже глаза потеют…

Подумалось так Наталье потому, что бабка Шуматоха отерла рукавом поддевки испарину со своего лица и…

Вот уж никак не ожидала Наталья, что развязка будет столь недолгой.

Бабка разогнулась, низкий платок съехал с ее лысой, как пятка, головы, черными лопухами распахнулись стрельчатые уши, во лбу сверкнул алмаз!

Наталья лишь только на короткий миг отпрянула от проема. Другим моментом старица, схваченная ею за загривок, уже дергалась на весу и верещала свинячим голосом.

Другой рукою Наталья хотела подтолкнуть самоцвет, да только тот вдруг потускнел под ее пальцем, задрожал ртутью, выкатился из гнезда, тяжело хлопнулся об пол, сквозь щели быстро просочился в подполье и пропал безо всякого остатка. Старуха выпустила клыки, завыла, рванулась следом, ляпнулась животом на половицы, стала рвать на себе одевку. Потом страшно мяукнула, подхватилась уже на рысьи лапы, одним скачком вымахнула во двор… Над леснухою громко заорала перепуганная ворона…

В полном безволии, в горе от того, что она ничего не успела узнать о Назаре, Наталья присела на нары. Посидела сколь могла. Не понимая для чего, поднялась и только теперь разглядела на столе никем не тронутую рукавицу заячьего пуха. И тогда ей подумалось, что она для земляного дедушки сделала все, что могла, что теперь он волен придти в леснуху, в которой ей самой оставаться больше незачем…

Вроде бы и не очень долго провозилась Наталья с лопоухой нечистью, однако же полдень когда-то успел перевалить через Глухую падь, и теперь небо теплилось на вечерней стороне. А выбраться из провала удалось ей и вовсе тогда, когда низкое солнце успело уже исполосовать тайгу длинными тенями сосен. Оно, знать, торопилось спрятаться за лес, потому что боялось заглянуть в Натальину душу.

Что же там такое невыносимое творилось в ее душе? Вязкая ли досада от прежней неясности, дурнота ли от увиденного, страх ли от предчувствия долгого опять одиночества? Того самого, от которого сходят с ума даже куры…

Пожалуй, что только забота о Назарке удерживала теперь Наталью от позыва кинуться неистовой тварью в бескрайние черни, ломиться по буревалам-кочкарникам туда, где исходят на нет любые страдания. Да, лишь ради сына не могла она допустить себя до такого предела, откуда срываются люди в вечный покой. Однако того пути, по которому она шла, Наталья не понимала и не отмечала его ни усталостью, ни временем…

Очнулась она тогда, когда не осталось никакой силы. Увидала вокруг полную ночь, глупо улыбнулась щекастой луне, которая до самого до пробора была нацежена разливанным светом…

Не сразу поняла Наталья, в каком углу тайги она находится. Когда же выбралась по глубокому снегу из-за сосен на логовину, то поразилась — стояла она аккурат против своей заимки.

Вот те раз — чертов пляс: из влумины 13да в яму…

Когда она столь круто сумела развернуться в тайге, когда соскользнула с яра обратно в Глухую падь? Казни ее, не сумела бы Наталья ничего объяснить толком.

Что теперь поделаешь?

«Надо перебыть до утра в леснухе, — подумала она. — Мороз крепчает. Еще где-нибудь застыну».

Двинулась она до леснухи и скоро заметила, что лунный свет над избушкою колышится. Похоже, труба дышит теплом!

— Все-таки пожаловал… дедушка земляной, — сказала себе Наталья и заторопилась до крылечка.

Минуя светлое оконце, не утерпела, заглянула в леснуху. Так оно и есть! На плите чайник пыхтит-парует, на просторных нарах кто-то спит, укрытый шубою до самой Маковицы.

И вот уже Наталья отворила дверь.

Вошла.

Сразу отметила, что на столе не одна — две рукавицы лежат. Потянулась сравнить их да мимоходом, по привычке, глянула за огородку высоких яселек. Глянула и обомлела: поверх мягонькой перины лежал Назарка.

Наталья ахнула, не сторожась более, кинулась ощупать сына — живой ли?!

Малый потянулся под ее руками и громко засмеялся во сне. Спящий на нарах поднял голову.

— Назар!

Ох и долго же не могла Наталья успокоиться. Она то плакала, припадая до груди мужа, то смеялась, обнимая крепкого его да здорового. Удивлялась-спрашивала:

— Где ж ты столько времени был?

— Рассказать — не поверишь, — отвечал Назар. — Совсем рядом был. В нашем подполье. Подкопать маленько, можно там дверку обнаружить. Там земляной дедушка живет. Ты ж его знаешь. Ты же сама ему нашего Назарку препоручила. А теперь он нас отпустил. А тебе вон подарочек переслал.

И показал Назар на рукавицы заячьего пуха.

Наталья приняла со стола подарок, вздела одну из рукавиц на руку; мешает что-то. Сняла. Тряхнула. Стукнулся об пол, порхнул во все стороны яркими лучами голубой алмаз…

Ну, вот и все!

Чего еще вы от меня ждете?

Да. Пробовали Наталья с Назаром погреб подкопать. Хорошее подполье вырыли, а дверки в жилье земляного дедушки так и не обнаружили. И оставили эту тайну для нас.

Виктор Ресенчук. Полет.

«Моей любимой мечтой в самом раннем детстве было смутное сознание о среде без тяжести, где движения во все стороны совершенно свободны и безграничны и где каждому лучше, чем птице в воздухе. Откуда явились эти желания — я до сих пор не могу понять. И сказок таких нет, а я смутно верил, и чувствовал, и желал именно такой среды без пут тяготения».

К. Э. Циолковский.

«Автобус мчался по шоссе. Я еще издали увидел устремленный ввысь серебристый корпус ракеты. Чем ближе мы подъезжали к стартовой площадке, тем ракета становилась все больше и больше, словно вырастая в размерах. Она напоминала гигантский маяк, и первый луч восходящего солнца горел на ее острой вершине». Раннее утро. Вот он — красавец-корабль. Гигантское тело в оцеплении ферм. А ведь действительно похож на маяк. Вот и первый луч солнца. Я жду. Сейчас он должен вспыхнуть на вершине ракеты… Есть! Я стою у края стартовой площадки и смотрю на знакомые с детства очертания. Смотрю, высоко закинув голову, как мальчишка, восхищенно следящий за первым полетом воздушного змея. На мне тот же ярко-оранжевый скафандр и белый шлем с четырьмя гордыми буквами — «СССР». Поднимаюсь на лифте к кабине и… вошел в кабину, пахнущую полевым ветром. Бесшумно захлопнулся люк. Я остался наедине с приборами. Было слышно все, что делалось за бортом корабля на такой милой, ставшей еще дороже Земле. Вот убрали железные фермы, и наступила тишина. Вот они — предстартовые минуты. Есть время подумать и, как ни громко это звучит, оценить прожитое. Что успел сделать и что еще предстоит. Есть время подумать, вспомнить о красном телефоне там, внизу. Достаточно было снять трубку и сказать. Одно слово. Краткое и суровое. Он мог снять ее, СП. Тогда. Сейчас этого никто не сделает. И я доложил:

— «Земля», я — «Космонавт». Проверку связи закончил. Исходное положение тумблеров на пульте управления заданное. Глобус на месте разделения. Давление в кабине — единица, влажность — 65 процентов, температура — 19 градусов, давление в отсеке — 1,2, давление в системах ориентации нормальное. Самочувствие хорошее. К старту готов». Полуторачасовую готовность не дадут. И послушать Утесова — тоже. За несколько минут до старта ему сообщили, что на экране хорошо видно его лицо, что его бодрость радует всех.

Так. Мне объявили десятиминутную готовность. Десять минут — это достаточно долго. Есть время подумать…

Звездная Академия… Я пришел туда еще мальчишкой. Первый курс — селенографическая экспедиция. И Луна уже сотни лет как обжита, и случиться ничего не может, как не может ничего случиться в хорошо ухоженном городском сквере. А вот на тебе, случилось. Глайдер угробил, сам три дня со сломанной ногой валялся. Второй курс — курсовая работа на Марсе. Третий — спецсеминар по палеоконтакту на Земле. Наска, Туркмения, Сибирь. Четвертый — диплом на Япете. Отлично. И вот теперь через несколько минут могучий космический корабль унесет меня в далекие просторы Вселенной. Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением. Все, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты…

— Дается зажигание.

— Вас понял: дается зажигание.

— Предварительная ступень… Промежуточная… Главная… Подъем!

— …

Я ничего не ответил, да они и не ждали. Это Минута Тишины в эфире. Оно, слово, имело право звучать только один раз. И об этом знали. Знали оставшиеся внизу, знали его друзья, пошедшие вслед за ним. «Я услышал свист и все нарастающий гул, почувствовал, как гигантский корабль задрожал всем телом и медленно, очень медленно оторвался от стартового устройства… Рев двигателей. Многотонная колонна зависает в воздухе, дрожащем и тающем, а затем лениво и плавно уходит ввысь. Захватывающее зрелище, даже когда знаешь все это наизусть. Голубое небо, веретено корабля и грохочущие дюзы… Но это для них, тех, кто остался внизу. А мне — пятьсот секунд полета «на взрыве».

Начали расти перегрузки. Я почувствовал, что какая-то непреоборимая сила все больше и больше вдавливает меня в кресло. Было трудно пошевелить рукой и ногой. Перегрузки все возрастали, Да, перегрузки росли. И я был рад. Я радовался этой тяжести, как радуются победе. Ведь это было настоящее. То немногое, что мне досталось…

Земля напоминала:

— Прошло семьдесят секунд после взлета. Я ответил:

— Понял вас: семьдесят. Самочувствие отличное. Продолжаю полет. Растут перегрузки. Все хорошо.

Ответил бодро, а сам подумал: неужели только семьдесят секунд? Секунды длинные, как минуты. Минуты… А мне хотелось, чтобы эти секунды длились часами. Ведь этих секунд и минут так мало. Мало для меня и этого островка земной жизни диаметром чуть больше двух метров. Запасы пищи, воды, регенерационных веществ и емкость источников электропитания рассчитаны на полет длительностью до десяти суток. Это — из технического описания. Это — на случай отказа двигателя. Корабль затормозится в атмосфере и через несколько суток совершит посадку в одном из районов земного шара. Это — для тогда. Когда могло случиться все. Могло, но не случилось. А сейчас в случае отказа меня мягко подхватят магнитные ловушки и аккуратно поставят в один из ближайших доков. Только и всего. Даже обидно, что рисковать-то л сейчас не могу. Ведь для него полет — Подвиг. А для меня? Что значит этот полет для меня? Я протянул руку к бортовому журналу: …Отчетливо вырисовываются горные хребты, крупные тени, большие лесные массивы, пятна островов, береговая кромка морей. Я видел Солнце, облака и легкие тени на далекой и милой Земле. Сейчас у него уплывает карандаш и он станет громко диктовать свои впечатления на магнитную ленту…

Земля… А ведь действительно, для того, чтобы понять, как она тебе дорога, просто необходимо взглянуть на нее вот так, в маленький иллюминатор с оптическим ориентиром. Сколько же ей пришлось вытерпеть?! С тех пор, как человек почувствовал себя царем и стал царствовать, глупо и неумело. Травил ее кислотными дождями, вырывал ее зеленые волосы. А сейчас она летит во Вселенной, светлая и голубая. Он видел ее такой. И теперь, когда межзвездные корабли стартуют с орбиты Марса, когда юркие планетолеты доставляют пассажиров на Луну в считанные минуты, нам некогда взглянуть на свою планету пусть в маленький, но так много открывающий иллюминатор.

Корабль вышел на орбиту — широкую космическую магистраль. Наступила невесомость — то самое состояние, о котором еще в детстве я читал в книгах К. Э. Циолковского. Сначала это чувство было необычным, но вскоре я привык к нему, освоился и продолжал выполнять программу, заданную на полет. Вот оно, передо мной. Отпечатанное на бумаге, оттиснуто золотыми буквами. Полетное задание № 1. Его знает наизусть каждый космонавигатор: «Одновитковый полет вокруг Земли на высоте 180–230 километров продолжительностью 1 час 30 минут с посадкой в заданном районе. Цель полета — проверить возможность пребывания человека в космосе на специально оборудованном корабле, проверить оборудование корабля в полете, проверить связь с Землей, убедиться в надежности средств приземления корабля и космонавта».

И это задание я не выполню. Потому, что оно было задано не мне. А что касается проверки возможности пребывания, то она, эта возможность, уже проверена, и не раз. Проверено и оборудование корабля. И глазок телекамеры также прекрасно видит мое лицо, как видел его лицо в тот день, когда высота была 327 вместо положенных 230, когда полетное время было на 18 минут больше предусмотренного полетным заданием. Когда весь мир восхищался этим беспримерным подвигом. Когда за ним наблюдали только с Земли, а не со множества кораблей и обсерваторий. Вот они, эти корабли. В небе над Землей загорелись тысячи новых звезд. Станции, космогородки, стапели… И все, кто сейчас на орбите, и те, кто еще только на подходе к Земле, все они следят за мной — маленькой и чуть заметной пылинкой на фоне их родной и любимой планеты. И все они узнают корабль и глядят на свои приборные панели. Ведь его портреты есть в каждой рубке. В каждой… кроме, пожалуй, этой. Да здесь портрет и не нужен. Потому что это его корабль, вернее — молекулярная копия. Он сидел в этом кресле, смотрел в этот иллюминатор, сжимал ручку управления. А потом столица будет встречать его, Первого Человека… Он шагнет на ковровую дорожку, бегущую от самолета, и спокойно и уверенно пойдет по летному полю. А миллионы людей замрут в волнении и станут завороженно глядеть на его ботинок. Там развязался шнурок… И все будут переживать, вдруг наступит, споткнется… А он шел весело и широко…

Теперь я хочу рассказать о своих мечтах в той области человеческой деятельности, которая стала моей профессией, пока еще редкостной и необычной… Не отрываясь от реальных возможностей науки и техники, а лишь слегка вторгаясь в область фантастики, я стараюсь представить себе, как одна за другой воздвигаются гигантские ступени, ведущие человека во Вселенную… Все чаще будут взлетать в космические дали лаборатории. И наступит наконец день непосредственного контакта с Луной. Возможно, кто-нибудь упрекнет меня в том, что мечты мои слишком робки, что пройдет еще лет десять — пятнадцать, и не только на Луну, Венеру и Марс, но даже на Меркурий и Плутон будут уже летать тысячи туристов. Так обязательно будет, но, думаю, в другие, более отдаленные эпохи.

Он был прав. Первый Человек в Космосе. И мы благодарны ему. И сейчас каждый выпускник нашей Звездной совершает свой первый самостоятельный полет именно на его корабле. Космическом корабле «Восток» без порядкового номера. Именно в этой кабине, в этом неповоротливом скафандре, и именно 108 минут. Чтобы потом, ведя современный комфортабельный лайнер в глубинах дальнего космоса, нести с собой малую частицу Великого Подвига — память об этом полете и о том, кто совершил его Первым.

Этот полет — почетное право. Право! Право любить свою Землю и ее людей. Право открывать новые миры и себя в них. Право сказать при встрече с далекими и желанными братьями: «Я — сын Земли!» Право…

— Докладывает курсант-стажер Гранин. Первый самостоятельный полет завершен! К новым полетам готов!

Александр Силецкий. Зимарь.

Зима в тот год надвинулась внезапно.

Листья на деревьях, не успев облететь, поникли, съежились и бурыми колокольцами нелепо болтались под ударами ветра на мерзлых ветвях.

И — несмолкаемый, сухой, как кашель, шорох и перезвон плыли над землей. Монотонный, как молитва, шепот, нескончаемое причитание увядшей красоты…

Городок был маленький, и дыхание близких вьюг и ледяное сверкание солнца в бесцветном небе особенно чувствовались на опустевших улицах, на перекрестках, где одиноко и тревожно мигали светофоры.

Люди забились в свои дома, наивно-безотчетно стремясь быть защищенными теплом жилищ; автомобили, будто катера на замерзших реках, без движения выстроились вдоль тротуаров.

Город быстро и как-то незаметно погружался в долгую зимнюю спячку.

Лишь в одном месте, на центральной площади, возле городского парка, еще сохранялось подобие жизни и веселья. Да-да, веселья, потому что люди, сгрудившиеся перед парковой оградой, тихонько, но от души посмеивались, толкали друг друга в бок, и перемигиваясь, вполголоса судили и рядили, беззлобно, как это часто бывает у праздных зевак.

— Гляди-ка, гляди-ка, шевелится… Не нравимся мы ему, что ли?

— Нет, конечно, он не урод, и в лице есть даже что-то симпатичное, но… какой-то он весь дикий!..

— И где такую страсть откопали? Сроду ничего похожего не видел! И впрямь — Зимарь.

В самом центре людского кольца стояла массивная железная клетка.

В ней сидел человек.

Он был укутан в меховую шубу и сидел прямо на голых досках пола.

Шапки на нем не было. Длинные русые волосы обрамляли его узкое бородатое лицо.

Со стороны он казался неподвижным, и только взгляд его, напряженный, что-то ищущий, скользил по толпе — как маятник, туда-сюда, да тонкие ноздри широко раздувались, ловя запахи, что прилетали с площади.

Мятно-пряные запахи первого дня зимы…

Временами его оцепенению приходил конец. Тогда человек вздрагивал, точно в нем распахивалась невидимая дверца, выпускавшая наружу сгусток беспокойно бьющейся энергии, он начинал беспомощно шевелиться в коконе своей шубы, барахтаться в ней, становясь на колени, — но вспышка активности быстро угасала, и вновь апатия овладевала им.

Рядом с клеткой важно прохаживался невысокий, коренастый мужчина в шитом золотыми нитями полушубке и громадной куньей шапке, надвинутой едва не до бровей, и приговаривал громко, с хрипотцой:

— Давай, давай, кто посмотрел — плати! Вот ящик — кидай монету!

— Да за что платить-то? — с вызовом спросил вдруг кто-то из толпы.

— Как за что? — удивился хозяин клетки. — А за все: за зрелище, за выставку, за, так сказать, сюрприз. Чудо природы! Где еще увидите такого Зимаря?! Только у меня. Во всем было свете — только у меня!

— А почему же он — Зимарь? — удивились в толпе. — Что это такое?

Мужчина перестал вышагивать взад-вперед перед клеткой, сунул руки в карманы полушубка и, склонив голову набок, ненадолго задумался.

Или просто сделал вид, что задумался, — ведь подобные вопросы, наверняка, ему задавали и прежде.

— Да кто ж его знает, — сказал он наконец, словно и сам удивляясь. — Зимарь он — и все тут. Сам так назвался. Я его предупредил: смотри, говорю, я ведь вывеску дам, так на ней и напишу — «Зимарь», а он только знай себе кивает. Согласен, выходит. Ну, вот и все.

Хозяин повернулся к ящику с деньгами и, приподняв его обеими руками, слегка встряхнул.

— Не густо, не густо, — сокрушенно покачал он головой. — Плохо бросаете. А смотреть, небось, каждый горазд.

С самого раннего утра небо было подернуто легкой дымкой. К полудню она сгустилась и превратилась в серую пелену, совершенно закрывшую солнце. И, наконец, над городом заплясали первые снежинки.

Зимарь привстал внутри клетки, вскинул руки и замер так на несколько секунд, повернув лицо к стылому небу, и вдруг тихонько засмеялся, и, словно в трансе, закрыв глаза, принялся раскачиваться из стороны в сторону, а половицы скрипели в такт его движениям, и этот скрип, негромкий, но протяжный, монотонный, как плач детеныша ночного зверя, поплыл над площадью, мешаясь со смехом.

Толпа загудела.

— Вот! — воскликнул хозяин клетки, театрально выбрасывая руку вперед. — Сейчас вы можете наблюдать Зимаря в активный период. Он пробудился! Зрелище, достойное пера Шекспира!.. Или Вольтера… — неуверенно, после короткой паузы, добавил он. — Словом, это вам не баранки есть. Это — жизнь, и это — искусство. Да, искусство, — повторил он непреклонно. — Искусство Зимаря! Я утверждаю. Послушай-ка, Зимарь, тебе ведь хорошо сейчас, не так ли?

Зимарь непонимающе взглянул на хозяина. Казалось, этот вопрос застал его врасплох.

— Да, — наконец, еле слышно, произнес Зимарь.

— Неправда! — крикнула девушка, что стояла ближе всех к клетке и уже долго с немым состраданием глядела на Зимаря. — Неправда! Ему сейчас очень плохо. Разве вы не видите?

— Что ты понимаешь, детка? — рассмеялся хозяин. — Все вы такие: вам бы только пожалеть. Для вас это так, игра. А уж я-то своего Зимаря понимаю. Он — мой хлеб. И я знаю, когда ему плохо, а когда — хорошо.

— Неправда, — повторила девушка. — Вы не видите самого главного.

— Это чего же, позвольте-ка спросить? — недобро прищурился хозяин.

Она стояла перед ним — маленькая, щуплая, в легком не по сезону, коротком стареньком пальтишке, самая обыкновенная девчонка, миллион таких…

Но ее глаза!..

— Шла бы ты отсюда, — посоветовал хозяин, отворачиваясь от нее.

По толпе — из края в край — порхнул согласный и язвительный смешок.

Но девушка, как будто и не слыша ничего, шагнула к самой клетке и, просунув руку между железными прутьями, потянула Зимаря за полу шубы.

Тот чуть вздрогнул и вопросительно, с тревогой взглянул на нее.

Непонимание и странная какая-то надежда…

— Зимарь, — позвала девушка, — ты не волнуйся. Все будет хорошо. Я…

— Кто ты? — глухо спросил Зимарь. — Я… тебя знаю? Он словно силился сам угадать недоступное ему.

— Я слышала о тебе, — быстро зашептала девушка. — Я нарочно пришла. Я подумала…

— Ты еще тут?! — схватил ее за рукав хозяин клетки. — Я, кажется, сказал…

— Не горюй, Зимарь! — бросила девушка через плечо. — Я приду. Скоро…

Не докончив, она прощально махнула рукой и пропала в скопище зевак.

К полуночи небо разъяснилось, и в морозной тьме замерцали звезды.

Хозяин клетки отправился в гостиницу, где во втором этаже за подобающие деньги снял себе маленький уютный номер с широкой кроватью, фаянсовым умывальником и малиновой портьерой на окне.

Хозяин себе цену знал и прибедняться не любил.

Зимарь остался ночевать в клетке. Он запахнул на себе шубу, поднял воротник и свернулся калачиком на заиндевевших досках пола.

Перед уходом хозяин сказал:

— Сегодня был удачный день. Повезло же мне, черт возьми, когда я встретил тебя!.. Так бы теперь и колесить всю жизнь, о куске хлеба не заботясь! Да ведь и ты, брат, устроился недурно, а?

Зимарь ничего не ответил.

— Ладно, — добродушно произнес хозяин, — когда-нибудь мы с тобой поговорим начистоту. Не век же тебе молчать… Ну, до завтра.

Зимарь остался один. Он лежал без сна долго.

В его голове не роились воспоминания, не выстраивались в причудливые картины славные мечты о будущем, не теснились в груди обиды, горести, не томило его ничего, способное гнать сон, и тем не менее он ворочался с боку на бок, вздыхал и печально глядел в темноту.

Странно, зима была его стихией. Откуда ж эти вялость и апатия, тоска?

Болезнь?

Нет, он зимою вовсе не болел. Даже смешно — в любимый-то сезон!

Причина таилась в другом.

Он внезапно поймал себя на удивительном, даже забытом чувстве. Чувстве ожидания…

Он даже не знал, чего именно ждет. И зачем. Вернее, ощущал и через это — знал, но вдруг забыл, поскольку чувство, обостренное, из подсознания, явилось вместе с радостью от наконец нагрянувшей зимы, а после эта радость понемногу испарилась, и чувство вместе с ней ушло…

Рядом с клеткой, в темноте, послышались шаги.

— Зимарь, ты спишь?

И память наконец-то возродилась!

Вот кого он ждал! Пускай не отдавая в том себе отчета… Верил — в ожидании, и вера подменяла знание до самого последнего момента.

— Зимарь, почему ты такой?

— Какой? — спросил он очень тихо.

Что-то может случиться, показалось вдруг ему. Но зачем? И почему сейчас? Ведь он уже бежал от перемен — однажды…

— Ты — в клетке. И тебя называют — Зимарь… Тебя это не удивляет?

Ничуть. Клетка — мой дом, я привык. А имя… Оно кормит меня.

— Оно посадило тебя в клетку! Да-да! Ну, скажи, почему тебя такзовут?

— Почему? — он склонил голову набок, силясь хоть что-нибудь различить во тьме. — Наверное, у каждого свой сезон в году, своя пора в жизни. Я — зимний человек. Со снегом и морозом я как бы возрождаюсь вновь и вновь.

— Но тогда всех нужно посажать в клетки и показывать, как диковинных зверей!..

— А почему бы и нет? Если в конце концов начинаешь понимать, что клетка неплохо тебя прокормит…

— Ты, вероятно, очень одинок?

— Теперь — нет. Теперь…

— Хочешь, я открою клетку?

— А потом?

— Мы убежим. Я давно уже хотела встретиться с тобой, Зимарь.

— Ты, наверно, тоже очень одинока, если так говоришь?

— Да.

— Но зачем я тебе?

— Каждому нужен в жизни свой поводырь. Мне нужен ты, Зимарь. Я это поняла, как только услыхала про тебя.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Летица.

Ночное молчание города обволакивало их, надежно заключая как бы в кокон, в котором, словно в материнской утробе, рождались доверие и чувство причастности друг к другу — через молчание, холод и ночь, и кокон этот был крепок и велик, чтобы вместить обоих.

— Вот оно что, — сказал он удивленно. — Летица… Теперь мне ясно…

— Я открою клетку? — спросила она.

— Будь добра.

Лязгнул в тишине засов, и дверь на ржавых петлях тяжело отворилась.

Зимарь переступил порог.

— Ну вот и все, — сказал он. — Дай мне руку. Господи, да ты совсем закоченела! — он скинул шубу и укутал ею девушку. — Теперь у меня вообще ничего нет, — сообщил он просто и без сожаленья.

— Не беда! — засмеялась Летица. — Вдвоем ведь легче, правда? Ну, пошли.

И зимняя ночь развела в разные стороны — их двоих и прежнюю обитель Зимаря.

В конце мая, когда солнце обогрело землю и буйная зелень выплеснулась на площади и тротуары, мальчишки с окраин принесли весть: в город прибывает цирк. Он движется по главной улице и скоро достигнет площади у городского парка.

Разряженный, купающийся в майском тепле народ устремился навстречу.

Каждый хотел увидеть диковинку раньше других.

К вечеру гости выехали на центральную площадь.

На невысокой тележке стояла большая клетка с золочеными прутьями, а рядом с тележкой, подталкивая ее, шагал высокий бородатый мужчина с тяжелым вещевым пешком за спиной. В левой руке он зажимал суковатую палку и, опираясь на нее, гулко стучал по мостовой.

В клетке сидела молодая женщина. Беременная, но не утратившая своей красоты.

Она улыбалась и радостно глядела по сторонам, словно приветливо узнавая давно покинутые места. Над клеткой витиевато красовалась надпись: «ЛЕТИЦА! Толькоу нас!».

У ограды парка они остановились. Вокруг мигом собрался народ.

— Переночуем здесь, а завтра двинемся дальше, — предложил мужчина.

— Нет, — возразила Летица, — передохнем тут немного, а переночуем за городом. Здесь душно.

— Как тебе лучше, — согласился мужчина и с нежностью взглянул на подругу. Потом, повернувшись к зрителям, раскатисто крикнул: — Чудо природы! Где еще увидите такую Летицу?! Только у меня! Подходите, платите и смотрите!

— А почему она — Летица? — удивились в толпе. — Что это такое?

Мужчина пожал плечами:

— А бог ее знает. Летица она — и точка. Сама так назвалась. Короче, чудо из чудес!

Поздно вечером, когда совсем уже стемнело, зажгли фонари и толпа разошлась, к клетке приблизился невысокий, щегольски одетый мужчина.

— По-моему, я где-то вас видел, — обратился он к хозяину клетки.

— Возможно, — согласился тот.

— Да нет, я вас определенно знаю! Только не пойму, откуда?..

Они вгляделись друг в друга, и тут бородач понимающе положил гостю руку на плечо.

— Вы возили меня в клетке, — сказал он. — Помните такого — Зимаря?

— А ведь правда! — обрадовался мужчина. — Какая встреча! Это ваша жена?

— Сейчас это — Летица, — сухо поправил его Зимарь. — И только. Чудо природы.

— Понимаю, понимаю, — закивал мужчина. — Стало быть… и вы — туда же?

— Надо ведь на что-то жить. Простаков везде много.

— А зимой, выходит, поменяетесь местами? — засмеялся мужчина.

— Посмотрим, — неопределенно качнул головою Зимарь. — Об этом рано говорить. Еще май на дворе…

— А знаете, — вдруг сказал мужчина, — у меня к вам деловое предложение.

— Серьезно? — прищурился Зимарь.

— Абсолютно. Я, как вам известно, слов на ветер не бросаю. Давайте сделаем так: вы оба сядете в клетку, а я буду возить вас и показывать. Что вам мыкаться по очереди? Да и Летица… как я вижу, в положении. А так — задаром еда, питье, одежда… Чем плохо? А?

С минуту Зимарь размышлял. Потом он вопросительно взглянул на Летицу.

Та ответила ему ясной безмятежной улыбкой.

— Нет, — сказал Зимарь. — Спасибо, но нам это не подойдет. Мы свободные люди. Счастливо оставаться.

Он легонько толкнул ногой тележку, и все сооружение, скрипнув колесами, медленно покатилось.

Он шел по пустынной улице, освещенной редкими фонарями и взошедшей оранжевой луной, шел уверенно и спокойно, навстречу лету, осени и милым его сердцу зимним стужам, шагал неторопливо, мерно постукивая об асфальт суковатой палкой.

А рядом, в клетке, плыла и улыбалась своим радостным мыслям Летица — его любящая подруга, нежная спутница на долгую жизнь.

И между ними, как звено, соединяющее концы цепи, таилось третье чудо, которому еще суждено было явиться на этот удивительный свет.

Александр Силецкий. Тот день, когда растаяли цветы.

Я сидел один во всем Доме. Холодные комнаты, будто галерея склепов, молчали, готовые в любой момент наполниться трескучим эхом, и я сидел, не шевелясь, страшась невольных отзвуков моих движений, слов и — кто знает? — может, даже мыслей.

Камин погас, погас давно и не давал тепла. Дрова сгорели, угли перестали тлеть, безумный хоровод трепещущих огней остановился.

Мне было холодно, и я, укрывшись одеялом, сидел перед камином и слушал тишину, и пальцы с жадностью хватали карандаш, чтоб занести слова, рожденные в мозгу, на чистую бумагу.

Глупая затея: едва родившись, слова умирали; иные, правда, каплями срывались с кончика графита, но, не достигнув бумаги, отторгнутые холодными течениями, улетали прочь — целые их скопления, красочные, как мыльные пузыри, плыли по комнатам, однако, стоило коснуться их, они мгновенно лопались и исчезали навсегда.

Сколько можно гоняться за словесными шарами, чтобы закрепить их на бумаге?!

Ведь в Доме вечный полумрак, и двигаться приходится почти на ощупь — много ли пользы от беготни?

Конечно, это как-то согревает, но шишек, синяков потом — увольте, я не любитель острых ощущений…

Наконец я встал, замерзнув окончательно, и тут подумал, что, может, и слова в итоге сделались от холода столь ломкими и скользкими — пожалуй, надо растопить камин, решил я, надо сделать так, чтобы огонь плясал до потолка — тогда слова согреются и приплывут сюда, на яркий свет, ко мне, и, разомлев, осядут сами на бумаге.

Однако в Доме не осталось ни единого полена.

Кто-то задолго до меня успел протопить камин, но тот человек ушел, я даже не знаю, кто он был такой, мне ясно только: грелся он, когда хотел, возможно, и не ради слов…

Я понял: нужно выйти — поискать снаружи.

В сущности, это не проблема — куда ни ступи, всюду лес, запорошенный снегом, а значит — тепло, которое можно всегда оживить.

Я накинул пальто и распахнул дверь.

Холодный воздух тугой волной ударил мне в лицо, ветер загудел, дверь хлопнула, и я шагнул в наметенный возле порога сугроб.

Я шел по лесу, белому и безжизненному, словно вырезанному, искусным мастером из бесчисленных кусочков плотного картона, и внимательно глядел по сторонам, выискивая сучья подходящего размера.

Я обернулся — старый Дом, как небо, серый и, как глыба изо льда, холодный, вычурно-аляповато рисовался меж ветвями…

Удивительное чувство овладело мною.

Словно это вовсе и не просто лес, не просто деревья, но некие вехи времени, и я иду, углубляясь в чащобу истории, где соединилось будущее с прошлым, и каждое дерево — это год, каждый ельник — десятилетие — все мимо, назад, и какая разница, куда шагать, — мое движение впередздесь так наивно и условно…

И тут я заприметил озеро.

Оно было белое, как и все вокруг, и ветер не шумел в остекленевших тростинках, и волны не бились о берег — только посередине зияла черная полынья, будто глаз, нацеленный в небо в ожидании перемен, способных снизойти с высот…

Я спустился на лед и заглянул в полынью.

Странное дело, она казалась живой среди этой мертвой природы…

Там, в глубине, как будто затаилось нечто, источавшее тепло и непонятную печаль…

Внезапно вода в полынье забурлила, выплеснулась на лед, и тогда из глубин озера всплыла маленькая русалка.

Я уж собрался испугаться, отпрянуть прочь, но вовремя вспомнил, по какомулесу сюда добирался, и потому остался стоять, где стоял.

— Вот вы и пришли, — сказала русалка вместо приветствия и зябко повела плечами.

— Вы меня ждали? — удивился я.

— В общем — да… Кто-то ведь должен был в конце концов придти!

— Наверное, вы о чем-нибудь хотите меня расспросить? Ну, скажем, о новостях в мире, о прогнозах погоды или о последних Нобелевских лауреатах…

— Мне холодно, — ответила русалка. — Здесь всегда зима, только снег и вьюги. Вы живете в томДоме, я знаю… Но, сколько я себя помню, еще никто оттуда не выходил в лес за дровами — им и так было тепло.

— Понимаю… — кивнул я. — На моей памяти такого, впрочем, тоже не случалось, но это еще ничего не значит. Правда? История бесконечна, как и мир. История нашей жизни и наших сказок. Если вы действительно замерзли, я могу отдать вам свой шарф или пальто…

— Что я с ними буду делать под водой? Нет, я хочу лета. Постоянного, вечного лета. Ведь это так просто…

— Ого, — усмехнулся я, — уж не думаете ли вы, что я волшебник?

— Да, — огорченно сказала русалка, — наверное, вы не волшебник, если так говорите.

— Чтобы повсюду стало тепло, — пояснил я, — нужно развеять тяжелые тучи, поднять повыше в небе солнце, растопить льды и снега.

— Нет, — возразила русалка, — так много совсем ни к чему. Достаточно того, чтоб распустились цветы, потому что там, где цветы, всегда стоит лето.

— Цветы? — повторил я. — Странное желание…

— Ничуть. Разве вам самому никогда не хотелось? Я вспомнил о своем пустынном Доме, о разноцветных словесных шарах…

«Но отчего же, отчего всегдатолько это» — вдруг подумал я.

И тогда я наконец сообразил, что близок к цели, как, пожалуй, никогда.

— Будут вам цветы, — сказал я русалке. — Непременно — будут!

— Сейчас? — спросила она.

— Постараюсь.

Я исторг из себя миллионы слов, благозвучных и прекрасных, чистых и нежных, и они разлетались во все стороны, устилая замерзшую землю, впитали в себя дивную структуру ледяных кристаллов, и обильно оросили каждую снежинку своей животворной влагой.

И свершилось чудо.

На ветвях деревьев, на высоких сугробах, на льду озера вдруг возникли тонкие побеги с набухшими почками, которые лопались на глазах, сменяясь восхитительными белыми цветами — из снега и слов…

— Ой, как красиво! — захлопала в ладоши русалка. — Все-таки вы — настоящий волшебник! И, пожалуйста, не спорьте!..

Я улыбнулся и, сорвав самый большой цветок, преподнес его русалке.

— Просто не верится, — шептала она, прижимая цветок к груди. — Какой чудесный запах!..

Я стоял и глядел по сторонам.

Мне внезапно показалось, что тучи и в самом деле уплыли с неба, что светит теплое майское солнце, и я засмеялся, забыв и о темном холодном Доме, куда мне предстоит вернуться, и о вязанке дров, необходимой для камина, и о словах, которые я должен поймать и спрятать затем на бумаге.

Вот они, все мои слова, эти белые снежные цветы — кто посмеет сказать, что они не прекрасны?!.

— Ну как, — спросил я русалку, — уж теперьтебе тепло?

— Да! — воскликнула она. — Я согрелась. Спасибо! И, счастливо улыбаясь, она исчезла вместе с цветком в полынье.

Я остался один и подумал тогда, что, в сущности, нет смысла возвращаться в Дом, что я добился своего, даже большего, чем хотел, — пусть камин останется нетопленным и жмутся по стенам цветастые слова-шары — они в итоге оказались не при деле, ну и ладно.

Зато я создал нечто, совершенно новое, и с этим приду к людям, и скажу им так: «Вот вам цветы вместо вьюги и лето вместо зимы. Я сам их сотворил. Отныне — радуйтесь, ибо цветы рождают в мире счастье!».

Я отправился в Город и еще засветло прибыл туда.

— А, пропащая душа! — обрадовались мне. — Ну, с чем пожаловал теперь?

— Я ушел из Дома, — ответил я. — Навсегда. Мне нечего там делать.

— Да неужто?! — подивились сказанному мной. — Тому, кто поселился в Доме, всегда найдется дело. Вы, пожалуй, слишком возомнили о себе.

— Ничуть, — ответил я. — Я сделал то, что мог, и большее мне не под силу.

— Вы потеряли веру, переутомились? — посочувствовали мне.

— Нет, нет и нет! Я ощущаю в себе силу и талант, как никогда, но все это направил на одно. Глядите!

Я отверз пошире рот, и потоки звучных слов промчались над Городом, и там, где они касались земли, на заснеженных улицах и площадях, распустились цветы, белые нежные цветы, наполнившие воздух сказочным ароматом.

— Вот, — сказал я, — вот то, что я сумел создать!

— Занятно. Но зачем все это?

— Как? — изумился я. — Как так — зачем? Зимой я вырастил цветы — я уничтожил зиму! Туда, где распускаются цветы, всегда приходит лето!

— Вот уж нет, — ответствовали мне. — Там, где ужеесть лето, могутраспускаться цветы. А это вовсе не одно и то же. Вы оставили стужу и лишь вырастили цветы, не гибнущие при ней. Да и что это за цветы? Они — из снега, они холодны, значит — мертвы. Вы создали мертвую красоту, дружище, но кому это нужно? Боясь смерти, человек льнет к живому — пусть и не столь прекрасному — и приемлет только живое. Возвращайтесь-ка в Дом. Мы верим в вас и потому говорим: ваше место там, а не в лесу, где каждое дерево — год неведомо какой эпохи и каждый ельник — минувшее либо грядущее десятилетие; не возле полыньи, где плещется русалка — ей вольготно лишь в сказках, да и то умело сложенных. Не заглядывайтесь на призрачную красоту — в ней нет проку. Сидите в Доме и ловите изначальные, вам только и принадлежащие слова-шары. К чему выходить за дровами в стылый лес несуществующих времен? Перетерпите, скрепите бумажные листы верными словами, и, когда их станет много, — огонь в камине вспыхнет сам.

— Значит, цветы вам не нужны? — спросил я тихо.

— Нет. Можете взять их с собой. Они вас не согреют, но в конце концов у них действительно недурный аромат…

И я ушел, вернулся в тот пустой холодный Дом.

Я вновь уселся в кресло у решетки некогда потухшего камина и положил перед собою чистую бумагу, чтобы занести на нее новые слова.

Дом теперь — мой мир, по стенам которого жмутся робкие слова-шары; за окном — в итоге прошлое, а будущее… — что ж, если я пройду по бесконечной анфиладе комнат, может, я и выберусь к нему — не знаю, оно покуда смутно и далеко; только настоящее со мной…

А цветы и вправду тают…

Как ни холодно в Доме, их становится все меньше, меньше, и лишь запах, странный, но прекрасный, остается после них — да и то, надолго ли?

Я посижу еще немного, вспомню бедную русалку, улыбнусь своим наивным давешним восторгам, а потом закутаюсь покрепче в одеяло, чтобы хоть чуть-чуть согреться, прежде чем опять пойду ловить по Дому убегающие в никуда слова-шары…

Наивная русалка, просто сказка… Но ты ждешь ведь, я же знаю!

Мне еще немного… Потерпи.

Станислав Солодовников. Слишком много разума.

Как всегда перед очередным рейсом с грузом товаров для колонистов Плутона мы зашли в гости к Юпитеру Африканычу Бетельгейзе-второму. С некоторых пор это стало нашим ритуалом, который очень нравился старому отставному навигатору. Он радостно начинал суетиться по дому, заваривая кофе из десяти разных сортов. После этого кофе наши мозги в течение суток успешно соперничали в быстродействии с малым бортовым компьютером. Приправой к кофе служили рассказы Юпитера Африкановича. За свою долгую 225-летнюю жизнь он облетал всю нашу Галактику и, по-моему, побывал даже в антимире, только упорно помалкивал об этом. Вот и теперь он принялся рассказывать о планете, расположенной на шестом повороте, если лететь от Полярной звезды к центру Галактики, причем каждый поворот надо делать ровно через год.

Планета эта называлась Ургуль и имела главной своей характеристикой необычайное обилие разумной жизни. Каждый предмет, растение, животное, человек, конечно, вообще все окружающее при своем возникновении сразу же обзаводились разумом. Тамошние ученые построили девятьсот двадцать гипотез, пытаясь объяснить этот феномен, но каждая гипотеза противоречила всем другим, и ничего дельного в итоге не получалось. Одним, например, казалось, что влияет какое-то излучение в их районе космоса, другие подозревали свое солнце, которое действительно было подозрительным: то желтое, то в полоску, а по воскресеньям даже в клеточку. Еще одна гипотеза гласила, что расположенная где-то рядом «черная дыра» выбрасывает на планету разум из другого измерения, или даже из другой Вселенной.

Жизнь на этой планете была очень сложной, но и веселой… Хлеб, пока вы намазываете его маслом, беседует с вами о том, как хорошо быть съеденным порядочным человеком, но порой можно услышать и другое…

А если едок очень уж не нравится хлебу, тот просто становится ему поперек горла.

Продукты на столе заботливо говорили: съешь меня, нет, меня, вначале меня, а ты, суп, погоди, не лезь вперед селедки…

Каждое блюдо безудержно расхваливало себя, каждый овощ пел самому себе и той грядке, на которой вырос. Праздничные столы начинались с хоровых концертов прохладительных напитков, которым подпевали холодные закуски под аккомпанемент ножей и вилок.

Никто никогда не лгал на этой планете. Если продукт был плохого качества, он так и заявлял: я, курица потрошеная, лежу седьмые сутки… Хочешь — бери, хочешь — нет. Яблоко говорило: я — червивое, три червя во мне. Но имейте ввиду: плохое яблоко черви есть не будут.

Эта черта приводила к тому, что все продукты можно было покупать смело. Ведь, если продукт соврет, его, конечно, купят, но выбросят. А нет хуже оскорбленья продукту, овощу, мясу, чем быть не съеденным, а выброшенным. Если тебя не съели — значит ты не выполнил своего жизненного предназначенья. А не выполнить своего жизненного предназначенья — ничего хуже быть не могло.

Любопытно было наблюдать за изменением взглядов на мир у продуктов по мере их приготовления. Молоко, пока оно было сырое, рассуждало довольно здраво: признавало и корову, и мир, и реальность существующего порядка вещей. Но кипяченое молоко уже знать не хотело никаких коров, память начисто отшибалась кипяченьем, оно стремилось к одному: чтобы поскорее его выпили. Веселые шуточки мяса, пока оно было сырое, становились тяжеловесными и даже грубыми, когда сваривали или поджаривали. Да и то сказать, как куску мяса не изменить своих убеждений после того, как его превратят в отбивную!

Разумность вещей накладывала свои нюансы на быт и нравы ургумцев. В свое время они пережили эпоху войн, причем воевали со стульями, кроватями, шкафами. Кончилось все подписанием мирного договора с массой условий, причем условия диктовали вещи. А что оставалось людям! Уходить в лес? Но они не хотели жить в лесу.

Кровать на ночь желала «спокойной ночи», письменный стол желал «спокойной ночи», стулья на разные голоса пели «спокойной ночи», каждая вещь говорила «спокойной ночи». Все это было довольно утомительно, однако возражать и спорить, раздражаться в этих случаях категорически запрещалось. Вещи не только обладали разумом, но были еще и крайне обидчивы. Обидится галстук — и вы с ног собьетесь, разыскивая его. Причем спрячется он именно тогда, когда вы спешите куда-нибудь. Стул, сочтя себя оскорбленным, не даст на себя сесть, шкаф не откроет своих дверок. Поэтому вежливость на той планете была просто потрясающей. Никто никогда не ругался, не повышал голоса (для этого были специальные комнаты, совершенно пустые, там можно было отругаться всласть, если имелась нужда в этом).

— А как там с охотой и рыбалкой? — задал вопрос реакторщик Петя Гринькин, искренне заинтересовавшийся рассказом Юпитера Африкановича.

— Какая там охота! Цирк, а не охота. Все животные знают, что их высшее предназначение — быть съеденными и, предпочтительнее, человеком. Когда охотники находят дичь, она, конечно, убегает, иначе какая же это будет охота, но старается бежать не очень быстро. Правда, если глухарь или фазан считают, что на стол им попадать еще рановато, то их ни с какой собакой найти нельзя. Охотнику тогда приходится довольствоваться ягодами и грибами, благо те бегают по пятам и кричат: сорви меня, нет, меня, смотри, я тут, под елкой… Вообще до старости доживали только те грибы, которые решили пойти на семена.

Рыба тоже клевала с большим разбором, а когда вытаскивали щуку, та почему-то всегда (во всяком случае, я был три раза свидетелем) начинала читать стихи неизвестных земных поэтов. Почему так, я не знаю.

— А книги как, тоже были разумные? — заинтересовалась врач Маша Мамина, которая вначале на филфак поступила потому, что дома была большая библиотека.

— А как же! — ответил рассказчик, и отхлебнул остывшего кофе. — Но там было свое. Если роман обнаруживал, что не пользуется популярностью у читателей, он распускал свои строчки и буквы, те разбредались по свету, лезли в другие произведения, и, наконец, просто превращались в пыль. Ургумцы иногда так и говорили, что ходят по останкам плохих романов. Ну, а писатели, естественно, чувствовали свою ответственность. Халтуры они просто не писали, вернее писать-то, конечно, писали, но испытания временем халтура не выдерживала. Было достаточно одного издания — и все становилось ясно. Таким образом, вся литература на Ургуме состояла из одной классики, одних шедевров. Студентам это доставляет массу неприятностей, ведь надо читать не по выбору, а все выпущенное.

— А как там обстоит дело с теми вещами, машинами, которые создаются не сразу, а по частям? — спросил Иван Архимедов.

— Ну, это довольно сложный вопрос, — начал Юпитер Африканович. — Никогда нельзя с уверенностью сказать, после какой закрученной гайки машина вдруг обретет разум. Просто вдруг она начинала давать советы и указания сборщику: там подтянуть, а там ослабить. А если сборщик начинал спорить, машина моментально договаривалась с конвейером, тот останавливался и стоял, пока требования машины не удовлетворялись. Аксиомой считалось, что в споре машины и сборщика всегда права машина. Это гарантировало полное отсутствие брака.

При езде со скоростью 100–150 км/час машина пела песни, рассказывала анекдоты, читала стихи, но когда скорость достигала 200–300 километров, начинались разговоры о бренности всего живого, вспоминались и сопоставлялись разные виды похоронных обрядов, отдельные части машины: как правило, сиденья и дверцы, выясняли форму наиболее элегантного гроба. Ну, а если и это не помогало, машина, зверски обругав водителя, останавливалась и читала часовую лекцию о правилах безопасной езды. Водитель должен был искупить вину тем, что извинялся перед машиной особо ласковыми словами, вроде «машинушка моя, бело-голубая, быстроколесная, мягкосиденьевая, с обжигающими ночь фарами, лакировенькая». А потом надо было еще и вымыть машину душистой водой.

Рассказ Юпитера Африкановича был прерван резким гудком, раздавшимся из браслета связи, висевшего на груди у механика. Это означало, что его срочно вызывали на корабль. Уехать без нас он не мог, а потому мы с сожалением откланялись.

Хозяин решил нас проводить, чтобы еще раз вдохнуть воздух космодрома, похлопать рукой по крутому боку корабля. Когда мы вылезали из машины, откуда-то из-под капота вдруг раздалось: «Ребята, будете на Ургуме — передайте привет от Ашаллы. Чистого вам Пространства!».

Сергей Трусов. Игра случая.

Эдуард Бабыкин в дурные приметы не верил. Тринадцатых чисел не боялся, к пустым ведрам относился спокойно, вещих снов не помнил, а на черных котов и вовсе не обращал внимания. Вот и теперь, возвращаясь с работы, он ни о чем таком не думал. Дни стояли погожие, дождя не предвиделось, на душе было хорошо.

Эдуард Петрович работал инженером в проектном институте. Аккуратный, добросовестный, звезд с неба не хватал, с начальством не спорил, за что и ценили. Выглядел солидно, добротно, надежно, и считался человеком здравомыслящим. Сослуживцы утверждали, будто в его присутствии никогда не возникали разговоры о летающих тарелках, Бермудском треугольнике, или Лох-Несском чудовище. Повседневное выражение лица Бабыкина было настолько рационалистичным, что вблизи с ним самый заядлый фантазер и спорщик чувствовал себя, как птица с подрезанными крыльями. Оно и понятно. В жизни Эдуарда Петровича никогда не происходило ничего мало-мальски сверхъестественного, что и наложило отпечаток на его физиономии.

Итак, Бабыкин шел домой. Была пятница, 13 июня, и ничто не предвещало неожиданностей. Даже черный кот, сидевший на ограде парка, выглядел вполне безобидно. Он смотрел на Бабыкина, щурился и дергал хвостом. Когда расстояние между ними сократилось до двух-трех шагов, кот сиганул вниз и шмыгнул через дорогу.

Эдуард Петрович лишь мимоходом подивился кошачьей прыти. Возможно, все бы и обошлось, если бы кот оказался простым котом, каких полно в каждом городе. Но дело обстояло куда серьезнее.

Кот был вероятностный.

Одна из особенностей вероятностных котов состоит в том, что их существование в природе крайне маловероятно. Другими словами, если число вероятностных котов разделить на количество котов вообще, получится почти ноль. История не зафиксировала дату встречи человека с этим любопытным животным, но до нас дошли слухи, будто черных котов следует опасаться. Известно также, что траектория перемещения вероятностного кота всегда является чем-то реальным и ощутимым. В данном случае она являлась пространственно-временной аномалией, в которую и вляпался ничего не подозревавший Бабыкин.

— Ох! — сказал Эдуард Петрович и инстинктивно растопырил руки. Ему показалось, что он зацепился за проволоку и несется навстречу асфальту. Но удара не последовало. В животе ухнуло, а перед глазами все поплыло, как если бы он находился в самолете, провалившемся в воздушную яму. Состояние это продолжалось недолго, и в следующую секунду Эдуард Петрович принялся оценивать обстановку.

Вокруг было нечто. Оно было похоже на все сразу и ни на что в отдельности. Шипя и разбрызгивая искры, крутились светящиеся предметы, похожие на спиралевидные галактики. То там, то здесь вырастали геометрические фигуры всевозможных форм и размеров. Система координат дробилась и множилась, миры сжимались и расширялись, время захлестнулось вокруг себя и затянулось в петлю. Сознание Бабыкина возопило о пощаде, и Бабыкин крепко зажмурился.

Судьба изменила, наконец, свое отношение к Эдуарду Петровичу, и с ним приключалось что-то необыкновенное. В общем смысле, судьба — это не что иное, как сложная комбинация причинно-следственных связей во вселенском масштабе. Как правило, где-то что-то всегда происходит, и отголоски этих событий доходят порой до весьма отдаленных мест. Не исключено, что вероятностный кот мог дать пояснения, но не дал — перебежал дорогу, нырнул в подвальное окно и там сгинул.

— М-м-м… — сказал Эдуард Петрович и открыл глаза. Над ним склонился человек в белом халате. У него было худощавое лицо, длинный нос, близко посаженные глаза и большие розовые уши. Человек приветливо улыбался.

— Где я? — выдохнул Бабыкин и шумно сглотнул.

— В больнице, — жизнерадостно сообщил незнакомец. — Вы больной, а я доктор. Волноваться не надо.

— В больнице? Я что, упал?

— Ну да. Вам напекло голову, и вы упали с крыши. Обычное транспортное происшествие. Ничего страшного.

С минуту Бабыкин ошалело взирал на доктора, потом повернул голову и осмотрелся. Белые стены, потолок, зашторенное окно, тумбочка. Похоже, он и вправду находился в больнице. Лишь одна деталь не вписывалась в интерьер палаты. В углу стоял скальпель размерами с настоящий меч. В лучшем случае он мог символизировать всесилие медицины, а там, кто его знает?

Бабыкин вопросительно взглянул на доктора и ему стало плохо. Скулы врача раздались вширь, нос стал мясистым, подбородок тяжелым и массивным. Одна улыбка оставалась прежней, но вскоре и она потухла.

— Извините, — буркнул доктор и быстро вышел из комнаты.

Большой черный крест, намалеванный на спине эскулапа, оказался последней каплей, переполнившей чашу, и Бабыкин потерял сознание.

Когда он вновь пришел в себя, доктор сидел у кровати.

— Не волнуйтесь, вы абсолютно здоровы, — сказал он. — Произошла ошибка, и я прошу извинить за те недоразумения, которые вас напугали. Я имею в виду прежнюю обстановку и свою внешность.

Бабыкин украдкой взглянул в угол. Ужасный скальпель исчез. Врач продолжал.

— Мы совершили оплошность, использовав вашу память, как источник информации. Ваша память — настоящая мусорная куча! Туда свалено все подряд без разбора! Установить истину просто невозможно, и я не знаю, что бы мы делали, если бы не обнаружили у вас сознание, подсознание и генетическую память. Я понятно выражаюсь?

— Где я? — промямлил Бабыкин. Врач вздохнул.

— Если бы я знал. Чтобы объяснить вам, где вы находитесь, надо точно знать, откуда вы взялись. Иначе вы не поймете, ведь в мире все относительно.

— Я в больнице?

— Какая там больница. — Доктор махнул рукой. — Нет никакой больницы, равно как и меня. Грубо говоря, все, что вы слышите и видите, вам кажется.

Бабыкин задумался. Потом, набравшись мужества, глубоко вздохнул и крикнул:

— На помощь!

— Да перестаньте вы орать, — поморщился доктор. — Не создавайте ненужных вибраций, они мне мешают.

— Что вам нужно? — пролепетал Бабыкин, натягивая одеяло на голову.

— Единственное, что мне нужно, это установить, откуда вы прибыли, — сердито произнес врач. — Но вы сами не знаете. У вас в голове сумятица. Примитивные представления о какой-то звездной системе с девятью планетами, одна из которых называется Землей. И все, больше никаких сведений!

— Вы хотите сказать, что я не на Земле? Врач презрительно усмехнулся.

— Если бы только это. Вы вообще не в своей вселенной.

Мир велик и полон загадок. Сейчас эта истина не удивит даже ребенка, однако до сих пор очень немногие могут похвастать тем, что действительно знают, насколько велик и загадочен мир. Доктор, наверняка, знал больше Бабыкина, но это не придавало ему уверенности. Скорее наоборот — излишняя осведомленность рождала массу сомнений.

Бабыкину и вовсе нечем было хвастать. Он мог подробно описать расположение комнат своей квартиры, приблизительно — маршруты общественного транспорта, и весьма поверхностно — план города. Еще он знал, что Земля — его родная планета — вертится вокруг Солнца. Где находится Солнце, Бабыкин имел смутное представление.

Два человека, один из которых утверждал, будто его на самом деле нет, молчали. Доктор был чем-то серьезно обеспокоен, а Бабыкин вообще ничего не понимал, хотя и старался не подавать виду.

Наконец молчание стало невыносимым, и он осмелился:

— Так значит… это… Что же это получается? Доктор вскинул брови.

— А вы до сих пор не поняли?

— Н-нет.

— Я же вам объяснял.

Бабыкин виновато улыбнулся и пожал плечами.

— А, впрочем, неудивительно, — вздохнул врач. — Раз я мало что понимаю, то вы и того меньше.

— Это почему же? — усомнился Бабыкин.

— Потому что я ваше порождение.

— Но у меня есть сын, — неуверенно заметил Эдуард Петрович.

— И на здоровье, — ответил доктор. — Я совсем не об этом. Я ваше порождение не в физическом, так сказать, смысле, а в духовном.

Лицо Бабыкина приняло несчастное выражение.

— Ладно, поясню подробнее, — согласился доктор. — Наш мир, в принципе, похож на ваш — тоже состоит из атомов. Разница в том, что у вас они объединены в планеты и звезды, а у нас, — доктор поднял палец, — равномерно распределены по объему вселенной. Понятно?

Бабыкин машинально кивнул, доктор продолжал.

— Вселенных много и все разные. Иные отличаются незначительно, а есть и вовсе непохожие. Лишь бесконечные вариации обеспечивают совпадение условий, пригодных для жизни. Наш мир обитаем. Мы не ограничены жесткими формами и существуем в естественном для нас подвижном состоянии. Процесс эволюции привел к зарождению сознания, а теперь наша вселенная — это огромный разумный организм.

— Вы, — доктор укоризненно взглянул на Бабыкина, — явились незваным гостем. Выражаясь привычным для вас языком, вы вломились в разреженное состояние разумной материи, как слон в посудную лавку.

Бабыкин хотел возразить, но не решился.

— Случись это двести миллиардов лет назад, и вы погибли! — пугал доктор. — В то время здесь не было ничего, здесь был хаос!

Он остановился и перевел дух.

— Конечно, все произошло случайно, и поэтому мы решили вам помочь.

Бабыкин приуныл. То, что он услышал, не внесло ясности. Кто-то из них сумасшедший, но кто? Эдуард Петрович нахмурил лоб. Втянул носом воздух, надул щеки, задержал дыхание…

Помогло. Он нашел слабое место в рассуждениях доктора.

— Скажите, — осторожно произнес он, — как же вы тут сидите, если вы всего-навсего разреженная материя?

— Во-первых, разумная, — сердито поправил врач. — А во-вторых, я уже говорил, мы — подвижные атомы в пустоте. Произвольно комбинируясь, мы можем создать, что угодно. Двести миллиардов лет назад мы этого не умели, зато теперь, — он сделал широкий жест, — кровать, комната, воздух, я — все создано специально для вас.

— Но зачем?!

— Всякий разум достоин уважения. Даже такой, как ваш.

— Хм, — сказал Бабыкин, и внезапно догадался, что его с кем-то перепутали. Сейчас он больше всего боялся, что доктор произнесет, наконец, какой-нибудь пароль, и все откроется.

Врач откинулся на спинку стула и склонил голову набок.

— Вы полагаете, я реальный человек? — неожиданно спросил он.

Эдуард Петрович вздрогнул.

— Вы ошибаетесь, — продолжал медик. — Я модель. Собирательный образ врача. Мы не знали, как воспримет ваш организм внезапное путешествие, и на всякий случай поместили вас в больницу. Тоже модель. На самом деле ничего этого нет. Так, группа атомов, которая подпитывается вашими представлениями о медицине. Стоит вам исчезнуть, и все моментально рассыплется.

— И с… чего? — переспросил Бабыкин.

— Исчезнуть. В смысле переместиться обратно. — А-а…

— И чем скорее, тем лучше. Хорошо, что вы еще легко отделались. А то пришлось бы создавать операционную, инструменты, медикаменты, — доктор загибал пальцы, — медсестер, нянечку. В общем, морока.

Он поднялся со стула, походил по комнате и снова сел.

— В мире великое множество вселенных, и время от времени их представители начинают мотаться по макрокосмосу, как мыльные пузыри в ветреную погоду. — В его голосе послышалась досада. — Некоторых заносит сюда, и чтобы создать для них привычные условия, мы концентрируем огромные количества атомов в малых объемах.

— Вот вы. — Он вытянул палец в сторону Бабыкина. — Стоит вам освоиться, как сразу начнете достраивать в своем воображении массу деталей. Это потребует новых атомов. Предметы потом приобретают самостоятельность, и их трудно контролировать. Нехорошо!

— Почему? — шепотом спросил Бабыкин.

— Кристаллизация, — пояснил доктор. — Наш мир превратится в подобие вашего. А если учесть, что вы у нас не один, то получится вообще невесть что. Музей мирозданий.

Бабыкин облизнул губы.

— Хотите пить? — наклонился врач.

— Да… если можно.

— Можно, конечно. — Медик вздохнул. — Мы гуманисты и потому идем на жертвы. Создадим и воду.

Он вышел из комнаты, но тут же вернулся со стаканом в руке.

— Пейте.

Вода была вкусная. С сиропом и пузырьками. Бабыкин такую любил.

— Вот так-то, — подытожил доктор, принимая пустой стакан. — Вам надо как можно скорее возвращаться в свою вселенную.

— А как? — спросил Бабыкин.

Жажду он утолил и с обстановкой более менее освоился. Поправил подушку, примостился к спинке Кровати и сложил на животе руки. Ситуация напоминала телевизионную постановку. Бабыкину нравились фильмы, в которых два интеллигентных человека — лучше всего разведчики крупных держав — ведут умные разговоры. Аналогия существовала. Тоже туманные намеки, борьба умов и переплетение чьих-то интересов.

— Как? — повторил он.

— А вы не знаете? — в свою очередь вкрадчиво поинтересовался доктор.

— Нет.

Отказываться было легко, потому что Бабыкин и в самом деле не знал.

— Жаль, — сказал доктор. — Мы прощупали вашу память, но я надеялся, что в ней есть недоступные нам участки. Оказывается, нет.

— Нет, — подтвердил Бабыкин. Он понял, что противник в затруднении, и мрачно усмехнулся.

Доктор поставил стакан на раскрытую ладонь, и тот медленно растаял в воздухе. Бабыкин насторожился.

— Фокус?

— Расщепление, — отозвался врач. — Обычное расщепление… Знаете, очень нелегко быть единственным разумом в целой вселенной. Сомнения, комплексы, поиски смысла… Если бы не эта кристаллизация, мы бы только радовались новым контактам, а так… — Он смущенно улыбнулся. — Мы ведь хотим сохранить индивидуальность.

Бабыкин сочувственно кивнул.

— Может, я чем помогу?

Это была дань вежливости. Он не собирался ничем помогать и спросил просто так.

— Вряд ли, — ответил доктор. — А впрочем… Вспомните, как все произошло. Что-то ведь послужило толчком для феноменального перемещения. Может, какая-нибудь мелочь показалась… ну не совсем обычной, что ли? Вам-то легче об этом судить. Если вы установите причину, у нас появится шанс.

Бабыкин не совсем понимал, что к чему, но ему нравилось, как с ним обращаются. Чтобы положение, не дай бог, не ухудшилось, он решил никаких шансов доктору не давать. С другой стороны, чтобы создать видимость сотрудничества, упрямиться не стоило.

— Ну, как вам сказать, — глубокомысленно начал он. — Ничего особенного. Шел домой, оказался у вас.

— И все?

— Все. Шел по улице. Справа парк, слева дома. Кот еще какой-то… — он нахмурил лоб, — дорогу перебежал.

— Кот? — Врач встрепенулся.

— Кот. А что?

— Так, так, так, — прокудахтал доктор. — И часто это с вами случается?

— Что именно?

— Коты дорогу часто перебегают?

— Да как вам сказать, — замялся Бабыкин. — Не то, чтобы часто, но бывает.

— Та-а-ак, — протянул эскулап. — Насколько я понимаю, это дурная примета?

— А… — Бабыкин беззаботно отмахнулся. — Чего только люди не придумают.

— Не скажите, — осадил его врач. — Дыма без огня не бывает. Ваша генетическая память прочно хранит информацию о нежелательности встреч с черными котами. Видимо, ваши предки изрядно от них натерпелись. Кое-кто проясняется.

— Что там еще проясняется? — недовольно проворчал Бабыкин, раздосадованный тем, что доктор по-прежнему ходит вокруг да около.

— Видите ли… М-да… — Доктор не спешил с объяснениями. — Я не совсем уверен, но есть основания полагать, что по вашей вселенной прокатилось… — Он явно тянул резину. — Прокатилась волна отрицательной вероятности. Если она зацепила вашу планету, то на ней стали возможными события, которые невозможны в принципе.

— Что-то я не понимаю, — признался Бабыкин.

— Я тоже, — сказал врач. — Ведь, приняв облик человека, я и мыслить стал, как человек, а этого сейчас недостаточно. Придется вас покинуть. Мне надо расщепиться на атомы и занять как можно больший объем. Не беспокойтесь, это ненадолго — я буду разлетаться со скоростью света.

Он поднялся, отвесил поклон и двинулся к выходу. Взявшись за ручку двери, обернулся.

— Кстати, чем вы намерены заняться во время моего отсутствия? Может, хотите почитать?

От волнения Бабыкин заерзал ногами.

— Мне бы домой. Жена, наверное, волнуется.

— Так я и знал, — вздохнул врач. — Ну что ж, придется пойти и на это. Вы только, пожалуйста, не выходите из квартиры. И никуда не уезжайте, а то ведь столько атомов потребуется! До свидания.

— Постойте! — вскричал Бабыкин. — Как же мне домой попасть?

— Вам лучше знать, — ответил доктор, и дверь за ним мягко затворилась.

Бабыкин вскочил с кровати и бросился к окну, умоляя, чтобы это был первый этаж. Так оно и оказалось. Прямо под ним цвела пышная клумба, будто специально предназначенная для мягкого приземления. Сбросив пижаму, Эдуард Петрович быстро облачился в свой костюм, который висел на стуле и распахнул окно.

— Вера!

— Эдик!

Супруги обнялись.

Путь домой не занял много времени. Стоило Бабыкину очутиться на улице и подумать о таком, как тут же из-за угла вывернул автомобиль с зеленым огоньком. Шофер мигом домчал, куда требовалось и, взяв деньги строго по счетчику, был таков. По дороге Эдуард Петрович вертел головой, пытаясь определить, где находится, но безуспешно. Таксист гнал по каким-то удивительно похожим одна на другую, серым улочкам, то и дело сворачивал, заезжал во дворы, пару раз вырывался на широкий проспект и, наконец, остановился. В общем, весь маршрут, как в тумане. Эдуард Петрович приписал это пережитым волнениям, и теперь, сидя за столом, поглощал фасолевый суп и раздумывал о случившемся.

— Пойду-ка я спать, — решил он. — Разбуди пораньше, на рыбалку поеду.

Жена не ответила.

Сон был странным и пугающим. Всю ночь доктор шевелил губами, корчил страшные рожи и размахивал огромным ланцетом.

Наконец, Эдуард Петрович проснулся. Кошмар, как паук по паутине, засеменил по солнечному лучу и исчез в раскрытой форточке. Повеяло прохладой.

Наскоро позавтракав, Эдуард Петрович побросал посуду в раковину, схватил рюкзак и выскочил на улицу.

Народу в электричке было мало. Сонные и злые люди неодобрительно косились на Бабыкина, будто это он, чуть свет, заставил их куда-то ехать. Прислонившись к окну, Эдуард Петрович вспомнил вчерашние события, вспомнил сон и удивлялся, что не может провести между ними четкую грань. Все смешалось и было непонятно, где кончается одно и начинается другое. В конце концов, он решил, что все это глупости, а посему не стоит и голову ломать. Наверняка жена скажет, что он пришел с работы и все время проспал. Эдуард Петрович повеселел, хотя в глубине души и ворочалось неприятное чувство.

За стеклом проносились деревья, тянулись поля, мелькали столбы. Ритмично стучали колеса. Они говорили:

— Не так… Не так… Не так…

«Все так, — убеждал себя Бабыкин. — И вагон обыкновенный, и пейзаж будничный, и люди как люди. А доктор заливал про чужую вселенную. Придумал тоже!».

Но колеса упрямо твердили свое, и он невольно косился на попутчиков, следя боковым зрением, не разложился ли кто втихаря на атомы. Однако никто не исчезал, и это, да еще жесткое сиденье вселяли уверенность в прочности окружающего мира.

Эдуард Петрович никогда особенно тщательно к рыбалке не готовился. Удовольствие получал не от конечного результата, который чаще всего не радовал, а от самого процесса ловли.

Расположившись на знакомом месте у поворота реки, он забросил удочку, сел на рюкзак и погрузился в состояние сладостного оцепенения. Рыба признаков жизни не подавала, но это не имело никакого значения. Вокруг было тихо, над рекой плыл туман, а где-то далеко кричали поезда.

Прошел час. Бабыкин зябко повел плечами и впервые за сегодняшнее утро подумал, что в принципе было бы неплохо поймать какую-нибудь глупую плотвичку. Поплавок тут же дернулся и уверенно ушел под воду. Сердце рыбака екнуло, он рванул удилище, и жирная рыбина, мелькнув в воздухе, затрепетала в траве.

Следующие минут двадцать Бабыкин, как заведенный, размахивал удочкой, и всякий раз ему сопутствовала удача. Рыба клевала даже на пустой крючок. Наконец, тяжело дыша, он остановился. Серебром и ртутью переливались сваленные у рюкзака караси, карпы, окуни и щуки. Глаза Бабыкина горели шальным огнем, и ему стало до обидного жаль, что никто не видит его рыбацкого счастья.

Вдруг затрещали кусты и оттуда вышли двое в высоких болотных сапогах. В руках — удочки, за плечами — вещмешки.

— Ух ты! — сказал один.

— Вот это да-а… — протянул другой.

— Молодец, мужик!

— Везет же некоторым!

Бабыкин расплылся в улыбке и сделал приглашающий жест. Рыбаки быстренько размотали снасти, закинули удочки и замерли, вперившись в поплавки. Ревностно поглядывая в их сторону, Эдуард Петрович затолкал добычу в рюкзак.

Когда гости оставили никчемное занятие и растерянно уставились на счастливчика, Бабыкин самодовольно сощурился. Сегодня везло ему одному, что было особенно приятно.

В электричке Эдуард Петрович был предметом всеобщего внимания. Его хвалили, похлопывали по плечу, восхищались уловом, и, не стесняясь, откровенно завидовали. Все сгрудились вокруг рюкзака, прикладывали на вес рыбу, причмокивали. Какой-то бородатый здоровяк пытался было рассказать что-то аналогичное из своей жизни, но его никто не слушал, и он, стушевавшись, исчез за спинами пассажиров. Его быстрое исчезновение почему-то обеспокоило Бабыкина, но все подозрения тут же развеялись — какой-то старичок, не в меру усердствуя, выхватил из рюкзака рыбину и ткнул ею в лицо Эдуарда Петровича. Распаляясь, старичок громко доказывал, что щучку надо непременно засушить и никак иначе.

— С пивом, с пивом! — восклицал он, и его глазки возбужденно искрились.

Дома Эдуарда Петровича встречали, как он и ожидал, роскошным обедом. На кухне вкусно пахло жареным, пареным и чем-то еще. Жена — само воплощение домовитости.

После обеда Бабыкин прилег на диван и весь оставшийся день шуршал газетами, поглядывал в телевизор, позевывал и подремывал. Домашними заботами его никто не отвлекал, и он смог вволю поблагодушествовать. Все было так, как и должно быть по глубокому убеждению инженера Бабыкина.

Вечером показывали футбол, и Эдуард Петрович прочно приклеился к телевизору. Поджарые футболисты бегали по полю, сталкивались друг с другом, беззвучно ругались, падали, пачкали красивую форму, пинали мяч, который, летая туда-сюда, иногда залетал в ворота. Зрелище было захватывающим, гипнотическим, и Бабыкин впал в неподвижность.

Вдруг что-то произошло. На поле по-прежнему бушевали страсти, приковывая к себе внимание, но в душе Эдуарда Петровича возникло смутное томление. Где-то в дремучих глубинах собственного «я» он уловил робкий сигнал о том, что вокруг не все благополучно. Возможно, это пробудился атавистический инстинкт, который помогал древним пращурам выживать во враждебном окружающем мире. Сознание Бабыкина раздвоилось. Одна половина продолжала следить за игрой, а другая билась над задачей, условие которой даже не было сформулировано.

Решение пришло внезапно. Так бывает, когда человек, идущий глухой ночью по незнакомой тропе, вдруг останавливается в полной уверенности, что перед ним яма. Присев на корточки, он шарит рукой и натыкается на край обрыва. «Стоило сделать шаг, — думает он, — и я бы полетел вниз, во тьму, и, вполне возможно, что-нибудь бы себе сломал или даже убился. Бр-р-р!».

Бабыкин понял, что у него за спиной яма. Это было глупо, но это было так — сразу за спиной ощущалась очень глубокая яма. Даже не яма, а пропасть… Даже не пропасть, а…

Эдуард Петрович резко обернулся.

Он увидел то, что и должен был увидеть — свою квартиру.

Однако память цепко ухватила и более раннее изображение. Видение было быстрым, призрачным, неверным и потому особенно жутким: Диван, шкаф, желтоватый свет торшера, жена в дверях — все это возникло с некоторым опозданием. Может, на долю секунды, может, на долю мгновения, но не сразу. А до этого не было ничего. Мрак и ощущение холода, как если бы заглянул в колодец.

Эдуард Петрович испугался так сильно, что на его лице не дрогнул ни один мускул. Посеревшее, оно казалось вырубленным из крепкой породы дерева. Дуба, например, или корабельной сосны. Пожалуй, все-таки сосны, ибо глаза Бабыкина походили на застывшие смоляные капли.

— Эдик, ты чего? — Жена подошла и ласково обняла за плечи.

Эдик был неподвижен, как паралитик на фотографии.

— Эдюша! — капризно позвала Вера и легонько дунула в ухо.

Вначале Бабыкин отреагировал внутренне, затем дернул шеей и лишь потом зашевелился весь. Оглянулся, крутнул лопатками, чмыхнул носом и принялся нервно тереть руки. Это был страх. Тот самый, что минуту назад сковал все тело, а теперь заставлял совершать бессмысленные движения.

Но вокруг были родные стены, добрая жена, привычные предметы, и Эдуард Петрович постепенно успокоился, хотя и продолжал настороженно поглядывать по сторонам. Он походил на забитого средневекового простолюдина, которому сказали, будто в его доме завелась нечисть. Не только похож, ибо в действительности имел высшее образование и точно знал, что никакой такой-сякой нечисти нет и быть не может. В конечном итоге это и решило исход всех сомнений. Эдуард Петрович досмотрел футбол, поужинал, пару раз поддакнул жене и лег спать. Ночью ему приснилась какая-то дрянь, а в понедельник началось…

Вначале все было как обычно. Явившись на работу, Бабыкин с удовлетворением убедился, что он, как всегда, первый. Сняв пиджак и напустив на себя сосредоточенный вид, встал за кульман. Постепенно подходили сослуживцы, и Эдуард Петрович сдержанно приветствовал их, как бы нехотя отрываясь от работы. Это был его излюбленный прием — у людей создавалось впечатление, что он здесь давно и все выходные, наверное, его снедали гениальные конструкторские замыслы. Когда в комнату вошел молодой специалист Лабутько, Эдуард Петрович строго взглянул на часы и, хмыкнув, неодобрительно покачал головой. По мнению Бабыкина вчерашний студент вел себя чересчур вызывающе и совсем не признавал правил приличий.

Вот и теперь, пересекая комнату, он задержался, скосил глаза на кульман Бабыкина и издал тихий неприличный звук. Поднимать скандал не имело смысла, ибо хитрый Лабутько хрюкнул так, что услышал лишь тот, кому это хрюканье предназначалось. Внешне Эдуард Петрович оставался невозмутимым, но внутри у него полыхнуло ацетиленовое пламя мести. Подобными выходками Лабутько давно донимал Бабыкина, демонстрируя свое к нему пренебрежение. Самым обидным было то, что начальство ценило молодого сотрудника и взять его голыми руками было трудно.

Эдуард Петрович привычно подумал о том, что рано или поздно все равно отыграется. Работа, которую он заканчивал, должна вызвать благожелательный отклик начальства, а может, и повышение. Бабыкин был убежден в своей незаурядности, как Специалиста, и в особой ценности своей новой разработки.

Неожиданно дверь распахнулась и в комнату вошел главный. Иногда он делал обход своих подчиненных.

«Сейчас или никогда!» — решился Бабыкин и, смущенно кашлянув, произнес:

— Здравствуйте, Виктор Андреевич. Начальник кивнул.

— Виктор Андреевич, — Бабыкин подхалимски задвигал нижней губой. — Взгляните, пожалуйста, мне бы хотелось с вами посоветоваться.

Главный подошел к кульману.

— Хм… По-моему, неплохо. Бабыкин просиял.

— Вот здесь, здесь, — засюсюкал он, тыча карандашом в ватман.

На мгновение ему показалось, что начальник не имеет понятия, как себя повести дальше. Виктор Андреевич замер, и в его лице промелькнуло что-то неуловимое, отразив, вероятно, титаническую работу мысли. Такое лицо бывает у робкого студента-первокурсника, вытащившего несчастливый билет. Студент бы и рад сказать что-нибудь путное, но не знает что, и, мучительно краснея, ждет подсказки.

«Ну же!» — мысленно прикрикнул Бабыкин, затылком ощущая презрительный взгляд Лабутько.

— Здорово! — с напряжением выдохнул главный, после чего заметно расслабился, как будто внутри него были какие-то колесики, которые заели, туда-сюда подергались и снова закрутились в нужном направлении.

— Нет, вы посмотрите, это же гениально! — восторгался начальник, призывая окружающих в свидетели.

Все послушно столпились у чертежа, обсуждая бесспорные преимущества новой конструкции. Лабутько выглядел растерянным, и Эдуард Петрович торжествовал.

— Зайдите ко мне, — обратился к Бабыкину главный. — Сейчас же! Немедленно!

В кабинете Виктор Андреевич долго жал руку Эдуарду Петровичу, говорил что-то о научно-техническом прогрессе, сетовал на пошатнувшееся здоровье, а в заключении предложил принять свою должность.

— Знаете, староват я уже стал, на пенсию пора. — Он вздохнул. — Надо уступать дорогу молодым и сильным. Вот вам, например.

Все было в точности так, как множество раз прокручивал в своем воображении терпеливый Бабыкин, мечтавший о молниеносном продвижении по службе. Мечта о должности главного конструктора настолько прочно въелась в его сознание, что иногда, забываясь, он даже покрикивал на своих коллег. Наконец, справедливость восторжествовала. И хотя Эдуард Петрович прекрасно знал, что так и будет, он все равно радовался, как ребенок.

— Вы проделали большую работу, — говорил начальник. — Я думаю, вам следует взять пару отгулов и отдохнуть перед принятием дел…

И это соответствовало желаниям Бабыкина. Отдохнуть, поделиться новостью с родными, знакомыми, и — чего греха таить — похвастать малость.

Эдуард Петрович по-хозяйски осмотрел кабинет и только тут заметил некоторую странность. Внутреннее убранство, да и сами стены напоминали не очень удачные декорации. Все казалось каким-то зыбким, пористым, в общем — не настоящим. За окном плавал настолько густой туман, что разобрать что-либо не представлялось возможным.

«Лондонский туман», — определил Бабыкин, хотя ни разу не бывал в Лондоне. Он повернулся к Виктору Андреевичу, дабы поделиться своими соображениями и вздрогнул так, что лязгнули зубы.

В кресле, где только что находился главный конструктор, восседал доктор. Тот самый!

— А-а-ва?.. — спросил Бабыкин. — А вы?.. А где Виктор Андреевич?

— Ушел, — отрывисто бросил доктор.

— Куда? — полюбопытствовал Бабыкин.

Доктор неопределенно махнул рукой и принялся раздраженно выговаривать:

— Я вас просил не выходить из квартиры. Зачем на работу приперлись? Мало вам семейного уюта? Рыбную ловлю еще затеяли. Я здесь предупреждал, что созданные предметы приобретают самостоятельность, а вы?

Бабыкин втянул голову в плечи и затравленно оглянулся.

— Вам наплевать! — Доктор рубанул рукой и стены кабинета рассыпались в пыль. — Вы только о себе и думаете! — Исчез потолок. — Ничем не хотите жертвовать! — Тяжелого сейфа как не бывало. — Не забывайте, что мы спасли вам жизнь!

Бабыкин вжался в кресло, которое висело прямо в воздухе. Напротив висело такое же кресло и в нем сидел доктор.

Вокруг клубился плотный туман.

— Ну ладно, — врач успокоился. — Я тоже погорячился, — он развел руками. — Но уж такова человеческая натура!

— Ради бога! — затрясся Бабыкин. — Объясните, что происходит? Где Виктор Андреевич?

— Далековато, — доктор ухмыльнулся. — Вашего так называемого начальника мы в один миг разложили на частицы. Теперь отношение его массы к объему, который он занимает, настолько мало, что им вполне можно пренебречь. Вам это не доставляет удовольствия?

— Так это… — Эдуард Петрович запнулся, ошарашенный внезапным прозрением. — Это все ваша разреженная материя?!

— Наконец-то! — насмешливо протянул медик. — Все, что вас окружало последние три дня, все наше. Хорошо, что вы еще в загранкомандировку не намылились, — он хохотнул. — Представляю, каких бы мы иностранцев понаделали!

— А жена? — упавшим голосом произнес Бабыкин.

— Разлетелась на мелкие кусочки, — явно потешаясь, пояснил доктор. — Вот с Лабутько пришлось повозиться. А все из-за вас. Вы слишком много уделили внимания молодому человеку, и он приобрел индивидуальность.

— А что будет со мной? — спросил Эдуард Петрович, не ощущая, впрочем, особого беспокойства за свою судьбу. Ему стало все безразлично. Окружающий мир был настолько эфемерным, что цепляться за него не имело смысла.

Доктор сразу отбросил игривый тон и серьезно произнес:

— Мы нашли способ, как вернуть вас домой.

— Как?

— Видите ли… — Доктор запнулся. — Вы ведь знакомы с понятием вероятности?

Нахмурив лоб, Бабыкин кивнул.

— Так вот, — продолжал врач, — в мире то и дело возникают вероятностные возмущения. Это — как стихия, причина которой неизвестна. Да вы и сами должны были заметить, что одни события происходят чаще, другие реже, а иногда ждешь чего-то одного, а происходит совсем другое. Замечали?

Бабыкин снова кивнул.

— Вероятностные возмущения, — доктор покрутил пальцем в воздухе, точно нарисовал винтовую лестницу, — вызывают вероятностные аномалии. Если бы их не было, все события были бы равновозможными. Однако мы повсеместно наблюдаем нарушение вероятностного баланса, что доказывает реальность существования возмущений. Согласны?

Бабыкин согласился.

— Вот и прекрасно. Прохождение вероятностных волк всегда сопровождается побочными явлениями, которые у развитых цивилизаций называются плохими приметами. У вас, например, есть вероятностные коты, а у нас — вероятностные элементарные частицы…

Эдуард Петрович зевнул и посмотрел вниз. Под ногами плавал туман, что выглядело несколько неестественно.

— …Собрав из этих частиц черного кота, — продолжал доктор, — можно проиграть обратную ситуацию. То есть вы, как ни в чем не бывало, пойдете домой, а остальное решит случай.

— Домой? — в глазах Бабыкина мелькнул интерес к жизни.

— Домой, домой, — успокоил доктор. — Когда кот перебежит дорогу, смело ступайте вперед. Вас всосет в межпространственный тоннель, и по законам вероятности вы попадете туда, куда больше всего хотите.

— Ну да? — удивился Бабыкин.

— Точно, — подтвердил врач. — За волной отрицательной всегда следует положительная. Она-то и доведет значение вероятности любого желаемого события до единицы, и событие станет неизбежным.

— Я готов! — Бабыкин рванулся из кресла, но вовремя опомнился.

Доктор смотрел прямо на него и, кажется, что-то обдумывал.

— Можете остаться у нас, — неожиданно сказал он.

— Как у вас? — не понял Бабыкин. — Здесь, что ли? — Он указал на туман под ногами. — Нет, лучше домой.

— Если вам не нравится данная субстанция, ее можно заменить. — Доктор посмотрел вниз. — Просто она удобнее, поскольку не имеет четкой формы.

— Нет, нет, — заволновался Бабыкин. — Ничего не меняйте. Мне у вас нравится, но знаете, в гостях хорошо, а дома лучше.

— Как хотите, — сказал доктор. — Вообще, могли бы остаться, — он вздохнул. — Должен вам признаться, что мы так и не поняли, что из себя представляет ваш мир. Нет, в общих чертах ясно, но в деталях… Все ваши чувства находятся в жутких противоречиях. Желаемое, действительное, воображаемое, ожидаемое, реальное, полуреальное, нереальное… Уф! Я уж не знаю, как назвать остальное, но все это настолько перепутано, перекручено и размазано, что выяснить истину невозможно. Да вы и сами не знаете, что такое истина. У вас этих истин, как вселенных в макрокосмосе. Вы же в стадии хаоса! Как вы живете!

Эдуард Петрович пожал плечами, не посчитав нужным отвечать на столь риторический вопрос.

— А у нас! — Доктор повел рукой, призывая воочию убедиться. — У нас хорошо! Оставайтесь, будете участвовать в общем мыслительном процессе. Разложим на атомы, развеем по вселенной — только диву будете даваться!

— На атомы? — переспросил Бабыкин. — Не хочу на атомы, домой хочу!

— Неужели у вас нет элементарного любопытства? Ведь вы получите возможность совершенно по-иному взглянуть на мир! А иногда мы будем создавать тот или иной близкий вам уголок. Ну как?

— Да зачем я вам нужен? — удивился Бабыкин.

Доктор вздохнул.

— Во-первых, вы могли бы частично восполнить дефицит атомов. — Он окинул Бабыкина оценивающим взглядом. — В вас их где-то около… — Число, которое он назвал, было настолько грандиозным и прозвучало так мудрено, что абсолютно не затронуло воображения Эдуарда Петровича.

— Ну, а кроме того, — продолжал доктор, — ваш мир не лишен приятных моментов. Повышение по службе, день получки, удачная рыбалка, фасолевый суп, жена, телевизор. С вашим уходом все исчезнет, а без вас мы бессильны создать даже обыкновенную свиную отбивную.

При словах о еде, во рту Бабыкина скопилась слюна, а нос учуял запах жареного мяса. Он почувствовал голод, хотя ел совсем недавно. Наверное, те атомы, которые притворились утренним завтраком, выскочили обратно и теперь сигали где-то поблизости.

— Не уговаривайте, — решительно сказал он. — Домой!

— А! — Доктор с досадой хлопнул себя по колену. — И почему мы такая развитая цивилизация? Ну были бы чуть попримитивнее и оставили бы вас насильно!

Бабыкин удивился, но поразмыслил и решил, что да, действительно так. Краем уха он тоже слышал, будто все развитые цивилизации непременно должны быть гуманными и справедливыми. Других концепций он не знал, что и сбило доктора с толку. В общем, повезло.

— А знаете, — оживился Бабыкин. — Давайте вы к нам! Я рыбалочку организую, жена фасолевый суп сварит, а вечером у телевизора посидим. — Он подмигнул.

Доктор мечтательно повел глазами, но тут же сник.

— Не получится. Вселенная не отпустит. У нас же мыслительный процесс идет.

— А ты отгул возьми, — посоветовал Бабыкин. — Пусть пару дней без тебя помыслят. Может, больше ценить станут. Сколько ты получаешь?

— Да не платят нам, — доктор досадливо поморщился.

— Как? Ты даром пашешь?

— Даром, — кивнул врач и неуверенно добавил: — Да вроде не принято у нас платить.

— Ловко! — восхитился Бабыкин. — Везде принято, а у вас нет. Слушай, едем вместе, нам в лабораторию техник нужен. Хотя… — он засомневался. — Какой же ты техник, ты ж доктор. Ну не беда, устроишься в больницу.

Врачи, конечно, не густо получают, но им на «скорой помощи» дают подрабатывать, хватит на первое время.

— Ты что? — вскинулся доктор. Как-то незаметно они оба перешли на ты. — Ты что, серьезно? Я же не могу! Я же не человек!

— Ерунда, — отмахнулся Бабыкин. — Внешность в порядке, а остальное неважно. Думаешь, у нас все люди?

— А кто?

— Разные есть…

Они замолчали, думая каждый о своем. Доктор, казалось, к чему-то прислушивался и, наконец, произнес:

— Вроде, отпускают меня. — Он нахмурил лоб. — Точно отпускают. В эту… ну, в командировку, в общем.

— Вот и отлично! — обрадовался Бабыкин. — А куда идти?

Врач посмотрел вокруг, и густой туман превратился в кабинет главного конструктора.

— Пошли.

Палило солнце.

По улице, впечатывая каблуки в мягкий асфальт, шли два человека. Шли молча, плечом к плечу, глядя прямо перед собой.

У одного из них не мигали глаза.

Могло показаться странным, что в середине дня улица так пустынна. Но не показалось, ибо казаться было некому, а этим двоим было все равно… Они точно знали куда и зачем идут, а остальное их не интересовало.

Вскоре они остановились.

— Ну? — произнес один.

— Вот он! — ответил другой и указал пальцем.

На ограде парка сидел зверь. Его зеленые глаза недобро светились, а черная шерсть топорщилась.

— Кс-кс, — позвал человек.

— Ф-ф-фш, — донеслось сверху.

— Кс-кс-кс!

— Мя-а-а-а!!!

Издав вопль, котяра свалился вниз и неуклюже побежал через дорогу. В воздухе запахло паленой шерстью, а в подворотне, куда с трудом протиснулась черная бестия, загромыхало так, будто там рухнула пирамида из железных бочек.

Два человека, как по команде, шагнули вперед…

Среди бесчисленного множества вселенных обязательно найдется парочка таких, которые отличаются друг от друга совсем незначительной мелочью. Например, количеством звезд в скоплении М-16, или плотностью какой-нибудь туманности, а может высотой Джомолунгмы на планете Земля, или, скажем, ассортиментом блюд в одном из привокзальных буфетов.

В скоплении М-16 Эдуард Петрович не бывал, туманностями не интересовался, Джомолунгму и Эверест считал различными вершинами, а с железнодорожной кухней контактов не поддерживал. Одним словом, подобные мелочи его никогда не трогали.

Сейчас его занимало другое — собственные ощущения. Он сидел в кресле и вспоминал, кто он такой. Конечно, он главный конструктор проектного института, даже на двери кабинета висит соответствующая табличка, но…

Бабыкину казалось, будто он стал главным конструктором лишь секунду назад. Естественно, так не бывает, но куда прикажете девать собственные ощущения?

Эдуард Петрович прикрыл глаза и подумал об отпуске. Последнее время было много работы, и он устал. Сколько хлопот со сдачей проекта! Хорошо хоть Лабутько выручил, надо бы подкинуть ему десятку.

А, может, ничего не было? Странно как-то все. То одно чудится, то другое. Склероз, наверное. Надо к доктору обратиться, есть же знакомый. Одноклассник, кажется. Да только где он сейчас? Эх…

Доктор был далеко.

Он уже все понял, но было поздно.

Он стоял на балконе второго этажа и тяжело вздыхал. Бурные дебаты с женой остались позади. Каким-то чудом ему все же удалось объяснить свое отсутствие в течение трех суток.

Что поделаешь, возмущение положительной вероятности забросило каждого туда, куда он хотел. Доктор жаждал попасть в мир Бабыкина и попал точнехонько в цель. Даже внешность стала Бабыкинской. Куда занесло настоящего Бабыкина, можно лишь гадать. Наверняка, в один из тех миров, где он стал, наконец, главным конструктором. Здесь у него шансов не было.

Доктор обернулся и заглянул в квартиру. Жена громыхала кастрюлей. Из кухни на балкон донесся запах фасолевого супа.

Сергей Трусов. Слушайте звезды!

Он поднялся на вершину холма и остановился. Тропинка круто убегала вниз и, попетляв в траве, пропадала из виду. Лишь присмотревшись, можно было различить тоненькую ниточку, уходящую к далеким холмам на горизонте, которые отсюда виделись совсем синими.

— Хорошо, — тихо вздохнул он и оглянулся назад.

Сзади, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная гряда таких же невысоких холмов. Волна за волной убегали они вдаль и сливались с небом, в котором уже поблескивали первые звезды. Холодало.

Заметив чуть в стороне несколько деревьев, человек направился к ним. Здесь бил ключ, и вода убегала в лощину, заросшую кустарником. Наломав сухих веток, путник соорудил перекладину, под которой развел костер. Потом сел рядом и, положив голову на колени, с удовольствием наблюдал, как беснуется пламя, облизывая котелок.

Мир был удивителен. Деревья, звезды, огонь — все было необычно. Человек видел это, понимал, но ничему особенно не удивлялся. Не удивлялся и тому, что не знал, куда и зачем идет, не знал, кто и кем был раньше. Где-то внутри жила уверенность, что так было всегда, так нужно, а значит, и удивляться здесь нечему. Странное было чувство, но человек привык к нему, и упрямо шагал вперед, зная, что рано или поздно достигнет неведомой цели и все встанет на свои места.

Вода кипела.

Поужинав, он подбросил в огонь веток и лег на траву. Над головой перемигивались звезды. Глядя на них, он с улыбкой проводил воображаемые линии, составляя созвездия, какие заблагорассудится. Это было забавно, и он занимался этим каждый вечер, придумывая всякий раз новые названия. Вскоре он почувствовал, что засыпает. Он был рад этому — во сне приходили чьи-то голоса, разговаривали с ним, и он не думал об одиночестве. Голоса приходили каждую ночь, а на утро он не мог ничего вспомнить, хотя и знал, что в следующий раз они непременно появятся вновь. Так было всегда.

Он улыбнулся и сомкнул веки.

Гром.

Реальный мир, огромный и непонятный, испуганной птицей впорхнул в сознание и полоснул по глазам ярчайшим светом. Март проснулся и лежал, стараясь угадать, что происходит. Над головой пульсировало белое пламя, и с каждой вспышкой раздавался гудок, спросонья принятый за гром.

Повернувшись, Март нащупал выключатель. Поднялся, подошел к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды. Затем, не Зажигая света, принялся неторопливо одеваться.

Коридор, как всегда, чист и пустынен. Металл, пластик, стекло. Звук шагов и расплывчатое отражение человека в матовом блеске стен. Поворот. Еще поворот. Еще дверь.

Март на миг остановился, шагнул внутрь.

— Привет, Эл!

Кресло развернулось, и пухлая ладонь качнулась в ответном жесте.

— Салют! Ты выспался?

— Да.

Все правильно. У человека за пультом — на груди полоска с именем: Эл Южин. Уж который день Март просыпался с чувством, будто он актер, забывший роль перед выходом на сцену. И всякий раз какая-нибудь мелочь, словно шепоток суфлера, настраивает на нужный лад. Сегодня это — имя друга.

— Ничего? — вопрос был задан чисто для проформы.

— Ничего, — последовал ответ, но с вызовом.

Март кивнул. Обычный вопрос, обычный ответ. Но если исчезнет надежда, можно сразу открывать кингстоны.

Он сел в кресло и растворился в океане звезд, чьи пульсирующие волны омывали экран внешнего обзора. Раньше он и Эл с ума сходили от вида этой бездны с огоньками. Каждый день одно и то же — безжизненная пустота, в которой только и было, что «ничего». Потом отчаяние и приступы тоски. Много всякого было. Даже…

Март поежился, припомнив, как чуть не совершил убийство. Оставалось немного — сорвать предохранитель и повернуть рубильник. Тогда в каюту Южина вошел бы Космос и разорвал его, как мыльный пузырь. Но Март чего-то медлил. Ждал. Потом случайно взглянул на экран — и замер. И ничего не увидел: та же пустота и звезды. Будто глаза чьи. Такой безмолвный осуждающий взгляд. Взгляд Космоса.

Март искоса посмотрел на Эла. Уткнувшись в книгу, тот беззвучно шевелил губами. Старые истрепанные страницы, точь в точь, как делали когда-то на Земле. Книга, конечно, не из тех, но имитация первоклассная.

«И как ему терпения хватает? — подумал Март. — Ведь и сам не помнит, который раз перечитывает».

Когда-то его раздражала привычка Эла читать одно и то же по нескольку раз подряд. Манера есть, дышать, волосы, не знавшие расчески — все раздражало. Теперь это позади, и даже Космос перестал нервировать. Они научились любить его, растворяться в нем, вглядываться в его спокойную тишину, которая помогает мечтать и думать.

Жаль только, не одно плохое уходит в прошлое… Айна.

— Что? — Эл встрепенулся. Оказывается, он произнес ее имя вслух. Эл снова уткнулся в книгу.

Айна. Она осталась на Зеленом Ветре. На планете со странным названием, ласковым солнцем и прозрачной, чуть зеленоватой атмосферой. Она не поверила. Или не поняла…

Миллиарды людей расселились по Вселенной, по далеким ее уголкам, отделившись в колонии. Эра проникновения в глубокий Космос. Оказалась неизбежной утеря постоянной связи между людьми и… забвение. Да, забвение. Некоторые даже не знали, что в мире есть планета Земля. Планета, откуда все началось. Спорили историки, спорили философы, но факт оставался фактом — ни в одном атласе, ни на одной карте не значилась звезда под именем Солнце. Были картины, фотографии, старые иллюстрации, но самой Земли не было. Может, это и не столь страшно, если бы не издревле присущее людям желание увидеть родной берег. Именно вера в возвращение помогла первым мореплавателям совершить кругосветное путешествие…

Но это все из книг — моря, океаны, парусники. Конечно, и Март, и Эл видели немало морей и океанов, но на других планетах, не на Земле.

Эл захлопнул книгу и бросил ее на пульт. От неожиданности Март вздрогнул и неприязненно покосился на серый переплет. Книга только выглядела старой. И через триста лет она останется такой же.

— Ну что приуныл? Все вспоминаешь? Март кивнул.

— Брось. — Эл потянулся и вскочил с кресла. — Сейчас принесу чего-нибудь поесть и все пройдет.

Он вышел, и Март снова погрузился в воспоминания.

…Однажды в одной из книг обнаружили записи, говорящие, что в Солнечной системе (в той самой, где Земля) был установлен радиомаяк. Расчеты показали, что маяк должен существовать и по сей день, посылая свои позывные. Все было описано достаточно подробно, кроме местонахождения самого Солнца. Видимо, авторы не ставили перед собой эту цель, да и откуда им было знать, что есть во Вселенной галактика МС-72089? Попробуйте описать дорогу домой из неизвестной вам точки. Трудновато.

Когда Галактический Совет одобрил идею поисковых экспедиций, скептиков нашлось немало. Их доводы сыграли решающую роль. Мол, занятие почти безнадежное, успех маловероятен, а потому… В общем, лишь немногие добились права на поиск. По-разному их называли: герои, сумасшедшие, мутанты… Все это ерунда, но Айна…

Вначале он глушил себя гипносеансами, в которых она приходила, и ему казалось, будто он никуда не улетал. Вскоре обман опротивел.

Эл старался казаться циником. Что ж, значит, ему так легче. Только Март прекрасно знал, что это маска. Элу еще тяжелее — он оставил жену и дочь.

Дикость. Абсурд. Может, они и впрямь не люди, а какие-то мутанты, вбившие себе бредовую идею, перед которой померкли все человеческие радости?

Они знали, на что шли, но порой срывались, проклиная и себя, и весь мир. Проклинали искренне, без удержу, но…

Земля. Крохотный маяк в бездне, посылающий сигнал. Марту, Элу, другим «сумасшедшим», летящим своим курсом, людям, оставшимся ждать и верить. Всем. Откуда это в них? Ведь жили целые поколения до них, и не нашлось ни одного, кто положил бы жизнь ради надежды на несбыточное. Откуда? Это было всегда. Зрело. Ждало, чтобы выплеснуться наружу, погубить его самого ради исправления ошибок, допущенных другими, такими же людьми, как он, рвущимися до поры до времени с безоглядным легкомыслием только вперед.

Смешно. Потеряли Землю.

Март с грустью усмехнулся и в следующий миг почувствовал, как задыхается от ярости, тоски и слез. Как огромной волной всколыхнулась в нем боль и ненависть к самому себе, к загубленной жизни, ко всему на свете. Ведь он же человек!

Руки вцепились в подлокотники кресла, из горла готов был вырваться крик, полный дикого отчаяния, как вдруг…

Солнца гаснущий свет. Блеклая синева вдали. И крик одинокой чайки в сумрачном небе. Легкое дуновение ветра — и на губах неуловимый привкус соленой воды. И запах…

Март застыл в кресле, глядя невидящими глазами прямо перед собой. Впереди был только Космос. Безвкусное, бесцветное, равнодушное ничто. То, что на мгновение вдруг встало перед ним, исчезло, не оставив следа, но Март был уверен, что видел Землю. Настоящую.

— Что с тобой? Сидишь, словно тебя паралич хватил. — Эл появился из-за спины и поставил перед ним чашку с дымящимся кофе.

— Эл… — шепотом выдавил Март. — Я видел Землю. Южин машинально взглянул на экран, но сразу отвернулся.

— Тебе показалось. Увидеть ее невозможно, сам знаешь. Если нам повезет, сначала сообщат автоматы, а уж потом увидим ее мы.

— Ты меня не понял, — отмахнулся Март. — Не там, а…

Он запнулся и, проведя ладонью у лица, неуверенно произнес:

— Я видел ее здесь. Южин вздохнул.

— Мне это знакомо. — Он устроился в своем кресле и отхлебнул кофе. — Я не хотел говорить, думал — галлюцинация, а потом… Уж слишком все ясно и четко.

— И ты видел? — удивился Март. — Что же ты молчал?

— Я же объясняю, считал галлюцинацией. Мы и так с тобой почти рехнулись, а тут еще это. Да, кстати, а что ты видел?

— Я? Море. Только далеко, а вблизи… просто небо. Вечер.

Эл усмехнулся.

— А я — лес. Утро. Прозрачный воздух и солнечные лучи. И хвоей пахло.

— И у меня. Только морем. Солью.

Они замолчали. За экраном внешнего обзора плыл Космос. Пустой, мертвый, бесконечный.

— Послушай, — прервал молчание Март. — А как часто ты ее видишь? Когда думаешь о ней? Вспоминаешь иллюстрации в книгах?

— Нет, когда злюсь.

— Интересно, откуда это?

— Не знаю, — пробормотал Южин, глядя на экран. — Помнишь Германа Лонски?

Март кивнул. Он помнил этого чудаковатого старика, избравшего местом жительства конечную станцию соединения пространств. Станции были чем-то вроде бакенов, по которым ориентируются суда, плывущие ночью. От одной до другой можно добраться кратчайшим путем, пройдя надпространство, а дальше либо следующая станция, либо ничего. Конечная остановка. Дальше только в обычном пространстве на фотонных двигателях.

Герман Лоски вот кого можно назвать мутантом — предпочел человеческому обществу и нормальной жизни одиночество среди звезд. Почти все свободное время старик проводил на верхней смотровой палубе под прозрачным сферическим куполом. Сидел совершенно не двигаясь, жмурился, улыбался чему-то и беззвучно шевелил губами. После этого с ним было трудно говорить: он походил на тихопомешанного, нес несуразицу, утверждая, будто слушал звезды. Именно он и убедил их лететь в этом направлении. Мотивировал тем, что звезды там звучат лучше всего. Какое это имеет отношение к Земле, он не объяснил. Разумеется, ни Март, ни Эл не поверили ни единому его слову, но, в принципе, им было все равно.

— А почему ты его вспомнил? — спросил Март.

— Он утверждал, что слушает звезды, но мне кажется, это не все.

— Что же еще?

— Я думаю, он не только слушал, но и говорил с ними.

— Со звездами? — Март удивленно взглянул на Эла.

— Ну, не с самими звездами, — возразил Эл. — Старик немного поэт, потому так и выразился. Точнее было бы сказать, с Космосом.

— Я, признаться, не совсем понимаю. Южин зажмурился и хрипло произнес:

— Моя дочь…

В рубке стало совсем тихо. Потом, словно издали, до Марта донеслись слова Эла:

— Ты видел, как играют дети? Они живут в придуманном мире, а мы, как можем, помогаем им поверить в него. Игрушки, сказки… Порой доходит до того, что ни мы, ни они уже не знаем, где вымысел, а где действительность. Игра превращается в реальность, и ничто не переубедит ребенка в обратном. А мы радуемся, глядя на эту игру.

Он кивнул в сторону россыпей звезд, и продолжал:

— Мы привыкли считать его не более, чем пространством, в котором живем. А ведь он тоже может быть живым. Порой мне кажется, что не мы изучаем его, а он нас. Лонски, кажется, говорил что-то…

— Лонски просто спятил, — осторожно вставил Март.

— Да, так все и полагают, но мне иногда кажется… Южин вдруг как-то сник и замолчал. Потом заговорил снова, но голос его звучал все тише и тише:

— …Он говорил, слушайте звезды, пытайтесь понять, а я… И еще эти сны. Я вижу одно и то же, но никак не могу вспомнить что. Будто меня осторожно готовят к чему-то… во сне, когда я спокоен и отдыхаю… или когда вот-вот сойду с ума, словно меня берегут.

Эл замолчал, глаза его закрылись, а губы почти неслышно прошептали:

— Тут какая-то связь… Мы дети его… Мы заблудились…

Он уронил голову на грудь и задышал ровно и глубоко.

«Спит», — удивился Март. Все, что говорил Эл, было хоть и не совсем ясно, зато близко и знакомо. Те же мысли, ощущения, но он их осознал, лишь услышав этот странный монолог. Слова Южина приоткрыли в нем какую-то дверцу, откуда брызнул свет, осветив то, что творится в собственной душе. И про сны все правильно. И он видит в них одно и то же, но не может вспомнить что. Словно живет двумя жизнями, и не знает, какая из них настоящая. Так было не всегда, а Лишь после того, как их покинула надежда. Беспомощные дети заблудились, и уже не чаяли найти дорогу.

Он почувствовал, как его тоже одолевает дремота. Удивился. Южин — понятно, отдежурил вахту, а он? Он ведь недавно поднялся с постели, где провалялся часов двенадцать. А впрочем — ему вспомнилось — последнее время он спит все чаще и дольше, словно постепенно переходит из одной жизни в другую. Тоже свою… Постепенно… Будто привыкая…

Последнее, что запомнилось Марту, это черная пропасть за экраном, на дне которой мягким светом горели ночники. Словно огромная постель, зовущая упасть в нее, зарыться с головой и утонуть в ней…

Луч солнца коснулся его век. Они затрепетали, вздрогнули ресницами, открылись. Человек проснулся и некоторое время лежал, глядя на потухший костер. Потом сел и провел ладонью по Мокрой траве.

— Роса, — произнес он, дивясь тому, что видит. Обыкновенная роса, которая выпадает каждое утро, и вроде ничего удивительного, ведь так было всегда, а все-таки…

Он поднялся, подошел к ручью. Вода была холодной и прозрачной. Он умылся. Солнце уже взошло и было пора отправляться в путь.

Дорога убегала вдаль, и он, отдохнувший, шел по ней легко и неспеша. Он почему-то был уверен, что скоро конец пути, и он увидит то, ради чего так долго шел.

Он улыбался. Мир был светлым и доброжелательным. Он любил эти холмы, траву, небо, и знал, что любим ими. Они встретились — два родных существа, искавшие друг друга.

Поднявшись на вершину холма, человек чуть не вскрикнул от радости и удивления.

Внизу, в голубоватой дымке, лежал город. Прекрасный чистый город. В нем жили люди. Они еще спали и видели сны. Разные. Быть может, кто-то летел сквозь пустоту, усеянную звездами, которые казались холодными и враждебными. А кто-то, наверняка, видел луговые цветы и траву, по которой так здорово пробежаться утром, когда проснешься и поймешь, что сон и явь теперь одно и то же.

Город ждал его.

Человек обернулся назад, чтобы окинуть взглядом пройденный путь и… Снова неожиданность! На фоне золотистого неба двигалась крохотная фигурка. Все ближе и ближе, и можно уже различить густую шевелюру, которую треплет ветер.

Человек нахмурил брови и пошевелил губами, словно что-то вычисляя.

— Эл Южин, — произнес он, и лицо его просветлело.

— Эл Южин! — уже громче повторил он и засмеялся.

Сбросив котомку, человек сел посреди дороги, предвкушая радость неожиданной встречи. Он подождет Эла. Они вместе войдут в город и скажут людям:

— Мы пришли. Мы нашли Землю.

ПЕРЕКРЕСТОК МНЕНИЙ.

Слушайте звезды! (сборник)

Евгений Дрозд. Волны в океане фантастики.

Когда Брайану Олдиссу, признанному лидеру британской «новой волны», предложили слегка переработать и переиздать его книгу «Веселье на миллионы лет», посвященную истории научной фантастики, Олдисс ответил: «Вздор, большая часть научной фантастики написана после 1970 года». Книга была все же переработана совместно с Дэвидом Вайнгроувом. В ней добавилось 24 главы, она разрослась до тысячи с лишним страниц и стала называться «Веселье на миллиарды лет».

С горечью приходится констатировать, что если о той части западной фантастики, что была написана до 1970 г., наш массовый читатель имеет какое-то представление, то о вещах, написанных в последние полтора-два десятилетия, он не знает почти ничего.

Эти заметки рассчитаны на массового читателя. То есть на такого, который в большинстве своем гораздо лучше знает о «новой волне» в рок-музыке, чем о «новой волне» в фантастике. Говорить же о последней невозможно, не рассказав вначале, хотя бы вкратце, грубовато и упрощенно, о том, каковы же были волны предыдущие. Размеры статьи ограничены и приходится отказаться от рассмотрения таких интересных явлений, как фантастика французская, итальянская, немецкая, скандинавская, польская и японская. Мы лишь схематично рассмотрим развитие англоязычной НФ и параллельно — нашей советской. Хотим мы того или нет, но доминирует в западной фантастике англоязычная НФ и, рассматривая генезис этого рода литературы, обойти англо-американскую фантастику невозможно.

Кроме того, мы оставляем в стороне споры, откуда начинается НФ в современном понимании: от Жюль Верна и Уэллса или раньше от Эдгара По, Хораса Уолпола и Мэри Шелли, а может быть и вообще от Лукиана Самосского или мифа о Гильгамеше. Мы ограничимся только XX веком.

Тут следует сделать.

Отступление первое: Фантастика и научно-техническая революция.

По глубокому убеждению автора этого обзора, научная фантастика в ее современном понимании тесно связана с прогрессом научно-технической мысли. Как только какая-то страна достигает определенного уровня научно-технического развития, в ней обязательно появляется НФ-литература. Научно-техническая революция круто меняет стиль жизни миллионов людей, влечет за собой широкие социальные изменения и глубокие перемены в человеческой психологии. Осмыслить эти перемены и призвана научная фантастика. Ее появление — закономерность и неизбежная реакция на происходящий в обществе и в умах переворот. Связь между НТР и НФ не прямая, но она несомненно существует. То, что мы отстаем от Запада в производстве микропроцессоров, роботов и персональных компьютеров, и то, что наша НФ находится в загоне — явления одного ряда.

В XIX веке самыми развитыми в техническом отношении странами были Франция и Англия. И вот вам два великих фантаста: Жюль Верн (1828–1905) и Герберт Джордж Уэллс (1866–1946). XIX век, как кажется, дал полный набор вариантов отношения личности к НТР. Воспевание науки и техники и ожидание от их прогресса всяческих благ — Жюль Верн. Глубокий анализ социальных последствий НТР — Уэллс. Страх перед нежелательными последствиями научного прогресса, когда дело рук ученого оборачивается против него самого — «Франкенштейн» Мэри Шелли (1797–1851). (Роман написан в 1818 году.) И, наконец, декларативное углубление в темные, непознанные глубины человеческой психики в противовес рассудочному рационализму и детерминизму технического прогресса — Эдгар Алан По (1809–1849).

В начале XX века лидерство в технической сфере перешло к США.

Конец отступления.

В фантастике США начала века можно выделить три главных направления. Первое — писатели, группирующиеся вокруг журнала ВЕЙРД ТЭЙЛЗ (РОКОВЫЕ ИСТОРИИ). Они, как правило, писали на хорошем литературном уровне и по мере сил и возможностей продолжали дело Эдгара По. В первую очередь это Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) и Роберт Эрвин Говард (1906–1936). Рассказы Лавкрафта, которыми столь часто восхищается Рэй Брэдбери, это удивительный синтез НФ и так называемых «готических историй». Лавкрафт мастерски создает жутковатую атмосферу, держащую читателя в напряжении, не отпускающем его до последней точки. Говард тяготел к эпическому жанру, к тому, что сейчас называют «героическая фантастика» или «мечи и магия». Лавкрафт, Говард и их последователи — Аугуст Уильям Дерлет, Кларк Эштон Смит и другие заложили основы весьма популярного сейчас жанра «фэнтези». (Подробнее о нем чуть позже.) Но в те времена их творчество было не совсем ко двору. Какое-то время «фэнтези» не было столбовой дорогой американской фантастики.

Второе направление — фантастика как продолжение традиций авантюрно-приключенческой литературы прошлых веков и, в частности, колониального романа XIX века. Поскольку в нашем веке почти не осталось неисследованных земель, то героев отправляют уже не в далекие южные моря к неоткрытым островам, а на другие планеты. Ярчайший представитель этого направления — Эдгар Райс Бэрроуз (1875–1950), создатель нашумевшего Тарзана. К литературе творения Бэрроуза имеют отдаленное отношение, а приключения его героев, таких, как Джон Картер («Принцесса марса», «Владыка марса», «Боги марса» и т. д.) утомительно однообразны. Когда герой с блеском выпутывается из очередной передряги, автор явно не знает, что делать с ним дальше. Поэтому герой тут же, не отходя от кассы, скоропостижно глупеет и позволяет заманить себя в следующую ловушку, из которой с блеском выпутывается, проявляя недюжинную сноровку и демонстрируя чудеса ловкости. Впрочем, лучшие его вещи вполне читабельны. Бэрроуз умеет дать экзотический фон и развернуть на этом фоне цепь лихих похождений своих героев. Его можно считать основателем поджанра фантастики, называемого «космическая опера». Этот поджанр был очень популярен в 20-е — 30-е годы. За эти десятилетия сотни халтурщиков написали тысячи «космических опер» — все это было откровенной макулатурой, но были авторы и более серьезные. Среди них, например, Каррол М. Капп (1917–1971), писавший под псевдонимом К. К. Мак Апп; доктор философии, химик Эдвард Эльмар «Док» Смит, автор серий «Скайларк» и «Ленсмен»; Эдмонд Гамильтон (известный советскому читателю по нескольким рассказам и по повестям «Сокровища громовой луны» и «Звездные короли»), и другие.

Наконец, третье направление американской фантастики того периода связано с именем Хьюго Гернсбека, которого в США почему-то считают отцом американской НФ. Его именем названа даже одна из двух самых престижных ежегодных премий за достижения в области фантастики — премия ХЬЮГО.

Выходец из Люксембурга, Гернсбек был инженером-электриком и в США начал выпускать журнал «Модерн Электрик», в котором печатались научно-популярные очерки о чудесах, которые должны на нас свалиться в результате научно-технического прогресса. Позже журнал был переименован в «Эмейзинг сториз» («Удивительные истории»), очеркам стала придаваться литературная форма и все это называлось «сайенс фикшн» («научная беллетристика»). Говоря проще, это была фантастика жюль-верновского толка, но выполненная на гораздо худшем литературном уровне. У нас был издан роман Гернсбека «РАЛЬФ 124 С 41+» (1911). В литературном отношении этот опус совершенно беспомощен, а описываемые в нем чудесные достижения техники 2660 года способны вызвать лишь жалостливую улыбку.

Как бы то ни было, но именно эти два направления — гернсбековское и бэрроузовское — доминировали в американской НФ в 20—30-е годы. Эти поделки печатались в дешевых журнальчиках, которые в Америке называют «пульп», что на русский примерно переводится как «макулатура». И именно засилье такой макулатурной НФ привело к тому, что у читающей публики сложилось твердое убеждение, что фантастика к литературе не имеет никакого отношения.

Такова была первая волна американской НФ. Начало второй волны можно датировать 1937 годом, когда к руководству журналом «Эстаундинг сайенс фикшн» («Поразительная научная фантастика», впоследствии журнал стал называться «Аналог»), пришел Джон Кэмпбелл младший (1910–1971). Кэмпбелл возглавлял журнал до самой смерти. Первым делом он изгнал из редакции приверженцев гернсбековского направления и привлек к сотрудничеству множество молодых (и не молодых), талантливых авторов. Среди питомцев «конюшни Кэмпбелла» числятся: А. Азимов (р. 1920), А. Бестер (р. 1913), А. Е. Ван Вогг (р. 1912), Л. Спрэг де Камп (р. 1907), Г. Каттнер (1914–1958), К. Мур (р. 1911), Лестер дель Рей (его настоящее имя звучит так: Рамон Фелипе сан Хуан Марио Силво Энрико Смит Харткроурт-Брэйс Сиерра и Альварец дель Рей, род. 1915), Т. Старджон (1918–1985), К. Саймак (1904–1988), Д. Уильямсон (р. 1908), Л. Р. Хаббард (1910–1986), Р. Э. Хайнлайн (р. 1907), англичанин Эрик Фрэнк Рассел (1905–1978)… Все эти авторы в большей или меньшей степени знакомы нашему читателю по журнальным публикациям, книгам серии ЗФ издательства «Мир», по 26-томной Библиотеке современной фантастики издательства «Молодая гвардия» и по выпускам сборников НФ издательства «Знание». На этот же период приходится начало или расцвет деятельности таких авторов как Р. Брэдбери (р. 1920), Джэйм Блиш (1921–1975), Пол Андерсон (р. 1926), Джэймс Ганн (р. 1923), Гордон Диксон (р. 1923), Фриц Лейбер (р. 1910), Сирил Корнблат (1923–1958), Фредерик Пол (р. 1919), Мюррей Лейнстер (1896–1975), Артур Порджес, Мак Рейнольдс, Филипп Жозе Фармер, Роберт Шекли (р. 1928), Роберт Янг (р. 1915), и многих других, чьи вещи вошли в золотой фонд современной фантастики и по праву считаются классикой этого вида литературы. Это совершенно разные авторы, придерживающиеся разных взглядов, легко различимые по стилю, по тематике их произведений, но их роднит одно — все они писатели. Пусть их литературная техника не слишком высока — Джойсов, Фолкнеров и Прустов среди них не было, но все же это литература, а не беллетризированные научно-популярные очерки.

«Золотой век» американской фантастики приходится на 40–50 гг. А в 60-х начался кризис. Спрос на фантастику упал, закрылись многие журналы. Одной из причин была естественная пауза, характерная для смены поколений. Но, самое главное, — книжный рынок был затоварен низкопробной коммерческой продукцией. Гонка за прибылями приводила к тому, что любая свежая идея, любой сюжетный ход нещадно эксплуатировались, тиражировались и обсасывались, пока не превращались в избитые штампы. Заряд идей, с которыми пришли в НФ писатели поколения Кэмпбелла, исчерпался.

Критики издевательски классифицировали НФ, раскладывая книги по полкам с надписями-этикетками: «безумный ученый», «катастрофы», «жукоглазые чудовища», «пришельцы-агрессоры» и т. д.

Наблюдая этот процесс со стороны, не упустила случая поиздеваться по поводу их кризиса наша критика. Но, как выяснилось, рановато. Кризис не обязательно свидетельствует о близкой гибели организма, он может означать, что организм готовится перейти на новую, высшую стадию развития. Кризис начала 60-х был именно таким, ибо уже в конце 60-х — начале 70-х годов возникло явление, названное «новой волной» и начался новый, воистину небывалый бум фантастики в развитых странах Запада, бум, который длится до сих пор.

Вот, наконец, мы добрались и до обещанной «новой волны». Но читателю надо запастись терпением — ведь мы еще ни слова не сказали о том, что делалось в эти годы на НФ фронте у нас.

Я не буду касаться дореволюционной русской фантастики. (Большую работу по изучению этих малоисследованных страниц историй нашей литературы проделали писатель Юрий Михайлович Медведев и редактор отдела НФ журнала «Уральский следопыт» Виталий Иванович Бугров.) Перейдем сразу же к советской фантастике.

Здесь у нас все обстояло более или менее нормально. Фантастику писали и фантастику издавали. И, как правило, это была литература, а не поделки бэрроузовско-гернсбековского уровня (хотя и такие тоже попадались). Фантастику у нас писали авторы такого калибра, как М. Булгаков, В. Брюсов, А. Грин, Е. Замятин, Вс. Вяч. Иванов, В. Каверин, В. Катаев, А. Платонов, А. Н. Толстой, М. Шагинян, И. Эренбург… Были и авторы калибром поменьше. Например: А. Богданов «Красная звезда» (1918), «Инженер Мэни» (1918), В. Итин «Страна Гонгури» (1922), Я. Окунев «Грядущий мир» (1923), В. Никольский «Через тысячу лет» (1927), В. Орловский «Машина ужасов» (1925), Э. Зеликович «Следующий мир» (1930), Я. Ларри «Страна счастливых» (1931). Писали фантастику (и очень неплохую) и непрофессиональные писатели, такие, как К. Э. Циолковский или академик Обручев.

Специального журнала НФ у нас не было, но фантастику часто печатали журналы типа «Вокруг света» и «Всемирный следопыт». По уровню и по тематике эти вещи не уступали произведениям западных авторов и оформлялись ничуть не хуже. Например, в рассказе А. М. Волкова «Чужие» (1928) говорится о пришельцах из других галактик. В повести Зеликовича «Следующий мир» герои странствуют в четвертом измерении.

С развитием индустриализации и возрастанием угрозы войны, к концу 30-х годов все большее значение приобретает «технологическая» и военная фантастика. Вот некоторые примеры: Г. Б. Адамов «Победители недр» (1937) и «Тайна двух океанов» (1938), В. Н. Владко «Аргонавты Вселенной» (1939), Ю. А. Долгушин «Генератор чудес» (1939), А. П. Казанцев «Пылающий остров» (1940).

Ну и, конечно, 20-е — 30-е годы — это период творчества мэтра советской фантастики Александра Романовича Беляева, которого представлять читателю не надо.

Таким образом, можно смело утверждать, что в период с 1917 по 1940 гг. наша фантастика если и уступала западной, то только количественно, но ни в коем случае не качественно.

Не следует, конечно, рассматривать этот период развития нашей НФ как розовую идиллию. Тень сталинской диктатуры, парализовавшая всю нашу культуру, нависла также и над фантастикой. Травля, которой подвергался в печати Александр Беляев, общеизвестна. Постепенно сужался круг тем, которые можно было затрагивать, и фантастика, как и вообще вся наша литература, лишалась какой бы то ни было свободы маневра. Какая уж тут игра фантазии, когда приходится писать в постоянном страхе, с оглядкой на бдительных критиков, только и жаждущих обнаружить крамолу и разоблачить «врага народа»…

Советская фантастика в годы Великой Отечественной войны — это тема, требующая отдельного исследования. Здесь мы ограничимся констатацией факта, что и в это грозное время фантастику писали и издавали. Именно в военные годы появились в печати первые рассказы И. Ефремова.

А после войны? Конец 30-х, начало 50-х гг. — это «золотой век» американской НФ. А у нас? Увы, у нас спад. Хотя в это время уже пробуют силы и даже печатаются многие авторы, чей талант заговорит в полный голос чуть позже, но главным направлением считается так называемая «фантастика ближнего прицела». Самым убежденным сторонником этого направления был В. Немцов. То была совершенно бескрылая литература, посвященная описаниям технических новинок. Можно было, скажем, описывать новую конструкцию дирижабля, телевизора или радиофона, но упаси боже написать, допустим, о полете на Луну — это уже квалифицировалось как беспочвенное фантазирование. (В то время, когда уже велись работы по подготовке к запуску первого советского спутника!).

Такая трактовка фантастики убивала в корне саму идею фантастики и нанесла советской НФ ощутимый ущерб, но, к счастью, владычество «ближнего прицела» оказалось сравнительно недолгим.

Согласно А. Азимову «золотой век» американской фантастики можно датировать точно. Это период с 1938 по 1950 год. (С ним не согласен Норман Спинрад, который считает «золотым веком» 1966–1970 годы). Если порасспрашивать наших любителей НФ относительно датировки нашего «золотого века», то, видимо, большинство ответит так: 1957–1972 гг. И причины тому есть.

В 1956 году состоялся исторический XX съезд партии, после которого во многих областях нашей жизни стало легче дышать.

Запуск первого советского спутника и выход «Туманности Андромеды» Ивана Ефремова пробили брешь в унылых заграждениях «ближнего прицела» и вывели советскую НФ на принципиально новые рубежи. Это время породило целую плеяду авторов, впервые пришедших в фантастику и позволило полностью раскрыться авторам, которые до этого не могли пошевелиться, скованные по рукам и ногам догмами «ближнего прицела». Ограничимся перечислением фамилий: А. Абрамов и С. Абрамов, Г. Альтов, П. Аматуни, А. Балабуха, В. Бахнов, Д. Биленкин, Кир Булычев, И. Варшавский, Е. Войскунский, С. Гансовский, Н. Гомолко, Г. Гор, В. Григорьев, А. Громова, А. Горбовский, Е. Гуляковский, Г. Гуревич, A. Днепров, А. Дмитрук, М. Емцев, А. Жаренов, С. Жемайтис, В. Журавлева, А. Колпаков, В. Колупаев, О. Ларионова, И. Лукодьянов, В. Малов, Г. Мартынов, А. Мирер, В. Михайлов, В. Михановский, Ю. Медведев, Ю. Никитин, С. Павлов, Е. Парнов, Р. Подольный, А. Полещук, М. Пухов, И. Росоховатский, В. Савченко, Е. Савченко, B. Сапарин, С Снегов, А. Силецкий, А. и Б. Стругацкие, Ю. Тупицин, А. Шалимов, Г. Шах, В. Шефнер, А. Щербаков, В. Щербаков, В. Шитик, 3. Юрьев…

Наверняка я многих пропустил, но даже это неполное перечисление говорит о многом. Наши фантасты осваивали новые темы, создавалась, по выражению Б. Н. Стругацкого, принципиально новая литературная ситуация, советская фантастика выходила на мировой уровень и вполне могла конкурировать с западной. Наш «золотой век» качественно вполне сопоставим с американским «золотым веком».

Но если конец американского «золотого века» был вызван естественными процессами — смена поколений, исчерпанность старых тем и необходимость передышки перед штурмом новых рубежей, то конец нашего «золотого века» вызван другими причинами.

Собственно, причина одна, и имя ей — застой. Во времена победных реляций и грома фанфар музы молчат. Бюрократу не нужна фантастика, будоражащая воображение, не дающая уснуть мысли, раздвигающая рамки привычных догматов. И уж, тем более, не нужны ему неприятные пророчества, всякие там антиутопии и романы-предупреждения, бьющие тревогу по поводу, скажем, экологии или социальных деформаций.

И вот уже в 1969 году главного редактора альманаха «Ангара» Ю. Самсонова за напечатание «Сказки о тройке» братьев Стругацких снимают с работы, «наградив» при этом строгим выговором по партийной линии.

И вот уже, начиная года с 73–74 как бы исчезает в никуда глубокий роман И. Ефремова «Час Быка». С одной стороны, он вышел в 1970 г. в «Молодой гвардии», с другой — его не существует. Его нельзя получить в библиотеках, он вычеркнут изо всех библиографических справочников, его нельзя упоминать, на него нельзя ссылаться…

(В 1988 году «Час Быка» был, наконец, реабилитирован. Полная версия романа вышла в издательстве МПИ.).

Недуг, поразивший в эти десятилетия всю нашу культуру, не обошел стороной и фантастику. Да и как могло быть иначе? Сейчас слышатся утверждения, что кризисное положение в нашей НФ вызвано чуть ли не заговором группы неких злоумышленников, задавшихся целью извести у нас этот вид литературы. Что сказать по этому поводу? Только то, что сталинизм глубоко пустил корни в наших душах и, кажется, отыскивание повсюду заговоров становится нашим национальным видом спорта…

Смерть Ивана Антоновича Ефремова в 1972 году можно рассматривать как мрачный символ. С уходом Ивана Антоновича завершилась целая эпоха советской НФ. Как безвременна была его смерть и как нам не хватает его сейчас, во времена перемен и возникновения новой надежды…

Но перенесемся на британские острова.

Что происходило в английской НФ в первой половине нашего века? Английская фантастика проявляет себя не так броско, как американская, она сдержаннее, скромнее, но зато и добротнее. Герберт Уэллс, как известно, умер в 1946 году, а первый его НФ роман, принесший ему моментальную славу и титул живого классика, «Машину времени», он опубликовал в 1895 году. Его последователям и современникам просто невозможно было опускать уровень фантастической прозы. Главные фигуры, пишущие в русле уэллсовской традиции, это Олаф Стэплдон (1886–1950), автор эпической книги «Первые и последние люди», нашему читателю совершенно неизвестный; Джон Уиндэм (Джон Бэйнон Харрис) (1903–1969), знакомый советскому читателю по многим рассказам и романам «День триффидов» и «Отклонение от нормы»; уже упоминавшийся Эрик Фрэнк Рассел и Артур Чарльз Кларк (род. 1917). Последний хорошо знаком советскому читателю по многочисленным рассказам (среди которых такие шедевры, как «Стена мрака», «Из контрразведки», «Девять миллиардов имен» и т. д.) и по романам «Большая глубина», «Лунная пыль», «Космическая одиссея 2001 года», «Встреча с Рамой», «Фонтаны рая». В прошлом году читатели имели возможность познакомиться еще с двумя, пожалуй, лучшими его романами: «Город и звезды» и «Конец детства». Но сейчас трудно, пожалуй, назвать Кларка английским писателем. Он уже давным-давно обосновался на Шри-Ланке и уезжать оттуда, вроде, не собирается. Были в Англии, конечно, НФ-писатели меньшего калибра и, как правило, они находились под влиянием американской фантастики. Чаще всего они пытались пробиться на американский издательский рынок, где гонорары были побольше. А многие попросту эмигрировали в США. К началу шестидесятых годов получилось, что английские журналы научной фантастики были забиты американскими боевиками, уровень которых можно себе представить.

И вот как реакция на засилье американской псевдофантастической халтуры в Англии появляется литературное направление «новая волна». Но тут самое время передать слово одному из лидеров и зачинателей этого направления Брайану Олдиссу (род. 1925). (Цитаты приводятся по перепечатке статьи Б. Олдисса «Пропасть и лес» о современной британской НФ (1978) в польском журнале «Фантастика» № 12 (27) (1984).

Олдисс рассматривает творческий путь Джона Уиндэма, начинавшего писательскую карьеру в США в гернсбековских журналах «Эйр Уондер Сториз» и «Эмейзинг сториз».

«Будучи консерваторам, Уиндэм был в то же время настоящим отцом Новой Волны. Именно он в гораздо большей степени, чем А. Ч. Кларк с его космическими романами или Дж. Р. Р. Толкин, создавший мифологию несуществующего мира, доказал тем, кто уже позабыл уроки Уэллса, что можно писать обычно, реалистично, выбирая местом действия всем знакомую реальность и на этом фоне рассказывать о путешествиях во времени и о бродячих растениях. Да еще и прославиться, не подражая при этом Хайнлайну или Ван Вогту.

Попытка понять британскую Новую Волну — трудная задача для американских знатоков НФ. Первым ее достижением было изгнание из двух британских журналов НФ «Нью уорлдз» и «Сайенс фэнтези» парней, которые заполняли их страницы имитациями американского стиля. То были британские писатели, которые безуспешно пробовали силы на американском рынке, а потом продавали свои творения в менее популярные британские журналы. Я сам участвовал в процессе изгнания. Имитации ни к чему хорошему не приводят.

После этого государственного переворота, т. е. с середины шестидесятых годов, британские фантасты внесли в мировую НФ, как никогда, много. Эта чистка была для нас абсолютной необходимостью, так же как Джону У. Кэмпбеллу необходимо было избавиться от старой гвардии, когда он принял руководство над «Эстаундинг сайенс фикшн». Майкл Муркок выполнил ту же работу, что и Кэмпбелл, но в других условиях. Быть может не все, что мы тогда читали в «Нью уорлдз», нам нравилось, не все мы понимали, но, тем не менее, мы чувствовали во всем этом пульс творческой мысли. То были воистину бурные времена.

Новый стиль привлек к фантастике новых, гораздо более активных читателей. Одним из практических результатов было то, что фантастика стала постоянным блюдом в рационе широкого круга серьезных читателей. Она заняла прочно место среди популярной литературы основного русла. Оказалось также, что существуют критики, редакторы и издатели, с симпатией и пониманием относящиеся к научной фантастике, которые видели в ней не только хорошо продающийся товар, но также и творческую силу…

…Точно такой же процесс имеет место в других странах, и поскольку он всегда направлен на поиски оригинальности и против всяческих имитаций, то заслуживает признания. Только в течение последнего года я наблюдал попытки вырваться из зависимости от англоамериканской НФ в Италии и в Дании и в Швеции».

Эта длинная цитата достаточно четко определяет как причины появления «новой волны», так и характеризует ее саму. По сути дела, новая волна есть просто возврат к старым, добрым британским традициям, заложенным Уолполлом, Мэри Шелли и Уэллсом, и кредо новой волны можно свести к одной фразе: фантастика — это литература. И требования, к ней предъявляемые, должны быть такими же, как и ко всякой иной литературе, без скидок на так называемую «специфику жанра». Как пишет Олдисс:

«Писатели НФ в Британии не отделены непроходимой пропастью от всех остальных писателей. Мы являемся фрагментом общей культурной картины. Более того, в нашей стране существуют писатели главного русла, такие как Энтони Берджес, Дорис Лессинг, Эмма Тенант, Кингсли Эмис, Мартин Эмис, Мартин Вакс, Адриан Митчел, которые временами публикуют вещи, близкие к НФ. Наши издатели лишены болезни дискриминационного раскладывания по полочкам, и это отражается и на авторах…

…Британская НФ является попросту одной из ветвей литературы, она задает извечные вопросы на темы скрытого в нас добра и зла, только что места, в которых эти вопросы задаются, не существуют».

К приведенному Олдиссом списку писателей основного русла, которые пишут вещи, близкие к НФ или просто НФ, можно бы добавить еще Уильяма Голдинга и Колина Уилсона, авторов глубокой философской прозы. (Кстати, в Англии многие авторы и критики предпочитают Сейчас о фантастике говорить не «сайенс фикшн» — «научная беллетристика», а «спекюлейтив фикшн» — «философская беллетристика» или «литература размышлений».).

Среди собственно фантастов лидерами «новой волны» в Великобритании, по словам Олдисса, являются четыре человека. Двое из них принадлежат к поколению самого Олдисса: Джеймс Грэхем Боллард (р. 1930) и Майкл Муркок. А из более молодых — Боб Шоу и Кристофер Прист. Советскому читателю Муркок незнаком вовсе, Олдисс знаком по нескольким рассказам, Боб Шоу по нескольким рассказам и повести «В эпицентре взрыва» («Вокруг света», №№ 1–3/1987), зато К. Приста мы знаем аж по двум романам: «Машина пространства» и «Опрокинутый мир».

Среди других интересных авторов, примкнувших к «новой волне» или взращенных ею, заслуживают внимания: Джон Браннер (р. 1934, знаком нашему читателю по рассказам и роману «Квадраты шахматного города»), Йэн Уотсон, Роб Холдсток, Ричард Каупер, Тэнит Ли (р. 1947), Бэррингтон Бейли, Майкл Кони, Д. Дж. Комптон…

Трудно сказать — возникла ли «новая волна» в США по примеру британской или же независимо от нее — просто потому, что многие американские авторы и сами поняли угрозу, которую несла безудержная коммерческая эксплуатация одних и тех же штампов.

Роджер Желязны (р. 1937), видный представитель американской «новой волны», вообще отрицает существование такого явления. По его словам:

«Название «новая волна» очевидно выдумали критики, когда я и многие другие писатели в начале 60-х пришли к выводу, что писать надо по-другому. Это никогда не носило характера организованного движения. Попросту, независимо друг от друга, мы решили, что произведения НФ стоят на очень низком литературном уровне. В подавляющем большинстве они представляли перелицовку одних и тех же избитых штампов, черты их героев были примитивны, безо всякой внутренней глубины. И, главное, человек в них рассматривался как предмет. Мне все это очень не нравилось и поэтому я старался писать так, чтобы мои вещи отвечали всем литературным требованиям; чтобы в них были живые люди, с углубленным психологическим содержанием, чтобы композиция была тщательно разработана, чтобы был хороший язык и многомерный фон».

(Из беседы с Яцеком Родеком, «Фантастика», № 9 (24)/1984.).

Скептицизм Роджера Желязного имеет основания. Многие критики, говоря о «новой волне», просто-напросто скопом записывают в нее всех авторов, родившихся после 1940 года. Но как тогда быть с ветеранами НФ и просто с людьми старшего поколения, которые стали писать фантастику сравнительно недавно, но по всем параметрам пишущим именно «новую волну»? Как быть с Фредериком Полом (р. 1919), Гарри Гаррисоном (1925), Джеймсом Блишем (1921–1975), Джеймсом Типтри младшим (псевдоним психолога и писательницы Элис Шелдон, 1916–1987), Филиппом Фармером, Филиппом Кайндредом Диком (1928–1982), Урсулой Ле Гуин (1929—198)?

Хотя никто не спорит, что на формирование «новой волны» наложили неизгладимый отпечаток своеобразие и индивидуальность таких авторов более молодой генерации, как Харлан Эллисон (р. 1934), Роберт Силверберг (1936), Норман Спинрад (1940), Томас Диш (1940), Алексей Паньшин (1940), Джон Герберт Вэрли (1947), Тэнит Ли (1947), Джордж Р. Р. Мартин (1948), Вонда Макинтайр (1948), Джоан Виндж (1948), Гарднер Р. Дозуа (1947), Эд. Брайнт (1945), Майкл Бишоп (1945), Дин. Р. Кунтц (1945), Джо У. Холдмен (1943), Йэн Уотсон (1943), Джордж Алек Эффинджер (1947), Джек М. Данн (1948), М. Джон Гаррисон (1945), Лиза Таттл (1952), Карл Эдвард Вагнер (1945), Джордж Зебровски (1945), Ричард Лупофф, Сэмюэль Р. Дилейни, Челси Куин Ярбро, Грегори Бенфорд, эндрью джон оффут (именно так — все строчными буквами!), Уолтер де Билл младший, Гэрри Майерс и многие, многие другие.

Почему мы все же объединяем столь разных авторов разных поколений? Что их роднит? Ну, как уже было сказано, высокий литературный уровень. Это первая и главная составляющая «новой волны». Далее — углубленный интерес к психологии человека, к тайнам, скрытым в глубинах подсознания. Фантастика тут дает возможность создавать ситуации, недоступные прозаикам основного русла, что позволяет исследовать психику человека более глубоко и всесторонне. Это направление называется «внутренний космос». Непревзойденным мастером его был Филипп К. Дик.

Далее, для «новой волны» характерен интерес к гуманитарным наукам. Если писатели кэмпбелловского поколения в своих произведениях базировались на достижениях техники и таких наук, как астрономия, математика, физика, химия и биология, то «новая волна» ориентируется на философию, этнографию, психологию, лингвистику, социологию.

И, наконец, «новая волна» апеллирует к культурным архетипам, обращается к тому, что философ и психолог Юнг назвал «коллективным бессознательным». «Новая волна» охотно использует древнюю мифологию, предания, легенды, эпосы. И тут она неожиданно смыкается с упоминавшимся в начале жанром «фэнтези».

Отступление второе: Жанр «Фэнтези».

Как уже говорилось, в США основы жанра фэнтези в современном его виде заложили Г. Ф. Лавкрафт и Р. Э. Говард. А восходит своими истоками фэнтези к Эдгару По, Г. Уолполлу, циклу легенд о рыцарях круглого стола, народным сказкам, преданиям и легендам. Дело Лавкрафта и Говарда продолжили их последователи, группировавшиеся вокруг журнала «Вейрд тэйлз» и издательства «Аркхэм Хауз», Аугуст Дерлет, Кларк Эштон Смит, Мэнли Уэйд Уэллмэн, Фрэнк Белкнэп Лонг, Кларк Кэмпбелл, Джеймс Бранч Кэбелл, Генри Каттнер, Роберт Блок, Лорд Дансейни. Много потрудились в кузнице «мечей и магии» Лайон Спрэг де Камп, Фриц Лейбер, Ли Брэкет, Эндри Нортон — признанные ветераны жанра. За сумму достижений в области фэнтези Лейбер в 1975 г., а Спрэг де Камп в 1976 были награждены премией памяти Дж. Р. Р. Толкина — «Гэндальф» — и титулом «Гранд мастер». Популярны среди любителей фэнтези имена авторов средней генерации: Томаса Барнетта Суона (р. 1928) и Линвуда Врумена Картера (р. 1930). Лин Картер известен не только как автор, но и как активный издатель, составитель сборников фэнтези в издательстве ДАУ Букс. Из авторов новой генерации успели прославиться в области фэнтези Карл Эдвард Вагнер (р. 1945), Тэнит Ли (1947), Гери Майерс, Мэрион Циммер Брэдли, Ричард Адамс, Патриция А., Мак Киллиц, Джон Краули, Кэролин Дж. Черри, Уолтер де Билл младший и многие другие.

Совершенно беспрецедентным явлением не только в фантастике, но и в мире литературы вообще стали эпический цикл о Средиземье филолога, профессора Лидского и Оксфордского университетов, издателя шедевров староанглийской литературы Джона Рональда Руэла Толкина (1892–1973). Цикл состоит из повести «Хоббит, или туда и обратно» (1937), трилогии «ВЛАСТЕЛИН КОЛЕЦ» (1854–1955) и книги «СИЛМАРИЛЛИОН» (1977), состоящий, в свою очередь, из трех книг: а) собственно «СИЛМАРИЛЛИОН», б) «АКАЛЛАБЕТ» и в) «КОЛЬЦА ВЛАСТИ». Цикл описывает историю и мифологию выдуманного Толкиным мира — Средиземья и пользуется огромной популярностью во всем мире. У нас вышла повесть «Хоббит» и первый том трилогии «Властелин колец».

Сейчас положение таково, что 80 % всей западной фантастики это фэнтези. Из ведущих мастеров «новой волны» преимущественно фэнтези пишут Роджер Желязны и Майкл Муркок, остальные, как, например, Урсула Ле Гуин и Роберт Силверберг, делят свои привязанности между фэнтези и сайенс фикшн.

Фэнтези можно вкратце охарактеризовать как сказочную литературу для современных взрослых читателей. Это романы о волшебниках и героях, драконах, эльфах, демонах, гоблинах и гномах, о магических перстных и зарытых сокровищах, утонувших континентах и забытых цивилизациях с использованием реально существующей или выдуманной мифологии. Это сказки, написанные с применением всего арсенала средств, выработанных литературой за тысячи лет развития.

Сейчас у нас этот жанр почти не встречается. Можно вспомнить повести «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких, «Башня птиц» О. Корабельникова и «Голубой кедр» Елены Грушко, рассказы «Шотландская сказка» В. Щербакова, «Дальнейшему хранению не подлежит» Р. Подольного, «Подарки Семиллиранды» Б, Руденко, некоторые рассказы из сборника Ю. Никитина «Далекий светлый терем». Кажется, все… А между тем в жанре фэнтези заложены большие потенции, особенно если учесть огромный интерес современного человека к своим корням, своей истории и своему культурному наследию.

Область, определенная фэнтези, одним краем пересекается с царством сказок и мифа, другим — с зоной сюрреализма и еще одного мощного пласта современной литературы, магического реализма. Но это уже тема отдельного исследования и к ней я надеюсь вернуться в другой статье. В этом же обзоре ограничимся сказанным.

Конец отступления.

Годом оформления британской «новой волны» можно считать 1964, когда к руководству журналом «Нью уорлдз» пришел Майкл Муркок. В США новый импульс к развитию фантастики дали два события. В 1966 году Деймон Найт начал выпуск серии антологий «Орбита», а в 1967 году вышла в свет антология оригинальных произведений «Опасные видения», составленная Харланом Эллисоном. Эти сборники пользовались огромной популярностью. В них дебютировали многие молодые авторы, но печатались также и признанные ветераны НФ. Произведения, вошедшие в «Опасные видения», получили две премии Хьюго и две премии Небьюла. А Харлан Эллисон стал именоваться главным пророком «новой волны».

Важнейшим критерием отбора произведений для этих антологий служила нестандартность, отказ от кэмпбелловского шаблона, от унылых штампов и примитивных, заезженных схем прежней фантастики. В американской фантастике периода Кэмпбелла строго соблюдались три табу: 1) запрещались нападки на религию; 2) запрещалось излагать идеи, близкие по духу к коммунистическим; 3) не допускалось никакой сексуальной проблематики. X. Эллисон решительно отверг все эти табу и предоставил своим авторам полную свободу (которую те не сразу оценили). Девиз Эллисона был такой: все дозволено при условии высокого литературного уровня.

Ну, насчет того, каков в действительности получился уровень «Опасных видений», ничего сказать не могу. Я его не читал (за исключением трех рассказов). Мнения же тех, кто читал, расходятся. Одни в восторге, другие проявляют скептицизм. Станислав Лем, разбирая произведения, входящие в антологию, меланхолически замечает: «То, что уже не является стандартной НФ, еще не обязательно является хорошей литературой».

Наш читатель мог познакомиться с одним рассказом из «Опасных видений». Это «Иуда» Дж. Браннера, напечатанный в 1988 году в «Науке и религии». Рассказ как рассказ, ничего особенного. Но допускаю, что американцев, отличающихся в массе своей набожностью, он мог шокировать. Так же как, скажем, рассказ Т. Старджона «Если бы все люди были братьями, разрешили бы вы одному из них жениться на своей сестре?», посвященный кровосмесительству.

Подчиняясь многочисленным просьбам читателей, Эллисон составил еще одну антологию «Снова опасные видения» (1972) и обещал выпустить последний сборник цикла «Последние опасные видения», но до сих пор так и не вышел (по сведениям на 1987 год).

У «новой волны» было немало противников среди любителей традиционной НФ. «Новую волну» обвиняли в эстетическом уходе от действительности, в приверженности к бессодержательным формальным изыскам и т. д. Массовый читатель НФ, привыкший к определенным стандартам и не приученный излишне утруждать мозги, не принял этого эксперимента. У базисного издания британской «новой волны», журнала «Нью уорлдз» возникли трудности с удержанием тиража. Зато повышение литературного уровня привело к тому, что журналом заинтересовался Британский совет по искусству. И благодаря дотациям совета журнал смог продержаться и даже печатать цветные иллюстрации на мелованной бумаге. В нем, помимо уже перечисленных британских авторов, печатались и американцы Роджер Желязны и Джини Вулф (р. 1930).

Как я уже упоминал, Норман Спинрад именно это время (1966–1970 гг.), т. е. время яростного натиска «новой волны», считает «золотым веком» фантастики. Что же последовало за этим периодом «бури и натиска», когда, по словам Д. Ганна, «увял и завершился эксперимент «Нью уорлдз» и «революция закончилась»? Когда формальные поиски перестали поражать, а тематическая вседозволенность шокировать? Означает ли это, что «новая волна» прошла бесследно, не оставив следа? Ни в коем случае.

«Волна», разрушив привычные догмы, вывела западную фантастику на новые рубежи, открыла новые горизонты, поставила новые цели. После этого пошла нормальная работа по освоению вновь открывшегося литературного пространства. Появилось новое поколение авторов НФ и расширились возможности их публикации. Свои разнообразнейшие произведения они могли печатать в антологиях «Орбита» и в других, редактируемых Дэвидом Джеррольдом, Бондой Макинтайр вместе с Сьюзэн Дженис Андерсон, Эдом Брайантом и Робином Скоттом Уилсоном. Последний, кстати, организовал на территории Кларионского колледжа так называемые кларионские мастерские для авторов НФ. Позже эти «мастерские» были перенесены в университет штата Мичиган. В них прошли обкатку многие авторы НФ нового поколения.

К концу 70-х годов количество антологий несколько уменьшилось, и стабильно продолжали выходить следующие циклы: «Орбита» Деймона Найта, «Нью дименшенз» («Новые измерения») Роберта Силверберга и «Юниверс» («Вселенная») Терри Карра. Но выпуск книг в целом рос неуклонно.

Джеймс Ганн в третьем томе Своей литературно-теоретической антологии «Дорога к научной фантастике» приводит такую статистику: «В 1972–1978 гг. число названий, выпущенных в твердой обложке, возросло с 103 до 412, а число дешевых изданий в мягкой обложке — с 235 до 777. Примерно половина — это оригинальные произведения, вторая половина — переиздания. 1189 названий, выпущенных в 1976 году книг НФ, означает, что каждая восьмая или девятая книга, вышедшая в этом году, принадлежала научной фантастике». (Имеются в виду книги, вышедшие в США. — Д. Е.).

По сведениям из разных источников, поток публикаций НФ в странах Запада продолжает постоянно возрастать как в абсолютном, так и в процентном отношении.

Словом, на примере развития американской НФ мы видим нормальный литературный процесс со своими спадами и взлетами, со сменой поколений авторов, с поисками и находками. Этот процесс, как заметили Пол Андерсон и Деймон Найт, развивается циклически или волнами. По их наблюдениям, новые авторы и новые изобразительные средства в НФ появляются с циклом, примерно равным 12 годам. Гернсбековский журнал «Эмейзинг сториз» возник в 1926 году, через двенадцать лет, в 1938, Кэмпбелл стал главным редактором «Эстаундинг», появилось много новых авторов и журналов. 1950 год — это год таких серьезных журналов как «Гэлэкси» и «Мэгэзин оф фэнтези энд сайенс фикшн». Через 14 лет, в 1964 г., началась «новая волна» в Англии, а двумя годами позже и в США. В 70—80-х гг. фантастический бум на Западе становится воистину фантастическим.

В нашей стране ничего подобного не наблюдается. У нас, пожалуй, было лишь два благоприятных для развития фантастики периода: первое послереволюционное десятилетие и «золотой век» 1957 — начала 70-х гг. Все остальное время наша фантастика была вынуждена доказывать свое право на существование и бороться за элементарное выживание.

Особенно туго в последние застойные десятилетия пришлось молодым авторам. Если взять любого английского или американского писателя НФ, то выясняется, что первая книга у него вышла, когда автору было двадцать с небольшим. Азимов выпустил первую книгу в 19 лет. Хайнлайн, у которого первая книга вышла, когда ему было 30, слыл среди авторов «конюшни Кэмпбелла» стариком. У нас сейчас есть десятки тридцати-сорокалетних авторов, не имеющих за душой ни единой книги.

Но тут следует сделать еще одно отступление, касающееся не только фантастики, но всего книгоиздательства в целом.

Отступление третье.

Возможно, весь мир заблуждается, но во всем мире считается, что книги пишутся и издаются для читателей.

Принцип работы издательств в большей части света предельно прост — если книга не нужна читателю, то ее не издают, если нужна — издают. А чтобы проверить — нужна ли, используют пробный тираж. Возьмем, к примеру, сборник Рэя Брэдбери «Человек с картинками», впервые выпущенный издательством Даблдэй в феврале 1951. С тех пор сборник непрерывно переиздавался разными издательствами. В частности, издательство Бэнтэм с апреля 1952 по август 1979 издавало 35 раз! На 36-м издании красуется горделивая надпись; «Тираж превысил 2 миллиона экземпляров». Идея элементарна — пока книгу берут, ее надо издавать. Вот и все.

Если же взглянуть на работу наших издательств, то создается впечатление, что это не организации, созданные для удовлетворения читательского спроса, а какие-то таможенные учреждения, существующие с целью не пущать и не давать. Не давать читателю то, что он хочет, и навязывать ему то, чего ему не надо. Магазины завалены мегатоннами макулатуры, которую никто не читал, не читает и читать не будет, а читатели в это время сами переводят и перепечатывают на машинках фантастику, ту самую, на издание которой, как нас уверяют, не хватает бумаги.

И вообще, книга у нас рассматривается не как товар, имеющий как духовную, так и коммерческую ценность, а как промежуточная форма существования бумаги между бумажной фабрикой и складом макулатуры.

Во всем мире давно поняли, что гении уровня Гете или Достоевского рождаются в количестве 2–3 человек на столетие. Пишущих же — десятки тысяч. И если ты явно не гений, то, если хочешь, чтобы тебя читали — специализируйся. Найди свою «экологическую нишу», свой жанр и подумай, что интересного ты сможешь сказать читателю. И мы видим, что на Западе издаются как писатели уровня Фолкнера и Джойса (именно таких и именуют там словом писатель — «райтер»), так и профессионально грамотные ремесленники (именуемые «стори теллерз» — рассказчики), специализирующиеся в области детектива, приключений, вестернов, «космических опер», готических историй, мелодрам и т. д. Все это покупают, значит, это кому-то нужно.

Нас же поучают, что писатель должен ориентироваться на высочайшие образцы прозы всех веков и народов (ну конечно должен — кто спорит? — да только у всех ли получится?) и создавать шедевры для всего народа в целом, для всех слоев населения в равной мере. Специализация не наш путь. Можно, конечно, сколько угодно все это оспаривать, доказывать, что для всех — значит ни для кого, но все это будут слова. Лучшее доказательство — дело. Эта политика создания натужных шедевров для всех велась десятилетиями и пришло, наконец, время платить по векселям. Давайте зайдем в любой книжный магазин, станем перед книжными завалами на полках и спросим — где эти шедевры, где эти гениальные творения, которые вы нам обещали?..

Возможно нам ответят, указывая на полки, забитые серостью, что это вот и есть, и добавят нечто насчет неразвитого вкуса читателя, не поднявшегося до их понимания. Может, нам даже прочтут лекцию о том, что читателя надо долго и вдумчиво воспитывать, что надо формировать читательский спрос Тут невольно вспомнишь «Уловку-22» Дж. Хеллера. Там один из героев закупил как-то огромную партию затоваренного хлопка. Не зная, куда этот хлопок сбыть, он начинает формировать потребительский спрос, пытаясь заставить своих однополчан есть пирожные из хлопка…

Формирователи читательского спроса полностью игнорируют тот факт, что на «черных рынках» продают не одну только фантастику или детективы. Данте, Цветаева и Маркес там идут за большую цену, чем томик ЗФ или БСФ…

А нас тем временем пугают ужасами коммерческого книгоиздания — мол, дай им волю и будут печатать одну только пошлость, порнографию и низкопробные детективы. До чего мы докатились! Оказывается, на восьмом десятилетии Советской власти жители «самой читающей в мире страны» — это сплошь эротоманы, сексуальные маньяки, скрытые садисты и люди с испорченными и извращенными вкусами. Такое ощущение, что люди, с чьих уст не сходят слова «народ» и «народный», этому самому народу ни на грош не доверяют. Не верят в способность народа самому разобраться, что есть что.

Если обратиться к издательской практике Запада, то видно, что действительно печатается немало низкопробной продукции. Но ведь и серьезных авторов издают. И хорошо издают. Да, может быть, какой-нибудь бестселлер выйдет в миллион экземпляров, а Диккенс, скажем, получит в том же издательстве тираж в 10 000. Но вот в чем дело. Каждый издатель очень хорошо знает, что нет ничего более мертвого, чем прошлогодний бестселлер.

Вчера еще он шел нарасхват, сегодня уже забыт и больше о нем никто никогда не вспомнит. А Диккенс потому и классик, что на него существует ровный, постоянный спрос. И его уже сто лет выпускают каждый год тиражом в 10 000 и еще сто лет выпускать будут. Так что в конечном счете больший-то тираж оказывается у Диккенса, чем у автора бестселлера. Классика именно потому и классика, что пишут ее не только для своего времени, но и для многих последующих поколений. Творчество великих ориентировано во времени, а не в пространстве.

Нормальный литературный процесс включает в себя как «Идиота», так и фельетон в «Крокодиле». Первый — на века, второй удовлетворяет какую-то сиюминутную потребность. Но нужны оба, и тот и другой, и вместе с ними весь широкий и многоцветный спектр литературы, находящийся между этими крайностями. Как говорил А. П. Чехов, есть собаки большие и маленькие, но важно, чтобы каждая гавкала своим голосом. Попытки же подстричь все литературные явления под некий шаблон усредненного шедевра приводят лишь к тиражированию серости. Что, к сожалению, у нас и случилось.

Надеюсь, читатель не заподозрит меня в желании ошарашить его каким-то небывалым откровением. Все, что я сказал по поводу книгоиздания, — это совершенно элементарные, совершенно очевидные вещи, которые не нужно было бы повторять, да только вот беда — у нас эти трюизмы надо доказывать! Ибо создавшееся положение выгодносложившемуся за десятилетия определенному влиятельному кругу лиц, которых никакими доводами разума не прошибешь именно потому, что им так выгодно…

Конец отступления.

Не будем, однако, пессимистами. В стране идет перестройка и появилась надежда на перемены в области издательской политики и на изменение отношения к фантастике со стороны издательств, которые ее до сих пор не печатали. Тут главный вопрос в том, что наши редакторы в массе своей не имеют о современной зарубежной фантастике, о ее уровне и достижениях ни малейшего понятия. Поэтому и нашу фантастику они судят, пользуясь устаревшими критериями. (Я не имею в виду редакторов издательств, регулярно печатающих НФ, таких, как «Молодая гвардия» и «Знание»).

Сейчас же, когда в издательстве узнают, что ты принес фантастику, тебя первым делом обзывают «наш Жюль Верн». Если редактор помоложе, он может еще и Брэдбери с Азимовым вспомнить. Но это, считай, повезло — на эрудита нарвался. Но даже и эрудиту невдомек, что пик творчества Брэдбери был в 50—60-х годах, а с тех пор, если судить по временами появляющимся в нашей печати его новым рассказам, он безнадежно исписался и раз за разом повторяет самого себя. В последних его вещах много эмоций, ужасов и восторгов, но чему он ужасается и чем восторгается, совершенно непонятно. В Штатах это может быть и идет на ура, ибо, как писал С. Лем, разбирая творчество позднего Брэдбери, «американский читатель, в особенности массовый, легко покупается на лирические банальности», но нам-то они зачем? Что же касается Азимова, то, по словам того же Лема, «с точки зрения чисто литературного мастерства, Азимов по сравнению с Брэдбери — полный ноль».

И однако любое фантастическое произведение наши редакторы как бы сверяют с Брэдбери (лирика) и с Азимовым (наука и техника). Повторю — это в лучшемслучае.

Будь моя воля, я издал бы самым массовым тиражом с десяток книг зарубежной фантастики и обязал бы всех издателей с ними ознакомиться (да и читателей тоже), чтобы они получили хотя бы минимальное представление о том, что такое современная фантастика и на что она способна. Список этих книг мог бы быть таким:

1. Хорошо подобранный сборник рассказов Джеймса Грэхэма Болларда.

2. Брайан Олдисс. МАЛАСИЙСКИЙ ГОБЕЛЕН.

3. Урсула К. Де Гуин. ИЗНАНКА ТЬМЫ.

4. Филипп К. Дик. ЧЕЛОВЕК В ВЫСОКОМ ЗАМКЕ.

5. Гарри Гаррисон. ПОДВИНЬСЯ! ПОДВИНЬСЯ!

6. Гарри Гаррисон. ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКИЙ ТУННЕЛЬ, УРА!

7. Джон Браннер. СТОЯТЬ НА ЗАНЗИБАРЕ (варианты перевода: СТОЙ НА ЗАНЗИБАРЕ; ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ НА ЗАНЗИБАРЕ).

8. Роберт Силверберг. НОЧНЫЕ КРЫЛЬЯ.

9. Джини Вулф. КНИГА НОВОГО СОЛНЦА.

10. Роджер Желязны. ПОВЕЛИТЕЛЬ СВЕТА.

Разумеется, эта подборка отражает лишь мой личный, субъективный вкус, но мне кажется, что какое-то представление о положении дел в современной фантастике она дает. Допускаю, что некоторые из этих вещей многим читателям и издателям могут показаться непонятными.

Ведь мы не только плохо знаем современную западную фантастику — мы плохо знаем всю современную западную литературу. И если учесть, что роман Браннера «Стоять на Занзибаре» написан с использованием литературной техники, выработанной, Дос Пассосом, что Джини Вулфу явно импонируют композиционные и психологические разработки Фолкнера, и что в творчестве Болларда и Олдисса заметно влияние Кафки и Джойса, то трудности в восприятии этих авторов неподготовленным читателем неизбежны…

Да… Но это все мечты. Есть ли какие-нибудь реальные сдвиги? Я пока насчитываю два: 1) журналы сейчас печатают фантастику гораздо чаще и больше, чем в предыдущие годы; 2) создано Всесоюзное творческое объединение молодых писателей фантастов (ВТО МПФ) и оно начало выпуск сборников фантастики. Сборники эти выходят и в рекордно короткие для нашей страны сроки (несколько месяцев после составления) и в них печатаются рассказы и повести самых разных направлений, написанные молодыми авторами.

Тут надо сделать совсем небольшое отступление. Джеймс Ганн, анализируя путь развития американской фантастики с точки зрения возможности печатания молодых авторов, выделяет три основных этапа. В эпоху Гернсбека и Кэмпбелла всю политику определяли редакторы журналов НФ. Если им произведение не нравилось, то идти с ним было некуда. Разве что в любительский журнал — фэнзин — где гонораров не платили.

В 50-х годах журналы такой монополии лишились. Рынок наводнили массовые дешевые издания карманного формата в бумажных переплетах, так называемые «покет-бук» и «пэйпербэк». Молодой писатель мог сразу идти в издательство и выпустить свой роман или сборник рассказов без того, чтобы предварительно печатать их в журналах.

Позже появились популярные антологии, составляемые из новых, ранее не печатавшихся произведений, типа «Орбита», «Нью дименщенз» или «Юниверск», и это еще более расширило возможности печатания начинающих писателей-фантастов.

Так вот, мы, кажется, перешагнув через два этапа, сразу пришли к третьему. Журналов НФ у нас как и не было, так и нет. И неизвестно — будут ли. Такое ощущение, что за тридцать лет все уже устали от разговоров о необходимости таких журналов. На реальное дело сил не осталось. Массовым изданием книг НФ карманного формата нас тоже не балуют. Издательство «Мир» выпускает 2–3 книги зарубежной фантастики в год, а «Молодая гвардия» 10–12 книг фантастики отечественной. Согласитесь — это капля в море. С появлением ВТО МПФ шансы начинающих литераторов увеличиваются. Вопрос теперь в том, каков будет уровень этих сборников. Я успел прочесть только самый первый выпуск «Румбов», и, на мой взгляд, первый блин не вышел комом. Но, вообще говоря, известие о создании ВТО МПФ и выпуске «Румбов» вызвало в умах раскол и смятение. Одни за, другие априори против. Насколько сильно это смятение, можно судить по двум цитатам. До создания ВТО МПФ:

«…если мы хотим, чтобы советская фантастика занимала в советской и мировой культуре место, принадлежащее ей по праву, место действительного пропагандиста самых передовых идей, была бы на деле могучим средством воспитания молодого поколения и действительно острым оружием в идейной схватке двух миров; если мы хотим, чтобы наша фантастика развивалась и совершенствовалась качественно, — мы должны обеспечить ровный, систематический поток ее публикаций . (Разрядка моя. — Е. Д.). Другого пути просто не существует».

А. Стругацкий, Б. Стругацкий. Многие Из Вас Спрашивают… (Ответы На Письма Читателей), «Уральский Следопыт», № 4/87.

После создания ВТО МПФ:

«…заполнять столь многочисленные сборники, хочешь не хочешь, а придется литературой самого низкого сорта. Это может вызвать мощный селевой поток малопривлекательного, серого чтива, в котором утонут редкие, действительно талантливые произведения. Отечественная фантастика резко понизит свой уровень, начнет стремительно терять читателей».

А. Стругацкий, Из Интервью, Данного Ведущему Рубрику «Курьер Нф». «Бюллетень Нтр», № 21(84)/1988.

Позволю себе не согласиться с уважаемым мэтром. Талантливая вещь на то и талантлива, чтобы не утонуть в окружении любой серости. Главное, чтобы она была напечатана. Я нахожу, что во фразе заслуженного мастера явственно проступает привычное наше высокомерное недоверие к способности читателя самому разобраться, что есть что.

Тут интересен опыт поляков. Лет этак десять назад варшавское издательство КАВ пошло на небывалый эксперимент. Оно решило наладить массовый выпуск фантастики и публиковало абсолютно все, что приносили в редакцию. Главной задачей издательства было не качество выпускаемой продукции, а количество книг и новых авторов. Вышло множество книг, среди которых были как серые стандарты, так и откровенно графоманские поделки. Критике они подверглись безжалостной, ибо это действительно был тихий ужас, а не литература. Эффект этих публикаций был такой, как если бы ткнули горящей головней в осиное гнездо. Интересующаяся фантастикой польская общественность всколыхнулась и как бы пробудилась от спячки. И последствия КАВовского эксперимента оказались странными и замечательными. Иначе как чудом случившееся и назвать трудно. Возмущение и справедливый гнев с одной стороны и возможность публикации с другой заставили взяться за перо многих талантливых молодых людей, о которых в другой ситуации никто никогда и не узнал бы, и вот за десять лет выросло целое поколение новых, талантливых авторов. И сейчас со всей ответственностью можно сказать, что из всех соцстран именно Польша занимает ведущее положение в области фантастики. Тот, кто прочитал хотя бы несколько номеров журнала FANTASTYKA, или хотя бы по одной книге таких авторов как Гжегож Бабуля, Марек Баранецки, Эдмунд Внук-Липиньски, Анджей Джевиньски, Анджей Зимняк, Адам Вишневски-Снерг, Виктор Жвикевич, Марек Орамус, Марек Панкциньски, Мачей Паровски, Яцек Пекара, Влодзимеж Ружицки, Анджей Сапковски, Яцек Савашкевич, Гжегож Стефаньски, Адам Сыновец, Дарослав Ежи Торунь, Мирослав П. Яблоньск и т. д. и т. п. со мной согласится.

Так что, как говорил Наполеон, надо ввязаться, а там видно будет. Поток публикаций нам необходим, чтобы у нас была опора под ногами. Розы же, в конце концов, произрастают на хорошо унавоженной почве. Навоз производить мы уже научились. Давайте учиться выращивать на нем цветы.

Опыт библиографии.

Фантастика в публикациях минчан — участников Всесоюзного семинара Всесоюзного творческой) объединения молодых писателей-фантастов, проведенного в Минске (Ислочь) в январе 1989 г.

АНУФРИЕВ, ГЕННАДИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ (1948).

Техническая ошибка // Знамя юности. — Мн., 1984. — 10 июня.

Почти первый контакт // Знамя юности. — Мн., 1986. — 10 марта; (В соавт. с В. Н. Цветковым).

БРАЙДЕР, ЮРИЙ МИХАЙЛОВИЧ, ЧАДОВИЧ, НИКОЛАЙ ТРОФИМОВИЧ (1948).

Нарушитель // Знамя юности. — Мн., 1983, — 4 сентября.

Последний день практики // Рабочая смена. — Мн., 1984. — № 1.

Экзамен // Рабочая смена. — Мн., 1984. — № 2.

Инопланетный сюрприз // Рабочая смена. — Мн., 1984. — № 5.

Каникулы на Луне // Рабочая смена. — Мн., 1984. — № 7.

День рождения отца // Рабочая смена. — Мн., 1984, — № 8.

Огненное небо // Рабочая смена. — Мн., 1984. — № 9.

Опасное лекарство // Неман. — Мн., 1984. — № 11.

Игра в прятки // Рабочая смена. — Мн., 1984. — № 12.

Лес Ксанфы // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 2.

Личный контакт // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 5.

Резидент Земли // Рабочая смена. — Мн., 1985, — № 8.

Следы рептилии // Интеграл. — Мн., 1985. — 24, 31 октября, 7, 21 ноября.

Поселок на краю Галактики // Химия и жизнь. — М., 1986. — № 12.

То же // Поселок на краю Галактики: Сборник научной фантастики: Библиотека журнала «Химия и жизнь». — М.; Наука, 1989.

Телепатическое ружье // Рабочая смена. — Мн., 1987. — № 1.

Сигнал тревоги // Химия и жизнь. — М., 1987, — № 6.

Рукопись, затерявшаяся в архиве // Химия и жизнь. — М., 1987. — № 12.

Против течения // Неман. — Мн., 1988. — № 7.

Ад на Венере: Повесть // Парус. — Мн., 1988. — № 7.

АНИКЕЕВ, ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ (1950).

Мертвая зыбь и «новая волна» (статья) // Парус. — Мн., 1988. — № 7.

Эта фантастическая «Фантастика» (статья) // Парус. — Мн., 1989. — № 7.

Страна Фантазия (статья) // Парус. — Мн., 1988. — № 7. (В соавт. с А. В. Аникеевым).

БЕЛОУСОВ, ОЛЕГ ПАВЛОВИЧ (1945).

Салют, парень! // Знамя юности. — Мн., 1987. — 10 сентября.

БУЛЫГА, СЕРГЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ (1953).

Украденный остров // Знамя юности. — Мн., 1985. — 24 марта, 14 апреля.

Обычная история // Знамя юности. — Мн., 1985. — 9 августа.

Снегопад // Знамя юности. — Мн., 1986. — 21 декабря.

Мудрый глаз // Зорька. — Мн., 1987. — 9 января.

Запруда // Знамя юности, — Мн., 1987. — 5 июня.

Слово и дело // Родник. — Мн., 1988. — № 2.

Авария // Знамя юности. — Мн., 1988. — 4 февраля.

Сокращение штатов // Родник. — Мн., 1988. — № 3.

Раскардаш // Родник, — Мн., 1988. — № 5.

Скороход // Парус. — Мн., 1988. — № 7.

Три слона // Дополнительное расследование. Т. 2. — М., Молодая гвардия, 1988.

ГУСЕВ, ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ (1949).

Назначение // Знамя юности. — Мн., 1983. — 8 мая.

ДРОЗД ЕВГЕНИЙ АНУФРИЕВИЧ (1947).

Маленький Проколхармов // Знамя юности. — Мн., 1973.

Повторная проверка // Знамя юности. — Мн., 1983. — 4 сентября.

Эффект присутствия // Неман. — Мн., 1984. — № 11.

Коробка с логисторами // Юный техник. — М., 1985. — № 5.

Бесполезное — бесплатно // Рабочая смена. — Мн., 1987. — № 8.

Что дозволено человеку // Парус. — Мн., 1988. — № 1. (В соавт. с Б. В. Зеленским).

Драма в Эфесе // Родник. — Мн., 1988. — № 5.

Скорпион (повесть) // Уральский следопыт. — Свердловск, 1988. — № 5.

Рецепт из Каны Галилейской // Знамя юности. — Мн., 1988. — 5 мая.

Стоять, бараны! // Парус. — Мн., 1988. — № 7.

Троглодиты Платона (повесть) // Металлург. — М., 1989. — № 1.

ЗЕЛЕНСКИЙ, БОРИС ВИТАЛЬЕВИЧ (1947).

Психологический эффект, или Адепты адаптации // Знамя юности. — Мн., 1983. — 17 июля.

То же, под назв.: Адепты адаптации // Неман. — Мн., 1984. — № 11.

Уцелеть до обеда // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 11.

Экспонаты руками не трогать // Рабочая смена. — Мн., 1986. — № 6.

Что дозволено человеку // Парус. — Мн., 1988. — № 1. (В соавт. с Е. А. Дроздом).

Весь мир в амбаре (повесть) // Парус. — Мн., 1988. — №№ 10, 11.

ЗЕНЕВИЧ, АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ (1953).

Благосклонный покровитель // Знамя юности. — Мн., 1982. — 11 июля.

В лагуне // Знамя юности. — Мн., 1983. — 27 марта.

ЗЫГМОНТ, ЛАРИСА ПРОКОФЬЕВНА.

Вклад — время // Вечерний Крым. — Симферополь, 1981.

КОЛБАНОВ, СЕРГЕИ ВАСИЛЬЕВИЧ (1970).

Краска // Знамя юности. — Мн., 1987. — 26 февраля.

Идеальное существо // Знамя юности. — Мн., 1988. — 21 августа.

МОИСЕЕВ, АНАТОЛИЙ ФЕДОРОВИЧ (1942).

Если бы… // Трактор. — Мн., 1979. — 18 августа.

Последняя встреча // Мотовелозаводец. — Мн., 1975. — 21 февраля.

Картина // Трактор. — Мн., 1987. — 14 апреля.

НОВАШ, НАТАЛЬЯ ВЛАДИМИРОВНА.

Сказка для младшего брата // Знамя юности. — Мн., 1981. — 27 февраля.

Легенда о первом рассказе // Знамя юности. — Мн., 1981. — 6 сентября.

Там, где назначена встреча // Знамя юности. — Мн., 1982. — 24 октября.

Образец уникальности // Знамя юности. — Мн., 1983. — 30 октября.

Непрочитанная тетрадь // Неман. — Мн., 1984. — № 11.

Чтобы сделать выбор // Неман. — Мн., 1987. — № 7.

ОРЕХОВ, НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (1953), ШИШКО, ГЕОРГИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ (1952).

Ферраритет // Знамя юности. — Мн., 1984. — 26 февраля.

Вечный двигатель третьего рода // Вокруг света. — М., 1985. — № 9.

Трамвай на улице Липовой // Юный техник. — М., 1986. — № 3.

Эмоскафандр // Уральский следопыт. — Свердловск, 1986. — № 8.

Пробный эксперимент // Знамя юности. — Мн., 1986. — 30 ноября.

Каждый день в 13.00 // Фантастика-86. — М., Молодая гвардия, 1986.

Отсюда не гонят в шею // Техника и наука. — М., 1987. — № 4.

То же, под назв.: Меняла из соседней галактики // Социалистическая индустрия. — М., 1988. — 10 апреля.

То же, под назв.: Планета, с которой не гонят в шею // Орехов Н., Шишко Г. Белое пятно на карте: Фантастические рассказы. — М., Молодая гвардия, 1989.

И эта, кусачая… // Молодой дальневосточник. — Хабаровск, 1987. — 11 сентября.

Странная книга // Вокруг света. — М., 1987. — № 9.

То же, под назв.: Сумасшедшая книга // Орехов Н., Шишко Г. Белое пятно на карте: Фант. рассказы. — М., Молодая гвардия, 1989.

Новогодний подарок // Молодой дальневосточник. — Хабаровск, 1987. — 31 декабря.

Охотники за молниями // Фантастика-87. — М., Молодая гвардия, 1987.

Последняя… // Мотовелозаводец. — Мн., 1988. — 1 января.

Робин Гуд — Сережка Лазарев // Юный техник. — М., 1988. — № 1.

То же, под назв.: Тайна старого подвала // Орехов Н., Шишко Г. Белое пятно на карте: Фант. рассказы. — М., Молодая гвардия, 1989.

Как смеются на Альдебаране // Трактор. — Мн., 1989. — 18 января.

То же // Знамя юности. — Мн., 1989. — 3 февраля.

Вечный карандаш // Орехов Н., Шишко Г. Белое пятно на карте: Фант. рассказы. — М., Молодая гвардия, 1989.

Герильеро // Там же.

Белое пятно на карте // Там же.

Ровно сто лет назад // Там же.

Верол Каторо // Там же.

О вечности, о доблести, о славе // Там же.

ПУГАЧ, ВЛАДИМИР БОРИСОВИЧ (1962).

Звездный путь // Знамя юности. — Мн., 1986. — 21 декабря.

Кладоискатели // Знамя юности. — Мн., 1984, — 26 февраля.

Бегущие на ловца // Автозаводец. — Мн., 1987.

ПУЧКОВ, ЕВГЕНИЙ ЭДУАРДОВИЧ (1968).

Очередной сеанс // Знамя юности. — Мн., 1984. — 13 мая.

Лесник // Знамя юности. — Мн., 1985. — 14 июля.

РЕСЕНЧУК, ВИКТОР ВАСИЛЬЕВИЧ (1955).

Демидыч // Знамя юности. — Мн., 1982. — 7 февраля.

Снегурочка // Знамя юности. — Мн., 1981. — 22 марта.

Первый полет // Знамя юности. — Мн., 1981. — 26 апреля.

Старая история // Знамя юности. — Мн., 1981. — 7 июня.

Понять // Знамя юности. — Мн., 1981. — 4 октября.

Профессиональный читатель // Знамя юности. — Мн., 1982. — 21 марта.

СОЛОДОВНИКОВ, СТАНИСЛАВ ВАСИЛЬЕВИЧ (1942).

Что век грядущий нам готовит (статья) // Знамя юности. — Мн., 1970 — 18 октября.

Первый контакт (статья) // Знамя юности. — Мн., 1971. — 24 апреля.

Роман-предостережение в творчестве Станислава Лема (автореферат канд. дисс.) // Ротапринт БелНИИЗ, М., 1979.

Человек и Неизвестное в научной фантастике (статья) // Вестник БГУ им. В. И. Ленина, 1975, сер. IV, № 2.

Космическая этика (статья) // Знамя юности. — Мн., 1982. — 25 апреля.

Изобретения, в сказках (статья) // Знамя юности. — Мн., 1982. — 13 октября.

Обещания и надежды (статья) // Неман. — Мн., 1984. — № 11.

Прозревшие и обреченные (статья) // Неман. — Мн., 1985. — № 8.

Добриян и Макропулос (статья) // Неман, — Мн., 1986. — № 3.

Вершинное произведение (предисловие) // И. А. Ефремов. Туманность Андромеды. — Мн., Юнацтва, 1987.

В поезде // Знамя юности. — Мн., 1983. — 8 мая.

Поголовно разумный мир // Знамя юности. — Мн., 1985. — 19 мая.

ТРЕТЬЯКОВ, ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ (1937).

Я понятно говорю? // Химия и жизнь. — М., 1983. — № 6.

В гостях у курдля // Знание — сила. — М., 1985. — № 2.

ТРУСОВ, СЕРГЕЙ ПЕТРОВИЧ (1957).

Блудные сыновья Земли // Знамя юности. — Мн., 1984. — 25 марта.

Исполнители желаний // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 7.

Наблюдатель // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 9.

Долгое мгновение Гирсона // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 10.

Экзамен на невероятность // Рабочая смена. — Мн., 1986. — № 4.

Операция «Летучая мышь» // Рабочая смена. — Мн., 1987. — № 10.

Бегство // Уральский следопыт. — Свердловск, 1988. — № 10.

Военная хроника под барабанную дробь крупного калибра // Парус. — Мн., 1989. — № 7.

ЦВЕТКОВ, ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ (1950).

Машина времени // Знамя юности. — Мн., 1969. — 17 июля.

Старик 5251-А // Знамя юности. — Мн., 1970. — 24 апреля.

Недоверчивый Зубакин // Рабочая смена. — Мн., 1975. — № 2.

То же // Знамя юности. — Мн., 1981. — 8 февраля.

Пари // Там же.

Планета Гэйа // Знамя юности. — Мн., 1981. — 26 апреля.

Эликсир молодости // Знамя юности. — Мн., 1981. — 22 марта.

Дождь, которому хотелось курить // Знамя юности. — Мн., 1981. — 7 июня.

То же // Фантастика-87. — М.; Молодая гвардия, 1987.

Дядя Федя, или Марсианин, тайно живущий на Земле // Знамя юности. — Мн., 1981. — 7 июня.

Подслушанный разговор // Знамя юности. — Мн., 1981. — 12 июля.

Минус шестьдесят // Знамя юности. — Мн., 1981. — 6 сентября.

Некстати // Там же.

Где жили бурсоники // Знамя юности. — Мн., 1981. — 4 октября.

Перед полетом // Знамя юности. — Мн., 1981. — 1 ноября.

Девушка, которой не было // Знамя юности. — Мн., 1981. — 13 декабря.

Любовь? // Знамя юности. — Мн., 1982. — 7 февраля.

На вахте // Знамя юности. — Мн., 1982, — 21 марта.

Половина седьмого // Знамя юности. — Мн., 1982. — 25 апреля.

Пришельцы // Знамя юности. — Мн., 1982. — 13 июня.

Почему? // Знамя юности. — Мн., 1982. — 24 октября.

Поэтому можно // Памир. — Душанбе, 1983, — № 5.

Бесконечный путь // Знамя юности. — Мн., 1983. — 11 декабря.

Второе лето // Неман. — Мн., 1984. — № 11.

Почти первый контакт // Знамя юности. — Мн., 1985. - 10 марта (В соавт. с Гусевым В. Д.).

Логика // Знамя юности. — Мн., 1986. — 26 января.

ЭЙПУР, АЛЕКСАНДР ВЛАДИМИРОВИЧ (1955).

Нужны ломаные игрушки // Рабочая смена. — Мн., 1985. — № 12.

Баня // Интеграл. — Мн., 1986. — 4 октября.

Фантаюм-2, или Марсианская скамейка // Парус. — Мн., 1989. — № 7.

Составители Указателя Н. И. Орехов И Е. Э. Пучков.

1.

Ловить бабочку — забить гол в собственные ворота (профессиональный жаргон футболистов).

2.

Сороки — 22 марта, прилет 40 птах.

3.

Стратилат — 21 июня.

4.

Параскева-грязница — 27 октября.

5.

Казанская — 4 ноября.

6.

Зиновий — 12 ноября.

7.

Матрены — 22 ноября.

8.

Студит — 25 ноября.

9.

Карачай — лиственница.

10.

Оморочь — рысь.

11.

Нетопырь, кожан — летучая мышь.

12.

Чир — наледь на снегу.

13.

Влумина — яма, выбоина.