Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9.

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС. СОЧИНЕНИЯ. том 9.

ПЕЧАТАЕТСЯ ПО ПОСТАНОВЛЕНИЮ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

ИНСТИТУТ МАРКСИЗМА — ЛЕНИНИЗМА ПРИ ЦК КПСС.

Карл МАРКС и. Фридрих ЭНГЕЛЬС. СОЧИНЕНИЯ. том 9. (Издание второе ).

Девятый том Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса содержит статьи и корреспонденции, написанные с марта по декабрь 1853 года. Большинство этих статей было опубликовано в американской газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе».

В период, к которому относятся входящие в настоящий том произведения Маркса и Энгельса, в европейских странах господствовала глубокая политическая реакция. После поражения революций 1848–1849 гг. революционно-демократическая печать была задушена. У Маркса и Энгельса не оказалось других возможностей для общения с массами и воздействия на общественное мнение, кроме выступлений на страницах прогрессивной в то время газеты «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе», сотрудником которой Маркс стал с августа 1851 года. Публицистическая работа в «Тribunе» стала с этих пор для Маркса, а также и для Энгельса, которого Маркс неофициально привлек к написанию статей, одной из важных сторон их революционной деятельности.

Наряду с сотрудничеством в «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» Маркс написал в это время ряд статей для чартистской газеты «Реорlе's Рареr», которая начала выходить с мая 1852 г. под редакцией Э. Джонса. Кроме того отдельные статьи Маркса, написанные для «Тribunе», одновременно публиковались в «Реорlе's Рареr». В сокращенном виде некоторые статьи Маркса из «Тribunе» были перепечатаны в немецкой газете «Rеfоrm», которая с марта 1853 г. издавалась в США при ближайшем участии И. Вейдемейера.

Революционная публицистика Маркса и Энгельса была неразрывно связана с их теоретическими занятиями и со всей их партийно-политической деятельностью. Свою журналистскую работу Маркс сочетал с исследованием важнейших проблем политической экономии, с изучением всемирной истории, в том числе истории, экономики и социального строя колониальных стран, внешней политики и дипломатии европейских государств. Энгельс продолжал систематически изучать военные науки, занимался проблемами языкознания, славянскими и восточными языками.

В статьях, написанных для газеты, Маркс и Энгельс опирались на результаты своих научных исследований. В то же время журналистская деятельность помогала им следить за событиями в экономической и политической жизни, собирать факты и накапливать материал для научных трудов. Так значительная часть экономических материалов, приведенных Марксом в статьях для «Тribunе», была позднее использована им в «Капитале». Основоположники научного коммунизма не только сами уделяли исключительное внимание разработке теории, но и побуждали своих сторонников использовать наступивший временный перерыв в революционных боях для пополнения своих теоретических знаний и подготовки к новому революционному подъему. Маркс и Энгельс твердо верили в то, что торжество контрреволюционных сил носит преходящий характер, и эту веру они старались вселить в ряды пролетарских борцов.

Несмотря на отсутствие после роспуска Союза коммунистов какой-либо международной пролетарской организации, Маркс и Энгельс продолжали поддерживать связи с деятелями рабочего движения разных стран, стремясь оказать на них идейное влияние, помочь им в их трудной борьбе в условиях реакции. Через прежних членов Союза коммунистов И. Вейдемейера и А. Клусса Маркс и Энгельс стремились воздействовать на рабочее движение в Америке, через Э. Джонса и других лидеров революционного чартизма — на английских рабочих. Свою публицистическую деятельность в «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» и в «Реорlе's Рареr» Маркс и Энгельс стремились использовать для раскрытия пороков и язв капиталистического строя, для обличения реакционных порядков в европейских государствах, для критики буржуазной идеологии, для обоснования позиции и тактики пролетариата в важнейших вопросах внутренней и внешней политики различных стран.

Серьезным препятствием для пропаганды взглядов Маркса и Энгельса на страницах «Тribunе» служило буржуазное мировоззрение ее редакторов. Это обстоятельство требовало от Маркса и Энгельса особой гибкости, умения иной раз не прямо, а иносказательно выражать свои взгляды и в то же время последовательно проводить в своих статьях линию, во многом отличную от линии редакции газеты. Уже в 1853 г. в отношении редакции газеты к Марксу стали сказываться не только коренные различия во взглядах, но и типичные для буржуазных журналистских нравов бесцеремонность и эксплуататорский подход владельцев и редакторов газет к своим сотрудникам. Редакция «Тribunе» стала, не спрашивая согласия Маркса, помещать присылаемые им статьи в виде передовых, без указания фамилии автора. Ряд статей Маркса вообще не был опубликован. Некоторые из его статей редакция произвольно делила на части, подвергала редакционной правке, снабжала собственными добавлениями, нередко противоречащими содержанию и стилю присланных Марксом статей. Такие действия редакции вызывали возмущение Маркса и неоднократные протесты с его стороны. В то же время, при почти полном отсутствии рабочей и революционно-демократической печати, Маркс вынужден был дорожить своим сотрудничеством в «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе».

Содержание публицистики Маркса и Энгельса этого периода чрезвычайно богато и разносторонне. В своих статьях они освещали все сколько-нибудь значительные явления в рабочем движении, борьбу угнетенных народов за свою свободу и независимость, экономику различных стран, важнейшие политические и военные события в Европе, Азии и Америке. Применяя метод диалектического материализма, Маркс и Энгельс подвергали разнообразные текущие события всестороннему, глубоко научному анализу и делали при этом ряд весьма важных теоретических обобщений и политических выводов.

Внимание Маркса и Энгельса, как это видно из публикуемых в томе работ, привлекали в это время главным образом три группы вопросов: экономическое положение европейских стран, особенно наиболее развитой страны капитализма — Англии, и связанные с этим перспективы нового подъема демократических и пролетарских движений; колониальная политика капиталистических держав и национально-освободительная борьба угнетенных народов; международные отношения, в связи с обострением противоречий между европейскими государствами на Ближнем Востоке, подготовкой войны и началом военных действий между Россией и Турцией.

Новой и важной чертой в научной и публицистической деятельности основоположников марксизма в этот период является глубокий интерес, который они стали проявлять к историческим судьбам колониальных и зависимых стран Азии, в первую очередь Индии и Китая. Именно с этого времени начинаются их систематические выступления в печати со статьями, освещающими положение в этих странах и разоблачающими грабительскую колониальную политику капиталистических стран.

Анализируя экономическое положение европейских стран, Маркс в публикуемых в настоящем томе статьях «Вопрос о войне. — Население Англии и торговые отчеты. — Парламентские дела», «Политические события. — Недостаток хлеба в Европе», «Западные державы и Турция. — Симптомы экономического кризиса», «Война. — Забастовки. — Дороговизна жизни» и во многих других характеризует состояние промышленного производства, в первую очередь в Англии, сельского хозяйства, внутренней и международной торговли, рыночных цен, валютных курсов и т. д. На многочисленных примерах Маркс прослеживает различные фазы очередного торгово-промышленного цикла и конкретизирует выдвинутое им еще в экономических работах 40-х годов положение о циклическом характере развития производства при капитализме. Раскрывая действующие в капиталистической экономике закономерности, Маркс опровергает в своих статьях фальшивые утверждения буржуазных экономистов и публицистов, изображавших капитализм как систему, будто бы основанную на гармонии, несущую процветание всем классам населения и соответствующую самим законам природы. Вся тайна буржуазной политической экономии, указывал Маркс, «состоит попросту в превращении преходящих общественных отношений, свойственных определенной исторической эпохе и соответствующих данному уровню материального производства, в вечные, всеобщие, незыблемые законы, в естественные законы, как их называют экономисты» (см. настоящий том, стр. 257). Основной порок буржуазной политической экономии, писал Маркс, состоит в том, что ее представители «не видят дальше экономических границ данной эпохи, не понимая, что эти границы сами носят ограниченный характер и так же неизбежно исчезнут в ходе развития истории, как они были созданы этим развитием» (там же).

В статьях Маркса содержится острая характеристика буржуазного либерализма в лице английских фритредеров, которые прикрывали лицемерными фразами о «свободе», о «гармонии», о «процветании» бесчеловечную эксплуатацию наемных рабочих. Маркс показывает подлинный облик фритредеров как апологетов капитализма и врагов рабочего класса. Он разоблачает распространявшиеся фритредерами иллюзии об исчезновении экономических кризисов с введением свободы торговли.

Беспочвенность утверждений фритредеров о возможности бескризисного развития капитализма ярко обнаружилась, как отмечает Маркс, уже в конце 1853 г., когда фаза процветания сменилась фазой застоя в промышленности и торговле и во многих отраслях производства стали наблюдаться кризисные явления. Разразившийся в 1857 г. первый мировой кризис полностью подтвердил правильность положения Маркса о неизбежности наступления нового экономического кризиса и о тщетности всех попыток буржуазии устранить противоречия, органически свойственные капитализму.

В тесной связи с экономическими обзорами Маркса стоят его статьи по финансовому вопросу: «Новая финансовая махинация, или Гладстон и пенсы», «Достижения министерства», «Фунты, шиллинги, пенсы, или классовый бюджет и кому он идет на пользу», «Мыло для народа, лакомый кусок для «Тimеs». — Бюджет коалиционного министерства» и другие. Часть этих статей была написана для чартистской газеты «Реорlе's Рареr». В них Маркс раскрывает перед рабочим читателем классовую природу экономической политики буржуазного государства, подлинную суть финансовых и налоговых мероприятий английского правительства. Рассматривая бюджет Гладстона как «классовый бюджет, бюджет буржуазии, написанный пером аристократа», Маркс показывает сложную механику буржуазной финансовой и налоговой системы, как орудия угнетения народных масс. В этих статьях, так же как в статьях на другие экономические темы, нарисована яркая картина тяжелого положения трудящихся Англии, абсолютного и относительного обнищания рабочих, обострения противоречий между буржуазией и пролетариатом, проявляющегося в крупных классовых конфликтах.

Большое внимание в своих статьях Маркс уделяет освещению стачечной борьбы английских рабочих и деятельности развивавшихся в ходе этой борьбы профессиональных объединений — тред-юнионов. В статьях «Английское процветание. — Забастовки. — Турецкий вопрос. — Индия», «Русская политика по отношению к Турции. — Рабочее движение в Англии», «Паника на лондонской бирже. — Забастовки» и других Маркс приводит подробные сведения о стачках, происходивших в промышленных округах Англии, подчеркивая новое и положительное явление — участие в этих стачках неорганизованных рабочих; он анализирует требования стачечников, разоблачает свирепые действия фабрикантов и буржуазных властей против бастующих рабочих, дает оценку характера и роли забастовочного движения в освободительной борьбе пролетариата.

Забастовки рассматриваются Марксом как яркое выражение происходящей в капиталистическом обществе классовой войны, войны между трудом и капиталом. Маркс доказывает, что стачки представляют собой закономерное явление в условиях капиталистического строя, что они служат средством для обуздания произвола фабрикантов, для обеспечения рабочим необходимых условий существования.

Исключительную важность представляют собой выводы Маркса о значении забастовок как фактора, пробуждающего энергию трудящихся, сплачивающего их на борьбу против эксплуататоров. Эти идеи являются прямым развитием положений основоположников марксизма о рабочих объединениях как школе классовой борьбы пролетариата, высказанных еще в произведениях «Положение рабочего класса в Англии», «Нищета философии» и «Манифест Коммунистической партии». Главное значение стачек Маркс видит в том моральном и политическом влиянии, которое они оказывают на рабочих, воспитывая их в духе пролетарской солидарности, способствуя их сплочению и организации. «Если бы не было сменяющих друг друга продолжительных фаз застоя, процветания, лихорадочного возбуждения, кризиса и крайнего упадка, через которые проходит современная промышленность в своих периодически повторяющихся циклах, если бы не было обусловленного этой сменой фаз повышения и понижения заработной платы и постоянной, тесно связанной с этими колебаниями заработной платы и прибыли, войны между хозяевами и рабочими, рабочий класс Великобритании и всей Европы был бы подавленной, умственно отсталой, внутренне опустошенной, покорной массой, для которой освобождение собственными силами было бы так же невозможно, как для рабов Древней Греции и Рима» (см. настоящий том, стр. 175).

В связи с характеристикой рабочего движения в Англии Маркс развивает дальше высказанные им еще в «Нищете философии» идеи о единстве экономической и политической борьбы и о решающем значении политической борьбы для освобождения пролетариата от капиталистического рабства. В ряде своих статей Маркс подчеркивает недостаточность одной экономической борьбы при всем ее значении для сплочения и воспитания рабочих, необходимость организации пролетариата в национальном масштабе, важность для рабочего класса формирования собственной массовой политической партии и развертывания борьбы за завоевание политической власти. Маркс и Энгельс поддерживали Джонса и других революционных чартистских лидеров, стремившихся объединить английский пролетариат в общенациональном масштабе, возродить чартистское движение на новой основе, сочетая борьбу за Хартию с пропагандой революционного социализма. Основоположники марксизма придавали огромное значение борьбе английских рабочих за Народную хартию, предусматривавшую введение в стране всеобщего избирательного права. В условиях, когда пролетариат Англии составлял большинство населения страны, а правящие классы еще не имели сильной военно-бюрократической машины, всеобщее избирательное право могло послужить рычагом для установления политического господства пролетариата как необходимой предпосылки для проведения революционных социалистических преобразований. Речи Джонса на рабочих митингах, которые Маркс нередко цитировал в своих корреспонденциях, носят на себе печать плодотворного влияния научного коммунизма на этого выдающегося деятеля английского пролетариата.

С пристальным вниманием следили Маркс и Энгельс и за признаками начинавшегося революционного брожения в странах европейского континента. В своих статьях Маркс отмечал наличие глухого недовольства народных масс в Германии, Франции, Италии.

В статье «Русская победа. — Позиция Англии и Франции» Маркс указывал на обострение политической обстановки во Франции под влиянием экономических трудностей, роста дороговизны и т. д. Недовольство широких масс, в особенности значительной части крестьянства, мероприятиями правительства Луи Бонапарта, подчеркивал Маркс, свидетельствовало о непрочности контрреволюционного режима Второй империи. В упомянутой уже статье «Политические события. — Недостаток хлеба в Европе» Маркс отмечает ряд хлебных бунтов, происшедших в Папской области, Равенне и других местах Италии. Касаясь перспектив национально-освободительного движения в Италии, Маркс в своих статьях 1853 г. продолжал критиковать Мадзини и его сторонников, которые не считались с объективными условиями и придерживались своей прежней заговорщической тактики.

Против заговорщической тактики, авантюризма и сектантства в революционном движении направлен также памфлет Маркса «Рыцарь благородного сознания», примыкающий по своему содержанию к опубликованным в 8-м томе Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса работам «Великие мужи эмиграции» и «Разоблачения о кёльнском процессе коммунистов». В этом произведении Маркс продолжает обличать мелкобуржуазную псевдореволюционность и фразерство, демагогическую игру в революции и заговоры, которым предавались вожаки мелкобуржуазной эмиграции. Специальной целью памфлета было разоблачение одного из главарей бывшей сектантской фракции Союза коммунистов А. Виллиха, использовавшего эмигрантскую демократическую печать для клеветнических выпадов против пролетарских революционеров. В работе Маркса, в которую было включено также письмо Энгельса о Виллихе, дана сатирически заостренная характеристика этого типичного героя мелкобуржуазной фразы, защитника авантюристской тактики. На примере смехотворных «революционных» планов Виллиха Маркс резко осуждает присущий сторонникам заговорщической тактики волюнтаризм и субъективизм, неумение трезво оценивать обстановку, их крайнюю неустойчивость в политике. Помимо разоблачительных материалов памфлет «Рыцарь благородного сознания» содержит ряд важных сведений из истории Союза коммунистов и международного рабочего движения после революций 1848–1849 годов.

В противоположность Мадзини, Виллиху и другим мелкобуржуазным деятелям, игнорировавшим объективные экономические и политические условия и делавшим ставку на «революционные» авантюры и заговоры, Маркс считал главным фактором в подготовке нового революционного подъема рост экономических противоречий капитализма, неизбежное наступление нового экономического и политического кризиса и связанное с этим обострение классовой борьбы в странах Европы. Маркс писал, что «отнюдь не декламации демагогов и не празднословие дипломатов приведут дело к кризису; надвигающиеся экономические бедствия и социальные потрясения — вот что является верным предвестником европейской революции» (см. настоящий том, стр. 322).

При анализе предпосылок и перспектив будущих революций в Европе Маркс учитывает теперь и новый важный фактор. Он подчеркивает революционизирующее влияние на европейские страны тех глубоких перемен, которые назревали в странах азиатского континента, ставших объектом захватнической, колонизаторской политики капиталистических государств. Основоположники марксизма придавали огромное значение революционным последствиям ломки патриархально-феодальных отношений в странах Востока, особенно в Китае и Индии, в результате втягивания этих стран в орбиту капиталистического развития. С глубоким сочувствием следили Маркс и Энгельс за нараставшей в этих странах освободительной борьбой народных масс против колонизаторов. В 1853 г. Маркс выступил с рядом специальных статей на эту тему, публикуемых в данном томе. Эти статьи, основанные на тщательном изучении многочисленных источников, служат ярким образцом непримиримой борьбы Маркса и Энгельса против колониализма, против варварского угнетения и эксплуатации капиталистическими державами народов колониальных и зависимых стран.

В глубокой по своему содержанию статье «Революция в Китае и в Европе» Маркс подробно рассматривает влияние захватнической политики колониальных капиталистических держав, в первую очередь Англии, на внутреннее положение крупнейшей страны Азии. Маркс отмечает разрушительное воздействие на китайскую местную промышленность конкуренции английских товаров; ввоз англичанами в Китай опиума вызвал утечку из Китая серебра в таких размерах, что это стало грозить катастрофическим истощением китайской экономики; контрибуция, которую пришлось Китаю платить Англии в результате грабительской первой «опиумной» войны, имела своим последствием огромный рост налогов. Все это, наряду с внутренними причинами социального характера, привело к широкой крестьянской революции в Китае, направленной против местных феодалов и иноземных захватчиков и известной в истории как восстание тайпинов.

«Каковы бы ни были, — писал Маркс, — социальные причины, которые вызвали хронические восстания, продолжающиеся уже около десяти лет в Китае и вылившиеся теперь в единую могучую революцию, и в какой бы форме — религиозной, династической или национальной — эти причины ни проявлялись, толчок к этому взрыву был несомненно дан английскими пушками, при помощи которых Англия принудила Китай ввозить наркотическое снадобье, именуемое опиумом» (см. настоящий том, стр. 99).

Отмечая, что вооруженные силы Англии, Франции и США оказывают прямую поддержку реакционной маньчжурской династии в деле подавления тайпинского восстания, Маркс разоблачает палаческие действия европейской и американской буржуазии, играющей роль душителя освободительных народных движений в странах Востока.

На основании глубокого анализа Маркс приходит к выводу, что революция в Китае должна в дальнейшем оказать влияние на Англию, а через нее на всю Европу, События в Китае влекли за собой сужение китайского рынка для английской торговли, что в свою очередь должно было ускорить наступление промышленного кризиса. Подчеркивая международное значение китайской революции, Маркс писал, что она «бросит искру в готовую взорваться мину современной промышленной системы и заставит разразиться давно назревающий всеобщий кризис, за которым, когда он распространится за границей, непосредственно последуют политические революции на континенте» (см. настоящий том, стр. 103).

Вывод Маркса о связи и взаимном влиянии революционного движения в Европе и на Востоке имел для марксистов важнейшее значение при разработке проблем колониальных революций. Этот вывод был положен В. И. Лениным в основу разработанного им учения об освободительной борьбе народных масс колоний как важнейшего резерва пролетарской революции.

В настоящий том входит группа статей Маркса об Индии — «Британское владычество в Индии», «Ост-Индская компания, ее история и результаты ее деятельности», «Будущие результаты британского владычества в Индии» и другие. Эти статьи, составляющие как бы единую серию, по глубине научного анализа и по силе обличения английских колонизаторов относятся к лучшим произведениям Маркса по национально-колониальному вопросу.

В статьях об Индии Маркс на примере британского владычества над этой огромной, обладающей колоссальными природными богатствами и древнейшей цивилизацией страной, раскрывает характерные черты системы колониального господства капиталистических государств над отсталыми в экономическом отношении странами Востока. Он прослеживает важнейшие этапы завоевания и колониального порабощения Индии англичанами, начиная с эпохи первоначального капиталистического накопления. Маркс вскрывает роль Ост-Индской компании, которая служила орудием покорения Индии, осуществляя захваты индийской территории посредством грабительских войн, использования феодальных распрей между местными князьями, разжигания племенной и кастовой розни. Маркс подчеркивает, что грабежи и захваты, совершаемые колонизаторами в Индии, служили источником обогащения и усиления в самой Англии олигархии земельных магнатов и денежных воротил. С огромной обличительной силой показывает Маркс, как хищническая каста дельцов из Сити, крупных землевладельцев и чиновников, состоявших на службе у Компании, обогащалась за счет народных масс Индии, доведенных колонизаторами до крайней нищеты. В статье «Вопрос о турецкой войне. — Газета «Nеw-Yоrк Тribunе» в палате общин. — Управление Индией» Маркс отмечает паразитический характер созданной английской олигархией бюрократической системы управления, при которой массы индийского народа были обречены на полное бесправие и отданы на произвол английских колониальных властей. Резко бичует Маркс убогие реформы в управлении Индией, которые проводили правящие классы Англии без всякого участия представителей индийского народа. Раскрывая классовый смысл этих реформ, Маркс показывает, что они вызывались стремлением различных слоев английской торгово-промышленной буржуазии ограничить монополию Ост-Индской компании и, добившись прямого доступа к индийским рынкам и доходам от налогов в Индии, увеличить свою долю в колониальной эксплуатации индийского народа.

Маркс рисует потрясающую картину хищнического хозяйничания английских колонизаторов в Индии. Унаследовав от восточных правителей такие отрасли управления, как финансовое и военное ведомства, и используя их для ограбления и угнетения народа, английские властители Индии пренебрегли третьей отраслью, которой уделяли внимание даже восточные деспоты, — ведомством общественных работ. В результате этого ирригационное земледелие в Индии пришло в полнейший упадок. Конкуренция английских промышленных товаров разорила местное ремесленное производство, особенно ручное прядение и ткачество, и обрекла на гибель миллионы жителей Индии. Огромным бременем для населения являлись поземельный налог, соляной налог и вся система финансового вымогательства, применяемая колонизаторами. Разрушив отсталые патриархальные формы общинного землевладения, англичане в то же время сохраняли и консервировали в общественном и политическом строе Индии множество феодальных пережитков, тормозивших прогрессивное развитие страны. В результате введения англичанами в Бенгальском президентстве системы заминдари, а в Мадрасском и Бомбейском — системы райятвари в аграрном строе Индии сохранились и даже усилились различные виды кабальной аренды, докапиталистические формы эксплуатации крестьян помещиками, земельными посредниками, налоговыми сборщиками. И при той и при другой системе, отмечает Маркс, «крестьяне-райяты, а они составляют одиннадцать двенадцатых всего индийского населения, подвергаются ужасающей пауперизации» (см. настоящий том, стр. 222). Маркс приходит к выводу, что бедствия, причиненные Индии британскими завоевателями, «неизмеримо более глубоки, чем все бедствия, испытанные Индостаном раньше» (см. настоящий том, стр. 131). В связи с этим Маркс высказывает глубокую мысль о том, что хищническая, эксплуататорская сущность капитализма нигде так отчетливо не проявляется, как именно в колониях. «Глубокое лицемерие и присущее буржуазной цивилизации варварство предстают пред нашим взором в обнаженном виде, когда мы эту цивилизацию наблюдаем не у себя дома, где она принимает респектабельные формы, а в колониях, где она выступает без всяких покровов» (см. настоящий том, стр. 229).

Беспощадно разоблачая английских колонизаторов, Марке вместе с тем показывает, что, движимые лишь интересами наживы и колониального грабежа, они вынуждены были содействовать зарождению элементов капиталистической экономики в Индии. Появление капиталистических отношений сопровождалось особенно острыми страданиями народных масс Индии, поскольку оно происходило в условиях господства колонизаторов, мешавших свободному развитию капитализма в колониях и допускавших там возникновение лишь тех отраслей промышленности, которые были выгодны им самим. Но том не менее, допуская возникновение в Индии зачатков капиталистического производства и разрушая таким путем патриархально-феодальный уклад, английские захватчики, отмечает Маркс, невольно содействуют созданию предпосылок для роста тех сил, которые в будущем должны будут уничтожить их господство и покончить с колониальным угнетением Индии.

Подходя к вопросу о характере и результатах колонизаторской политики англичан в Индии с позиций диалектического и исторического материализма, Маркс на этом примере ярко вскрыл противоречивость и двойственность всей буржуазной эпохи в целом. Период господства буржуазии, указывал Маркс, призван создать материальный базис для нового, социалистического общества. Эти материальные предпосылки создаются ценою невероятных жертв со стороны народных масс, жестоко эксплуатируемых буржуазией, которая заставляет целые народы идти тяжким путем крови и грязи, нищеты и унижений. Лишь после социалистической революции «человеческий прогресс перестанет уподобляться тому отвратительному языческому идолу, который не желал пить нектар иначе, как из черепов убитых» (см. настоящий том, стр. 230).

Маркс подчеркивает, что само по себе развитие производительных сил в Индии, связанное с возникновением капиталистических отношений, не принесет облегчения индийским народным массам и не улучшит их положения. Чтобы достигнуть этого, народу необходимо самому овладеть производительными силами, стать хозяином своей страны, покончить с колониальным владычеством чужеземцев. «Население Индии, — писал Маркс, — не сможет пожать плодов созревания тех элементов нового общества, которые посеяла среди него британская буржуазия, пока в самой Великобритании ныне правящие классы не будут вытеснены промышленным пролетариатом, или пока сами индийцы не станут достаточно сильными, чтобы навсегда сбросить с себя английское иго» (см. настоящий том, стр. 228–229). Освобождения Индии можно добиться путем пролетарской революции в Англии или путем освободительной борьбы самого индийского народа против господства колонизаторов — таков тот революционный вывод, который делает Маркс в своих статьях, посвященных положению Индии. Все эти статьи проникнуты твердой уверенностью в том, что в будущем, когда Индия избавится от колониального рабства, наступит возрождение «этой великой и интересной страны».

К работам Маркса, направленным против колониализма, относится и публикуемая в томе статья «Индийский вопрос. — Ирландское арендное право». Рассматривая Ирландию как первую английскую колонию, Маркс показывает в этой статье грабительские методы эксплуатации ирландского крестьянства английскими лендлордами. Он подчеркивает, что в результате английского завоевания и национального порабощения Ирландии в этой стране были сохранены полуфеодальные отношения, «которые дают возможность маленькой касте хищных лордиков диктовать ирландскому народу, на каких условиях ему дозволяется пользоваться землей и жить на ней» (см. настоящий том, стр. 163).

В статьях Маркса о Китае, Индии, Ирландии были впервые заложены теоретические основы политики пролетариата в национально-колониальном вопросе. Основные идеи, содержащиеся в этих и более поздних статьях и письмах Маркса и Энгельса на эти темы, послужили отправным пунктом при творческой разработке В. И. Лениным национально-колониального вопроса в эпоху империализма.

В тесной связи с вопросами о перспективах революционно-демократического и пролетарского движений и национально-освободительных войн Маркс и Энгельс рассматривают проблемы международных отношений. Статьи, посвященные этим вопросам, составляют значительную часть настоящего тома. Основоположники марксизма считали одной из важнейших задач пролетарских революционеров овладение тайнами международной политики, разоблачение скрытых козней дипломатии господствующих классов, их захватнических планов и действий. Воспитывая рабочий класс в духе пролетарского интернационализма, основоположники марксизма видели в нем силу, способную оказать активное противодействие шовинистической и агрессивной политике господствующих классов. Они подчеркивали необходимость для рабочего класса придерживаться в международных конфликтах своей собственной революционной линии, рассчитанной на полное осуществление буржуазно-демократических преобразований в Европе и на подготовку условий для победоносной пролетарской революции. С такой позиции — с позиции «шестой державы», как называли Маркс и Энгельс европейскую революцию, — подходили они к освещению любого международного вопроса.

В статьях Маркса и Энгельса на международные темы подвергается бичующей критике вся система международных отношений, созданная реакционными правителями европейских государств во время Венского конгресса. Эту систему основоположники марксизма рассматривали как препятствие прогрессивному развитию Европы, освобождению угнетенных наций, национальному объединению политически раздробленных стран. Они сурово клеймили применяемые дипломатией господствующих классов методы натравливания одних наций на другие, запугивания и шантажа, грубого вмешательства во внутренние дела малых государств.

В центре внимания Маркса и Энгельса были в это время обострившиеся противоречия европейских держав на Ближнем Востоке, борьба между ними за раздел владений Турецкой империи, за господство над Босфором и Дарданеллами, за преобладание на Балканах и в странах Передней Азии. Этому так называемому восточному вопросу посвящена большая группа статей Маркса и Энгельса, входящих в настоящий том. Уже в первых статьях на эту тему, написанных Энгельсом, — «Действительно спорный пункт в Турции», «Турецкий вопрос», «Что будет с Европейской Турцией?» — изложена точка зрения основоположников марксизма на восточный вопрос. Анализируя положение, исторически сложившееся на Ближнем Востоке и на Балканах в результате турецкого завоевания, Энгельс раскрывает экономические, политические и военные причины соперничества между европейскими державами в связи с вопросом о судьбах турецких владений и обосновывает позицию революционного пролетариата и европейской демократии в восточном вопросе.

К восточному вопросу, как и к другим международным вопросам, Маркс и Энгельс подходили с точки зрения интересов революции. В противоположность мнению многих западноевропейских дипломатов и публицистов, в частности английского публициста Д. Уркарта, выступавшего за сохранение реакционной феодальной Оттоманской империи, Маркс и Энгельс видели в ней в то время величайший тормоз для исторического прогресса народов, оказавшихся под властью турецких завоевателей. Основоположники марксизма поддерживали требование предоставления национальной независимости этим народам и выступали за создание независимого славянского государства на Балканах. Освобождение угнетенных народов Балканского полуострова от турецкого гнета Маркс и Энгельс считали одной из важных задач европейской революции.

Разоблачая политику западноевропейских правительств в восточном вопросе, лицемерно прикрывавших свое противодействие освобождению народов Балканского полуострова фальшивой доктриной сохранения и в этом районе положения вещей, установленного Венским конгрессом, Энгельс клеймит защитников stаtus quо как поборников «дипломатии трусости и рутины», как противников прогрессивного решения восточной проблемы. «Нет, дипломатия и правительства, действующие на старый лад, никогда не разрешат этого затруднения. Решение турецкой проблемы, как и других великих проблем, выпадет на долю европейской революции. И вовсе не является самонадеянностью причислять этот на первый взгляд посторонний вопрос к тому, что законно входит в сферу этого великого движения. Начиная с 1789 г., границы революции неизменно передвигаются все дальше. Ее последними рубежами были Варшава, Дебрецен, Бухарест; аванпостами ближайшей революции должны быть Петербург и Константинополь. Это два наиболее уязвимых пункта, в которых должен быть атакован русский антиреволюционный колосс» (см. настоящий том, стр. 33).

В 50-е годы ХIХ века Маркс и Энгельс продолжали вести борьбу против царского самодержавия, являвшегося, как это наглядно показали события 1848–1849 гг., злейшим врагом революции. Они боролись также против тех реакционных сил в европейских странах, которые, использовав царизм как орудие подавления революционного движения, стремились сохранить его и в дальнейшем как оплот реакции. В целом ряде своих статей, вошедших в настоящий том, Маркс и Энгельс обличали деспотический полицейский режим, господствовавший в царской России, завоевательную политику царизма, интриги царской дипломатии и потворство царизму со стороны ряда западноевропейских политических деятелей. Основоположники марксизма срывали с царского правительства маску «друга» и «покровителя» балканских народов. Они показали, что царизм стремился использовать в захватнических и контрреволюционных целях те симпатии, которые питали народы Балканского полуострова, особенно южные славяне, к России, к русскому народу. В то время как победы России в войнах с Турцией объективно способствовали освободительной борьбе этих народов против турецкого ига, реакционная политика царизма неизбежно должна была вызвать противодействие со стороны славянских народов, боровшихся за свою свободу и национальную независимость.

Маркс и Энгельс рассматривали царизм как главный оплот европейской реакции, как угнетателя русского народа, а также и других народов Российской империи. В усилении царизма Маркс и Энгельс видели огромную опасность для европейской демократии. «Полвека тому назад, — писал Ленин в 1909 г., — за Россией прочно укреплена была слава международного жандарма. Наше самодержавие в течение прошлого века сделало не мало для поддержки всяческой реакции в Европе и даже для прямого военного подавления революционных движений в соседних странах. Достаточно вспомнить хотя бы венгерский поход Николая I и неоднократные расправы с Польшей, чтобы понять, почему вожди международного социалистического пролетариата, начиная с 40-х годов, неоднократно указывали европейским рабочим и европейской демократии на царизм, как на главный оплот реакции во всем цивилизованном мире.

Революционное движение в России, начиная с последней трети ХIХ века, понемногу изменило это положение дела. Чем сильнее колебался царизм под ударами растущей революции в его собственной стране, тем слабее становился он в качестве врага свободы в Европе» (В. И. Ленин. Сочинения, т. 15, стр. 425).

Ряд статей, входящих в том, посвящен анализу позиции Англии в восточном вопросе. Сюда относятся такие статьи, как «Уркарт. — Бем. — Турецкий вопрос в палате лордов», «Турецкий вопрос в палате общин», «Четверное соглашение. — Англия и война» и многие другие. В них подвергается беспощадной критике внешняя политика английского правительства, которая, как неоднократно подчеркивали Маркс и Энгельс, диктовалась узкокорыстными интересами буржуазно-аристократической олигархии. Основоположники марксизма видели во внешней политике британского кабинета проявление той же самой контрреволюционной роли, которую буржуазно-аристократическая Англия играла в Европе со времен войн против французской буржуазной революции и которая ярко обнаружилась и в 1848–1849 гг., когда английская буржуазия в союзе с царизмом и с другими реакционными силами выступила как душитель революционного движения. Маркс и Энгельс подчеркивали, что английские правящие круги весьма опасались перерастания конфликта с Россией в восточном вопросе во всеобщий революционный пожар на континенте, который легко мог найти отклик и среди народных масс Великобритании, и это обстоятельство накладывало печать на всю британскую дипломатию. В статьях Маркса и Энгельса остро подмечен целый ряд характерных, традиционных черт дипломатии господствующих классов Англии: ее двуличие, стремление действовать чужими руками, провокационная роль во многих европейских кризисах, вероломное обращение со своими союзниками.

Своими выступлениями против английской правящей олигархии Маркс и Энгельс стремились содействовать борьбе прогрессивных, демократических сил Англии за ликвидацию олигархического режима и изменение внутренней и внешней политики Великобритании. Этой цели в частности служила серия обличительных статей Маркса «Лорд Пальмерстон», печатавшихся в «Реорlе's Рареr» и в неполном виде в «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе». Некоторые статьи этой серии переиздавались в Англии в виде отдельных брошюр.

«Лорд Пальмерстон» — блестящий памфлет, написанный на основе детального изучения многочисленных дипломатических документов, парламентских дебатов и прессы. В этом произведении Маркс с поразительной меткостью и остроумием нарисовал портрет Пальмерстона — одного из наиболее видных представителей олигархии, крупнейшего государственного деятеля буржуазно-аристократической Англии. В характеристике, данной Марксом Пальмерстону, содержится оценка всей английской правительственной системы, всего политического курса официальной Англии. Маркс обнажает классовые корни этой системы, показывая, что английские государственные деятели типа Пальмерстона больше всего были озабочены тем, чтобы «небосвод земельных и денежных магнатов» оставался безоблачным. На примере отношения Пальмерстона к ирландскому вопросу, к итальянскому, венгерскому, польскому национальным движениям Маркс выявляет всю контрреволюционность английской политики, демагогически прикрываемую либеральными фразами и лицемерным выражением мнимого сочувствия к жертвам деспотизма. Являясь на словах поборником «конституционализма», Пальмерстон в самой Англии был инициатором полицейских мер и противником всяких прогрессивных реформ, а в Европе — в Греции, Испании, Португалии — поддерживал реакционные монархические правительства и заигрывал с бонапартистскими кругами во Франции. Политика Пальмерстона, отличавшаяся коварством, изворотливостью, лицемерием и цинизмом, была, как подчеркивал Маркс, глубоко антинародна.

В своем памфлете, а также в статье «Отставка Пальмерстона» Маркс показывает, что и в восточном вопросе Пальмерстон и другие представители правящей английской олигархии прибегали к подобным же вероломным и двуличным приемам, что их политика и здесь отличалась контрреволюционными тенденциями. Следует, однако, отметить, что при всей меткости характеристики Пальмерстона, как типичного выразителя интересов господствующих классов Англии, Маркс не избежал некоторых преувеличений в оценке отдельных сторон деятельности этого английского министра. Стремясь подчеркнуть общность контрреволюционных устремлений русского царизма и английской олигархии, Маркс в своем памфлете несколько преувеличил прислужническую роль Пальмерстона по отношению к царскому самодержавию. Позиция Пальмерстона, как и других представителей английской олигархии, в восточном вопросе определялась не только боязнью революции и желанием в борьбе с ней использовать самодержавие, но и агрессивными стремлениями господствующих классов-Англии на Ближнем Востоке, их завоевательными намерениями в отношении Кавказа, их планами усиления за счет царской России, сыгравшими немалую роль в возникновении Крымской войны.

При написании памфлета против Пальмерстона Маркс использовал материалы Д. Уркарта, что дало повод некоторым буржуазным газетам того времени и ряду более поздних буржуазных писателей распространять вымысел о мнимой тождественности позиций Маркса и Уркарта в восточном вопросе. Однако уже статьи данного тома, в которых содержатся критические замечания Маркса о позиции Уркарта, доказывают полную несостоятельность этой версии. На деле Маркс и Энгельс коренным образом расходились с Уркартом, оценивая его взгляды как реакционные. Это, однако, не мешало Марксу использовать отдельные факты, приводимые Уркартом, а также оппозиционные печатные органы уркартистов для обличения английского правительства.

В ряде своих статей «Лондонская пресса. — Политика Наполеона в турецком вопросе» и в других Маркс раскрывает истинную подоплеку позиции бонапартистской Франции во время восточного кризиса. Разоблачая авантюристские и династические цели Луи Бонапарта в восточном конфликте, приведшем к Крымской войне, Маркс подчеркивает, что для Луи Бонапарта внешние авантюры являлись средством сохранения реакционной бонапартистской диктатуры и способом добиться от властителей тогдашней Европы признания узурпатора императорского престола Франции «респектабельным» монархом.

Политике правящих классов, ввергавших народы в войны ради захватнических целей, Маркс и Энгельс противопоставляли идею подлинно революционной войны против царизма во имя демократического переустройства Европы, освобождения поляков, венгров, южных славян и других угнетенных наций, во имя национального объединения революционно-демократическим путем Германии, а также Италии. Такая война, подчеркивали они, повлекла бы за собой крушение контрреволюционных режимов во Франции, Англии и других европейских странах и способствовала бы в конечном счете приходу к власти самого передового класса современного общества — пролетариата.

В томе публикуется ряд военных обзоров, написанных Энгельсом в связи с начавшимися военными действиями между Россией и Турцией. В этих обзорах (см. статьи «Война на Дунае», «Священная война» и др.) Энгельс анализирует условия военных действий на кавказском и балканском театрах войны, соотношение сил воюющих сторон, первые боевые операции обеих армий. Следует при этом учитывать, что статьи Энгельса писались по следам событий и он не имел времени и возможности для всесторонней проверки сообщений с театра военных действий. Так например, влияние односторонней, тенденциозной информации сказалось на оценке морского сражения при Синопе в статье Энгельса «Ход турецкой войны». Вследствие неточности информации в ряде статей Энгельса («Русские в Турции», «Передвижения армий в Турции») были приведены преувеличенные данные о численности русских войск на Дунае. Энгельс вскоре сам убедился в этом и внес в свои последующие статьи (см. настоящий том, стр. 491–493, 541–543) существенные уточнения в эти данные, изменив в связи с этим некоторые свои оценки и прогнозы относительно военных действий.

Большая серия статей Энгельса о Крымской войне, публикуемая в настоящем томе, а также в 10 и 11 томах Сочинений, содержит весьма ценные выводы по вопросам стратегии и тактики и представляет большой интерес, в первую очередь для военных специалистов и историков военного искусства. В статьях о Крымской кампании Энгельс сделал новый важный шаг в разрешении поставленной им перед собой задачи — теоретического обобщения опыта современных ему войн на основе исторического материализма.

* * *

В настоящий том включено 13 статей Маркса и Энгельса, не вошедших в первое издание Сочинений и впервые публикуемых на русском языке. В отличие от первого издания Сочинений, где многие статьи Маркса и Энгельса из «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» были опубликованы не в цельном виде, а разрозненными отрывками, сгруппированными в соответствии с их тематикой (при этом иногда некоторые отрывки из статей вовсе опускались), в настоящем издании все статьи Маркса и Энгельса публикуются в том виде, в каком они были в свое время напечатаны в газете.

Как неоднократно указывали в своих письмах Маркс и Энгельс, редакция «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» произвольно обращалась с текстом их статей, особенно тех, которые печатались без подписи, в виде передовых. В некоторых из этих статей при подготовке тома были обнаружены редакционные добавления; в таких случаях добавленный редакцией текст дается в настоящем издании в примечании к соответствующему месту статьи. Выявленные в тексте «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» и других газетах явные опечатки в цитатах., именах собственных, географических названиях, цифровых данных, датах и т. д. исправлены на основании проверки по источникам, которыми пользовались Маркс и Энгельс, а также по материалам Архива Института марксизма-ленинизма. Названия статей даны в полном соответствии с тем, как они были озаглавлены при их публикации в газетах. В тех случаях, когда название статьи, отсутствующее в оригинале, дано Институтом марксизма-ленинизма, перед заглавием стоит звездочка.

Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС. БРИТАНСКАЯ ПОЛИТИКА. — ДИЗРАЭЛИ. — ЭМИГРАНТЫ. — МАДЗИНИ В ЛОНДОНЕ. — ТУРЦИЯ[1]

Лондон, вторник, 22 марта 1853 г.

Наиболее важным событием в современной истории партий является уход Дизраэли с поста лидера «большого консервативного» меньшинства[2]. Дизраэли, как выяснилось, еще за восемь — девять недель до отставки торийского кабинета намеревался выбросить за борт своих прежних союзников и отказался от этого намерения лишь в результате настоятельных требований лорда Дерби. И вот теперь отстранен сам Дизраэли, и его место официально занял сэр Джон Пакингтон — человек спокойный, осторожный, не лишенный способностей руководителя, но в то же время мрачная фигура, настоящее воплощение обветшалых предрассудков и старомодных настроений английской землевладельческой аристократии. Эта смена руководства означает полное и, быть может, окончательное преобразование партии тори. Дизраэли может поздравить себя по поводу своей эмансипации от хвастливых землевладельцев. Каково бы ни было наше мнение о человеке, который, как говорят, презирает аристократию, ненавидит буржуазию и не любит народ, — он, бесспорно, является самым способным из членов настоящего парламента, а гибкость его характера помогает ему лучше приспособляться к меняющимся общественным потребностям.

Что касается вопроса об эмигрантах, то, как я уже сообщал в своей последней статье, после речи лорда Пальмерстона в палате общин австрийские газеты заявили, что бесполезно добиваться удовлетворения от кабинета, развращенного тлетворным влиянием Пальмерстона. Но едва лишь по телеграфу в Вену было передано заявление Абердина в палате лордов, как положение дел снова изменилось[3]. Те же самые газеты утверждают теперь, что «Австрия верит в благородство английского кабинета», а полуофициальный орган «Оеstеrrеiсhisсhе Соrrеsроndеnz»[4] опубликовал следующее сообщение своего парижского корреспондента:

«Вернувшись в Париж, лорд Каули заявил французскому императору, что дипломатические представители Англии при дворах северных государств получили официальную инструкцию, предписывающую приложить все усилия к тому, чтобы удержать северные державы от представления коллективной ноты английскому правительству, а в качестве основания для отказа от подобного шага выдвинуть то соображение, что английское правительство тем лучше сможет удовлетворить требование этих держав, чем больше будет поддерживаться в глазах всей Англии видимость того, что оно действует в этом вопросе независимо и по своей доброй воле…

Британский посол, лорд Каули, убеждал французского императора, что он может целиком довериться британскому кабинету, тем более что император мог бы всегда, по своему усмотрению, предпринять любой шаг, который он счел бы нужным в случае, если бы это доверие не оправдалось… Французский император согласился подвергнуть испытанию искренность британского кабинета, сохранив при этом за собой полную свободу действий на будущее, и теперь он пытается убедить другие державы последовать его примеру».

Вы видите, чего ожидают от «се еhеr Аbеrdееn» {«этого милого Абердина». Ред.}, как обычно называл его Луи-Филипп, и каковы те обещания, которые, должно быть, Абердин дал. За этими обещаниями теперь уже фактически последовали дела. На прошлой неделе английская полиция составила список проживающих в Лондоне эмигрантов с континента. Несколько сыщиков в штатском рыскали по площадям, улицам и домам и записывали приметы эмигрантов; они обращались большей частью к ближайшим трактирщикам, а в отдельных случаях под предлогом розыска преступников проникали даже в квартиры некоторых эмигрантов и рылись в их бумагах.

В то время как полиция на континенте тщетно охотится за Мадзини, а нюрнбергские власти приказали держать городские ворота на запоре для того, чтобы схватить его («никто еще не был повешен, не будучи пойман», гласит старая немецкая пословица), в то время, наконец, как английская пресса печатает множество сообщений относительно предполагаемого местопребывания Мадзини, — он вот уже несколько дней пребывает в Лондоне целым и невредимым.

Князь Меншиков, произведя смотр русским войскам, находящимся в Дунайских княжествах, и проинспектировав армию и флот в Севастополе, где по его приказанию были в его присутствии проведены маневры, заключавшиеся в посадке войск на суда и высадке их на берег, 28 февраля вступил в высшей степени театральным образом в Константинополь; его свита состояла из двенадцати лиц, включая адмирала, командующего русской эскадрой в Черном море {Корнилова В. А. Ред.}, одного дивизионного генерала {Непокойчицкого А. А. Ред.}, нескольких штабных офицеров и г-на Нессельроде-младшего в качестве секретаря посольства. Меншиков встретил со стороны греческого и русского населения такой прием, словно это был сам православный царь, прибывший в Царьград для того, чтобы вернуть его к истинной вере. Здесь, в Лондоне, а также в Париже, величайшую сенсацию вызвало известие, что князь Меншиков, не удовлетворившись отставкой Фуад-эфенди, потребовал, чтобы султан отказался в пользу русского императора не только от протектората над всеми христианами в Турции, но также и от права назначения греческого патриарха; что султан обратился за помощью к Англии и Франции; что полковник Роуз, британский поверенный в делах, спешно послал пароход «Уосп» на Мальту для того, чтобы. немедленно вызвать английский флот в Архипелаг, а русские суда бросили якорь в Килии, близ Дарданелл. Парижская газета «Моnitеur»[5] сообщает, что французская эскадра в Тулоне получила приказ направиться в греческие воды. Адмирал Дандас, однако, все еще находится на Мальте. Из всего этого следует, что в Европе вновь поставлен в оrdrе du jоur {порядок дня. Ред.} восточный вопрос, — факт, в котором нет ничего удивительного для людей, знакомых с историей.

Всякий раз, когда утихает на время революционный ураган, один и тот же вопрос непременно вновь всплывает на поверхность — это вечный «восточный вопрос». Так было, когда отшумели бури первой французской революции и после Тильзитского мира Наполеон и русский царь Александр поделили между собой всю континентальную Европу[6]; тогда Александр воспользовался наступившим на короткое время затишьем и двинул в Турцию армию, чтобы «протянуть руку помощи» тем силам, которые стремились разрушить изнутри эту клонящуюся к гибели империю. Некоторое время спустя, едва только Лайбахским и Веронским конгрессами были подавлены революционные движения в Западной Европе[7], Николай, преемник Александра, нанес новый удар Турции. Потом, через несколько лет, когда отзвучала июльская революция и сопровождавшие ее восстания в Польше, Италии и Бельгии, и Европа, в том виде, какой она приобрела в 1831 г., казалось, избавилась от внутренних потрясений, — восточный вопрос в 1840 г. вновь чуть было не втянул «великие державы» во всеобщую войну[8]. И ныне, когда пораженные близорукостью правящие пигмеи похваляются тем, что они якобы счастливо избавили Европу от опасностей анархии и революции, вновь выступает на сцену все тот же неразрешимый вопрос, все тот же неисчерпаемый источник затруднений: как быть с Турцией?

Турция является больным местом европейского легитимизма. Бессилие легитимистской, монархической системы со времени первой французской революции находит свое выражение в одном принципе: сохранять stаtus quо {существующий порядок, существующее положение. Ред.}. Это всеобщее соглашение — упорно сохранять вещи в том виде, в каком они оказались в результате стихийного или случайного стечения обстоятельств, — является tеstimоnium раuреrtаtis {свидетельством о бедности. Ред.}, признанием ведущими державами своей полной неспособности сделать что-либо для прогресса или цивилизации. Наполеон умел в одно мгновение решать участь целого континента и притом делать это так, что в его решении одновременно обнаруживались и гениальность и целеустремленность. Представителям европейского легитимизма, собравшимся на Венский конгресс[9], со всей их «коллективной мудростью» потребовалось несколько лет для выполнения той же задачи; причем они на этой почве перессорились друг с другом, создали поистине невероятную путаницу и нашли это занятие столь смертельно скучным, что с тех пор у них пропала к нему всякая охота, и они более не пытались перекраивать Европу. Мирмидоняне посредственности, как их называл Беранже[10], без знания истории и понимания исторических фактов, без идей и инициативы, они обоготворили stаtus quо — их же собственную коллективную стряпню, несмотря на то, что сами сознавали, насколько аляповато и бездарно было это произведение их искусства.

Но Турция столь же мало, как и остальной мир, остается неподвижной; и как раз в тот момент, когда реакционной партии удалось восстановить в цивилизованной Европе то, что она считала stаtus quо аntе {положение, существовавшее до определенного момента. Ред.}, оказалось, что в Турции за это время stаtus quо претерпел весьма большие изменения, что возникли новые вопросы, новые интересы, новые отношения. И бедняги дипломаты должны снова начать свою работу с того самого места, где она была прервана всеобщим потрясением восемь — десять лет тому назад. Сохранить в Турции stаtus quо! С подобным же успехом можно было бы попытаться приостановить на определенной стадии гниение трупа павшей лошади и предотвратить его полное разложение. Турция разлагается и будет все больше разлагаться, пока продолжает существовать нынешняя система «равновесия сил» и сохранения stаtus quо. И потому она, вопреки всем конгрессам, протоколам и ультиматумам, будет систематически вносить свою ежегодную лепту в дело дипломатических затруднений и международных распрей, подобно тому как всякое другое гниющее тело обильно выделяет в окружающую среду болотный газ и другие «благоухающие» газообразные вещества.

Посмотрим, в чем заключается самый вопрос. Турция состоит из трех совершенно различных частей: африканских вассальных княжеств — а именно, Египта и Туниса, Азиатской Турции и Европейской Турции. Не будем пока касаться африканских владений, из которых только Египет можно считать страной, действительно подчиненной султану. Но в большей мере чем кому-либо Египет принадлежит англичанам и при будущем разделе Турции безусловно составит их долю. Азиатская Турция представляет собой настоящее средоточие тех сил, которыми еще обладает Турецкая империя. В продолжение четырех столетий турки обитали преимущественно в Малой Азии и в Армении, служивших резервуаром для постоянного пополнения турецких армий, начиная с тех, которые стояли под стенами Вены, и кончая армиями, разбитыми при Кулевче[11] в результате не очень искусных маневров Дибича. Азиатская Турция, несмотря на малочисленность населения, образует все же слишком сплоченную массу фанатиков-мусульман, принадлежащих к турецкой национальности, чтобы вызвать в настоящий момент какие-либо попытки к ее завоеванию. И в самом деле, при всяком обсуждении «восточного вопроса» из азиатских областей в расчет принимаются только Палестина и христианские долины Ливана.

Настоящим яблоком раздора постоянно является Европейская Турция, большой полуостров к югу от Савы и Дуная. Этот прекрасный край имеет несчастье быть населенным целым конгломератом различных рас[12] и национальностей, о которых трудно сказать, какие из них наименее подготовлены к прогрессу и цивилизации. Двенадцать миллионов славян, греков, валахов, арнаутов[13] находятся в подчинении у одного миллиона турок, и до недавнего времени казалось сомнительным, что не турки, а какой-либо другой элемент из всех этих различных рас наиболее способен осуществлять господство, которое, при наличии такого смешанного населения, не могло не принадлежать лишь одной из этих национальностей. Но когда мы видим, какое жалкое крушение терпели все попытки турецкого правительства стать на путь цивилизации и как исламистский фанатизм, опорой которого является преимущественно турецкая чернь нескольких крупных городов, неизменно прибегает к помощи Австрии и России только для того, чтобы опять добиться власти и уничтожить любые прогрессивные начинания; когда мы видим, как власть центрального, то есть турецкого, правительства из года в год ослабляется восстаниями в христианских провинциях, из которых ни одно не бывает совершенно безуспешным из-за слабости Порты и вмешательства соседних государств; когда мы видим, наконец, что Греция добивается своей независимости, что Россия завоевывает часть Армении, а Молдавия, Валахия и Сербия одна за другой становятся под протекторат этой державы, — то мы должны согласиться с тем, что пребывание турок в Европе представляет собой серьезное препятствие для развития всех ресурсов, которыми обладает фракийско-иллирийский полуостров.

Трудно назвать турок господствующим классом в Турции, ибо взаимоотношения различных классов общества там отличаются такой же запутанностью, как и отношения между различными расами. В зависимости от местности и разных обстоятельств, турок бывает рабочим, крестьянином-арендатором, мелким земельным собственником, купцом, феодальным землевладельцем, стоящим на самой низкой и варварской ступени феодализма, чиновником или военным; но какое бы социальное положение он ни занимал, он принадлежит к привилегированной религии и национальности — он один имеет право носить оружие, и самый высокопоставленный христианин обязан при встрече уступать дорогу мусульманину, принадлежащему к низшему слою общества. В Боснии и Герцеговине дворянство славянского происхождения перешло в мусульманство, в то время как масса народа осталась «райей», то есть христианами. Таким образом, в этой провинции господствующая религия и господствующий класс совпадают, и вообще босняк-мусульманин стоит на одной ступени со своим единоверцем турецкого происхождения.

Главным оплотом турецкого населения в Европе, — не считая резервов, которые всегда можно привлечь из Азии, — является городская чернь Константинополя и нескольких других больших городов. Она преимущественно турецкого происхождения и, несмотря на то, что ее работодателями являются главным образом христиане-капиталисты, она все же ревниво защищает свое воображаемое превосходство и реальное право безнаказанно бесчинствовать, которое дает ей, в противовес христианам, принадлежность к привилегированной религии — исламу. Хорошо известно, что при любом важном соuр d'еtаt {государственном перевороте. Ред.} эту чернь необходимо привлечь на свою сторону посредством подкупа и лести. Она-то и образует, не считая нескольких колонизованных округов, значительную и компактную массу турецкого населения в Европе. И, разумеется, рано или поздно станет, совершенно необходимым освободить одну из прекраснейших частей европейского континента от господства черни, по сравнению с которой чернь времен Римской империи представляла собой собрание мудрецов и героев.

Из других национальностей коснемся, прежде всего, в нескольких словах арнаутов; это — отважный горный народ, который составляет коренное население страны, расположенной на склонах побережья Адриатики; он говорит на своем особом языке, принадлежащем, по-видимому, к великой индоевропейской семье языков. Арнауты — частью христиане греко-православного вероисповедания, частью же мусульмане и как будто бы, судя по всему, что мы о них знаем, еще очень мало подготовлены к цивилизации. Их разбойничьи привычки должны будут заставить любое соседнее правительство держать их в строгом военном подчинении, пока промышленный прогресс в окружающих областях не обеспечит им занятия в качестве дровосеков и водовозов, как это произошло с гальегами[14] в Испании и вообще с другими горными жителями.

Валахи, или дако-румыны, составляющие основную массу населения области, расположенной между нижним Дунаем и Днестром, представляют собой чрезвычайно смешанный народ, принадлежащий к православной церкви и говорящий на языке, который происходит от латинского и во многом напоминает итальянский. Из них жители: Трансильвании и Буковины — подданные Австрийской империи, а жители Бессарабии — Российской империи; население же Молдавии и Валахии, единственных двух княжеств, где дако-румынская раса достигла политического существования, имеет своих собственных князей, номинально являющихся вассалами Порты, а фактически находящихся под верховенством России. О трансильванских валахах мы много слышали во время венгерской войны[15]. Эту доведенную до варварского состояния массу, над которой до сих пор тяготеет феодальный гнет венгерских земельных магнатов, превращенных к тому же, в соответствии с австрийской системой, в орудие всяческих правительственных вымогательств, австрийцы подкупом и обещаниями привлекли на свою сторону, так же как они это проделали с крепостными русинами в Галиции в 1846 г.[16], и валахи начали опустошительную войну против венгров, превратившую Трансильванию в пустыню. Дако-румыны турецких княжеств имеют, по крайней мере, свое дворянство и политические учреждения; и туда, несмотря на все усилия России, все же проник революционный дух, как это достаточно хорошо показало восстание 1848 года[17]. Притеснения и вымогательства, которым они подвергались во время русской оккупации с 1848 г., без сомнения должны были еще больше усилить в них этот дух, несмотря на узы общей религии и царистско-поповское суеверие, заставлявшие их до сих пор смотреть на коронованного главу православной церкви как на своего естественного покровителя. И если дело обстоит действительно так, то валашская национальность может сыграть важную роль в окончательном решении вопроса об этих областях.

Греки и Турции — большей частью славянского происхождения, хотя они и приняли новогреческий язык; и действительно, в настоящее время признано всеми, что за исключением нескольких знатных семейств в Константинополе и Трапезунде, даже в самой Греции можно найти весьма мало чистокровных эллинов. Греки, наряду с евреями, составляют главную массу торговцев в морских портах и многих городах внутри страны. В некоторых округах они занимаются также земледелием. Но нигде, за исключением Фессалии и, быть может, Эпира, они ни по своей численности, ни по плотности населения, ни по своему национальному сознанию не играют как нация какой-либо политической роли. Влияние, которым пользовались в Константинополе представители немногих греческих знатных семейств в качестве драгоманов (переводчиков), почти утрачено ими с тех пор, как турки стали получать образование в Европе, а европейские посольства завели себе атташе, владеющих турецким языком.

Переходим теперь к расе, которая образует основную массу населения и кровь которой преобладает всюду, где имело место расовое смешение. Можно утверждать, что она составляет основной костяк христианского населения от Мореи до Дуная и от Черного моря до арнаутских гор. Это — славянская раса и, в частности, та ветвь ее, которая известна под названием иллирийской (Ilirsкi) или южнославянской (Jugоslаvеnsкi). Вслед за западными славянами (поляками и чехами) и восточными славянами (русскими) она составляет третью ветвь той многочисленной семьи славянских народов, которая живет, в последние двенадцать столетий на востоке Европы. Южные славяне населяют не только большую часть Турции, но и Далмацию, Хорватию, Славонию и Южную Венгрию. Все они говорят на одном и том же языке, весьма близком к русскому, который из всех славянских языков для уха западноевропейца несомненно наиболее музыкален. Хорваты и часть далматинцев— римско-католического вероисповедания; все остальные принадлежат к православной церкви. Католики употребляют латинский алфавит, приверженцы православной церкви пишут кириллицей, употребляющейся также и в русском и старославянском, или церковнославянском, языках. Это обстоятельство, наряду с различием вероисповеданий, служило препятствием такому национальному развитию, которое вовлекло бы в свою орбиту все области, населяемые южными славянами. Житель Белграда не в состоянии прочесть напечатанную на его собственном языке книгу, если она издана в Аграме или Бече {сербское название Вены. Ред.}; возможно, что он откажется даже взять ее в руки, ибо она напечатана «еретическим» шрифтом и по правилам «еретической» орфографии. В то же время для него не составит никакого труда прочитать и понять книгу, изданную на русском языке в Москве, поскольку оба языка весьма схожи друг с другом, в особенности в отношении старославянской этимологической системы орфографии, и, кроме того, книга эта напечатана «ортодоксальным» (православным) шрифтом. Масса славян православного вероисповедания не желает даже, чтобы ее библии, богослужебные книги и молитвенники печатались в ее собственной стране, так как она убеждена, что все, напечатанное в священной Москве или в императорской типографии в С.-Петербурге, отличается особой правильностью, ортодоксальностью и святостью. Несмотря на все панславистские усилия аграмских или пражских энтузиастов[18], серб, болгарин, боснийский «райя», крестьянин-славянин из Македонии и Фракии питают большую национальную симпатию к русским и имеют с ними больше точек соприкосновения, больше средств духовного общения, чем с южными славянами-католиками, говорящими на одном с ними языке. Что бы ни произошло, они взирают на Петербург в ожидании мессии, который освободит их от всех зол; и если они называют Константинополь своим Царьградом, своим царским городом, то они делают это как в надежде на появление с севера православного царя, который вступит в этот город и восстановит истинную веру, так и в память о другом православном царе, который владел Константинополем до турецкого завоевания страны.

В большей части Турции славяне находятся под непосредственным владычеством турок, хотя и сами выбирают свои местные власти; кое-где (в Боснии) они приняли религию своих завоевателей. Только в двух областях Турции славянская раса сохранила свою политическую самостоятельность или завоевала ее. Одна из них — Сербия, расположенная в долине реки Моравы, — область с отчетливо обозначенными естественными границами, которая шестьсот лет тому назад играла выдающуюся роль в истории этих стран. Русская война 1806 г.[19] дала сербам, которых турки долго держали под гнетом, возможность приобрести самостоятельность, хотя и под турецким верховенством. С того времени Сербия постоянно находилась под прямым покровительством России. Но, так же как и в Молдавии и Валахии, политическое существование вызвало к жизни новые потребности и побудило Сербию расширить свои связи с Западной Европой. Цивилизация начала пускать корни, выросла торговля, возникли новые идеи, и вот мы обнаруживаем в самом центре, в самой цитадели русского влияния, в славянской и православной Сербии антирусскую прогрессивную партию (разумеется, весьма умеренную в своих реформаторских требованиях) во главе с бывшим министром финансов Гарашаниным[20].

Если греко-славянское население станет когда-либо хозяином страны, в которой оно живет и в которой оно составляет три четверти всего населения (семь миллионов человек), то нет никакого сомнения, что те же потребности постепенно приведут к появлению в его среде антирусской прогрессивной партии, которая неизбежно зарождалась каждый раз после того, как та или иная часть этого населения становилась полунезависимой от Турции.

Черногория представляет собой не плодородную равнину с относительно большими городами, а бесплодную, трудно проходимую горную страну. В ней прочно укрепились разбойники, которые совершают набеги на равнины и прячут награбленную добычу в своих горных крепостях. Эти романтические, но довольно грубоватые господа давно уже стали в тягость Европе, однако с политикой России и Австрии вполне гармонирует то обстоятельство, что обе они защищают право черногорцев (Тsеrnоgоrсi) сжигать села, убивать их жителей и угонять скот.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом между 12 и 22 марта 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3736, 7 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

Ф. ЭНГЕЛЬС. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СПОРНЫЙ ПУНКТ В ТУРЦИИ.

Приходится удивляться, что в нынешней дискуссии по восточному вопросу английские газеты не подчеркнули более решительно те жизненные интересы Великобритании, которые делают ее упорным и непримиримым противником русских планов аннексий и территориального расширения. Англия не может согласиться, чтобы Россия завладела Дарданеллами и Босфором. Это событие нанесло бы и в торговом, и в политическом отношении тяжелый, если не смертельный удар британской мощи. Очевидность этого явствует из простой констатации фактов, касающихся торговых отношений между Англией и Турцией.

До открытия прямого пути в Индию Константинополь был центром обширной торговли. Да и в настоящее время, несмотря на то, что продукты, производимые Индией, попадают в Европу сухопутным путем, через Персию, Туран {употреблявшееся в прошлом название Туркестанской (Туранской) низменности. Ред.} и Турцию, турецкие порты ведут весьма значительную, быстро возрастающую посредническую торговлю как с Европой, так и с внутренними областями Азии. Чтобы понять это, достаточно взглянуть на карту. Вся отдаленная от морей территория, начиная Шварцвальдом и кончая песчаными холмами Великого Новгорода, орошается реками, впадающими в Черное или Каспийское море. Дунай и Волга, эти две гигантские реки Европы, Днестр, Днепр и Дон — все они образуют естественные каналы для перевозки продуктов из отдаленных от моря областей в Черное море; мы говорим — Черное море, так как и к Каспийскому морю можно добраться только через Черное море. Две трети Европы, то есть часть Германии и Польши, вся Венгрия, наиболее плодородные части России и, кроме того, вся Европейская Турция в отношении своего экспорта и продуктообмена связаны естественными узами с Понтом Эвксинским {Древнее название Черного моря. Ред.}, тем более, что все эти страны — преимущественно земледельческие, и громоздкость их продукции неизбежно делает водные перевозки основным видом транспорта. Венгерское, польское, южнорусское зерно, шерсть и кожа из этих же стран появляются на наших западных рынках в количествах, возрастающих из года в год, и все они грузятся на суда в Галаце, Одессе, Таганроге и других портах Понта Эвксинского. Существует еще одна важная отрасль торговли на Черном море. Константинополь и, в особенности, Трапезунд в Азиатской Турции являются главными центрами караванной торговли с внутренней Азией, с долинами Тигра и Евфрата, с Персией и Туркестаном. И эта торговля также быстро растет. Греческие и армянские купцы из двух названных выше городов ввозят большое количество английских фабричных товаров, которые благодаря своим низким ценам быстро вытесняют произведения домашней промышленности азиатских гаремов. Трапе-зунд по своему местоположению приспособлен для этой торговли лучше всякого другого пункта. С тыла к нему примыкают армянские возвышенности, гораздо более проходимые, чем сирийская пустыня, и расположен он достаточно близко от Багдада, Шираза и Тегерана; последний служит промежуточным торговым пунктом для караванов, идущих из Хивы и Бухары. Какое большое значение приобретает эта торговля и черноморская торговля вообще, можно воочию увидеть на манчестерской бирже, где появляется все большее число смуглых греческих дельцов, которые начинают играть все большую роль, и где наряду с немецкой и английской раздается греческая и южнославянская речь.

Торговля Трапезунда становится также чрезвычайно серьезной политической проблемой, так как она является источником новых столкновений интересов России и Англии во внутренней Азии. До 1840 г. русские обладали в этом районе почти исключительной монополией на торговлю иностранными промышленными товарами. Русские товары проникали вплоть до самого Инда и в некоторых случаях даже пользовались предпочтением перед английскими. Можно смело утверждать, что до афганской войны и до завоевания Синда и Пенджаба[21] английская торговля с внутренней Азией почти равнялась нулю. Теперь дело обстоит иначе. Острая необходимость беспрерывного расширения торговли — этот fаtum {рок. Ред.}, который словно привидение преследует современную Англию и, если его тотчас же не умилостивить, вызывает ужасные потрясения, распространяющиеся от Нью-Йорка до Кантона и от С.-Петербурга до Сиднея, — эта неумолимая необходимость принуждает английскую торговлю наступать на внутреннюю Азию одновременно с двух сторон: с Инда и с Черного моря. И хотя мы очень мало знаем о размерах русского экспорта в эту часть света, мы все же из факта увеличения английского экспорта в эти области можем смело заключить, что русская торговля там, вероятно, заметно сократилась. Поле торговой битвы между Россией и Англией перенесено с Инда к Трапезунду, и русская торговля, которая раньше доходила до границ английской империи на Востоке, теперь оттеснена на оборонительные рубежи, проходящие по самому краю ее собственной таможенной границы. Значение этого обстоятельства с точки зрения того или иного решения восточного вопроса в будущем и с точки зрения той роли, которую могут сыграть при этом как Россия, так и Англия, — совершенно очевидно. Эти страны есть и постоянно будут антагонистами на Востоке.

Перейдем теперь к более конкретной оценке черноморской торговли. Согласно лондонскому журналу «Есоnоmist»[22], стоимость английского экспорта в турецкие области, включая Египет и Дунайские княжества, равнялась:

В 1840 г __ 1 440 592 ф. ст.

«1842» __ 2 068 842»».

«1844» __ 3 271 333»».

«1846» __ 2 707 571»».

«1848» __ 3 626 241»».

«1850» __ 3 762 480»».

«1851» __ 3 548 959»».

Из этих сумм по меньшей мере две трети должны быть отнесены на долю портов Черного моря, включая Константинополь. И вся эта быстро растущая торговля зависит от того, насколько можно доверять державе, владеющей Босфором и Дарданеллами, этими ключами к Черному морю. Кто держит их в своих руках, тот может по произволу открывать и закрывать доступ к этому отдаленному уголку Средиземного моря. И если Россия когда-нибудь завладеет Константинополем, можно ли ожидать, что она станет держать открытыми те самые ворота, через которые Англия ворвалась в сферу русской торговли?

Так обстоит дело с торговым значением Турции и, в частности, Дарданелл. Ясно, что от полной свободы провоза торговых грузов через эти ворота в Черное море зависит судьба не только весьма обширной торговли, но и основных связей между Европой и Средней Азией, а следовательно, и основного средства восстановления цивилизации в этой обширной области.

Рассмотрим теперь вопрос с военной точки зрения. Торговое значение Дарданелл и Босфора делает их одновременно также первоклассными военными позициями, то есть такими позициями, которые будут иметь решающее значение в каждой войне. Аналогичными пунктами являются Гибралтар, а также Хельсингёр на Зунде. Но Дарданеллы даже важнее этих пунктов вследствие своего географического положения. Орудия Гибралтара или Хельсингёра не могут господствовать над всем пространством тех проливов, у которых они расположены, и нуждаются еще в поддержке флота для того, чтобы совершенно закрыть их. В то же время проливы Дарданеллы и Босфор так узки, что небольшое число укреплений, построенных в надлежащих местах и хорошо вооруженных, — как это немедленно же сделает Россия в случае овладения проливами, — может образовать непреодолимую преграду для соединенных флотов всего мира при попытке их пройти через проливы. Черное море стало бы в этом случае в большей степени русским озером, чем даже Ладожское озеро, которое расположено в самом сердце России. Силы сопротивления кавказцев сразу бы иссякли. Трапезунд стал бы русским портом, а Дунай — русской рекой. Кроме того, потеряв Константинополь, Турецкая империя оказалась бы разрезанной на две части: Азиатская и Европейская Турция не имели бы никакой возможности сообщаться между собой или взаимно поддерживать друг друга, и главные силы турецкой армии, отброшенные в Азию, оказались бы совершенно обезвреженными. Покорение Македонии, Фессалии, Албании не представляло бы для завоевателя никаких затруднений, так как эти области были бы обойдены и отрезаны от главных сил; им не оставалось бы ничего другого, как молить о пощаде и просить о присылке армии для поддержания внутреннего порядка.

Но можно ли предположить, что эта столь гигантская и столь разросшаяся держава могла бы остановиться на полдороге, зайдя уже так далеко в своем стремлении превратиться в мировую империю? Если бы даже она этого и пожелала, ей не позволили бы обстоятельства. В результате аннексии Турции и Греции она приобретет превосходные морские порты, между тем как греки доставят ей искусных моряков для военного флота. Приобретя Константинополь, она утвердится в преддверии Средиземного моря; овладев Дураццо и албанским побережьем от Антивари до Арты, она проникнет в самый центр Адриатики, имея в поле зрения британские Ионические острова и находясь в 36 часах плавания на пароходе от Мальты. Окружив австрийские владения с севера, востока и юга, Россия вполне сможет обращаться с Габсбургами как со своими вассалами. И еще кое-что стало бы возможным, даже вероятным. Изломанная и извилистая западная граница империи, не совпадающая с естественными рубежами, потребовала бы исправления; и при этом оказалось бы, что естественная граница России идет от Данцига или Штеттина до Триеста. И поскольку одно завоевание неизбежно влечет за собой другое, а одна аннексия — другую, завоевание Турции Россией явилось бы только прелюдией к аннексии Венгрии, Пруссии, Галиции и к окончательному созданию той славянской империи, о которой мечтали некоторые фанатичные философы панславизма.

Россия — безусловно страна, стремящаяся к завоеваниям, и она была ею в продолжение целого столетия, пока великое движение 1789 г. не породило ее грозного противника, полного могучих жизненных сил. Мы разумеем европейскую революцию, взрывчатую силу демократических идей и врожденного человеку стремления к свободе. Начиная с этого времени на европейском континенте существуют фактически только две силы: с одной стороны Россия и абсолютизм, с другой — революция и демократия. Теперь революция кажется подавленной, но она живет, и ее боятся так же сильно, как боялись всегда. На это указывает ужас, охвативший реакцию при известии о последнем восстании в Милане[23]. Но если Россия овладеет Турцией, ее силы увеличатся почти вдвое, и она окажется сильнее всей остальной Европы, вместе взятой. Такой оборот событий был бы неописуемым несчастьем для дела революции. Сохранение турецкой независимости или пресечение аннексионистских планов России, в случае возможного распада Оттоманской империи, являются делом величайшей важности. В данном случае интересы революционной демократии и Англии идут рука об руку. Ни та, ни другая не могут позволить царю сделать Константинополь одной из своих столиц, и если дело дойдет до крайности, то мы увидим, что обе эти силы окажут царю одинаково решительное противодействие.

Написано Ф. Энгельсом между 23 и 28 марта 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3740, 12 апреля 1853 г. в качестве передовой.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ЛОНДОНСКАЯ ПРЕССА. — ПОЛИТИКА НАПОЛЕОНА В ТУРЕЦКОМ ВОПРОСЕ[24]

Лондон, 25 марта 1853 г.

Вплоть до сегодняшнего утра не поступало никаких новых достоверных известий из Турции. Парижский корреспондент газеты «Моrning Неrаld»[25] сообщает в сегодняшнем номере, что из авторитетных источников ему стало известно о вступлении русских в Бухарест. В газете «Соurriеr dе Маrsеillе» от 20 сего месяца мы читаем:

«Мы можем довести до сведения наших читателей содержание ноты, врученной Высокой Порте г-ном Озеровым сразу же после отъезда графа Лейнингена и до грубой выходки князя Меншикова на заседании Дивана. Главные пункты, которые затрагивает эта дипломатическая нота, сводятся к следующему: граф Нессельроде самым энергичным образом заявляет свою претензию Порте по поводу того, что она, невзирая на свои официальные обещания не нападать на черногорцев, повела против этого народа кровопролитную войну, вызвав этим величайшее недовольство петербургского кабинета. А посему для того, чтобы обеспечить черногорцам надлежащую защиту и предохранить их от новых бедствий, Россия намерена предложить Порте признать независимость Черногории. Нота содержит также протест против блокады албанского побережья и заканчивается требованием к султану уволить в отставку тех министров, действия которых всегда вызывали недоразумения между двумя правительствами. Говорят, что Турция, получив эту ноту, согласилась уступить, хотя и с сожалением, лишь в одном вопросе, касающемся отставки министров, в частности, отставки зятя султана Фуад-эфенди, который в настоящее время уже заменен Рифаат-пашой, сторонником России. Порта, однако, отказалась признать независимость Черногории. Тогда князь Меншиков, не отдав предварительно обычной дани вежливости министру иностранных дел, лично предстал перед Диваном, в нарушение всех дипломатических норм, и в резкой форме потребовал от него принятия предъявленных им требований Это требование привело к тому, что Порта обратилась за покровительством к Англии и Франции».

В Древней Греции об ораторе, молчание которого оплачивалось, говорилось, что у него «бык на языке». Следует заметить, что этим быком была серебряная монета египетского происхождения[26]. О газете «Тimеs»[27] мы могли бы также сказать, что в течение всего периода, когда вновь возродился восточный вопрос, у нее на языке был бык, — если не на том основании, что она хранила молчание, то по крайней мере на основании того, что она писала. Вначале эта изобретательная газета защищала австрийское вмешательство в дела Черногории под тем предлогом. что вопрос касается христианства. Но позднее, когда вмешалась Россия, газета отбросила этот аргумент и стала уверять, что все сводится к спору между православной и католической церквами, не представляющему никакого интереса для «верноподданной паствы» англиканской церкви. Потом она стала распространяться о значении турецкой торговли для Великобритании и, поскольку это значение велико, сделала вывод, что Великобритания может только выиграть, если променяет турецкую свободу торговли на русские запретительные и австрийские покровительственные пошлины. Затем газета «Тimеs» старалась доказать, что Англия в деле обеспечения продовольствием зависит от России и потому должна молчаливо склониться перед географическими воззрениями царя. Сколь приятным комплиментом для превозносимой «Тimеs» торговой системы и сколь привлекательным аргументом звучит утверждение, что ради смягчения зависимости Англии от России Черное море должно стать русским озером, а Дунай — русской рекой! Когда газета «Тimеs» была выбита с этой легко уязвимой позиции, она обратилась к широко распространенному утверждению, что Турецкая империя безнадежно разваливается, а это, по мнению «Тimеs», является решающим аргументом в пользу того, что Россия в настоящее время должна стать душеприказчиком и наследником этой империи. Потом газета «Тimеs» решила, что нужно подчинить жителей Турции «чистому правлению» и цивилизующему влиянию России и Австрии, припомнив древнее изречение, что мудрость приходит с Востока, и позабыв недавно высказанное ею же самой утверждение, что «режим, который Австрия поддерживает в своих собственных провинциях и королевствах, является режимом произвола и администрирования, режимом тирании, не регулируемым никакими законами». В заключение, и это является уж верхом бесстыдства, «Тimеs» поздравляет себя по поводу своих «блестящих» передовиц по восточному вопросу!

Вся лондонская пресса, утренние и вечерние газеты, ежедневные и еженедельные органы, восстали, как один, против этой «ведущей газеты». Газета «Моrning Роst»[28] насмехается над своими коллегами из «Тimеs», упрекая их в намеренном распространении ложных и нелепых известий. Газета «Моrning Неrаld» называет «Тimеs» «нашим еврейско-австро-русским современником», а газета «Dаilу Nеws»[29] более кратко характеризует ее как «орган Бруннова». Близнец «Тimеs» — газета «Моrning Сhrоniсlе»[30] — наносит ей такой удар:

«Журналисты, которые предлагают выдать Турецкую империю России во имя коммерческого благополучия дюжины греческих фирм, могут по праву притязать на монополию в отношении блестящего остроумия!».

Газета «Моrning Аdvеrtisеr»[31] говорит:

«Газета «Тimеs» права, когда уверяет, что она одинока в своей защите русских интересов… Она, правда, печатается на английском языке. Но это — единственное, что есть в ней английского. Там, где вопрос касается России, она насквозь русская».

Без сомнения, русский медведь не уберет своих лап, пока он убежден, что «еntеntе соrdiаlе» {«сердечное согласие». Ред.} между Англией и Францией[32] носит преходящий характер. В этом отношении интересно следующее поразительное стечение обстоятельств. В тот самый день, когда газета «Тimеs» пыталась убедить лордов Абердина и Кларендона в том, что турецкие дела, это — всего лишь мелочная ссора между Францией и Россией, «rоi dеs drоlеs» {«король шутов». Ред.}, как Гизо обычно называл г-на Гранье де Кассаньяка, сделал в «Соnstitutiоnnеl»[33] открытие, что вся эта история сводится лишь к ссоре между лордом Пальмерстоном и царем. Поистине, читая эти газеты, понимаешь греческих ораторов с македонскими «быками» на языках во времена, когда Демосфен выступал со своими пламенными филиппиками.

Что касается британской аристократии, представленной коалиционным министерством, то она, если бы это потребовалось, пожертвовала бы национальными английскими интересами в угоду своим особым классовым интересам и допустила бы укрепление молодого деспотизма на Востоке в надежде найти поддержку для своей хилой олигархии на Западе. Что касается Луи-Наполеона, то он колеблется. Все его симпатии принадлежат самодержцу, систему правления которого он ввел во Франции, а все его антипатии направлены против Англии, парламентскую систему которой он во Франции уничтожил. Кроме того, если он позволит царю грабить на Востоке, последний, быть может, позволит ему грабить на Западе. С другой стороны, он не совсем уверен в чувствах, которые Священный союз питает к «хану-выскочке». Поэтому он ведет двусмысленную политику, стремясь одурачить великие державы Европы так же, как он в свое время одурачил парламентские партии французского Национального собрания. Демонстративно братаясь с английским послом в Турции, лордом Стратфордом де Редклиффом, он одновременно обхаживает русскую княгиню фон Ливен, давая ей самые льстивые обещания, и посылает ко двору султана г-на Делакура, горячего сторонника австро-французского союза в противовес англо-французскому. Он отдает приказ тулонскому флоту направиться в греческие воды, а на следующий день объявляет в «Моnitеur», что это произошло без какого-либо предварительного согласования с Англией. Приказывая одному из своих органов, «Рауs»[34], трактовать восточный вопрос как в высшей степени важный для Франции, он одновременно разрешает другому своему органу, «Соnstitutiоnnеl», утверждать, что в восточном вопросе на карту поставлены русские, австрийские и английские интересы, а интересы Франции затронуты в нем лишь косвенным образом, и потому-де она занимает совершенно независимую позицию. Кто ему предложит больше, Россия или Англия, — вот как стоит для него вопрос.

Написано К. Марксом 25 марта 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3739, 11 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

Ф. ЭНГЕЛЬС. ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС.

Лишь с недавних пор западноевропейская и американская публика получила возможность составить более или менее правильное суждение о турецких делах. Турция была до греческого восстания[35] во всех отношениях tеrrа inсоgnitа {неизвестная земля. Ред.}, и распространенные о ней среди публики банальные представления покоились больше на сказках из «Тысячи и одной ночи», чем на исторических фактах. Правда, официальные дипломатические представители, побывавшие в Турции, хвастались, что они обладают более точными знаниями; но и эти знания были ничтожными, так как никто из этих официальных лиц не потрудился изучить турецкий, южнославянский или новогреческий языки и все они без исключения полагались на тенденциозные сообщения переводчиков-греков и франкских{1} купцов. К тому же эти праздные дипломаты постоянно тратили свое время на всевозможные интриги. Похвальное исключение составляет среди них только Йозеф фон Гаммер, немецкий историк Турции. Эти господа нисколько не интересовались народом, учреждениями и общественным строем страны; они занимались только двором и, в особенности, греческими фанариотами[36], хитрыми посредниками между двумя сторонами, из которых каждая была одинаково не осведомлена относительно действительного состояния сил и ресурсов другой. Все действия западной дипломатии по отношению к Турции долгое время покоились и, как это ни странно, даже в настоящее время в значительной мере покоятся на традиционных представлениях и суждениях, основанных на столь жалкой информации.

Но в то время как Англия, Франция и в течение длительного времени даже Австрия бродили в потемках, пытаясь определить свою восточную политику, их всех перехитрила другая держава. В России, — которая сама является страной с полуазиатскими общественными условиями, обычаями, традициями и учреждениями, — нашлось достаточно людей, способных понять истинное положение и характер Турции. В России та же религия, которую исповедуют девять десятых населения Европейской Турции; русский язык почти не отличается от языка семи миллионов турецких подданных; а хорошо известная легкость, с какой русские обучаются говорить на иностранных языках, даже не вполне владея ими, дала возможность агентам России, щедро оплачиваемым за свою службу, без особого труда полностью освоиться с турецкими делами. И русское правительство с давних пор использовало свое чрезвычайно благоприятное положение в Юго-Восточной Европе. Сотни русских агентов разъезжали по Турции, внушая христианам греко-православного вероисповедания, что православный император является главой, естественным покровителем и избавителем угнетенной восточной церкви, призванным в конце концов освободить ее; южным славянам они особенно внушали мысль о нем как о всемогущем царе, который рано или поздно объединит? под одним скипетром все ветви великой славянской расы и сделает ее господствующей расой Европы. Духовенство греческой церкви уже давно составило обширный заговор для распространения этих идей. Русское золото и русское влияние в большей или меньшей степени непосредственно содействовало вспышке сербского восстания 1804 г.[37] и восстанию греков в 1821 году. Где бы ни поднимали турецкие паши знамя мятежа против центральной власти, в русских интригах и в русских деньгах никогда не было недостатка. И когда таким образом вопрос о внутреннем положении Турции окончательно ставил в тупик западных дипломатов, знавших о действительном положении дел не больше, чем о людях на луне, объявлялась война, русские армии двигались на Балканы, и от расчленяемой Оттоманской империи отрывался один кусок за другим.

Правда, за последние тридцать лет было много сделано для осведомления широкой публики о положении Турции. Немецкие филологи и критики познакомили нас с ее историей и литературой; английские резиденты и английские торговцы собрали много данных об общественном строе империи. Но дипломатические мудрецы, по-видимому, высокомерно относятся ко всему этому и с предельным упрямством цепляются за традиции, порожденные знакомством с восточными сказками и усиленные не менее удивительными россказнями клики греческих торгашей, наиболее продажной из всех, когда-либо существовавших.

Каков же естественный результат? Он заключается в том, что вследствие невежества, тупости, постоянных колебаний и трусости западноевропейских правительств Россия неуклонно и последовательно достигала своих целей во всех существенных вопросах. Начиная с бит-вы при Наварине[38] и кончая теперешним восточным кризисом, выступления западных держав либо расстраивались из-за взаимных распрей, которые возникали большей частью на почве их общего незнания восточных дел и на почве мелочной зависти, совершенно, должно быть, непонятной для восточных людей, либо же каждое их выступление прямо служило непосредственно интересам России. И не только греки, — живущие как в Греции, так и в Турции, — а также славяне видят в России свою естественную покровительницу; больше того, даже само константинопольское правительство, которое все больше теряет надежду на то, что послы западных держав, кичащиеся своей полной неспособностью составить самостоятельное суждение о турецких делах, поймут, наконец, его неотложные нужды и его действительное положение, — само это турецкое правительство каждый раз вынуждено обращаться к милости России и искать покровительства у той державы, которая открыто заявляет о своем твердом намерении прогнать всех турок за Босфор и водрузить крест святого Андрея на минаретах Айя-Софии.

Вопреки дипломатической традиции эти постоянные и успешные посягательства России вызвали, наконец, в кабинетах западноевропейских держав глухое и смутное предчувствие приближающейся опасности. Предчувствие это и привело к выдвижению, в качестве великого дипломатического патентованного средства, принципа, согласно которому поддержание stаtus quо в Турции является непременным условием для мира во всем мире. Прикрывающие высокопарными фразами свою бездарность, некоторые современные государственные мужи ни в чем не могли столь ясно обнаружить присущее им невежество и беспомощность, как в этой аксиоме, которая, оставаясь все время мертвой буквой, за последние двадцать лет стала священной традицией, столь же почтенной и неоспоримой, как Маgnа Сhаrtа короля Иоанна[39]. Поддержание stаtus quо! О, конечно! Только для того, чтобы поддержать stаtus quо, Россия вызвала восстание в Сербии, сделала Грецию независимой, присвоила себе протекторат над Молдавией и Валахией и удержала за собой часть Армении. Англия и Франция и пальцем не пошевелили, когда все это совершалось. Только один раз они подали признаки жизни: это было в 1849 г., когда им пришлось защищать не Турцию, а венгерских эмигрантов[40]. По мнению европейской дипломатии и даже европейской прессы весь восточный вопрос сводится к следующей дилемме: либо русские в Константинополе, либо — поддержание stаtus quо. Ничего другого, кроме этой альтернативы, им никогда не приходило на ум.

Для иллюстрации обратимся к лондонской прессе. Мы видим, что «Тimеs» выступает за расчленение Турции и объявляет турецкую расу неспособной больше управлять этим прекрасным уголком Европы. Со своим обычным искусством «Тimеs» дерзко обрушивается на старую дипломатическую традицию поддержания stаtus quо и заявляет, что дальнейшее сохранение stаtus quо невозможно. Газета употребляет весь свой талант, чтобы доказать эту невозможность с самых различных точек зрения и засвидетельствовать симпатии Англии к новому крестовому походу против последних потомков сарацин. Никто не станет отрицать, что такое бесцеремонное нападение на обветшалую и бессмысленную фразу, которая еще два месяца тому назад была священной и для «Тimеs», является заслугой. Но кто знает эту газету, тот знает также, что эта необычная смелость направлена непосредственно на обслуживание интересов России и Австрии. Выдвигаемые на столбцах «Тimеs» правильные постулаты о полной невозможности сохранить Турцию в ее теперешнем состоянии служат только для того, чтобы подготовить английскую публику и весь мир к наступлению такого момента, когда важнейший пункт в завещании Петра Великого[41] — завоевание Босфора — станет совершившимся фактом.

Противоположную точку зрения представляет «Dаilу Nеws», орган либералов. «Тimеs», по крайней мере, постигает новую и верную сторону этого вопроса, правда, чтобы затем исказить ее в корыстных целях. На столбцах же либерального органа, наоборот, царит полнейшая ясность, но она является не более чем выражением обывательского духа. В самом деле, «Dаilу Nеws» не видит дальше порога своего собственного дома. Эта газета ясно отдает себе отчет в том, что расчленение Турции при теперешних обстоятельствах должно привести русских в Константинополь, что это было бы большим несчастьем для Англии, что миру во всем мире угрожала бы в этом случае опасность, а торговля на Черном море была бы подорвана и что возникла бы необходимость дальнейшего вооружения английских баз и усиления английского флота в Средиземном море. По этой причине «Dаilу Nеws» стремится вызвать среди английской публики возмущение и страх. Разве раздел Турции не был бы таким же преступлением, как раздел Польши? Разве христиане не пользуются в Турции большей религиозной свободой, чем в Австрии и России? Разве турецкое правительство не является умеренным, отеческим правительством, позволяющим различным нациям, вероисповеданиям и местным корпорациям самим улаживать свои собственные дела? Разве Турция не рай по сравнению с Австрией и Россией? Разве жизнь и собственность там не гарантированы? И не является ли английская торговля с Турцией более значительной, чем с Россией и Австрией, вместе взятыми, и разве не растет она из года в год? И далее следует составленный в стиле сплошных дифирамбов, — поскольку «Dаilу Nеws» вообще способна к дифирамбам, — апофеоз Турции, турок и всего турецкого, что должно казаться совершенно непостижимым большинству читателей этой газеты.

Ключ к этому странному энтузиазму по отношению к туркам можно найти в произведениях Давида Уркарта, эсквайра, члена парламента. Этот джентльмен, шотландец по происхождению, полный распространенных на его родине средневековых и патриархальных представлений, но получивший современное образование цивилизованного англичанина, попал, — провоевав три года с турками в Греции, — в Турцию и оказался первым из страстных почитателей турок. Романтический шотландский горец почувствовал себя вновь как дома, находясь в ущельях Пинда и Балкан. Его работы о Турции, хотя они и содержат много ценных сведений, можно свести к трем следующим парадоксам, которые звучат буквально так: 1) если бы г-н Уркарт не был британским подданным, он решительно предпочел бы быть турком; 2) если бы он не был пресвитерианским кальвинистом, он не желал бы принадлежать ни к какой иной религии, кроме ислама, и 3) Англия и Турция — единственные две страны на свете, которые пользуются самоуправлением, а также религиозной и гражданской свободой. Этот самый Уркарт стал с тех пор большим авторитетом в восточном вопросе для всех английских либералов, выступающих против Пальмерстона, и именно он снабжает газету «Dаilу Nеws» материалами для ее панегириков в честь Турции.

Единственный заслуживающий известного внимания аргумент сторонников такого подхода к вопросу состоит в следующем: «Утверждают, что Турция — в состоянии упадка. Но где он, этот упадок? Разве в Турции не происходит быстрого распространения цивилизации и расширения торговли? Там, где вы не видите ничего, кроме упадка, наши статистики доказывают только прогресс». Но было бы большой ошибкой приписывать все увеличивающуюся торговлю на Черном море одной только Турции, а между тем в данном случае так именно и поступают. Это все равно, как если бы мы захотели судить о способности к торговому и промышленному развитию Голландии — страны, являющейся проезжей дорогой к большей части Германии, — по ее огромным экспорту и импорту, представляющим собой на девять десятых только транзит. И вот то, что в отношении Голландии любой статистик сразу же признал бы грубой фальсификацией, вся английская либеральная пресса, включая ученый журнал «Есоnоmist», пытается навязать легковерной публике в отношении Турции. И, далее, кто ведет торговлю в Турции? Во всяком случае не турки. Когда они еще пребывали в своем первобытном кочевом состоянии, их метод ведения торговли заключался в ограблении караванов; теперь, когда они стали несколько более цивилизованными, он состоит во всевозможных произвольных и насильственных поборах. Греки, армяне, славяне и западно-европейцы, обосновавшиеся в больших морских портах, держат в своих руках всю торговлю, и у них нет решительно никаких оснований благодарить турецких беев и пашей за возможность ею заниматься. Удалите всех турок из Европы, торговля от этого ничуть не пострадает. А что касается прогресса цивилизации вообще, то кто же является носителем его во всех частях Европейской Турции? Во всяком случае не турки, так как количество их незначительно и они рассеяны по стране; едва ли можно утверждать, что они где-либо прочно осели, кроме Константинополя и двух-трех небольших сельских округов. Именно славянская и греческая буржуазия во всех городах и торговых пунктах является подлинной опорой всякого рода цивилизации, какая только действительно проникает в страну. Эта часть населения становится все богаче и влиятельнее, а турки все более и более оттесняются на задний план. Если бы они не имели монополии на гражданские и военные должности, они скоро совершенно исчезли бы. Но эта монополия станет невозможной в будущем, и сила турок превратится в бессилие, сохраняясь лишь как препятствие на пути к прогрессу. Факт остается фактом — от турок следует освободиться. Тем не менее утверждать, что это можно сделать лишь путем замены турок русскими или австрийцами, значит одновременно утверждать, что теперешнее политическое состояние Европы будет продолжаться вечно. Но кто решится отстаивать такого рода утверждение?

Написано Ф. Энгельсом в конце марта 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3746, 19 апреля 1853 г. в качестве передовой.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. БЕРЛИНСКИЙ ЗАГОВОР.

Лондон, пятница, 1 апреля 1853 г.

Наконец-то пятой из «великих держав», Пруссии, представился счастливый случай внести свой вклад в великие разоблачения «демагогических происков» революционеров, сделанные австрийской полицией[42].

«Правительство», — как уверяют нас его официальные органы, — «получив доказательство, что вожди демократической партии постоянно имели отношение к революционной пропаганде, приказало произвести 29 марта в Берлине домашние обыски, при этом удалось арестовать 40 человек, среди которых были Штрекфус и бывшие депутаты прусского Национального собрания — Берендс, Вальдек и другие. Обыски были произведены в домах 80 лиц, заподозренных в участии в заговоре. Были найдены оружие и боевые припасы».

Не удовлетворившись опубликованием этих «потрясающих фактов» в своих официальных органах, прусское правительство сочло уместным передать их по телеграфу английскому министерству иностранных дел.

Для того чтобы разоблачить тайну этого нового полицейского фарса, необходимо вернуться несколько назад. Спустя два месяца после соuр d'еtаt {государственного переворота. Ред.} Бонапарта полицейпрезидент Берлина г-н Хинкельдей и его подчиненный, полицейский советник г-н Штибер, сговорились между собой: первому стать прусским Мопа, второму — прусским Пьетри. Прославленное всемогущество французской полиции, по-видимому, не давало им покоя. Хинкельдей обратился к г-ну фон Вестфалену, министру внутренних дел, сделав этому недалекому и фанатичному реакционеру (г-н фон Вестфален является моим шурином, и я имел полную возможность познакомиться с его умственными способностями) лживое представление, доказывая необходимость сосредоточения всех полицейских сил прусского государства в руках полицейпрезидента Берлина. Он утверждал, что, для того чтобы сделать действия полиции более оперативными, она должна быть независимой от министра внутренних дел и доверена исключительно ему, Хинкельдею. Министр фон Вестфален представляет наиболее заскорузлые круги прусской аристократии, тогда как министр-президент г-н фон Мантёйфель представляет старую бюрократию. Оба они являются соперниками, и первый усмотрел в предложении Хинкельдея, несмотря на то что оно явно сужало сферу деятельности его собственного департамента, средство для нанесения удара своему сопернику, брат которого, г-н фон Мантёйфель, занимал пост директора в министерстве внутренних дел и ему специально был вверен контроль над всей полицией. Г-н фон Вестфален представил поэтому предложение Хинкельдея на рассмотрение Государственного совета, заседавшего под председательством самого короля {Фридриха-Вильгельма IV. Ред.}.

Прения носили весьма ожесточенный характер. Мантёйфель, поддержанный принцем Прусским, возражал против предложения об учреждении независимого министерства полиции. Король склонялся к предложению г-на фон Вестфалена и в заключение предложил соломоново решение, заявив, что он последует примеру Бонапарта и создаст министерство полиции, «если необходимость подобного шага будет доказана ему фактами». Тогда для того, чтобы доставить такие факты, Хинкельдей и Штибер избрали дело кёльнских коммунистов. Вам уже известны их героические подвиги на кёльнском процессе[43]. После его окончания прусское правительство решило возвысить явного клятвопреступника Штибера. человека, которого освистывали при каждом его появлении на улицах Кёльна, возведя его в должность полицейдиректора Кёльна. Но вмешались г-н Бетман-Гольвег и другие благонамеренные консервативные депутаты Рейнской Пруссии, предупреждая министров, что подобное открытое оскорбление общественного мнения этой провинции может иметь весьма угрожающие последствия в момент, когда Бонапарт домогается естественных границ Франции[44]. Правительство уступило, удовольствовавшись назначением Штибера полицейдиректором Берлина в награду за клятвопреступления, совершенные им в Кёльне, и кражи, совершенные в Лондоне. На этом. однако, дело приостановилось. Выполнить желание г-на Хинкельдея — создать для него независимое министерство полиции — на основе кёльнского процесса оказалось невозможным. Хинкельдей и Штибер выжидали благоприятного случая. К счастью, подоспело восстание в Милане. Штибер тотчас же произвел двадцать арестов в Берлине. Но затея была слишком смехотворной, чтобы начать судебное преследование. Однако затем последовало покушение Либени, и теперь король оказался вполне готовым принять решение. Охваченный ужасными опасениями, он тотчас признал необходимым иметь независимое министерство полиции, и Хинкельдей увидел свои мечты осуществленными. Королевский указ сделал его прусским Мопа, в то время как брат г-на фон Мантёйфеля подал в отставку. Самая поразительная часть комедии, однако, была еще впереди. Едва г-н Хинкельдей был возведен в новое звание, как немедленно был раскрыт «большой берлинский заговор». Этот заговор, следовательно, был устроен со специальной целью доказать необходимость г-на Хинкельдея. Это был подарок г-на Хинкельдея слабоумному королю в обмен на только что приобретенную полицейскую самодержавную власть. Помощник Хинкельдея, изобретательный Штибер, сделавший в Кёльне открытие, что все письма, оканчивающиеся словами «привет» и «братство», несомненно свидетельствуют о наличии коммунистического заговора, теперь сделал открытие, что в Берлине с некоторых пор появилось угрожающее количество «калабрийских шляп» и что калабрийская шляпа является, несомненно, «условным знаком» революционеров. Опираясь на это важное открытие, Штибер произвел 18 марта несколько арестов, главным образом среди рабочих и иностранцев, которых обвинили в ношении калабрийских шляп. 23-го того же месяца был произведен обыск в доме купца Карла Делиуса в Магдебурге, брата депутата второй палаты; он также имел роковое пристрастие к калабрийским шляпам. Наконец, как я сообщил в начале этой статьи, 29-го истекшего месяца в Берлине был произведен великий соuр d'еtаt, направленный против калабрийских шляп. Все, кто сколько-нибудь знаком с мелкотравчатой оппозицией Вальдека, Берендса и других, весело посмеются по поводу «оружия и боевых припасов», обнаруженных у этих самых что ни на есть безобидных Брутов.

Но какой бы бессмысленной ни казалась эта полицейская комедия, разыгранная, так сказать, по чисто личным мотивам гг. Хинкельдея и Штибера, она не лишена значения. Прусское правительство раздражено пассивным сопротивлением, которое оно встречает повсюду. Оно ощущает дыхание революции в атмосфере кажущейся апатии. Оно приходит в отчаяние, не находя этого призрака в осязаемой форме, и испытывает нечто вроде избавления от кошмара всякий раз, когда полиция доставляет ему реальное воплощение этого вездесущего, но невидимого врага. Правительство наступает, оно будет наступать и впредь, и оно преуспеет в деле превращения пассивного сопротивления народа в активное.

Написано К. Марксом 1 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3745, 18 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

Ф. ЭНГЕЛЬС. ЧТО БУДЕТ С ЕВРОПЕЙСКОЙ ТУРЦИЕЙ?

Мы видели, как государственные мужи Европы из-за упрямого невежества, традиционной рутины и унаследованной лености мысли избегают даже попытки дать ответ на этот вопрос. Абердин и Пальмерстон, Меттерних и Гизо, не говоря уже об их республиканских и конституционных преемниках периода 1848–1852 гг., имена которых никогда не будут упомянуты потомством, — все отчаялись найти какое-либо решение этого вопроса.

А тем временем медленно, но неуклонно, шаг за шагом подбирается к Константинополю Россия, невзирая на все дипломатические ноты, интриги и маневры Франции и Англии.

И хотя все партии во всех странах Европы признают этот факт постоянного продвижения России, тем не менее ни один из официальных государственных деятелей не сумел его объяснить. Они видят влияние этого факта, видят даже его конечные последствия, но причина все же остается для них скрытой, несмотря на то, что все объясняется очень просто.

Могущественным стимулом, толкающим Россию к овладению Константинополем, является не что иное, как то самое средство, при помощи которого имелось в виду удержать ее от этого, то есть пустая и никогда на деле не проводившаяся теория сохранения stаtus quо.

В чем состоит stаtus quо? Для христианских подданных Порты это означает просто увековечение их угнетения Турцией. И пока они остаются под игом турецкого владычества, они будут видеть в главе греко-православной церкви, в повелителе шестидесяти миллионов православных, кем бы он ни был в других отношениях, своего естественного освободителя и покровителя. Таким образом, та самая дипломатическая система, которая изобретена для предотвращения русских захватов в Турции, вынуждает десять миллионов православных христиан в Европейской Турции обращаться за помощью к России.

Рассмотрим факты, известные нам из истории. Еще до царствования Екатерины II Россия не упускала ни одного случая, чтобы добиться для себя преимуществ в Молдавии и Валахии. В конце концов при заключении Адрианопольского договора (1829 г.)[45] ей удалось получить такие широкие привилегии, что вышеупомянутые княжества в настоящее время в большей мере подчинены России, чем Турции. Когда в 1804 г. вспыхнула сербская революция, Россия немедленно взяла под свою защиту восставших «райя» и, поддержав их в двух войнах, гарантировала им в двух договорах независимость их страны во внутренних делах[46]. А кто решил исход борьбы во время греческого восстания? Не янинский паша Али со всеми его заговорами и мятежами, не битва при Наварине, не французская армия в Морее, не лондонские конференции и протоколы, а русская армия Дибича, перешедшая Балканы и вступившая в долину Марицы[47]. И вот в то время как Россия безбоязненно совершала дело расчленения Турции, западные дипломаты продолжали гарантировать и поддерживать как некую святыню stаtus quо и неприкосновенность территории Оттоманской империи!

До тех пор пока традиционная политика сохранения любой ценой stаtus quо и самостоятельности Турции в ее нынешнем состоянии будет руководящим принципом западной дипломатии, девять десятых населения Европейской Турции будет видеть в России свою единственную опору, свою освободительницу, своего мессию.

Теперь предположим на миг, что с турецким владычеством на грекославянском полуострове покончено и что там существует форма правления, более отвечающая интересам народа. Каково было бы в этом случае положение России? Известно, что в каждом государстве, которое возникало на турецкой территории и достигало полной или частичной независимости, образовывалась сильная антирусская партия. И если это имело место тогда, когда русская помощь являлась единственным прибежищем от турецкого гнета, чего же мы можем ожидать, когда страх перед этим гнетом исчезнет?

Но если власть турок будет оттеснена за Босфор, если различные национальности, населяющие Балканский полуостров, обретут свободу и им будет предоставлена свобода вероисповедания, если откроются настежь двери для планов и махинаций, противоречивых стремлений и интересов всех великих держав Европы, — разве не вызовет это всеобщую войну? Такой вопрос задает дипломатия трусости и рутины.

Нельзя, конечно, ожидать, чтобы Пальмерстоны, Абердины, Кларендоны, различные министры иностранных дел на континенте оказались способными на что-либо подобное. Они не могут и подумать об этом без содрогания. Но тот, кто, изучая историю, научился воздавать должное вечным переменам в человеческих судьбах, в которых нет ничего постоянного, кроме самого непостоянства, ничего неизменного, кроме самого изменения; кто следит за неумолимым ходом истории, колесница которой безжалостно катится по развалинам империй, без малейшего сострадания сокрушая целые поколения; словом, кто не закрывает глаза на то, что никакие демагогические воззвания и мятежные прокламации не могут действовать так революционно, как простые и очевидные исторические факты — тот, кто только понял и оценил необычайно революционный характер нашей эпохи, в которой совместное действие пара и ветра, электричества и печатного станка, артиллерии и золотых россыпей производит в течение одного года больше изменений и революций, чем раньше происходило их на протяжении целого столетия, тот, наверное, не испугается постановки этого исторического вопроса только потому, что его надлежащее разрешение может повлечь за собой европейскую войну.

Нет, дипломатия и правительства, действующие на старый лад, никогда не разрешат этого затруднения. Решение турецкой проблемы, как и других великих проблем, выпадет на долю европейской революции. И вовсе не является самонадеянностью причислять этот на первый взгляд посторонний вопрос к тому, что законно входит в сферу этого великого движения. Начиная с 1789 г., границы революции неизменно передвигаются все дальше. Ее последними рубежами были Варшава, Дебрецен, Бухарест; аванпостами ближайшей революции должны быть Петербург и Константинополь. Это два наиболее уязвимых пункта, в которых должен быть атакован русский антиреволюционный колосс.

Было бы пустой игрой фантазии пытаться набросать подробный план возможного раздела территории Европейской Турции. Можно придумать, по крайней мере, двадцать таких проектов, любой из которых выглядел бы столь же пригодным, как и все остальные. То, что мы намерены предпринять, это не сочинять фантастические программы, а сделать общие выводы из бесспорных фактов. А с этой точки зрения рассматриваемый вопрос имеет две стороны.

Во-первых, нельзя опровергнуть тот факт, что полуостров, называемый обычно Европейской Турцией, является естественным, унаследованным от предков достоянием южнославянской расы. Из двенадцати миллионов населения семь принадлежат к ней. Она владеет страной в продолжение двенадцати столетий. Не считая редкого населения, происходящего от славянского корня, но перенявшего греческий язык, соперниками славян являются только турецкие или арнаутские варвары, давно уже вызвавшие осуждение как самые закоренелые противники всякого прогресса. Наоборот, южные славяне являются единственными носителями цивилизации во внутренних частях страны. Они еще, правда, не образовали нации, но в Сербии они уже имеют сильное и сравнительно просвещенное национальное ядро. У сербов есть своя собственная история и своя собственная литература. Своей теперешней внутренней самостоятельностью они обязаны одиннадцатилетней отважной борьбе с противником, значительно превосходящим их численностью. За последние двадцать лет они добились быстрого роста культуры и средств цивилизации. Христиане в Болгарии, Фракии, Македонии и Боснии смотрят на Сербию как на центр, вокруг которого они все должны объединиться в будущей борьбе за независимость и национальное существование. И действительно, можно утверждать, что чем больше консолидируется Сербия и сербская национальность, тем больше оттесняется на задний план непосредственное влияние России на турецких славян. Ибо Сербия, для того чтобы занимать соответствующее положение как христианское государство, должна была заимствовать у Западной Европы свои политические учреждения, свои школы, свою науку, свою промышленную организацию. Этим объясняется та аномалия, что Сербия, несмотря на покровительство России, является конституционной монархией, притом с самого момента своего освобождения.

Как бы ни связывала русских и турецких славян их родственная близость и общность религии, все же их интересы начнут решительно расходиться с того дня, когда последние обретут свободу. Торговые потребности, вытекающие из географического положения обеих стран, делают это понятным. В России, компактной континентальной стране, преобладает производство сельскохозяйственных продуктов и когда-нибудь, возможно, разовьется и промышленное производство. Греко-славянский полуостров, занимающий незначительное пространство по сравнению с огромной протяженностью его береговой линии, омываемой тремя морями, над одним из которых он господствует, является в настоящее время по преимуществу страной транзитной торговли, хотя и обладает превосходными ресурсами для развития собственной промышленности. Россия заинтересована в монополии, а южные славяне — в расширении рынка. Кроме того, они — конкуренты в Средней Азии, причем в то время как насущные интересы России требуют не допускать проникновения туда каких-либо других товаров, кроме своих собственных, южные славяне уже и сейчас весьма заинтересованы в ввозе западноевропейских товаров на восточные рынки. Как может при таких условиях установиться между обеими нациями взаимное согласие? И в самом деле, турецкие южные славяне и греки даже теперь имеют больше общих интересов с Западной Европой, чем с Россией. А когда железнодорожные линии, идущие ныне от Остенде, Гавра и Гамбурга к Пешту, будут продолжены до Белграда и Константинополя (как это сейчас проектируется), влияние западной цивилизации и западной торговли на юго-востоке Европы станет постоянным.

С другой стороны, славяне в Турции особенно сильно страдают от гнета военных оккупантов-мусульман, которых они должны содержать. Этот класс военных оккупантов объединяет в своих руках все государственные функции: военные, гражданские и судебные. Но разве русская правительственная система — повсюду, где она не переплетена с феодальными учреждениями, — не то же самое, что военная оккупация, при которой гражданская власть и судебная иерархия организованы по военному образцу и которую должен целиком оплачивать народ? А тот, кто полагает, что подобного рода система может прельстить южных славян, тот пусть ознакомится с историей Сербии, начиная с 1804 года. Кара-Георгий, основатель сербской независимости, был покинут народом, Милош Обренович, восстановивший эту независимость, был с позором изгнан из страны — и оба за то, что сделали попытку ввести русскую самодержавную систему с неотделимыми от нее коррупцией, полувоенной бюрократией и вымогательствами, наподобие тех, которые практикуются турецкими пашами.

Итак, вот каково простое и окончательное решение вопроса. История и современные факты в одинаковой мере указывают на необходимость основания в Европе на развалинах мусульманской империи свободного, независимого христианского государства. Уже ближайший революционный толчок по всей вероятности сделает это событие неизбежным, ибо в этом случае вряд ли дело обойдется без давно назревающего конфликта между русским абсолютизмом и европейской демократией. Англия должна будет принять участие в этом конфликте, какое бы правительство ни стояло в этот момент у власти. Эта страна никогда не сможет согласиться с тем, чтобы Россия овладела Константинополем. Она должна будет выступить на стороне врагов царя и способствовать образованию независимого славянского правительства на месте одряхлевшей и обессилевшей Высокой Порты[48].

Написано Ф. Энгельсом в начале апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3748, 21 апреля 1853 г. в качестве передовой.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. БЕРЛИНСКИЙ ЗАГОВОР. — ЛОНДОНСКАЯ ПОЛИЦИЯ. МАДЗИНИ. — РАДЕЦКИЙ.

Лондон, пятница, 8 апреля 1853 г.

В то время, когда я писал свою последнюю статью о большом заговоре, раскрытом г-ном Штибером {См. настоящий том, стр. 27–30. Ред.}, я еще не мог знать, что мой взгляд на это дело будет более или менее подтвержден двумя консервативными берлинскими газетами. Газета «Рrеusisсhеs Wосhеnblаtt»[49], орган консервативной фракции, возглавляемой г-ном Бетман-Гольвегом, была 2 апреля конфискована за то, что рекомендовала своим читателям «не слишком доверять сказкам полиции по поводу последних арестов». Но гораздо большее значение имеет статья, появившаяся в «Zеit»[50] — полуофициальной газете той группы в прусском правительстве, которую возглавляет г-н фон Мантёйфель. «Zеit» вынуждена сделать следующее признание:

«Кто не поражен слепотой, тот не может не видеть, что многочисленные и неразрешимые осложнения в общем положении Европы должны рано или поздно привести к страшному взрыву. Искренние старания европейских великих держав могут на время отсрочить этот взрыв, но они совершенно не в состоянии вообще предотвратить его, хотя бы они сделали все, что в силах человеческих… Мы считаем своим долгом не скрывать дальше, что недовольство распространяется все шире; оно тем опаснее и тем больше заслуживает серьезного внимания, что оно не показывается на поверхности, а все глубже и глубже укореняется в умах людей. Следует сказать без обиняков, что это недовольство вызывается попытками осуществить в Пруссии контрреволюцию — попытками, которые недавно с невероятным еtоurdеriе {легкомыслием. Ред.} выставлялись напоказ».

«Zеit» допускает ошибку только в своем заключении. Прусской контрреволюции отнюдь не кладется сейчас начало, наоборот, она близка к своему завершению. Это — не новое явление, оно началось еще 20 марта 1848 г. и с этого дня неуклонно усиливалось. В настоящий момент прусское правительство вынашивает два крайне опасных проекта. Один из них ограничивает свободу раздела недвижимого имущества, а другой отдает народное образование под опеку церкви. Трудно было бы придумать две другие меры, более способные оттолкнуть крестьянство Рейнской Пруссии и буржуазию всего королевства. Отмечу еще в качестве курьеза принудительный роспуск Берлинского гигиенического общества (Союза взаимопомощи больных) в связи с «раскрытием большого заговора». Общество это насчитывало около 10000 членов, принадлежавших к рабочему классу. Правительство убеждено, по-видимому, что существующая конституция прусского государства несовместима с «гигиеной».

Лондонская пресса, не подозревавшая до сих пор о действиях лондонской полиции, была удивлена сообщением венской «Рrеssе»[51] и ведущей реакционной газеты Бельгии «Еmаnсiраtiоn»[52] о том, что лондонская полиция составила списки всех проживающих в Лондоне политических эмигрантов с различными подробностями, касающимися их личных дел и поведения.

«Раз подобная система допускается в отношении иностранцев», — восклицает газета «Моrning Аdvеrtisеr», — «она будет применяться для ознакомления с подробностями личной жизни и наших соотечественников всякий раз, когда правительство или любой из его членов сочтут это целесообразным… Не прискорбно ли, что лондонские полицейские будут призваны исполнять ту же позорную роль, для которой предназначены их коллеги на континенте?».

Кроме упомянутых сообщений бельгийской и других газет, в лондонской прессе сегодня помещено телеграфное сообщение из Вены о том, что.

«вопрос об эмигрантах разрешен: британское правительство обещало тщательно следить за эмигрантами и карать их по всей строгости законов всякий раз, когда они будут уличены в участии в каких-либо революционных интригах».

«Моrning Аdvеrtisеr» замечает по этому поводу:

«Никогда еще Англия не выглядела столь униженной, как сейчас, когда она пала ниц перед Австрией. Ничто не может сравниться с этим унижением. Дойти до него было суждено коалиционному кабинету».

Мне стало известно из весьма достоверного источника, что судебные чиновники короны собираются возбудить преследование против Мадзини, как только будет подтверждено его пребывание в Лондоне. С другой стороны, я слышал, что в палате общин будет сделан запрос министрам относительно их скандальной сделки с Австрией и вообще относительно их намерений в вопросе об эмигрантах.

Я писал в одной из своих предыдущих статей, что Радецкий был рад воспользоваться миланским восстанием в качестве повода, «для того, чтобы под фальшивыми предлогами заполучить деньги»[53]. Эта точка зрения была вскоре подтверждена самым недвусмысленным образом. В одной из своих последних прокламаций Радецкий объявил аннулированными и недействительными все долговые обязательства и закладные, выданные с 1847 г. под имения ломбардских эмигрантов, на которые был наложен секвестр. Эта конфискация не может быть оправдана ничем иным, кроме hоrrоr vасui {боязни пустоты. Ред.}, испытываемой австрийской казной. Сентиментальная буржуазия всюду принесла революцию в жертву своему богу, именуемому Собственностью. Теперь контрреволюция отрекается от этого бога.

По подводному кабелю сегодня получено сообщение, что князь Меншиков заключил соглашение с Портой, что русские войска получили приказ отойти от турецких границ и что восточный вопрос на этот раз опять улажен.

Написано К. Марксом 8 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3748, 21 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ДОБРОВОЛЬНЫЕ ПРИЗНАНИЯ ГИРША.

«Добровольные признания» Гирша[54], как мне представляется, стоят чего-либо лишь постольку, поскольку они подтверждаются другими фактами, именно потому, что эти признания противоречат друг другу. Возвратившись из Кёльна по окончании своей миссии, Гирш на одном открытом рабочем собрании заявил, что Виллих является его сообщником. Естественно, что предложение запротоколировать это мнимое признание было с презрением отвергнуто. Различные лица намекали мне, — не знаю, делалось ли это по поручению Гирша или независимо от него, — что Гирш якобы выразил готовность сделать мне полное признание. Я это отклонил. Позднее мне стало известно, что Гирш находится в крайней нищете. Поэтому я не сомневаюсь в том, что его «самые последние» признания написаны в интересах той партии, которая его в данный момент оплачивает. Удивительно, что находятся люди, которые считают необходимым укрываться за спиной какого-то Гирша.

Ограничусь пока несколькими замечаниями. Мы располагаем некоторыми другими добровольными признаниями шпионов — Видока, Шеню, Делаода[55] и пр. В одном пункте они совпадают. Все эти шпионы не обычные шпионы, а шпионы благородные, подлинные отпрыски «куперовского шпиона»[56]. Их добровольные признания неизбежно представляют собой лишь самооправдание.

Гирш, например, пытается намекнуть, что не он, а полковник Бандья донес Грейфу, а последний сообщил Флёри о дне собраний моих партийных товарищей. Наши собрания в тех нескольких случаях, когда на них присутствовал Гирш, происходили по четвергам; однако после того, как Гирш был изгнан, они стали проводиться по средам. Поддельные же протоколы заседаний[57], как до участия Гирша, так и после его изгнания, датированы четвергом. Кто же, кроме Гирша, мог допустить подобное «недоразумение»!

По другому пункту Гирш оказался счастливее. Бандья, согласно утверждению Гирша, неоднократно передавал сведения относительно моей переписки с Германией. Поскольку все имеющие отношение к этому данные в материалах кёльнского судебного процесса фальшивы, то, конечно, трудно решить, кто их сочинил. Перейдем теперь к Бандье.

Является Бандья шпионом или нет, — он никогда не мог стать опасным для меня или моих партийных товарищей, ибо я никогда не говорил с ним о моих партийных делах, да и сам Бандья, — как он напомнил мне об этом в одном из своих оправдательных писем, — всячески избегал заводить разговор об этих делах. Итак, шпион он или нет, он не мог ничего выдать, потому что ничего не знал. Это подтвердили материалы кёльнского процесса. Они подтвердили, что за исключением тех признаний, которые были сделаны в Германии, и документов, захваченных там же, прусская полиция ничего больше не знала о партии, к которой я принадлежу, и поэтому была вынуждена преподносить самые нелепые небылицы.

Но Бандья продал полиции брошюру Маркса «об эмигрантах»?[58]

В присутствии других лиц Бандья узнал от меня, что Эрнст Дронке, Фридрих Энгельс и я намерены напечатать сочинение о немецкой эмиграции в Лондоне, которое должно было публиковаться в нескольких выпусках. Бандья заверил, что он смог бы в Берлине подыскать издателя. Я предложил ему немедленно навести справки. Дней через восемь — десять он сообщил, что один берлинский книгоиздатель, некий Эйзерман, согласен взять на себя издание первого выпуска при условии, что авторы останутся анонимными, так как в противном случае он опасается конфискации. Я на это пошел, но, со своей стороны, выдвинул условие, чтобы гонорар был уплачен сразу же посла вручения рукописи, — я хотел избежать повторения опыта, который я имел с «Rеvuе dеr Nеuеn Rhеinisсhеn Zеitung»[59], — и чтобы рукопись была напечатана немедленно после ее доставки. Я поехал к Энгельсу в Манчестер, где мы написали брошюру. Тем временем Бандья доставил моей жене письмо из Берлина, в котором Эйзерман принимал мои условия, но указывал, что опубликование второго выпуска будет зависеть от распространения первого. Когда я вернулся, Бандья получил рукопись, а я — гонорар.

Печатание, однако, затягивалось под всевозможными благовидными предлогами. Я стал кое-что подозревать; отнюдь не то, что рукопись была передана полиции для того, чтобы полиция ее напечатала. Я готов сегодня же вручить мои рукописи даже русскому императору, если бы он, со своей стороны, согласился завтра же сдать их в печать. Напротив, я опасался именно того, что рукопись будут держать под спудом.

В рукописи мы нападали на модных крикунов, конечно, не потому, что они опасные для государства революционеры, а потому, что они играют роль контрреволюционного отребья.

Мои подозрения подтвердились. Георг Веерт, которого я просил навести справки в Берлине об Эйзермане, написал мне, что никакого Эйзермана ему разыскать не удалось. Вместе с Дронке я отправился к Бандье. Эйзерман теперь уже оказался всего лишь управляющим у Якоба Кольмана. Так как для меня было важно иметь заявление Бандьи в письменном виде, я настоял на том, чтобы он в моем присутствии написал письмо Энгельсу в Манчестер, повторил в нем все сказанное мне и сообщил адрес Кольмана. Одновременно я написал несколько строк Бруно Бауэру с просьбой узнать, кто живет в том доме, на который мне указал Бандья как на дом Кольмана. Однако ответа я не получил. Мнимый же издатель на мои многократные письма ответил мне, что я никаким контрактом не оговорил точной даты выхода рукописи в свет и что ему лучше знать, когда для этого наступит подходящий момент. В последующем письме он разыграл роль обиженного. Наконец, Бандья заявил мне, что издатель отказывается напечатать рукопись и перешлет ее обратно. Сам же Бандья скрылся в Париже.

Берлинские письма и письма Бандьи, содержащие все переговоры, а также попытки Бандьи оправдаться, находятся в моих руках.

Но почему меня не смутили подозрения, которые немецкая эмиграция распространяла в отношении Бандьи? Да потому, что я знал «предысторию» этих подозрений. Оставляю пока эту предысторию, как она того заслуживает, в тени.

Потому, что я знал, что Бандья во время венгерской войны в качестве революционного офицера выполнял подобного рода поручения. Потому, что он переписывался с Семере, к которому я отношусь с уважением, и находился в дружественных отношениях с генералом Перцелем. Потому, что я своими глазами видел документ, в котором Кошут назначал Бандью своим начальником полиции in раrtibus{2}, — документ, скрепленный подписью доверенного лица Кошута графа Сирмои, проживавшего в одном доме с Бандьей. Эта должность, которую Бандья занимал у Кошута, также объясняет необходимое общение Бандьи с полицейскими. Если не ошибаюсь, Бандья еще и в настоящее время является агентом Кошута в Париже.

Венгерские лидеры знали, с кем они имели дело. Чем же по сравнению с ними рисковал я? Ничем, кроме возможности утайки копии рукописи, оригинал которой я сохранил у себя.

Позднее я сделал запрос книгоиздателю Лициусу во Франкфурте-на-Майне и другим издателям в Германии, не пожелают ли они издать упомянутую рукопись. Они ответили, что в настоящих условиях это невозможно. За последнее время появилась надежда на издание рукописи за пределами Германии.

После этих разъяснений, которые я, разумеется, адресую не г-ну Гиршу, а моим соотечественникам в Америке, остается ли «открытым» вопрос, почему прусская полиция была заинтересована в том, чтобы держать под спудом памфлет против Кинкеля, Виллиха и прочих «великих мужей эмиграции»?

О Эриндур, объясни мне
Эту двойственность натуры!

{Из драмы Мюльнера «Вина», акт II, сцена пятая. Ред.}

Лондон, 9 апреля 1853 г.

Написано К. Марксом 9 апреля 1853 г.

Напечатано о «Веllеtristisсhеs Jоurnаl und Nеw-Yоrкеr Сriminаl-Zеitung» 5 мая 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с немецкого.

На русском языке публикуется впервые.

К. МАРКС. НОВАЯ ФИНАНСОВАЯ МАХИНАЦИЯ, ИЛИ ГЛАДСТОН И ПЕНСЫ[60]

Наши читатели знают по собственному горькому опыту и убедились, ощущая пустоту в своих карманах, что в результате совершенных в прошлом финансовых махинаций на плечи народа был взвален государственный долг, равный 800000000 фунтов стерлингов. Этот долг был сделан главным образом для того, чтобы предотвратить освобождение американских колоний и противодействовать французской революции прошлого столетия. Влияние роста государственного долга на увеличение государственных расходов можно увидеть из следующей таблицы:

1. Государственный долг[61]

При вступлении на престол королевы Анны после смерти Вильгельма (1701) __ 16 394 702 ф. ст.

При вступлении на престол Георга I (1714) __ 54 145 363»».

К началу царствования Георга II (1727) __ 52 092 235»».

К началу правления Георга III (1760) __ 146 682 844»».

После американской войны (1784) __ 257 213 043»».

К концу антиякобинской войны (1801) __ 579 931 447»».

В январе 1810 г. (во время наполеоновской войны) __ 811 898 082»».

После 1815 г — около 1 000 000 000»».

2. Государственные расходы.

Все расходы, включая проценты по государственному долгу, составляли:

При вступлении на престол королевы Анны после смерти Вильгельма (1701) __ 5 610 987 ф. ст.

При вступлении на престол Георга I (1714) __ 6 633 581»».

К началу царствования Георга II (1727) __ 5 441 248»».

К началу правления Георга III (1760) __ 24 456 940»».

К концу антиякобинской войны (1801) __ 61 278 018»».

3. Государственные налоги.

При королеве Анне (1701) __ 4 212 358 ф. ст.

При короле Георге I (1714) __ 6 762 643»».

При короле Георге II (1727) __ 6 522 540»».

При короле Георге III (1760) __ 8 744 682»».

После американской войны (1784) __ 13 300 921»».

После антиякобинской войны (1801) __ 36 728 971»».

В 1809 г. __ 70 240 226»».

После 1815 г. __ около 82 000 000»».

Народ хорошо знает, испытав это на своем собственном кармане, каким бременем являются налоги, вызванные государственным долгом; однако многим неизвестны те специфические формы, в которых этот долг существовал в период его образования и продолжает существовать в настоящее время. «Государство» — это воплощение совместного господства объединившихся земельных и денежных магнатов — нуждается в деньгах для того, чтобы осуществлять угнетение внутри страны и за ее пределами. Оно занимает деньги у капиталистов и ростовщиков и выдает им взамен клочок бумаги, которым обязуется уплачивать определенную сумму в виде процентов за каждые 100 ф. ст., взятые взаймы. Средства для выплаты этих денег оно выжимает из рабочего класса посредством налогов и, таким образом, народ является поручителем за своих угнетателей перед людьми, которые ссужают этим угнетателям деньги для того, чтобы они душили народ. Займы, составляющие государственный долг, носят различные наименования; иногда по ним уплачивают 3, иногда 31/2 или 4 процента и т. д., и, соответственно процентной ставке, а также другим условиям, государственные ценные бумаги называются по-разному — трехпроцентными и т. д.

Так как не только рабочий класс, но также фабриканты и лендлорды вынуждены оплачивать известную долю этих процентов и они стремятся платить как можно меньше, то каждый канцлер казначейства, если только он не виг, пытается тем или иным способом соответственно уменьшить тяжесть этого бремени.

6 апреля, прежде чем был внесен бюджет нынешнего министерства, г-н Гладстон предложил палате общин несколько резолюций относительно государственного долга. Еще до этого выступления газета «Моrning Сhrоniсlе» сообщила, что должны быть внесены крайне важные резолюции, «имеющие, согласно слухам, огромное значение и представляющие исключительный интерес». Благодаря этим слухам курс государственных ценных бумаг поднялся. Создалось впечатление, что Гладстон собирается погасить государственный долг. Итак, «чего ради был поднят весь этот шум»?[62]

Конечной целью предложений г-на Гладстона было, как заявил он сам, понижение процента по различным государственным бумагам до 21/2. В 1822–1823, 1824–1825, 1830–1831, 1844–1845 гг. уже имело место понижение процента соответственно с 5 до 41/2, с 41/2 до 4, с 4 до 31/2, с 31/2 до 3. Почему же не понизить и теперь процент с 3 до 21/2?

Но посмотрим, каким образом г-н Гладстон предлагает достичь эту цель.

Во-первых, он предлагает объединить под одним общим названием различные бумаги на сумму в 9500000 ф. ст., связанные главным образом со старой дутой Компанией Южных морей[63], и принудительно понизить процент по ним с 3 до 23/4. Это даст постоянную ежегодную экономию приблизительно в 25000 фунтов стерлингов. Изобретение нового общего названия для различных бумаг и экономия в 25000 ф. ст. при ежегодных расходах в 30000000 ф. ст., право, не заслуживают особого восхищения.

Во-вторых, он предлагает выпустить новые ценные бумаги под названием бон казначейства на сумму, не превышающую 30000000 фунтов стерлингов. Эти боны могут размещаться без взимания каких-либо комиссионных, принося до 1 сентября 1864 г. 23/4 процента, а начиная с этого срока до 1 сентября 1894 г. — 21/2 процента. Это означает не что иное, как создание нового финансового механизма в интересах денежного и торгового класса. Когда он говорит «без комиссионных», это значит без всяких расходов для купцов из Сити. В настоящее время имеются векселя казначейства на сумму в 18000000 ф. ст., приносящие 11/2 процента. Не является ли убытком для страны платить по бонам казначейства на 1 процент больше чем по векселям казначейства? Во всяком случае, это второе предложение ни в коей мере не способствует уменьшению государственного долга. Векселя казначейства могут обращаться только в Великобритании, боны же казначейства могут передаваться как обыкновенные векселя; таким образом, это мероприятие выгодно только купцам Сити, народ же должен будет заплатить за него дорогой ценой.

Теперь, наконец, мы переходим к единственному важному пункту, к трехпроцентным консолям и к «трехпроцентным пониженным» бумагам, составляющим вместе капитал почти в 500000000 фунтов стерлингов. Поскольку существует постановление парламента, запрещающее принудительное понижение процента по этим бумагам без предварительного предупреждения за, двенадцать месяцев, г-н Гладстон избирает метод добровольного обмена и предлагает на усмотрение держателей трехпроцентных бумаг различные комбинации по обмену их на другие бумаги, которые должны быть выпущены согласно его проекту. Держатели трехпроцентных бумаг смогут выбрать один из следующих трех способов обмена каждых 100 ф. ст. в этих бумагах:

1. Частичный обмен трехпроцентных бумаг на боны казначейства: каждые 100 ф. ст. в этих бумагах меняются на бону казначейства такого же достоинства, приносящую ежегодно в виде процентов 2 фунта 15 шилл. до 1864 г. и после этого до 1894 г. — 2 фунта 10 шиллингов. Если бы 21/2-процентные боны казначейства на всю сумму в 30000000 ф. ст. заменили собой трехпроцентные бумаги на сумму в 30000000 ф. ст., то получилась бы экономия, равная в течение первых десяти лет 75000 ф. ст., а позднее — 150000 ф. ст., всего же — 225000 фунтам стерлингов. Однако правительство было бы обязано по истечении сорока лет выплатить все 30000000 фунтов стерлингов. Этот проект ни в какой мере не ведет ни к ликвидации, ни к сколько-нибудь значительному сокращению государственного долга. Что значит экономия в 225000 ф. ст., когда ежегодный расход составляет 30000000 фунтов стерлингов?

2. Согласно второму предложению, держатели трехпроцентных бумаг за каждые 100 ф. ст. в этих бумагах могут получить 82 фунта 10 шилл. новыми 31/2-процентными бумагами, по которым до 5 января 1894 г. будут уплачиваться проценты в размере 3 фунтов 10 шилл. со 100 фунтов стерлингов. Результатом явилось бы то, что лица, согласившиеся принять 31/2-процентные бумаги, получали бы с каждых теперешних 100 ф. ст. вместо 3 фунтов 2 фунта 17 шилл. 9 пенсов дохода, то есть на 2 шилл. 3 пенса меньше. Если бы все 500000000 ф. ст. были обменены подобным образом, нация должна была бы выплачивать ежегодно вместо нынешних 15000000 ф. ст. только 14437500 ф. ст., что означало бы экономию в 562500 ф. ст. в год. Но ради этой экономии в 562500 ф. ст. парламент должен связать себе руки на целое полстолетие и гарантировать процент, превышающий 24/5, в такое неустойчивое время, когда крайне ненадежна любая процентная ставка! Однако Гладстон выиграл бы одно: по истечении сорока лет вместо трехпроцентных бумаг, ограждаемых в настоящее время правилом о двенадцатимесячном предупреждении, имелись бы 31/2-процентные бумаги, которые парламент мог бы выкупить по номинальной стоимости. Гладстон предлагает не устанавливать предельной суммы для выпуска этих 31/2-процентных бумаг.

3. Третье предложение состоит в следующем: вместо каждых 100 ф. ст. в трехпроцентных бумагах держатели получают 110 ф. ст. новыми 21/2-процентными бумагами, с уплатой процентов до 1894 года. Когда г-н Гладстон 6 апреля впервые внес свой проект в палату общин, он не ограничивал суммы подлежащих выпуску новых 21/2-процентных бумаг. Но когда г-н Дизраэли указал на то, что, сравнив это предложение с двумя другими, каждый разумный человек предпочтет обменять 100 ф. ст. в трехпроцентных бумагах на 110 ф. ст. в 21/2-процентных и что в результате обмена 500000000 ф. ст. трехпроцентными бумагами на новые бумаги нация, с одной стороны, сберегала бы 1250000 ф. ст. ежегодно, но зато, с другой стороны, государственный долг увеличился бы на 50000000 ф. ст., — г-н Гладстон на следующий день изменил свой проект и предложил ограничить выпуск новых 21/2-процентных бумаг 30000000 фунтов стерлингов. Из-за этого ограничения его предложение теряет почти всякое влияние на громадную сумму государственного долга; оно увеличивает ее лишь на 3000000 фунтов стерлингов.

Теперь вы знаете, что представляет собой «один из наиболее важных и грандиозных финансовых проектов, которые когда-либо вносились». Быть может, вообще нет большего надувательства, чем так называемые финансы. Простейшие операции, касающиеся бюджета и государственного долга, жрецы этой «тайной науки» облекают в непонятную терминологию, за которой скрываются обыденные уловки с выпуском бумаг различных наименований, обменом старых бумаг на новые, понижением процента и повышением номинальной величины основной суммы, повышением процента и уменьшением основной суммы, установлением премий, бонусов и привилегированных вкладов, введением различия между погашаемыми и непогашаемыми аннуитетами и искусственной градацией льгот по передаче различных бумаг. Вся эта отвратительная биржевая схоластика и невероятное нагромождение деталей совершенно сбивают с толку публику. В то же время каждая такая финансовая операция создает благоприятную возможность для усиления вредоносной и хищнической деятельности ростовщиков, которые алчно стремятся использовать эту возможность. Без сомнения, г-н Гладстон является мастером подобного рода финансовой алхимии, и его предложение не может быть лучше охарактеризовано, чем словами г-на Дизраэли:

«Мне кажется, что изобретательность и ум самых ловких казуистов никогда не смогли бы придумать более сложного и замысловатого механизма для получения столь ничтожных результатов. В сочинении Фомы Аквинского есть глава, в которой рассматривается вопрос, сколько ангелов могло бы танцевать на острие иглы. Это — одно из самых редкостных рассуждений, какое только мог породить человеческий гений, и я нахожу в предлагаемых резолюциях нечто общее с этим выдающимся творением ума».

Мы уже указывали, как вы помните, что конечной целью плана Гладстона было введение «нормальных» 21/2-процентных государственных ценных бумаг. И вот для достижения этой цели он намерен выпустить весьма ограниченное число этих 21/2-процентных бумаг и неограниченное число 31/2-процентных. Для осуществления ограниченного выпуска 21/2-процентных бумаг он понижает процентную ставку на 1/2 процента и увеличивает основную сумму посредством десятипроцентного бонуса. Для того чтобы избавиться от трудности, доставляемой законодательством о трехпроцентных бумагах, на основании которого эти бумаги ограждены двенадцатимесячным предупреждением, он предпочитает связать себя определенным законом на полвека вперед. Короче говоря, если он добьется своего, английский народ в течение полустолетия будет лишен каких-либо шансов освободиться от финансовых пут.

Всякий согласится, что если билль об отмене ограничений прав евреев был маленькой попыткой установления религиозной терпимости, что если билль о канадском резервном фонде был маленькой попыткой признания колониального самоуправления, а резолюция об образовании была маленькой попыткой обойти вопрос о народном образовании, то финансовый проект Гладстона является самой маленькой попыткой справиться с гигантским чудовищем, именуемым государственным долгом Великобритании.

Написано К. Марксом 12 апреля 1853 г.

Напечатано в «Тhе Реорlе's Рареr» № 50, 16 апреля 1853 г.

Подпись: К. М.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ДОСТИЖЕНИЯ МИНИСТЕРСТВА[64]

Лондон, вторник, 12 апреля 1853 г.

Самое лучшее, по-видимому, что можно сказать в пользу коалиционного министерства, это то, что оно выражает бессилие власти в переходный момент, когда возможным является не реальное правительство, а лишь его видимость, когда старые партии сходят со сцены, а новые еще не консолидировались.

Каковы же достижения «правительства всех талантов» в течение первого квартала его деятельности? Два чтения билля об отмене ограничений прав евреев и три чтения билля о канадском церковном резервном фонде. Последний билль даст возможность канадскому законодательному органу распоряжаться некоторой частью доходов от продажи земель — доходов, которые прежде шли исключительно в пользу привилегированных англиканской и пресвитерианской церквей. Когда этот билль впервые был внесен в палату общин лордом Джоном Расселом, он состоял из трех статей. Третья статья предусматривала отмену закона, в силу которого за счет государственного консолидированного фонда следовало покрывать дефицит в те годы, когда сумма, вырученная от продажи канадских земель, не достигала 9285 фунтов стерлингов. Этот билль был принят во втором чтении, но когда он обсуждался в палате, заседавшей в качестве комитета[65] (18 марта), лорд Джон неожиданно предложил изъять им же внесенную третью статью. Следовательно, если бы канадский законодательный орган секуляризировал церковный резервный фонд, английскому народу пришлось бы ежегодно выплачивать из своего кармана около 10000 ф. ст. на содержание секты, находящейся от него на расстоянии нескольких тысяч миль. Радикальный министр сэр У. Молсуорт, который возражает против каких-либо субсидий духовенству, сам стал, по-видимому, приверженцем доктрины лорда Джона, согласно которой «британские колонии могут быть освобождены от такого бремени как государственная церковь только за счет английского народа в метрополии».

В течение первых трех месяцев деятельности министерства радикалы внесли три резолюции. Г-н Коллиер предложил упразднить церковные суды, г-н Уильямс предложил, чтобы налог на наследуемое имущество и пошлины, уплачиваемые при утверждении завещаний, были распространены также на недвижимое имущество, а г-н Юм предложил отменить все «чисто покровительственные» пошлины. Министерство, само собой разумеется, воспротивилось этим «радикальным» реформам. Однако коалиционное министерство противится им совершенно иным способом, чем это делают тори. Последние твердо заявили о своем решении сопротивляться «посягательствам демократии». Коалиционное же министерство фактически делает то же самое, но делает это под предлогом необходимости более тщательной подготовки реформ. Оно живет реформами, подобно тому как другие министерства жили злоупотреблениями. Делая вид, что оно ревностно занимается реформами, оно фактически придумало совершенную систему для их оттягивания: то «желательно дождаться результатов предстоящего расследования», то «только что назначена комиссия и ничего нельзя сделать до получения ее заключения», то «правительство как раз занято рассмотрением этого вопроса» и надеется, что его напряженная умственная работа не будет прервана, то «вопрос заслуживает внимания палаты и будет обсуждаться, когда представится подходящий случай», «надлежащее время еще не наступило», «недалеко уже то время, когда будет необходимо кое-что сделать». Частичные мероприятия должны быть отсрочены для того, чтобы реорганизовать всю систему, либо же вся система должна быть сохранена для того, чтобы провести частичные мероприятия. «Политика воздержания», провозглашенная в восточном вопросе, является также и внутренней политикой министерства.

Когда лорд Джон Рассел впервые огласил программу коалиционного министерства и она произвела всеобщее замешательство, его сторонники воскликнули: «Мы должны иметь что-то такое, что вызывало- бы энтузиазм. Пусть речь будет идти о народном образовании. Наш Рассел вынашивает поразительный план организации народного образования. Вы еще услышите об этом».

Теперь мы об этом услышали. 4 апреля Рассел охарактеризовал в общих чертах проектируемую им реформу образования.

Ее основные моменты заключаются в предоставлении муниципальным советам права взимать местный налог для поддержания существующих школ, которым вменяется в обязанность преподавание догматов англиканской церкви. Что же касается университетов, этих баловней государственной церкви, этих главных противников всякой реформы, то лорд Джон надеется, «что университеты сами реформируют себя». Хорошо известны злоупотребления благотворительными фондами, предназначенными для учебных заведений. О размерах этих фондов можно составить себе представление по следующим данным:

«Имеется 24 ежегодно пополняемых благотворительных фонда размером от 2000 до 3000 ф. ст., 10 — размером от 3000 до 4000 ф. ст., 4 — размером от 4000 до 5000 ф. ст., 2 — размером от 5000 до 6000 ф. ст., 3 — размером от 8000 до 9000 ф. ст. и по одному размером в 10000 ф. ст., 15000 ф. ст., 20000 ф. ст., 25000 ф. ст., 30000 ф. ст. и 35000 фунтов стерлингов».

Не требуется особой проницательности для того, чтобы догадаться, почему олигархи, живущие за счет злоупотреблений этими фондами, проявляют весьма большую осторожность в обращении с ними. Рассел предлагает:

«Дела о благотворительных фондах с поступлениями, не превышающими 30 ф. ст. в год, должны рассматриваться в судах графств, а в случае превышения этой суммы — в канцлерском суде хранителем архивов. Однако ни в одном из этих судов дело не должно возбуждаться без разрешения комитета Тайного совета, назначенного для этой цели».

Чтобы возбудить в королевских судах дело о возмещении расхищенных благотворительных фондов, первоначально предназначенных для народного образования, требуется разрешение комитета. Разрешение! Но Рассел, даже выдвинув эту оговорку, не чувствует себя совершенно уверенным. Он добавляет:

«Если обнаружится, что администрация какой-либо школы виновна в злоупотреблениях, никому кроме комитета Тайного совета не будет разрешено вмешиваться».

Это — настоящая реформа в старом английском смысле этого слова. Она не создает ничего нового и не упраздняет ничего старого. Ее целью является сохранение прежней системы путем придания ей новой, более приемлемой формы, путем, так сказать, обучения ее новым манерам. Такова тайна «традиционной мудрости» английского олигархического законодательства. Суть этого, попросту говоря, состоит в том, что злоупотреблениям придается традиционный характер, для чего их, если так можно выразиться, время от времени обновляют путем вливания свежей крови.

Если, как всякий согласится, билль об отмене ограничений прав евреев был маленькой попыткой установления религиозной терпимости, если билль о канадском резервном фонде был маленькой попыткой признания колониального самоуправления, а билль об образовании был маленькой попыткой обойти вопрос о народном образовании, то финансовый проект Гладстона несомненно является самой маленькой попыткой справиться с гигантским чудовищем, именуемым государственным долгом Великобритании.

6 апреля, до обнародования бюджета, г-н Гладстон предложил палате общин несколько резолюций относительно государственного долга. Еще до этого выступления газета «Моrning Сhrоniсlе» опубликовала специальное сообщение, что должны быть внесены крайне важные резолюции, «имеющие, согласно слухам, огромное значение и представляющие исключительный интерес». Благодаря этим слухам курс государственных ценных бумаг поднялся. Создалось впечатление, что Гладстон собирается погасить государственный долг. Однако, когда 8 апреля палата заседала в качестве комитета для рассмотрения этих резолюций, Гладстон неожиданно изменил их и притом таким образом, что они совершенно утратили и «значение» и «интерес». Теперь давайте спросим вместе с г-ном Дизраэли: «Чего ради был поднят весь этот шум?».

Конечной целью предложений г-на Гладстона было, как заявил он сам, понижение процента по различным государственным бумагам до 21/2. В 1822–1823, 1824–1825, 1830–1831, 1844–1845 гг. уже имело место понижение процента соответственно с 5 до 41/2, с 41/2 до 4, с 4 до 31/2, с 31/2 до 3. Почему же не понизить и теперь процент с 3 до 21/2? Предложения г-на Гладстона заключаются в следующем:

Во-первых, он предлагает объединить под одним общим названием различные бумаги на сумму в 9500000 ф. ст., связанные главным образом со старой дутой Компанией Южных морей, и принудительно понизить процент по ним с 3 до 23/4. Это даст постоянную ежегодную экономию приблизительно в 25000 фунтов стерлингов. Изобретение нового общего названия для различных бумаг и экономия в 25000 ф. ст. при ежегодных расходах в 30000000 ф. ст. не могут быть предметом особой гордости.

Во-вторых, он предлагает выпустить новые ценные бумаги под названием бон казначейства на сумму, не превышающую 30000000 фунтов стерлингов. Эти боны могут размещаться без взимания каких-либо комиссионных, принося до 1 сентября 1864 г. 23/4 процента, а начиная с этого срока до 1 сентября 1894 г. 21/2 процента. Это означает не что иное, как создание нового финансового механизма в интересах денежного и торгового класса. Но как Гладстон может сохранить в обращении векселя казначейства на сумму 18000000 ф. ст., приносящие 11/2 процента и одновременно выпустить боны казначейства, приносящие 21/2 процента? Не является ли убытком для страны платить по бонам казначейства на 1 процент больше чем по векселям казначейства? Каково бы ни было это второе предложение, оно ни в малейшей степени не способствует уменьшению государственного долга.

В-третьих, наконец, мы переходим к самому главному, единственному важному пункту резолюций Гладстона, а именно к трехпроцентным консолям и к трехпроцентным пониженным бумагам, составляющим вместе капитал почти в 500000000 фунтов стерлингов. Нiс Rhоdus, hiс sаltа!{3} Поскольку существует постановление парламента, запрещающее принудительное понижение процента по этим бумагам без предварительного предупреждения за двенадцать месяцев, то г-н Гладстон избирает метод добровольного обмена и предлагает на усмотрение держателей трехпроцентных бумаг различные комбинации по обмену их на другие бумаги, которые должны быть выпущены согласно его проекту. Держатели трехпроцентных бумаг смогут выбрать один из следующих путей обмена каждых 100 ф. ст. в этих бумагах:

1. Каждые 100 ф. ст. в трехпроцентных бумагах могут быть обменены на бону казначейства такого же достоинства, приносящую до 1864 г. 23/4 процента, и после этого до 1894 г. 21/2 процента. Если бы 21/2-процентные боны казначейства на всю сумму в 30000000 ф. ст. заменили собой трехпроцентные бумаги на сумму в 30000000 ф. ст., то получилась бы экономия, равная в течение первых десяти лет 75000 ф. ст., а позднее —150000 ф. ст., всего же — 225000 фунтам стерлингов. Однако правительство было бы обязано выплатить все 30000000 фунтов стерлингов. Этот проект не ведет к сколько-нибудь значительному сокращению государственного долга.

2. Согласно второму предложению, держатели трехпроцентных бумаг за каждые 100 ф. ст. в этих бумагах могут получить 82 фунта 10 шиллингов новыми 31/2-процентными бумагами, по которым до 5 января 1894 г. будут уплачиваться 31/2 процента. Результатом явилось бы то, что лица, согласившиеся принять 31/2-процентные бумаги, получили бы с каждых теперешних 100 ф. ст., вместо 3 фунтов 2 фунта 17 шилл. 9 пенсов дохода. Ежегодный доход с каждых 100 ф. ст. в этом случае сократился бы на 2 шилл. 3 пенса. Если бы все 500000000 ф. ст. были обменены подобным образом, нация должна была бы выплачивать ежегодно вместо нынешних 15000000 ф. ст. только 14437500 ф. ст., что означало бы экономию в 562500 ф. ст. в год. Но ради этой экономии в 562500 ф. ст. парламент должен связать себе руки на целое полстолетие и гарантировать процент, превышающий 24/5, в такое неустойчивое время, когда крайне ненадежна любая процентная ставка! Но с другой стороны, г-н Гладстон, по крайней мере, выиграл бы одно: по истечении сорока лет ему не пришлось бы беспокоиться относительно трехпроцентных бумаг, ограждаемых в настоящее время правилом о двенадцатимесячном предупреждении. Гладстон имел бы дело только с 31/2-процентными бумагами, которые парламент мог бы выкупить по номинальной стоимости. Гладстон предлагает не устанавливать предельной суммы для выпуска этих 31/2-процентных бумаг.

3. Третье предложение состоит в следующем: вместо каждых 100 ф. ст. в трехпроцентных бумагах держатели получают 110 ф. ст. новыми 21/2-процентными бумагами, с уплатой процентов до 1894 года. Когда г-н Гладстон 6 апреля впервые внес свой проект в палату общин, он не ограничивал суммы этих подлежащих выпуску (21/2-процентных) бумаг. Но когда г-н Дизраэли указал на то, что, сравнив эти предложения с двумя другими, каждый разумный человек предпочтет обменять 100 ф. ст. в трехпроцентных бумагах на 110 ф. ст. в 21/2-процентных и что в результате обмена всей суммы в 500000000 ф. ст. в трехпроцентных бумагах на новые бумаги страна, с одной стороны, сберегала бы 1250000 ф. ст. ежегодно, но зато, с другой стороны, основная сумма государственного долга увеличилась бы на 50000000 ф. ст., — тогда г-н Гладстон на следующий день изменил свой проект и предложил ограничить выпуск новых 21/2-процентных бумаг 30 миллионами фунтов стерлингов. Из-за этого ограничения третье его предложение теряет свое значение с точки зрения его влияния на государственный долг. Оно приводит к увеличению основной суммы этого долга лишь на 3000000 фунтов стерлингов.

Вам теперь известно, что представляет собой «один из наиболее важных и грандиозных финансовых проектов, которые когда-либо вносились». Быть может, вообще нет большего надувательства, чем так называемые финансы. Простейшие операции, касающиеся бюджета и государственного долга, жрецы этой тайной науки облекают в непонятную терминологию, за которой скрываются самые обыденные уловки с выпуском бумаг различных наименований, обменом старых бумаг на новые, понижением процента и повышением номинальной величины основной суммы, повышением процента и уменьшением основной суммы, установлением премий, бонусов и привилегированных вкладов, введением различия между погашаемыми и непогашаемыми аннуитетами и искусственной градацией льгот по передаче различных бумаг. Вся эта отвратительная биржевая схоластика и невероятное нагромождение деталей совершенно сбивают с толку публику. В то же время каждая такая финансовая операция создает благоприятную возможность для усиления вредоносной и хищнической деятельности ростовщиков, которые алчно стремятся использовать эту возможность. С другой стороны, экономист обнаруживает в этом кажущемся лабиринте замен, перестановок и комбинаций предмет, относящийся не столько к области финансовой политики, сколько к простой арифметике, либо же к чистой фразеологии.

Без сомнения, г-н Гладстон является мастером подобного рода финансовой алхимии, и его предложение не может быть лучше охарактеризовано, чем словами г-на Дизраэли:

«Мне кажется, что изобретательность и ум самых ловких казуистов никогда не смогли бы придумать более сложного и замысловатого механизма для получения столь ничтожных результатов. В сочинении Фомы Аквинского есть глава, в которой рассматривается вопрос, сколько ангелов могло бы танцевать на острие иглы. Это — одно из самых редкостных рассуждений, какое только мог породить человеческий гений, и я нахожу в предлагаемых резолюциях нечто общее с этим выдающимся творением ума».

Мы уже говорили, как вы помните, что конечной целью плана г-на Гладстона было введение «нормальных» 21/2-процентных бумаг. И вот для достижения этой цели он намерен выпустить весьма ограниченное число этих 21/2-процентных бумаг и неограниченное число 31/2-процентных. Для осуществления ограниченного выпуска 21/2-процентных бумаг он понижает процентную ставку на 1/2 процента и, с другой стороны, в целях проведения в жизнь этого понижения устанавливает десятипроцентный бонус. Для того чтобы избавиться от стеснительных трехпроцентных бумаг, «огражденных» правилом относительно обязательного предупреждения за 12 месяцев, он предпочитает связать себя определенным законом на 40 лет вперед. Короче говоря, если он добьется своего, два поколения будут лишены каких-либо шансов улучшить свои финансовые дела.

Положение коалиционного министерства в палате общин явствует из статистики голосований. По вопросу о Мейнуте[66] в комитете всей палаты министерство получило лишь незначительное большинство в 30 голосов. При голосовании билля об отмене ограничений прав евреев (по которому еще не состоялось третье чтение), когда в палате присутствовало всего 439 депутатов, министерство получило большинство даже меньше, чем в 30 голосов. При обсуждении билля о канадском резервном фонде, после того как Рассел взял назад им же предложенную третью статью, министерство было спасено голосами тори против своих собственных сторонников. Большинство было получено почти целиком за счет консерваторов.

Я не буду останавливаться на внутренних разногласиях в кабинете, проявившихся в дебатах по канадскому биллю, в горячих спорах между правительственными газетами по вопросам о подоходном налоге и, прежде всего, о внешней политике. Пет ни одного вопроса, на который коалиционное министерство не могло бы дать такой же ответ, какой в свое время дал Гейза — венгерский король, принявший христианство, но продолжавший тем не менее соблюдать свои прежние языческие обряды. Когда его спросили, какого из двух вероисповеданий он в действительности придерживается, Гейза ответил: «Я достаточно богат, чтобы придерживаться обоих вероисповеданий».

Написано К. Марксом 12 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3753, 27 апреля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. ФЕРГЮС О'КОННОР. — ПОРАЖЕНИЯ МИНИСТЕРСТВА. — БЮДЖЕТ.

Лондон, вторник, 19 апреля 1853 г.

Комиссия, собравшаяся на прошлой неделе для определения психического состояния Фергюса О'Коннора, бывшего депутата парламента от Ноттингема, пришла к следующему заключению:

«Мы считаем, что г-н Фергюс О'Коннор с 10 июня 1852 г. является душевнобольным, без каких-либо признаков просветления».

Как политический деятель О'Коннор пережил себя уже в 1848 году. Его силы были сломлены, миссия его была выполнена и, оказавшись не в состоянии руководить движением пролетариата, им же самим организованным, он стал почти помехой для этого движения. Если требование исторического беспристрастия обязывает меня не скрывать этого обстоятельства, то оно также обязывает меня, отдавая должное павшему бойцу, ознакомить читателей с отзывом об О'Конноре Эрнеста Джонса, помещенным в «Реорlе's Рареr»:

«Это был человек, отказавшийся от чинов, богатства и положения в обществе, бросивший дело, которое приносило доход и успех, потративший крупное состояние не ради удовлетворения личной склонности к самоотречению, а ради политического самопожертвования. Он поставил себя в положение вечного изгнанника из своей страны, в которой он владел крупными участками земли и являлся представителем одного из крупнейших графств. Это был человек, ненавидимый своей родней за то, что он любил человеческий род. Все, что он делал, было служением народу. Он угасает теперь почти в нищете, на исходе жизненного пути, полного беспримерного труда… Такова его жизнь. Взгляните теперь на плоды его труда. В период крайнего упадка сил, разлада, сомнений и нищеты он добился такого сплочения миллионов людей в нашей стране, какого до сих пор еще никогда не бывало. О'Коннел объединил вокруг себя ирландцев,

Но сделал это при содействии священников. Мадзини пробудил итальянцев, но на его стороне были дворянство и купечество. Кошут сплотил венгров, но за ним стояли сенат и армия. При этом и венгры и итальянцы пылали ненавистью к иноземным завоевателям. Но О'Коннор один — без дворянства, священников и купцов — собрал и поднял угнетенный класс против них всех, даже не используя для его объединения такое средство, как национальное чувство! За Лафайетом шли купцы, за Ламартином — лавочники, за О'Коннором — народ! Но народ в ХIХ столетии в конституционной Англии был слабее всех. О'Коннор научил его, как стать сильнее всех»[67]

Последняя неделя была для коалиционного кабинета неделей поражений. Ему пришлось впервые столкнуться с коалиционной оппозицией. Во вторник 12-го числа г-н Батт внес предложение о том, чтобы Килмейнхемский дом инвалидов был сохранен в качестве приюта для солдат-ирландцев. Секретарь по военным делам {С. Герберт. Ред.} возразил против этого предложения, но вопреки сопротивлению правительства оно было принято 198 голосами против 131. В данном случае правительству было нанесено поражение коалицией ирландской бригады[68] и консервативной оппозиции. После этого в четверг ему нанесла поражение коалиция консерваторов и приверженцев манчестерской школы[69]. После того как г-н Милнер Гибсон выступил с ежегодно вносимым предложением об отмене «налогов на знание», была проведена отмена налога на объявления[70], невзирая на возражения Гладстона, Рассела и Сидни. Они остались в меньшинстве, получив 169 голосов против 200. Брайт, Гибсон и Мак-Грегор голосовали вместе с Дизраэли, Пакингтоном и другими, а г-н Кобден официально заявил, «что он от всего сердца принимает помощь Дизраэли и его друзей». Однако гораздо более крупное поражение было нанесено правительству не голосованиями в палате, а его собственными действиями.

Подробности о нашумевшем кошутовском деле о ракетах {См. настоящий том, стр. 86–88. Ред.}, наверное, уже дошли до читателей «Тribunе». Но чтобы доказать, что все предпринятое в связи с этим было заранее согласовано между Пальмерстоном и иностранными державами, достаточно привести высказывание по этому поводу собственного официального органа Пальмерстона — газеты «Моrning Роst»:

«Быстрота и бдительность, проявленные правительством, внушат доверие тем иностранным державам, которые сомневались, в состоянии ли наши законы пресечь злонамеренные действия наших беспокойных гостей».

Это дело будет иметь серьезные последствия для коалиционного министерства. Оно уже теперь — и это имеет большое значение — заставило Пальмерстона сбросить свою старую маску революционного дендизма. Даже его наиболее доверчивый, но честный поклонник, газета «Моrning Аdvеrtisеr», открыто отрекается от него. Звезда Пальмерстона начала тускнеть с момента, когда он стал дарить свою благосклонность герою 2 декабря и плаца Сатори, и она совсем закатилась, когда он открыто стал «австрийским министром»[71]. Но миссия коалиционного министерства как раз и состоит в развенчании всех нынешних талантов и знаменитостей старой олигархии. И эту задачу оно выполняет с изумительной настойчивостью. Если бы министерство, в которое входит Пальмерстон, пережило эту катастрофу, оно поистине могло бы, слегка перефразировав слова Франциска I, заявить в шутку: «Ничего не потеряно, кроме чести»[72].

Перехожу теперь к злобе дня — бюджету г-на Гладстона, который он представил вчера палате общин в речи, длившейся не менее пяти часов. Это — бюджет коалиции, тщательно разработанный в энциклопедическом духе, весьма пригодный для напечатания в качестве статьи в многотомной энциклопедии наук и искусств Эрша и Грубера[73]. Вы знаете, что эра составителей энциклопедий наступает всегда, когда накопляется множество фактов, а мысль соответственно отстает.

В каждом бюджете основным вопросом является соотношение между его приходной и расходной частью, подведение баланса в виде излишка или дефицита, что является основным условием, определяющим сокращения или увеличения налогового обложения в стране. Г-н Дизраэли оценивал сумму дохода за 1852–1853 гг. в 52325000 ф. ст., а расхода в 51163000 фунтов стерлингов. Теперь г-н Гладстон сообщает нам, что действительный годовой доход составил 53089000 ф. ст., а действительный расход — лишь 50782000 фунтов стерлингов. Эти цифры показывают, что фактическое превышение доходов над расходами равнялось 2460000 фунтов. Таким образом, могло показаться, что Гладстон улучшил финансовое положение по сравнению с Дизраэли. Последний мог похвалиться излишком лишь в 1600000 ф. ст., а Гладстон добился экономии в 2460000 фунтов стерлингов. К несчастью, в отличие от излишка Дизраэли, излишек г-на Гладстона при ближайшем рассмотрении сокращается до скромной цифры в 700000 фунтов стерлингов. Миллионы уже успели уплыть из его кармана вследствие различных решений палаты общин и других чрезвычайных расходов. Кроме того, как предусмотрительно добавляет г-н Гладстон:

«Следует помнить, что 215000 ф. ст. из 700000 ф. ст… поступают из случайных, а не из постоянных источников дохода».

Таким образом, единственной базой для операций г-на Гладстона остается излишек в 485000 фунтов стерлингов. Соответственно всякое предложение о сокращении старых налогов на сумму, превышающую эту цифру, должно быть сбалансировано введением новых налогов.

Гладстон начал свою речь с «quеstiоn brulаntе» {«жгучего вопроса». Ред.} о подоходном налоге. Он сказал, что от этого налога можно отказаться уже сейчас, но правительство не подготовлено к тому, чтобы рекомендовать его немедленную отмену. Первое, на что он призывал обратить внимание, это — то, что «мы извлекаем из этого налога 5500000 фунтов стерлингов». Далее он попытался привести «блестящее» оправдание этого налога с точки зрения его полезных результатов, потратив немало вдохновения на изложение его истории.

«Подоходный налог», — отмечал он, — «сослужил свою службу во время борьбы страны за свое существование, он дал нам возможность поднять доход страны и покрыть расходы на воину и гражданское управление… Если вы не уничтожите действенность этого средства, оно позволит нам, в случае, если, к несчастью, военные действия снова разразятся, немедленно увеличить армию до 300000 человек и флот до 100000, соответственно расширив и все другие наши учреждения».

Далее г-н Гладстон заметил, что подоходный налог пригодился не только для ведения антиякобинской войны, но также для проведения фритредерской политики сэра Роберта Пиля. После столь апологетического введения он внезапно поражает нас заявлением, что «подоходный налог полон изъянов». Г-н Гладстон фактически допускает, что для сохранения этого налога его нужно преобразовать так, чтобы устранить содержащиеся в нем в настоящее время элементы неравенства. Однако для устранения этого неравенства пришлось бы разрушить всю систему. Удивительным образом противореча самому себе, он, с другой стороны, всеми силами стремится доказать, что такого неравенства вообще не существует и что оно является только кажущимся. Что же касается вопроса о постоянном и непостоянном доходе, то он сводит его к вопросу о «земле и торговле», пытаясь при помощи довольно неуклюжих расчетов убедить публику, что с земли взимается в действительности 9 пенсов с фунта, в то время как с торговли — только 7 пенсов. Затем он добавляет, что.

«обложение земли и домов не зависит от величины ежегодного дохода, полученного собственниками, тогда как в торговле сведения о размерах дохода сообщаются самими владельцами, которые во многих случаях прибегают к обману».

В отношении держателей государственных ценных бумаг г-н Гладстон утверждает, что обложить налогом капитализированную стоимость их дохода было бы грубым нарушением общественного доверии. Короче говоря, введение какого-либо различия между постоянным и непостоянным доходом, которое предлагал г-н Дизраэли, категорически отвергается г-ном Гладстоном. С другой стороны, он готов распространить подоходный налог на Ирландию, а также на доходы, превышающие 100 ф. ст. в год, тогда как до сих пор предельным доходом, подлежащим обложению, был доход в 150 ф. ст. в год. В противовес, однако, только что им же самим провозглашенному принципу, согласно которому «невозможно установить различия между соответственной ценностью интеллекта, труда и собственности и выразить эти соотношения цифровыми величинами», он предлагает для доходов в пределах от 100 ф. ст. до 150 ф. ст. в год ограничить размер налога 5 пенсами с фунта стерлингов. Наконец, для того, чтобы примирить свое восхищение подоходным налогом с открытым признанием необходимости его отмены, г-н Гладстон предлагает:

«продлить взимание налога на два года— с апреля 1853 г. — в размере 7 пенсов с фунта; на два дальнейших года — с апреля 1855 г. — в размере 6 пенсов с фунта и еще на три года — с апреля 1857 г. — в размере 5 пенсов с фунта. Согласно этому предложению, с 5 апреля 1860 г. подоходный налог должен совсем исчезнуть».

Облагодетельствовав таким образом, как ему кажется, земельную аристократию и держателей ценных бумаг своим отказом признать принцип различия между постоянным и непостоянным доходом, г-н Гладстон, с другой стороны, позаботился о подобной же приманке для манчестерской школы в виде упорядочения налога на наследуемое имущество, распространив его на все виды собственности, но отказавшись при этом рассмотреть вопрос о пошлинах, взимаемых при утверждении завещаний.

«Я не сомневаюсь», — заявил он, — «что упорядочение этого налога, если палата примет это предложение, увеличит наши постоянные средства на 500000 ф. ст. в 1853–1854 гг., на 700000 ф. ст. в 1854–1855 гг., на 400000 ф. ст. в 1855–1856 гг. и на 400000 ф. ст. в 1856–1857 гг., а всего увеличит постоянный доход страны на 2000000 фунтов стерлингов».

В отношении Шотландии г-н Гладстон предлагает ввести надбавку в 1 шилл. к существующему налогу на спирт в 3 шилл. 8 пенсов (это даст дополнительно 318000 фунтов стерлингов). Кроме того, он предлагает увеличить налог на патенты чаеторговцев, пивоваров, владельцев солодовен, табачных фабрикантов, торговцев табачными изделиями и мыловаров.

Сумма поступлений от увеличения налогов в 1853–1854 гг. составит:

По подоходному налогу __ 295 000 ф. ст.

По налогу на наследуемое имущество __ 500 000»».

По налогу на спирт __ 436 000»».

По патентам 1__ 13 000»».

Всего: __ 1 344 000 ф. ст.,

Что вместе с превышением поступлений над расходами в __ 805 000 ф. ст.

Даст нам для снижения налогов сумму в __ 2 149 000 ф. ст.

Каковы же предложения г-на Гладстона в отношении уменьшения старых налогов? Я не стану, конечно, слишком глубоко забираться в этот лабиринт, так как этот вопрос не исчерпать в нескольких словах. Поэтому я отмечу лишь основные моменты, а именно:

1) Отмену налога на мыло, который приносит в настоящее время 1397000 ф. ст. валового дохода.

2) Постепенное понижение пошлины на чай в течение приблизительно трех лет с тем, чтобы пошлина с 2 шилл. 21/4 пенса в конце концов понизилась до 1 шиллинга.

3) Понижение пошлин на большое число мелких товаров.

4) Сокращение ирландского долга, равного 4000000 ф. ст. и погашаемого в виде консолидированной ренты.

5) Понижение наполовину пошлины на дипломы адвокатов в связи с предложением лорда Р. Гровнора о полной отмене этих сборов.

6) Понижение, согласно предложению г-на Гибсона, налога на объявления до 6 пенсов (палата, однако, уже приняла постановление о полном упразднении этого налога).

Наконец:

7) Отмену штемпельного сбора с приложений к газетам (к великой рiесе dе rеjоuissаnсе {радости. Ред.} «Тimеs», — единственной газеты, выпускающей приложения).

Таковы вкратце основные черты бюджета, который г-н Гладстон вынашивал в течение более четырех месяцев. Прения в палате общин, назначенные на следующий понедельник, дадут мне возможность сделать дальнейшие замечания по поводу этого творения коалиции.

Написано К. Марксом 19 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3758, 3 мая 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ФУНТЫ, ШИЛЛИНГИ, ПЕНСЫ, ИЛИ КЛАССОВЫЙ БЮДЖЕТ И КОМУ ОН ИДЕТ НА ПОЛЬЗУ.

Гладстон внес свой бюджет. Нам случалось наблюдать, как два петуха на гумне силятся перекричать друг друга; нечто подобное этой сцене напоминает состязание в палате общин двух канцлеров казначейства — бывшего {Дизраэли. Ред.} и нынешнего, — с той лишь разницей, что наш вигский боевой петушок заимствует некоторые ноты у консервативного индюка. На прошлой неделе мы рассмотрели ту часть финансового плана г-на Гладстона, которая касается государственного долга, и показали, что она — лишь жалкая попытка увильнуть от обсуждаемого вопроса, простое средство удовлетворить ростовщиков, биржевых дельцов и торговцев, удешевить и облегчить для них заключение сделок {См. настоящий том, стр. 44–49. Ред.}. Сегодня мы увидим, что рассматриваемый бюджет представляет собой классовый бюджет, бюджет буржуазии, написанный пером аристократа. Приведем сначала краткий обзор этого примечательного проекта:

I. О расходах и доходах. Канцлер констатирует, что государственные расходы текущего года будут превышать расходы прошлого года на 1400000 фунтов стерлингов!! Весьма многообещающее начало для бюджета, который является прологом к финансовой реформе! Не менее утешительны причины этого роста расходов.

Сюда относится увеличение расходов на военно-морской флот на сумму в 617000 ф. ст., на армию и интендантство — на сумму в 90000, на артиллерию — на сумму в 616000, на милицию — на сумму в 230000 фунтов стерлингов. В то же время на школьное дело — орудие просвещения и цитадель знания, — отпускается дополнительно только 100000 фунтов стерлингов. Вся сумма расходов государства определяется на текущий год в 52183000 фунтов стерлингов. Вся сумма доходов — в 52990000 фунтов. Таким образом, получается превышение доходов в 807000 ф. ст., из которых, однако, 100000 ф. ст. уже изымаются на расходы по морским почтовым перевозкам. Весь реальный излишек составит в конечном счете 500000 фунтов стерлингов. Перейдем теперь к.

II. Финансовому проекту. Здесь канцлер имеет в виду, во-первых, подоходный налог, не делая при этом различия между постоянным и непостоянным доходом. Он предлагает по истечении двух лет понизить налог с 7 до 6 пенсов с фунта, затем по истечении последующих двух лет произвести новое понижение— с 6 до 5 пенсов, на трехлетний срок распространить налог на Ирландию и снизить подлежащую обложению сумму до 100 ф. ст. годового дохода. Это, уверяет он, «не коснется рабочей среды». С доходов от 100 до 150 ф. ст. устанавливается плата лишь в 5 пенсов с фунта. В результате налоговое бремя богачей будет облегчено путем переложения его на менее состоятельные слои. Богатый торговец станет платить меньше, но зато небогатому лавочнику придется платить и в тех случаях, когда он раньше был свободен от прямого обложения. Сомнительная справедливость! Правда, в течение 4-х лет человек с доходом в 100 ф. ст. будет платить с фунта на 2 пенса меньше, чем обладатель дохода в 150 или 150000 ф. ст., но по истечении этого времени они будут платить одинаково, а уже через два года богатые выгадают от понижения размера налога, осуществленного за счет обложения и менее состоятельных слоев. Нашим взглядам на налогообложение более соответствовало бы введение прогрессивного подоходного налога, при котором процентная ставка повышается вместе с суммой дохода, ибо для человека, получающего ежегодный доход в 10000 ф. ст., 10000 пятипенсовых монет имеют меньшее значение, чем 100 таких же монет для человека, получающего ежегодный доход в 100 фунтов стерлингов. Но уж такова финансовая политика вигов: прибегая к показным, ничтожным полумерам, действуя окольными путями, они постепенно, но неуклонно облегчают налоговое бремя богатых и перекладывают всю тяжесть его на бедных. Что же касается утверждения, будто подоходный налог не затронет рабочих, то это явный абсурд: при существующей у нас в настоящее время социальной системе предпринимателей и наемных рабочих буржуазия в случае дополнительного обложения всегда компенсирует себя понижением заработной платы или повышением цен.

Во-вторых, канцлер переходит к налогу на наследуемое имущество. Он облегчает положение зятьев и невесток, уменьшая для них налог «на родственников» с 10 до 7 % — бесконечно малая подачка! — и включает в сферу действия этого налога все виды собственности, причем налог на подлежащую обложению собственность определяется доходами, которые она приносила при жизни владельца. За счет этого Гладстон увеличивает сумму налогообложения страны на 2000000 ф. ст. и хвастается тем, что поддерживает интересы ремесла и промышленности в противовес землевладению. Этот пункт имеет принципиальное значение и является существенной уступкой, вырванной у монополии землевладения развитием промышленности и торговли. Мы повторяем: это — уступка, но такая уступка, которую легко обойти, что, по всей вероятности, заранее и входило в расчеты землевладельческих законодателей финансового мира.

В-третьих, упраздняются гербовые сборы с расписок, и впредь достаточно будет наклеить на расписку, независимо от размера суммы, почтовую марку стоимостью в один пенни. Весьма благоприятная — для богачей — мера, по принятии которой рост потребления почтовых марок компенсирует, как предполагают, потерю доходов от сборов; но рабочему классу это опять не принесет никакой пользы, ибо сделки, заключаемые рабочими, очень редко достигают той минимальной суммы (5 ф. ст.), для которой требуется марка.

В-четвертых, налог на объявления понижается с 1 шилл. 6 пенсов до 6 пенсов. Вот опять образец жалких полумер. Нельзя привести ни одного разумного основания в пользу сохранения шестипенсового налога, коль скоро уже отказались от шиллинга, поскольку тяжеловесный и дорогостоящий аппарат для взимания шестипенсовых сборов поглотит весь доход от этого налога! Впрочем, быть может, основанием является нежелание упразднить все те должности и местечки, которые связаны с взиманием этого налога. Приложения к газетам, содержащие только объявления, освобождаются от сбора. Оба эти пункта представляют собой уступку буржуазии, в то время как сохранение штемпельного сбора с газет ставит и впредь сильное препятствие распространению демократического воспитания. «Существующие газеты, — говорит этим канцлер, — будут поставлены в более выгодное положение, а новые и более дешевые не возникнут».

В-пятых, налог на страхование жизни понижается с 2 шилл. 6 пенсов до 6 пенсов — еще одно проявление того же духа крохоборства; пошлины на договоры о бесплатном ученичестве понижаются с 1 ф. ст. до 2 шилл. 6 пенсов; на дипломы адвокатов — с 12 и 8 ф. ст. до 9 и 6 ф. ст. и на договоры об ученичестве для клерков — с 120 ф. ст. до 80 фунтов стерлингов. Первый пункт и два последних это — опять-таки очевидная поблажка буржуазии, беднякам же они не приносят даже намека на пользу; между тем шестипенсовый налог на объявления, штемпельный сбор с газет и налог на бумагу сохраняются в силе для того, чтобы можно было в интересах богачей снизить налоги на прислугу, собак и лошадей.

В-шестых, в Шотландии и Ирландии должна быть проведена надбавка к налогу на спирт, а винокуры получат льготу на «утечку».

В-седьмых, стоимость патентов торговцев должна быть более уравнена (еще один подарок буржуазии).

В-восьмых, налоги на мыло и ряд других предметов должны быть отменены; пошлина на чай понижается к 1854 г. с 2 шилл. 21/4 пенсов до 1 шилл. 10 пенсов, к 1856 г. — до 1 шилл. 3 пенсов, а в дальнейшем — до 1 шиллинга.

Таковы основные черты бюджета вигов. И теперь мы спрашиваем наших читателей, выдвигался ли когда-нибудь с министерской скамьи более жалкий образчик «грошового законодательства», выражаясь языком самого канцлера? Внешне бюджет выглядит как нечто внушительное, благообразное и содержащее ряд эффектных пунктов; но какова реальная польза от него, каково то действительное облегчение, которое он принесет рабочему классу Англии? Отмена налогов на мыло и понижение пошлин на чай — вот единственные пункты, которые можно отметить. Но какое ничтожное облегчение они сулят! Та грань, за которой начинаются выгоды для рабочих и убытки для аристократии и буржуазии, повсюду точно соблюдена и ее старательно избегали перешагнуть. Возможно, что легковерные люди и дадут провести себя этим бюджетом. «Понижение налога на объявления до 6 пенсов и отмена штемпельного сбора с приложений к газетам!» Но что практически принесет это народу? Ничего! «Пенсовая марка для расписок!» Но какое дело до этого наемному рабу, который «расписывается» только в получении своей голодной заработной платы? Ровным счетом никакого! «Налог на страхование жизни понижается с 2 шилл. 6 пенсов до 6 пенсов». Но что это дает труженику, который батрачит за 6, 8 или 10 шиллингов в неделю и не может застраховать свою жизнь от гнетущего рабства Манчестера? Что дает это даже тем, кто получает в неделю 1 фунт или 30 шиллингов? Ничего! Какая польза рабочему от того, что адвокаты будут платить за свои дипломы на 3 фунта меньше, а клерки за свои договоры об ученичестве — 80 фунтов вместо прежних 120 фунтов? Какая польза рабочему от того, что налог на наследуемое имущество в одном пункте будет облегчен, а общее правило о его взимании так легко обойти? Будет ли этим облегчено его бремя хотя бы на йоту? Какая польза рабочему от того, что стоимость патентов лавочников будет более уравнена, если его заработная плата не может быть уравнена с той прибылью, которую лавочники извлекают, пользуясь его нуждой? «Финансовая реформа» — один из тех двух лозунгов, под которыми нынешний парламент был избран и нынешнее министерство пришло к власти. Вот она перед вами — реформа, предлагаемая вигами, аристократами и капиталистами. Необходимо было что-то сделать, пойти на небольшую уступку; задача заключалась в том, чтобы сделать эту уступку совершенно ничтожной, едва уловимой, и наш мастер по части финансов артистически справился с этой задачей. Его бюджет, — употребляя дословно его собственное выражение, — действительно создан «для удобства торгово-промышленных классов» и в то же время является не чем иным, как образцом «грошового законодательства».

Написано К. Марксом около 20 апреля 1853 г.

Напечатано в «Тhе Реорlе's Рареr» № 51, 23 апреля 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. БЕСПОРЯДКИ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ. — СТОЛОВЕРЧЕНИЕ В ГЕРМАНИИ. — БЮДЖЕТ[74]

Лондон, пятница, 22 апреля 1853 г.

Согласно телеграфному сообщению, 12 сего месяца в Константинополе и его окрестностях произошли большие беспорядки; пятнадцать христиан были убиты или ранены толпой фанатичных турок.

«Порядок был немедленно восстановлен при помощи вооруженной силы».

В другом сообщении — из Копенгагена — говорится, что палатой или фолькетингом было отклонено министерское послание относительно вновь предложенного порядка наследования датской короны. Этот акт мы должны рассматривать как серьезную неудачу дипломатии России, интересы которой отстаивало послание в соответствии с Лондонским протоколом, признающим Россию бесспорным наследником Датского королевства[75].

Из Гааги нам сообщают, что возбуждение, подобное тому, какое имело место два года тому назад в Англии в связи с «католическим наступлением»[76], началось теперь в Нидерландах и привело к образованию ультрапротестантского министерства. Относительно Германии, или вернее той ее части, которая была известна прежде под именем империи, надо сказать, что для характеристики умонастроения, господствующего среди образованных кругов буржуазии, нет ничего более знаменательного, чем заявление редактора «Frаnкfurtеr Jоurnаl»[77] от 20 апреля. В назидание читателям вашей газеты я привожу здесь перевод этого заявления:

«Сообщения относительно столоверчения (Тisсh-Ruскеn)[78], доставляемые нам каждой почтой, принимают такой размах, равного которому мы не знали со времени появления памятной «Песни о Рейне» Николауса Беккера и первых дней мартовской революции 1848 года. Как ни утешительны эти сообщения, поскольку они лучше всяких политических рассуждений говорят о том, в какое безмятежное и безобидное время мы вновь живем, к сожалению, мы не можем уделить им в дальнейшем надлежащего внимания из опасения, что наши читатели и мы сами можем оказаться целиком заваленными ими и они в конце концов запрудят все столбцы этой газеты».

Некий «Англичанин» {А. Ричардс. Ред.} обратился с письмом в редакцию газеты «Тimеs» и к лорду.

Пальмерстону по поводу недавнего дела Кошута {См. настоящий том, стр. 86–88. Ред.}; в заключение своего письма он пишет:

«Когда коалиционный кабинет будет отправляться к своим отцам, или к своим дядям, или к своим праотцам, мы деликатно намекнем благородному лорду на Джо Миллера в новом издании. Мы, правда, совершенно не думаем услышать больше имя «Джо». «Пальмерстон» — вот имя, которое будет фигурировать. Оно длинновато. Это плохо. Но впрочем, мы убеждены, что в англосаксонской форме «Рат» оно уже является более пригодным. Оно подходит для прозы и для стихов, рифмуясь со словами: «shаm», «flаm», «сrаm» {«позор», «ложь», «обман». Ред.}».

В своей статье за вторник {См. настоящий том, стр. 58–63. Ред.} я дал вам беглый обзор бюджета Гладстона. Теперь передо мной лежит официальное издание в 50 страниц in fоliо, озаглавленное: «Резолюции, которые будут внесены канцлером казначейства» и «Объяснительная записка к резолюциям». Однако я коснусь лишь тех деталей, которые могли бы представить интерес для иностранных читателей, если бы проект бюджета стал законом Великобритании.

Наиболее существенными являются резолюции, касающиеся таможенных пошлин. Предлагается отменить пошлины на 123 второстепенных товара, приносившие около 55000 ф. ст. в год; сюда включаются все сорта — за исключением четырех — древесины, идущей на изготовление мебели, а также стропила, рамы, кирпич и черепица. Предполагается понижение пошлин, во-первых, на чай с 2 шилл. 21/4 пенса до 1 шилл. 10 пенсов к 5 апреля 1854 г. и, во-вторых, на 12 видов продуктов питания. Существующую пошлину на миндаль предполагается понизить до 2 шилл. 2 пенсов с центнера; на сыр — с 5 шилл. до 2 шилл. 6 пенсов с центнера; на какао — с 2 пенсов до 1 пенни с фунта; на орехи — с 2 шилл. до 1 шилл. с бушеля; на яйца — с 10 пенсов до 4 пенсов с сотни; на апельсины и лимоны — до 8 пенсов с бушеля; на масло — с 10 шилл. до 5 шилл. с центнера; на изюм — с 15 шилл. 9 пенсов до 10 шилл. с центнера; на яблоки — с 2 шилл. до 3 пенсов с бушеля. Пошлины на все эти товары приносят в настоящее время 262000 ф. ст. дохода. В-третьих, намечается понижение пошлин еще на 133 вида продуктов питания, приносящих 70000 ф. ст. дохода. Кроме того, упрощается способ обложения целого ряда товаров, пошлины с которых будут взиматься в определенном размере, а не аd vаlоrеm {в соответствии с ценой. Ред.}.

В отношении акциза намечается, как я уже указывал, отмена налога на мыло и повышение ставок на патенты пивоваров, торговцев чаем, кофе, табаком и мылом.

В отношении гербовых сборов, кроме понижения пошлин на дипломы адвокатов и налога на объявления, предполагается понизить налог на страхование жизни, гербовый сбор с расписок, пошлины на договоры об ученичестве и налог на наемные экипажи.

В отношении прямых налогов предполагается понижение налога на мужскую прислугу, на частные экипажи, на лошадей, пони и собак, а также сокращение на 171/% платежей по выкупу поземельного налога.

По почтовому ведомству предполагается понижение почтового сбора за посылки в колонии путем введения единообразного тарифа в 6 пенсов.

Общей отличительной чертой бюджета, достойной внимания, является то обстоятельство, что большинство его статей было навязано коалиционному министерству после отчаянного сопротивления с его стороны в ходе нынешней сессии парламента.

Г-н Гладстон предлагает теперь распространить на недвижимость налог на наследуемое имущество; однако еще 1 марта он возражал против внесенного г-ном Уильямсом предложения, согласно которому недвижимое имущество должно подлежать обложению «тем же самым налогом на наследуемое имущество и пошлиной, взимаемой при утверждении завещаний, что и движимое имущество». Гладстон заявлял по этому поводу, как это сейчас делают торийские газеты, что это лишь кажущаяся льгота и что она уравновешивается другими налогами, падающими исключительно на недвижимое имущество. В тот же день, 1 марта, — и это также неоспоримо — г-н Уильямс угрожал г-ну Гладстону, что «он будет заменен г-ном Дизраэли, если не уступит в этом вопросе».

Г-н Гладстон предлагает теперь отменить или понизить покровительственные пошлины приблизительно на 268 второстепенных товаров, но 3 марта он еще противился предложению г-на Юма «о незамедлительной отмене чисто покровительственных пошлин примерно на 285 товаров». Неоспоримо также и то, что г-н Дизраэли в этот же день заявил: «Мы не могли цепляться за обрывки и обноски протекционистской системы».

Г-н Гладстон предлагает теперь сократить налог на объявления наполовину, но всего лишь за четыре дня до внесения своего бюджета он возражал против предложения г-на Милнера Гибсона об отмене этого налога. Правда, в результате голосования в палате общин он потерпел поражение.

Этот перечень уступок, сделанных коалиционным министерством манчестерской школе, было бы легко продолжить. Что же означают эти уступки? Они означают, что промышленная буржуазия, как ни слабо она представлена в палате, является тем не менее подлинным хозяином положения и что любое правительство — вигское, торийское, коалиционное — может держаться у власти и отстранять от нее буржуазию, лишь выполняя за буржуазию ее собственную предварительную работу. Проследите британское законодательство, начиная с 1825 г., и вы обнаружите, что буржуазии оказывалось противодействие в политической области лишь ценой систематических уступок ей в области финансовой. Олигархия никак не может понять того простого факта, что политическая власть является лишь порождением экономической власти и что класс, которому олигархия вынуждена уступить экономическую власть, неизбежно завоюет также и политическую власть. Когда сам Людовик ХIV издавал при посредстве Кольбера законы в интересах владельцев мануфактур, он лишь подготовлял революцию 1789 г., и ответом на его «l'еtаt, с'еst mоi» {«государство — это я». Ред.} были слова Сиейеса: «lе tiеrs еtаt еst tоut» {«третье сословие, это — все»[79]. Ред.}.

Другой весьма резко выраженной чертой бюджета является точное копирование политики г-на Дизраэли, «этого безрассудного авантюриста», посмевшего утверждать в палате, что необходимым следствием фритредерской экономической системы явилась финансовая революция, то есть постепенная замена косвенного обложения прямым. И в самом деле, что предлагает г-н Гладстон? Он усиливает и расширяет систему прямого обложения в целях ослабления и сужения системы косвенного обложения.

С одной стороны, он предлагает сохранить в неприкосновенности в течение семи лет подоходный налог. Он распространяет этот налог на целый народ, на ирландцев. Копируя г-на Дизраэли, он распространяет налог на целую общественную группу — на лиц, имеющих доход от 100 до 150 фунтов стерлингов. Он частично принимает предложенное г-ном Дизраэли увеличение подомового налога, проводя это под именем видоизмененного налога на лицензии и увеличивая ставку на эти лицензии пропорционально размеру помещений. Наконец, он повышает прямое обложение на 2000000 ф. ст. распространением на недвижимость налога на наследуемое имущество — мера, которая также была обещана г-ном Дизраэли.

С другой стороны, он ведет наступление на две формы косвенного обложения — таможенные пошлины и акциз: в отношении первых он принимает предложенное Дизраэли понижение пошлин на чай и проводит отмену, понижение или упрощение пошлин на 268 товаров; в отношении второго он полностью отменяет налог на мыло.

Единственным отличием бюджета Гладстона от бюджета его предшественника является то, что Дизраэли был автором, а Гладстон — только плагиатор; Дизраэли отменял акцизы и налоги в интересах землевладельцев [lаnd-intеrеst], а Гладстон отменяет их в интересах городской буржуазии [tоwn-intеrеst]; Дизраэли, провозглашая принцип, был в силу своего исключительного положения вынужден искажать его на практике, в то время как Гладстон, выступая против принципа, имеет возможность благодаря коалиционному характеру министерства, в которое он входит, проводить в жизнь его по деталям, путем целого ряда компромиссов.

Какая судьба ожидает, по всей вероятности, бюджет коалиции и как, должно быть, отнесутся к нему соответствующие партии?

В общем намечаются, по крайней мере, три вопроса, вокруг которых может разгореться борьба: подоходный налог, налог на наследуемое имущество и Ирландия.

Манчестерская школа торжественно обещала противиться всякому продлению взимания теперешнего подоходного налога, этого воплощения «ужасающего неравенства». Оракул с Принтинг-хаус-сквер[80] — «Тimеs» — в течение десяти лет метал громы и молнии против этой «чудовищной несправедливости», общественность же Великобритании вообще предубеждена против системы единообразного обложения различного рода доходов и решительно ее осуждает. Но именно по этому единственному вопросу г-н Гладстон отвергает всякий компромисс. Поскольку г-н Дизраэли в бытность свою канцлером казначейства предлагал изменить подоходный налог, установив различие между непостоянным и постоянным доходом и обложив первый 5 пенсами, а второй 7 пенсами с фунта стерлингов, подоходный налог, казалось бы, становится связующим звеном для образования объединенной оппозиции консерваторов, манчестерской школы и «общественного мнения», представляемого газетой «Тimеs».

Исполнят ли, однако, манчестерцы свое торжественное обещание? Это весьма сомнительно. Им свойственна коммерческая привычка прикарманивать реальную прибыль, предоставляя принципам самим заботиться о себе. А реальная прибыль, сулимая бюджетом г-на Гладстона, далеко не ничтожна. Тон печатных органов манчестерцев уже сделался весьма умеренным и весьма примирительным в отношении подоходного налога. Они начинают успокаивать себя выраженной Гладстоном надеждой на то, что «подоходный налог целиком исчезнет через семь лет», забывая в нужный момент, что покойный сэр Роберт Пиль при введении этого налога в 1842 г. обещал упразднение его в 1845 году; они забывают и то, что распространение какого-либо налога на более широкие слои является весьма сомнительным путем к его предстоящей отмене.

Что же касается «Тimеs», то это — единственная газета, которая выиграет от предложенной г-ном Гладстоном отмены штемпельного сбора с газетных приложений. «Тimеs» приходится платить налог за свои ежедневные двойные приложения, публикуемые на протяжении всей недели, 40000 пенсов, или около 166 ф. ст. 3 шилл. в неделю. Все 40000 пенсов, от взимания которых г-н Гладстон отказывается, целиком пойдут в сундуки «Тimеs». Мы можем поэтому предугадать, что Цербер будет укрощен и станет ягненком, хотя г-н Гладстон и не превратится в Геркулеса. Было бы трудно найти во всей парламентской истории Великобритании более недостойный акт, чем эта покупка г-ном Гладстоном поддержки газеты внесением в бюджет специальной статьи в ее пользу. Отмены налогов на знание добивались главным образом для того, чтобы сломить монополию газетных левиафанов. «Елейный» г-н Гладстон заимствует из предлагаемой меры лишь то, что ведет как раз к удвоению монополии «Тimеs».

В принципе мы признаем, что г-н Гладстон прав, когда он отвергает какое бы то ни было различие между источниками, приносящими доход. Если вы проводите качественное различие между доходами, то вы должны будете также принять во внимание и количественное различие между ними, ибо в девяносто девяти случаях из ста количество дохода и составляет его качество. Если вы станете проводить между ними количественное различие, вы неизбежно должны будете прийти к прогрессивному налогообложению, а идя от него еще дальше, впадете в ту разновидность социализма, которая отличается весьма острым характером и несомненно внушает отвращение оппонентам г-на Гладстона. При том узком и корыстном истолковании различия между постоянным и непостоянным доходом, какое дается манчестерской школой, мы приходим к смехотворному выводу, что доход самого богатого класса Англии — ее торгово-промышленного класса — является только непостоянным доходом. Под видом филантропии манчестерцы стремятся лишь переложить часть общественного бремени со своих плеч на плечи землевладельцев и держателей ценных бумаг.

Что же касается распространения на недвижимость налога на наследуемое имущество, то партия землевладельцев будет несомненно энергично этому противиться. Землевладельцы, разумеется, желают получать, как и раньше, свое наследство без уплаты налога. Однако уже г-н Дизраэли, когда он был канцлером казначейства, признал несправедливость этого исключения, и манчестерцы будут единодушно голосовать по этому вопросу вместе с правительством. Газета «Моrning Аdvеrtisеr» в своем вчерашнем номере предупредила партию землевладельцев, что если она окажется настолько неблагоразумной и будет отстаивать свою точку зрения по вопросу о налоге на наследуемое имущество, то ей придется оставить всякую надежду на поддержку со стороны либералов. Вряд ли существует какая-либо другая привилегия, по отношению к которой британская буржуазия была бы более враждебно настроена, и другой, более яркий пример олигархического законодательства. Питт внес в 1796 г. два билля, из которых один облагал движимость налогом на наследуемое имущество и пошлиной, взимаемой при утверждении завещания, а другой распространял те же налоги на недвижимость. Эти билли обсуждались раздельно, потому что Питт опасался успешного сопротивления членов обеих палат обложению их имений этими налогами. Первый билль почти не встретил оппозиции в парламенте. Голосование было проведено всего один раз, и только 16 членов голосовали против. Второй билль прошел все стадии, но во время третьего чтения не прошел, получив 30 голосов за и 30 против. Понимая, что у него нет никаких шансов провести билль через обе палаты, Питт вынужден был взять его обратно. Если бы, начиная с 1796 г., с недвижимости взимались налог на наследуемое имущество и пошлина при утверждении завещаний, подавляющая часть государственного долга могла бы быть погашена. Единственное веское возражение, которое могла бы теперь привести партия землевладельцев, — это то, что держатели ценных бумаг пользуются такой же льготой. Однако она, конечно, не захочет подкреплять свою позицию такими аргументами, которые восстановят против нее держателей ценных бумаг, обнаруживающих особенную склонность к фискальным привилегиям.

Таким образом, остается лишь один вероятный шанс успешной борьбы против бюджета коалиции, это — блок партии землевладельцев с ирландской бригадой. Правда, г-н Гладстон постарался склонить ирландцев к распространению подоходного налога на Ирландию, снизив им в виде подарка выплату четырех с половиной миллионов консолидированной ренты. Но, по утверждению ирландцев, три из этих четырех с половиной миллионов, получение которых связано с голодом 1846–1847 гг., никогда не рассматривались как государственный долг и никогда не признавались в качестве такового ирландским народом.

Само министерство, по-видимому, не вполне уверено в успехе, так как угрожает досрочным роспуском палаты, если бюджет не будет принят полностью. Это — грозное предостережение для значительного большинства членов парламента, чьи «карманы сильно пострадали от законных расходов во время последней избирательной борьбы», а также для тех радикалов, которые самым ревностным образом придерживаются старого определения оппозиции, а именно — что в правительственном механизме оппозиция выполняет то же назначение, какое предохранительный клапан выполняет в паровой машине. Предохранительный клапан не останавливает работу машины, а обеспечивает ее сохранность, давая в виде выпускаемого пара выход той энергии, которая в противном случае могла бы взорвать все устройство. Таким же образом радикалы дают, подобно выпускаемому пару, выход народным требованиям. Они, очевидно, вносят предложения только для того, чтобы брать их потом обратно, или для того, чтобы найти отдушину для избытка своего красноречия.

Роспуск палаты только обнаружит разложение старых партии. С момента возникновения коалиционного министерства ирландская бригада раскололась на две фракции: правительственную и независимую. Партия землевладельцев также распалась на два лагеря: во главе одного стоит г-н Дизраэли, во главе другого — сэр Джон Пакингтон; теперь, однако, в минуту опасности, оба лагеря снова сплотились вокруг Дизраэли. Сами радикалы расколоты на две группы: мейферцев[81] и манчестерцев. Сила внутренней спайки в старых партиях исчезла, но в то же время не проявляется и сила действительного антагонизма. Новые общие выборы не улучшат, а только закрепят существующее положение.

В результате разоблачений злоупотреблений на выборах авторитет палаты общин пал предельно низко. Но в то же время она изо дня в день вскрывала гнилость своего собственного фундамента, сплошную коррупцию, охватившую самих избирателей. Рискнет ли министерство после всех этих разоблачений апеллировать к этим заклейменным позором избирателям, апеллировать к стране? Стране в целом министерство ничего не может предложить, ибо оно в одной руке держит отказ от парламентской реформы, а в другой — австрийский патент, возводящий его в сан главного осведомителя континентальной полиции[82].

Написано К. Марксом 22 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3761, 6 мая 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Перевод с английского.

Печатается по тексту газеты.

На русском, языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. МЫЛО ДЛЯ НАРОДА, ЛАКОМЫЙ КУСОК ДЛЯ «ТIМЕS»{4}.—БЮДЖЕТ КОАЛИЦИОННОГО МИНИСТЕРСТВА.

Каждый знает, что бюджет есть не что иное, как роспись предполагаемых доходов и расходов государства на текущий год, которая основывается на финансовом опыте, а именно на балансе истекшего года.

Поэтому первое, что изготовил г-н Гладстон, был бюджетный баланс за 1852–1853 год. Г-н Дизраэли, выступая в качестве канцлера казначейства, определял предполагаемые доходы на 1852–1853 год в 52325000 ф. ст., а предполагаемые расходы за тот же период в 51163000 фунтов стерлингов; таким образом, он предусматривал излишек в 1162000 фунтов стерлингов. Г-н Гладстон, определяя по книгам фактический баланс, обнаруживает, что действительный размер доходов за истекший год равен 53089000 ф. ст., а действительный размер расходов только 50782000 фунтов стерлингов. Реальный излишек равняется 2307000 ф. ст. или 2460000 ф. ст., как исчисляет (непонятным для нас образом) эту сумму г-н Гладстон.

Поскольку вошло в обычай или, вернее, парламент привык считать канцлера казначейства таинственным волшебником, который при помощи загадочных, никому неведомых ухищрений создает весь ежегодный доход нации, то не удивительно, что кто бы ни был этой важной персоной, он старается не разрушать этой столь лестной для него иллюзии. Следовательно, если нации, в результате расширения производства, удалось бы превысить установленную сумму налоговых поступлений, то можно быть уверенным, что министр финансов, который благодаря этому сможет преподнести в два с лишним раза больший излишек чем тот, который был обещан его предшественником, несомненно прослывет человеком исключительных финансовых способностей. В этом-то и состояла блестящая идея г-на Гладстона, встретившая блестящий прием и должную оценку среди поборников коалиционной олигархии в палате.

Излишек в два миллиона четыреста шестьдесят тысяч фунтов стерлингов!

Но ни одного гроша из этих двух миллионов палата не разрешит отдать народу. Куда же в таком случае они пойдут? Г-н Гладстон разъясняет это:

«Каким бы благоприятным ни казался этот отчет, палата не должна забывать того, что за счет значительной части этого излишка она уже вотировала различные экстренные расходы на текущий год».

Палате уже было известно от г-на Дизраэли, что при всех условиях излишек составит более одного миллиона фунтов стерлингов. В соответствии с этим, палата, заседавшая в качестве комитета по изысканию средств[83], с легким сердцем утвердила следующие дополнительные ассигнования сверх сметы:

На военно-морской флот, а также морское почтовое ведомство __ 617 000 ф. ст.

На армию и интендантство __ 90 000»».

Кроме того, как объявил г-н Гладстон, к этим расходам следует добавить:

На ведение войны с кафрами (мира не будет?) __ 270 000 ф. ст.

Увеличение расходов на артиллерию __ 616 000»».

Увеличение расходов на милицию __ 230 000»».

На общественные (читай: частные) школы __ 100 000»».

Итого __ 1 923 000 ф. ст.

Г-н Гладстон все же за итоговую сумму принимает 1654000 ф. ст. (вероятно, исключая пункт ассигнований на войну с кафрами, вследствие неопределенности расходов по этому пункту). Вычитая эту сумму из первоначального (лишь номинального) излишка в 2460000 ф. ст., мы получим реальный излишек в 806000 ф. ст. или, по расчетам г-на Гладстона, в 807000 фунтов стерлингов. Причем палата была предупреждена, что даже из этой скромной суммы придется исключить еще 220000 ф. ст., поступление которых запланировано из случайных, а не из постоянных источников дохода. Таким образом первоначальная цифра в два миллиона, возвещенная с такой помпой, сокращается в конце концов до 587000 ф. ст., т. е. до суммы, которую никоим образом нельзя считать действительно широкой базой даже для самой скромной налоговой реформы. Но так как страну заверяют, что она имеет правительство реформ, то реформы должны иметь место, и г-н Гладстон немедленно принимается за выработку реформ.

Какой-нибудь заурядный фритредер вроде г-на Юма, пожалуй, посоветовал бы канцлеру казначейства употребить свой излишек на благое дело — на отмену пошлин на те иностранные товары, доход от которых, но данным таможенной статистики, покрывается как раз суммой в 587000 фунтов стерлингов. Но такое предложение было бы банальным, обыденным, вульгарным для столь ученого и глубокомысленного финансового алхимика, как г-н Гладстон! Мыслимо ли, чтобы человек, задумавший ни более ни менее как ликвидацию всего государственного долга, мог удовлетворить свое честолюбие простым сокращением налогов на 500000 фунтов стерлингов? Конечно, ради такой ничтожной цели не стоило удалять Санчо Тимбера{5} в индийскую Баратарию, чтобы очистить место для великого финансового Дон-Кихота коалиции.

На налоговой реформе Гладстона, так же как на лавках Оксфорд-стрит, красуется гордая надпись:

«Колоссальное снижение!».

«Немедленная экономия в пять миллионов и несколько сот тысяч фунтов!».

Здесь есть то, чем можно привлечь внимание народа и ввести в соблазн даже самых неприступных старых парламентских баб.

Давайте войдем в эту лавку. «Г-н Гладстон, покажите, пожалуйста, ваш прейскурант. Что из себя представляет на деле то, о чем вы говорите, сэр? Снижение на пять миллионов фунтов?» «Конечно, дорогой сэр, — отвечает г-н Гладстон, — не угодно ли вам взглянуть на цифры? Вот они:

1. Полная отмена налога на мыло __ 1 126 000 ф. ст.

2. Понижение налога на страхование жизни с 2 шилл. 6 пенсов до 6 пенсов __ 29 000»».

3. Понижение гербового сбора с расписок и установление единой ставки в 1 пенни __ 155 000»».

4. Понижение пошлины на договоры обученичестве с 20 шилл. до 2 шилл. 6 пенсов __ 50 000»».

5. Понижение пошлин на дипломы адвокатов.

6. Понижение налога на объявления с 1 шилл. 6 пенсов до 6 пенсов 160 000 ф. ст.

7. Понижение налога на наемные экипажи с 1 шилл. 5 пенсов до 1 шилл. в день __ 26 000»».

8. Понижение налога на мужскую прислугу старше 18 лет до 1 фунта 1 шилл. и моложе 18 лет до 10 шилл. 6 пенсов 87 000»».

9. Понижение налога на частные экипажи __ 95 000»».

10. Понижение налога на лошадей, пони и собак __ 108 000»».

11. Понижение налога на почтовых лошадейпутем замены сбора с расстояния системой патентов __ 54 000»».

12. Понижение колониальных почтовых сборов (до 6 пенсов за письмо) __ 40 000»».

13. Понижение пошлины на чай с 2 шилл.21/4 пенса до 1 шилл. 10 пенсов до 5 апреля 1854 г., до 1 шилл. 6 пенсов в 1855 г., до 1 шилл. 3 пенсов в 1856 г. и до 1 шилл. в дальнейшем __ 3 000 000»».

14. Понижение пошлин на яблоки, сыр, какао, яйца, масло и фрукты __ 262 000»».

15. Понижение пошлин на 133 второстепенных товара __ 70 000»».

16. Отмена пошлин на 123 второстепенных товара __ 53 000»».

Итого __ 5 315 000 ф. ст.».

Конечно, сокращение налогов на 5315000 ф. ст. было бы бесспорно солидным делом. Но не имеет ли этот крайне либеральный бюджет свои изъяны? Несомненно так. Ибо иначе разве можно было бы назвать его реформой? Ведь конституционные реформы, как и лавки на Оксфорд-стрит, при всей их солидной внешности, безусловно имеют весьма солидные изъяны.

Как бы хитро ни было это задумано, у людей хватает ума раскусить в конце концов секрет. Имея в своем кошельке только полмиллиона, г-н Гладстон преподносит публике дар в пять с половиной миллионов. Откуда он их берет? Ясно, что из кармана той самой одураченной публики, которую он теперь сбивает с толку своей щедростью. Он делает публике подарок, но одновременно предъявляет требование, чтобы она отплатила тем же. Разумеется, не в прямой и вызывающей форме и даже не по отношению к тем лицам, которых он в настоящий момент хочет склонить на свою сторону. Он намеревается иметь дело с самыми различными клиентами, и фокусник Рассел научил алхимика Гладстона, каким образом он должен возместить завтра свою сегодняшнюю щедрость.

Гладстон уменьшает старые налоги на сумму в 5315000 фунтов стерлингов. Гладстон вводит новые налоги на сумму в 3139000 фунтов стерлингов. Это все еще выглядит так, будто Гладстон облагодетельствовал нас на 2176000 фунтов стерлингов. Но Гладстон ведь в лучшем случае министр всего лишь на год, а на текущий год им проектируется уменьшение налогов на сумму, равную только 2568000 ф. ст., что вызовет сокращение доходов на 1656000 ф. ст., которое покрывается запланированными в текущем году новыми налоговыми поступлениями в сумме 1344000 фунтов стерлингов. Разница в 312000 ф. ст. должна быть покрыта опять-таки из определяемого бюджетом реального излишка в 807000 фунтов стерлингов. И после всего этого все еще получается благоприятный баланс в сумме 495000 фунтов стерлингов.

Таковы основные черты бюджета коалиции. Теперь мы хотим ознакомить наших читателей с теми пунктами, которыми министерство надеется особенно похвастаться, а также с теми наиболее вероятными возражениями, которые будут выдвинуты различными парламентскими оппозиционными партиями, и в заключение высказать наше собственное мнение по этому вопросу.

При всем своем стремлении вызвать сенсацию и обеспечить себе при помощи значительного снижения налогов славу финансиста и популярность среди народа, Гладстон почувствовал необходимость внести предложение об увеличении налогообложения на 3139000 ф. ст. под благовидным и на первый взгляд разумным предлогом. Он понимал, что ему не дадут перекраивать всю налоговую систему исключительно ради неуместного, ничем не оправданного удовлетворения личных интересов без того, чтобы этому не была придана некоторая видимость защиты «принципов» и «справедливости», употребляя выражение парламентариев и буржуа. Поэтому он хитроумно решил сыграть на знакомой ему слабой струне законодательных Пекснифов, ловко завуалировав проектируемое увеличение общественного бремени приятной и благозвучной фразой о «справедливом расширении сферы действия некоторых налогов, имея в виду достижение в этой области окончательного и прочного уравнивания». Для этой цели он избрал следующие налоги:

1) Налог на наследуемое имущество.

2) Акциз на спирт.

3) Подоходный налог.

Гладстон требует, чтобы налогом на наследуемое имущество были одинаково обложены все виды собственности. Так как земельная собственность была до сих пор свободна от этого налога, то предполагается, что это предложение должно удовлетворить промышленников и торговцев. Акциз на спирт подлежит распространению на Шотландию и Ирландию, так чтобы их винокурение было в. равном положении с английским.

Наконец, обложение подоходным налогом должно быть распространено на доходы и от 100 до 150 ф. ст., а также на Ирландию. Разумеется, Гладстон не может ожидать, что его предложение относительно подоходного налога вызовет особые аплодисменты. Но мы коснемся этого, когда будем говорить о возражениях против бюджета.

Помимо предложений о налоге на наследуемое имущество и на спирт, понижение в духе фритредерства пошлин на большое количество импортных товаров несомненно считается министерством самой соблазнительной приманкой, и лавочники, домашние хозяйки и вообще мелкие буржуа, возможно, встретят это с шумным одобрением, пока не убедятся, что от понижения пошлин, по крайней мере на чай, потребители получат лишь ничтожнейшую выгоду, ибо большую часть ее имеют тенденцию поглотить прибыли владельцев фирм и монополистов производства. Но зато ведь целиком отменяется налог на мыло — мероприятие, которое, как надеется Гладстон, не только должно помочь народу избавиться от своего неопрятного, грязного и жалкого вида и сделать все лица чистыми, добродушными и счастливыми, но должно также совершенно упразднить рабство чернокожих и положить конец страданиям бесчисленных «дядей Томов» благодаря тому, что оно даст толчок «законной торговле и производству африканского пальмового масла». Будучи уверен в этом, Гладстон в рекламировании своего средства готов перещеголять самого тертого торговца галантереей и самого напыщенного шарлатана. К этим привлекательным перспективам Гладстон прибавляет еще изрядное число мелких подачек, включая подачку в несколько миллионов ирландской бригаде в виде освобождения от уплаты займа, предоставленного в связи с голодом, и газете «Тimеs» — этой солидной опоре «доброго Абердина» и его коллег по коалиции. Эта последняя подачка состоит в отмене штемпельного сбора с газетных приложений, содержащих только объявления. Как известно, из всех газет только «Тimеs» выпускает значительное количество подобных приложений.

Теперь перейдем к возражениям против бюджета, с которыми, по всей вероятности, выступит оппозиция. Так как дебаты в палате общин в прошлый понедельник были лишь пробной перестрелкой, то нам придется, насколько это возможно, выяснять намерения партий на основании периодической печати. А в ней мы находим весьма скудные сведения. «Тimеs», «Сhrоniсlе» и «Роst» фактически прикованы к коалиционному правительству, а «Dаilу Nеws» едва ли может считаться органом манчестерской школы. Кроме того, эта газета занимает весьма колеблющуюся позицию и, по-видимому, основательно введена в соблазн предложениями фритредерского характера. Но если мы заглянем в «Неrаld», торийско-консервативный орган, мы обнаружим, что он уже высказал определенное мнение, и притом с поистине необычной откровенностью:

«Весь бюджет г-на Гладстона», — пишет газета, — «не что иное, как недостойная смесь подкупов и барышничества».

Поэтому тори безусловно выступят против проекта Гладстона, а Дизраэли не преминет потребовать восстановления своих прав на украденные у него лавры в области расширения сферы действия налога на наследуемое имущество и подоходного налога, сокращения пошлины на чай, а также признания других своих заслуг, столь бесстыдно присвоенных Гладстоном. Если земельной аристократии и приходится мириться с очередной потерей своих привилегий, то она, во всяком случае, хочет сохранить за собой заслугу добровольного отказа от них. Но так как она не может сделать своим опорным пунктом вопрос о налоге на наследуемое имущество, то Дизраэли заставит ее сплотиться вокруг принципа, требующего проведения различия между постоянными и непостоянными доходами. На этой платформе он сможет привлечь в качестве своего союзника в борьбе значительную часть ирландской бригады. Само собой очевидно, что ирландцы никогда не смогут признать и не признают долгового обязательства, навязанного их стране англичанами исключительно в результате предварительного разорения ее населения. Не говоря уже об этом, с чисто практической точки зрения освобождение от уплаты процентов с воображаемого капитала в 3000000 ф. ст. должно показаться им весьма неравноценной уступкой за введение подоходного налога и акциза на спирт. Что же касается манчестерской школы, торжественно обещавшей своим избирателям добиться если не отмены, то хотя бы видоизменения подоходного налога, то можно ожидать только, что она будет действовать как делец, то есть считаясь не с политической честью, а лишь с выгодой. А выгоду от гладстоновского бюджета, взятого «в целом», господа из манчестерской школы ни в коем случае не считают ничтожной вещью.

Наконец, что касается нашего собственного мнения по данному вопросу, то мы ничего так страстно не желаем, как поражения министерства, реакционные и фальшивые уловки которого во внутренней политике заслуживают такого же презрения, как его трусливая и угодливая внешняя политика. И мы считаем, что имеем полное право действовать в этом духе, так как такое событие будет безусловно отвечать интересам народа. Ясно одно: до тех пор, пока аристократическая коалиция делает то, чего от нее требует класс промышленников и торговцев, до тех пор последние сами не сделают какого-либо политического усилия и не позволят рабочему классу развернуть свое собственное политическое движение. Но если партия землевладельцев еще раз возьмет верх, буржуазия не сможет освободиться от нее, не преобразуя прогнивший олигархический парламент. А тогда уже не в ее власти будет ограничиться агитацией за частичные реформы, тогда она вынуждена будет дать полный простор и требованиям народных масс. Конечно, народ никогда не может присоединиться к буржуазии или апеллировать к ней, не отказываясь от своих принципов и интересов, но буржуазии уже не в первый раз приходится опираться на плечи народа. А это привело бы к весьма решительной революции в нынешней финансовой системе. Уже и сейчас ясно, что даже буржуазное общество неизбежно стремится к замене традиционной фискальной оllа роdridа {мешанины. Ред.} единым прямым подоходным налогом. Принцип прямого обложения давно уже принят манчестерской школой; он признан Дизраэли и подтвержден даже олигархической коалицией. Когда же механизм для взимания прямого подоходного налога будет создан и как следует налажен, народу, взявшему политическую власть в свои руки, будет достаточно привести его в движение, чтобы создать.

бюджет рабочего класса.

Написано К. Марксом около 25 апреля 1853 г.

Напечатано в «Тhе Реорlе's Рареr» № 52, 30 апреля 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС. ДЕЛО О РАКЕТАХ. — ШВЕЙЦАРСКОЕ ВОССТАНИЕ[84]

Лондон, пятница, 29 апреля 1853 г.

Пресловутый полицейдиректор Штибер приехал сюда несколько дней тому назад из Берлина в сопровождении полицейского лейтенанта Гольдхейма и советника уголовной юстиции Нёрнера со специальной миссией установить связь между «пороховым заговором» в Ротерхайте и заговором «калабрийских шляп» в Берлине {См. настоящий том, стр. 27–30. Ред.}. Я знаю из частной информации, что названные лица собрались в Кенсингтоне, в доме Флёри и что бывший торговый служащий Гирш также присутствовал на этой встрече. На следующий день этот Гирш имел тайное свидание с русским консулом г-ном Кремером. Если ваши читатели помнят мою статью о кёльнском процессе[85], они сразу заметят, что за работу принялись те же самые люди, которые состряпали кёльнское дело.

В субботу, 23-го сего месяца, начался судебный процесс: перед полицейским судьей на Боу-стрит, г-ном Генри, предстал г-н Хейл, владелец фабрики ракет в Ротерхайте, на которую правительством был наложен арест. В этот день судебные прения вращались лишь вокруг вопроса о том, являлись конфискованные взрывчатые материалы порохом или нет. Г-н Генри, откладывавший свое решение до вчерашнего дня, сейчас объявил, вопреки мнению известного химика, г-на Юра, что эти материалы являются именно порохом. В соответствии с этим он оштрафовал г-на Хейла на 2 шилл. с каждого фунта пороха, обнаруженного у него сверх разрешенной законом нормы, причем этот излишек равнялся 57 фунтам. Затем У. Хейл, его сын Р. Хейл и Дж. Бойлин были подвергнуты судебному допросу по обвинению в том, что в период с 13 сентября 1852 по 13 апреля 1853 г. они в разное время изготовили или приняли заказы на изготовление нескольких крупных партий ракет. Правительственный поверенный г-н Бодкин заявил, что г-н У. Хейл несколько раз безуспешно обращался к английскому правительству с предложением о продаже своих ракет, что с октября 1852 г. у него было занято большое количество рабочих, из которых часть являлась эмигрантами, что весь процесс производства хранился в величайшей тайне и что отчеты таможенного ведомства о перевозках опровергают утверждение г-на Хейла, будто он вывозил свои ракеты через таможню. В заключение г-н Бодкин заявил:

«Стоимость ракет, найденных у г-на Хейла, оценена в одну— две тысячи фунтов стерлингов. Откуда взял он эти деньги? Ведь совсем недавно г-н Хейл был банкротом и освободился от банкротства, выплатив лишь 3 шилл. за каждый фунт долга».

Сержант сыскной полиции Дж. Сандерс сообщил, что им было захвачено «1543 заряженных ракеты, 3629 ракетных головок, 2482 ракетных остова, 1955 незаряженных ракет, 22 железных ядра, 2 инструмента для взрыва ракет». Вызванный вслед за тем в качестве свидетеля г-н Уцнер сообщил, что он в течение 15 лет служил офицером прусской артиллерии и во время венгерской войны был штабным майором. У. гг. Хейлов он работал по производству ракет в Ротерхайте. До поступления на фабрику он сидел пять — шесть месяцев в Мейдстонской тюрьме за кражу, совершенную им, как он заявил, вследствие крайней нужды. Важнейшая часть его показания состояла буквально в следующем:

«С Хейлами меня познакомил г-н Кошут. Я впервые виделся с г-ном Кошутом по этому делу прошлым летом после его возвращения из Америки; приблизительно в середине сентября я видел г-на Хейла-старшего в обществе г-на Кошута в доме последнего; тут же присутствовал один венгр, его адъютант. Г-н Кошут сказал обо мне г-ну Хейлу: «Этот человек служил в венгерской армии, он — бывший прусский артиллерийский офицер, и я могу рекомендовать его Вам в качестве работника для участия в изготовлении наших ракет или ваших ракет», — не помню точно, какое именно слово он употребил. Г-н Кошут сказал мне, что я буду получать 18 шилл. в неделю, и советовал мне держать все это дело в полной тайне; г-н Хейл, сказал он, разъяснит мне, в чем будут заключаться мои обязанности. Г-н Кошут говорил то по-венгерски, то по-английски; г-н Хейл, по-видимому, не знает немецкого языка. Слова «в тайне» были сказаны мне по-немецки. Вскоре после этого Р. Хейл направил меня в Пимлико для свидания с г-ном Кошутом, с которым я и встретился на Пикеринг-плейс; там же находились У. Хейл и еще один венгр. Нам предстояло испытать аппарат для метания ракет; когда все мы собрались, аппарат был установлен, и мы проделали опыт с ракетами. Разговор шел отчасти на английском языке и касался главным образом качества ракет и т. д. Мы пробыли там около полутора часов, и когда все было кончено, г-н Кошут и г-н Хейл попросили нас выйти осторожно из дому, по одному; г-н Хейл присоединился к нам на углу улицы. Г-н Кошут несколько раз повторил нам при этом свидании, чтобы мы держали в тайне его отношение к ракетам».

Затем был допрошен г-н В. Герлах, тоже немец, который дал свое показание через переводчика. Он работал на фабрике г-на Хейла, принимал участие в изготовлении ракет. Кроме него там работали еще три венгра. Он был рекомендован г-ну Хейлу г-ном Кошутом, но никогда не видел их обоих вместе.

Г-н Генри, который мог либо наложить на обвиняемых дисциплинарное взыскание, оштрафовав их на 5 фунтов, либо передать дело в суд присяжных, выбрал последнее, но согласился отпустить на поруки обоих Хейлов. Г-н У. Хейл заявил, что он отказывается просить кого бы то ни было из друзей быть поручителем за него самого или за его сына, после чего оба обвиняемых были отведены в Хорсмонгер-лейнскую тюрьму.

Совершенно очевидно, что приведенные выше свидетельские показания явно противоречат письму г-на Хейла-старшего, о содержании которого я уже сообщал вам[86], а также письмам г-на Кошута к капитану Майн Риду и лорду Дадли Стюарту, где г-н Кошут уверяет, что он никогда ничего не слыхал ни о г-не Хейле, ни о его ракетах. Было бы, однако, несправедливым делать из этого какие-либо выводы, пока г-н Кошут не даст дальнейших объяснений. А что касается г-на Уцнера, то не позорно ли, что один из наших талантливых соотечественников, оказавшихся на чужбине, человек, жаждущий трудиться, как он доказал это, согласившись наняться простым рабочим за 18 шилл. в неделю, был доведен крайней нуждой до воровства, тогда как некоторые немецкие эмигранты, известные своим бездельем, позволяют себе растрачивать те небольшие суммы, которые предназначены для революционеров, на разные самозванные миссионерские поездки, смехотворные заговоры и всякого рода трактирные соnсiliаbulеs? {сходки, сборища. Ред.}

В пятницу, 22-го сего месяца, в Фрибуре (Швейцария) снова вспыхнуло восстание — уже пятое со времени недавней войны с Зондербундом[87]. Восстание должно было начаться одновременно на всей территории кантона, но в назначенный момент большинство заговорщиков не выступило. Три «колонны», обещавшие принять участие в деле, не явились к месту действия. Повстанцы, действительно вошедшие в город, состояли главным образом из жителей округа Фарваньи и общин Отиньи, През, Торни, Мид, а также других соседних местностей. В 41/2 часа утра отряд из 400 крестьян — все они носили цвета Зондербунда и на их знамени была эмблема святой девы — двинулся к Фрибуру по дороге, ведущей из Лозанны; их предводителями были полковник Перье и известный крестьянин Каррар, возглавлявший восстание 1851 г. и амнистированный в свое время Большим советом. Около 5 часов повстанцы вошли в город через Роrtе dеs Еtаngs {Прудные ворота. Ред.} и овладели коллежем и арсеналом, где захватили 150 ружей. Городской совет, собравшийся по сигналу тревоги, немедленно объявил осадное положение, и майор Гербекс принял командование над собравшейся гражданской гвардией. Приказав расположить пушки на улицах, прилегающих к коллежу с тыла, он одновременно двинул отряд стрелков для лобовой атаки повстанцев. Стрелки преодолели два пролета лестницы, ведущей в коллеж, и быстро отогнали крестьян от окон здания. Бой продолжался около часа, и среди атакующих уже насчитывалось восемь убитых и восемнадцать раненых, когда повстанцы, тщетно пытавшиеся скрыться на улицах, расположенных в тылу, где они были встречены картечью, выслали священника с белым флагом, объявив о своей готовности сдаться.

Комитетом гражданской гвардии тотчас же был образован военный суд, приговоривший полковника Перье к тридцати годам тюремного заключения. Заседания суда продолжаются до настоящего времени. Число арестованных достигает двухсот, и среди них гг. Вюйере, Век и Шолле. Г-на Шарля, председателя известного комитета в Позьё, видели у ворот Ромона, но схвачен он не был. Кроме священника из Торни-ле-Гран, среди арестованных имеется еще два священника. Что касается причиненных материальных убытков, то на этот счет кантон, по-видимому, спокоен: для их покрытия вполне достаточно половины имущества патриция г-на Века.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом между 26 и 29 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3768, 14 мая 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

Ф. ЭНГЕЛЬС. ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ШВЕЙЦАРСКОЙ РЕСПУБЛИКИ[88]

Лондон, 1 мая 1853 г.

В королевских семьях в прежние времена обычно держали мальчиков для битья, которые пользовались почетным правом получать соответствующее число ударов по своей плебейской спине всякий раз, когда королевские отпрыски совершали то или иное нарушение правил хорошего поведения. Нынешняя политическая система Европы продолжает до известной степени эту традицию, создавая маленькие буферные государства, которые играют роль козлов отпущения при любых мелочных дрязгах, способных нарушить гармонию «равновесия сил». А для того чтобы эти мелкие государства могли с надлежащим достоинством выполнять столь завидную роль, они с общего согласия «собравшейся на конгресс» Европы[89] и по всем правилам торжественного церемониала были объявлены «нейтральными» государствами. Таким козлом отпущения, или мальчиком для битья, является Греция; такую же роль играют Бельгия и Швейцария. Единственное различие состоит в том, что эти современные политические козлы отпущения, в силу ненормальных условий их существования, редко удостаиваются порки совершенно незаслуженно с их стороны.

Наиболее характерным образцом государств такого рода была в последнее время Швейцария.

Quidquid dеlirаnt rеgеs, рlесtuntur…{6}

Швейцарцы. Всякий раз, когда в каком-нибудь европейском государстве народ приходил в столкновение со своими правителями, швейцарцы могли быть также уверены, что и у них не обойдется без волнений, — пока, наконец, с начала текущего года Швейцария, сама навлекшая на себя презрение революционной партии, не подверглась своего рода отлучению со стороны правителей континентальной Европы. Конфликт по вопросу об эмигрантах с императором Бонапартом, из-за которого Швейцария однажды чуть было не оказалась втянутой в войну; конфликт с Пруссией по поводу Невшателя; конфликт с Австрией по поводу тессинцев и миланского восстания[90]; конфликты с мелкими германскими государствами по вопросам, которые никого не интересуют; конфликты буквально со всех сторон, угрожающие ноты, высылки, препятствия, чинимые при выдаче паспортов, объявления блокады обрушиваются на голову несчастной Швейцарии, как град во время бури. И тем не менее — такова человеческая натура! — швейцарцы счастливы, довольны и по-своему горды, чувствуя себя лучше под этим градом оскорблений и издевательств, чем если бы политический горизонт был безоблачным и ясным.

Это почетное политическое положение Швейцарии общественное мнение Европы охарактеризовало, правда, несколько туманно и грубовато, распространенной поговоркой: властители Европы выдумали Швейцарию, чтобы дискредитировать республиканский образ правления. И действительно, Меттерних или Гизо не раз могли бы воскликнуть: если бы Швейцарии не существовало, ее надо было бы создать. Для них такая соседка, как Швейцария, была настоящей находкой.

Не следует ожидать, что мы станем повторять разнообразные обвинения, выдвинутые недавно против Швейцарии и швейцарских учреждений действительными или мнимыми революционерами. Еще задолго до движения 1848 г. органы революционной коммунистической партии Германии анализировали этот вопрос; они показали, почему Швейцария как независимое государство неизбежно должна плестись в хвосте европейского прогресса и почему эта страна при всем ее показном республиканизме навсегда останется реакционной по существу[91]. Они даже подверглись за этот взгляд в то время ожесточенным нападкам со стороны разных демократических болтунов и авторов нелегальной декламаторской стряпни, прославлявших Швейцарию как свою «образцовую республику», пока им не пришлось на собственном опыте изведать ее образцовые учреждения. Теперь это положение уже стало прописной истиной; никто его не оспаривает, и нам достаточно будет нескольких слов, чтобы выяснить истинное положение вещей.

Основная масса швейцарского населения занимается либо скотоводством, либо земледелием; скотоводством — в высокогорных районах, а земледелием — там, где это позволяет состояние почвы. Пастушеские племена, — мы вполне можем назвать их племенами, — принадлежат к числу наименее цивилизованных слоев европейского населения. Если они и не рубят голов и не отрезают ушей, подобно туркам и черногорцам, то они совершают акты не меньшего варварства на своих судебных собраниях. На какую свирепость и зверскую жестокость они способны — достаточно доказали швейцарские наемники в Неаполе и в других местах. Земледельческое население так же косно, как и пастушеское; оно не имеет ничего общего с земледельческим населением американского Дальнего Запада, для которого перемены являются подлинным источником существования и которое каждый год расчищает земельную площадь/ намного превосходящую всю территорию Швейцарии. Швейцарский крестьянин обрабатывает тот же клочок земли, который до него обрабатывали его отец и дед; он обрабатывает его так же небрежно, как и они, и выручает с него приблизительно столько же; он живет примерно так же, как жили они, а потому и мыслит почти совершенно одинаковым образом. Если бы не феодальные повинности и поборы, взимаемые с крестьян частью аристократическими семьями, частью городскими патрицианскими корпорациями, швейцарское крестьянство постоянно оставалось бы таким же косным в политической жизни, каким до сего дня остаются его соседи — пастухи. Третья составная часть швейцарского народа — промышленное население, — естественно, продвинулась по пути цивилизации гораздо дальше, чем оба упомянутых класса, но и она живет в условиях, лишающих ее в значительной степени того гигантского прогрессивного воздействия, которое оказала на Западную Европу современная промышленная система. Использование пара почти неизвестно в Швейцарии; крупные фабрики имеются лишь в немногих местностях; дешевизна рабочих рук, редкость населения, обилие небольших горных рек, пригодных для постройки мельниц, — все это, а также многие другие обстоятельства способствуют созданию мелкой и разбросанной промышленности, тесно переплетенной с сельским хозяйством, что является наиболее подходящим для Швейцарии типом промышленной жизни. Так, в некоторых кантонах развита часовая и ленточная промышленность, производство соломенных изделий и вышивок и т. д., но это не привело ни к возникновению новых, ни даже к росту имеющихся городов; Женева и Базель, два богатейших и вместе с Цюрихом наиболее развитых в промышленном отношении города, почти не расширились за целые столетия. Если, таким образом, промышленность в Швейцарии существует почти исключительно в той форме, которая была распространена во всей Европе до изобретения паровой машины, то как можно ожидать, что в умах производительного населения мы обнаружим какие-либо другие идеи, кроме тех, которые соответствуют этому уровню. Если пар не революционизировал швейцарское производство и способы сообщения, то мог ли он вызвать переворот в традиционном образе мышления?

Венгерская конституция имеет некоторое сходство с конституцией Великобритании, и этим обстоятельством воспользовались некоторые мадьярские политики, пытавшиеся на этом основании заставить нас прийти к поспешному выводу, что венгерская нация почти не отстала от английской. Но в действительности не только много сотен миль, по и много сотен лет отделяют мелкого торговца из Буды от хлопчатобумажного лорда из Ланкашира или бродячего лудильщика из пушты {венгерской степи. Ред.} от чартистского рабочего из английского промышленного центра. Подобно этому и Швейцария хотела бы изобразить себя Соединенными Штатами в миниатюре. Но если отвлечься от внешнего сходства политических учреждений, едва ли найдутся две страны, менее похожие друг на друга, чем непрерывно развивающаяся, непрерывно изменяющаяся Америка, страна с исторической миссией, о масштабах которой люди по обе стороны Атлантического океана только теперь начинают догадываться, и застывшая Швейцария, которую нескончаемые мелочные распри обрекли бы в конце концов на вечное топтание на месте, если бы ее насильно, против собственной воли, не толкали вперед промышленные успехи ее соседей.

Тот, кто еще сомневается, может убедиться в этом, ознакомившись с историей швейцарских железных дорог. Если бы не транзитные пути с юга на север, охватывающие Швейцарию с обеих сторон, в этой стране вообще не было бы построено ни одной железной дороги. Те же дороги, которые существуют, построены с опозданием на двадцать лет.

Французское вторжение 1798 г. и французская революция 1830 г. дали возможность крестьянству избавиться от феодальных повинностей, а промышленному и торговому населению от тяготевшего над ними средневекового контроля патрициев и цехов. Этим прогрессом исчерпывалась революция в кантональном управлении. Наиболее передовые кантоны получили конституции, соответствующие их интересам. Эта кантональная революция оказала в свою очередь влияние на центральные учреждения: Союзный сейм и исполнительную власть. Партия, побежденная в отдельных кантонах, была еще сильна в центре, и борьба разгорелась вновь. Общее политическое движение 1840–1847 гг., приведшее повсюду в Европе к предварительным стычкам или подготовившее почву для решающих битв, оказалось во всех второстепенных и третьестепенных государствах — вследствие соперничества великих держав — благоприятным для оппозиции, которую можно охарактеризовать как партию буржуазии. Так же обстояло дело и в Швейцарии; моральная поддержка со стороны Англии, нерешительность Гизо, затруднения в Италии, связывавшие руки Меттерниху, — все это помогло швейцарцам благополучно пережить войну с Зондербундом. Партия, победившая в 1830 г. в либеральных кантонах, теперь завоевала центральную власть. Революции 1848 г. дали швейцарцам возможность реформировать свою феодальную конституцию и привести ее в соответствие с новой политической организацией большинства кантонов; и можно прямо сказать, что Швейцария достигла теперь наивысшего пункта того политического развития, на какое она как независимое государство вообще способна. Что новая конституция Швейцарского союза вполне отвечает потребностям страны, — это убедительно доказывают неуклонно проводимые реформы в области денежной системы, средств связи и другие законодательные меры, касающиеся промышленной жизни страны. Но — увы! — любое другое государство стыдилось бы подобных реформ при наличии такого множества традиционных пут и при столь допотопном состоянии общества, что до сих пор обнаруживается всякий раз, когда проводятся эти реформы.

Самое большее, что можно сказать в пользу швейцарской конституции 1848 г., это то, что ее введением наиболее цивилизованная часть швейцарцев выразила свое стремление перейти, в определенных рамках, от средневековья к современному обществу. Но сумеют ли они когда-нибудь разделаться с привилегированными торговыми корпорациями, цехами и тому подобными средневековыми прелестями — весьма сомнительно для всякого, кто имеет хотя бы малейшее представление о характере страны и видел хотя бы раз, с каким неистовым упорством респектабельные круги, обладающие «стародавними правами», противятся даже самой необходимой реформе.

Мы видим, таким образом, что швейцарцы, верные самим себе, продолжают спокойно жить в своем узком домашнем кругу, между тем как вокруг них вся былая устойчивость континентальной Европы в корне подорвана 1848 годом. Революции в Париже, в Вене, в Берлине, в Милане свелись для них к многочисленным предлогам для кантональных интриг. Европейское землетрясение интересовало даже радикальных швейцарцев только с той точки зрения, что оно может причинить неприятность их консервативному соседу, разбив посуду в его доме. Во время борьбы за итальянскую независимость Сардиния настойчиво предлагала Швейцарии заключить союз, и не подлежит сомнению, что если бы к сардинской армии присоединилось 20 или 30 тысяч швейцарцев, австрийцы были бы очень скоро изгнаны из Италии. Коль скоро 15000 швейцарцев сражались в Неаполе против итальянской свободы, можно было ожидать, что Швейцария ради сохранения своего хваленого «нейтралитета» пошлет такое же количество людей на помощь итальянцам. Но предложения о союзе были отвергнуты, и дело итальянской независимости было загублено в такой же мере швейцарскими, как и австрийскими штыками. Затем последовали поражения революционной партии, и вся эмиграция — из Италии, Франции, Германии — хлынула на нейтральную швейцарскую землю. Но тут нейтралитету пришел конец; швейцарский радикализм был вполне удовлетворен своими достижениями, и те самые инсургенты, которые сковывали силы опекунов и естественных властителей Швейцарии — абсолютистских правительств континента — и дали швейцарцам возможность беспрепятственно провести свои внутренние реформы, подвергались теперь в Швейцарии всевозможным оскорблениям и высылались из страны по первому требованию их преследователей. А потом наступила целая серия унижений и оскорблений, которыми осыпало Швейцарию одно соседнее правительство за другим и от которых должна была бы закипеть кровь в жилах каждого швейцарца, если бы швейцарская национальность имела какую-либо основу и если бы швейцарская независимость существовала не только в легендах и хвастливых речах.

Никогда ни один народ не подвергался такому обращению, какое испытали швейцарцы со стороны Франции, Австрии, Пруссии и второстепенных германских государств. Никогда ни одной стране не предъявлялись требования даже наполовину столь унизительные без того, чтобы она не ответила на них сопротивлением не на жизнь, а на смерть. Соседние правительства осмелились осуществлять через своих агентов полицейские функции на швейцарской территории; они осуществляли их не только по отношению к эмигрантам, но и по отношению к самому персоналу швейцарской полиции. Они выражали недовольство низшими полицейскими чинами и требовали их увольнения; они дошли даже до того, что намекнули на необходимость изменений в конституциях нескольких кантонов. Что касается швейцарского правительства, то на любое наглое требование оно давало униженный ответ. А когда в его словах и звучало что-то вроде протеста, можно было не сомневаться, что на деле оно загладит это удвоенной угодливостью. Одно оскорбление проглатывалось за другим, один приказ выполнялся за другим, пока всеобщее презрение Европы к Швейцарии не достигло крайних пределов, пока ее не стали презирать даже больше, чем ее двух соперниц по «нейтралитету» — Бельгию и Грецию. И теперь, когда требования ее главного противника, Австрии, сделались до такой степени наглыми, что их с трудом может перенести без хотя бы показного протеста политический деятель, обладающий даже таким нравом, как г-н Дрюэ, — теперь в своих самых последних и наиболее энергичных нотах Вене Швейцария только демонстрирует, как низко она пала.

Борцы за итальянскую независимость, люди, которые не только далеки от проявления каких-либо нечестивых социалистических или коммунистических тенденций, но которые, вероятно, сочтут чересчур смелым пожелать для Италии даже такую конституцию, какая действует в Швейцарии, — эти люди, не притязающие даже на демагогическую славу Мадзини, клеймятся в швейцарских нотах как убийцы, поджигатели, разбойники и разрушители всякого общественного порядка. По отношению к Мадзини употребляются, конечно, еще более сильные выражения; а между тем всем известно, что Мадзини, со всеми его заговорами и восстаниями, является таким же защитником современного общественного строя, как и сам г-н Дрюэ. Таким образом, в результате всего этого обмена нотами, выяснилось только, что в вопросе принципа швейцарцы уступили австрийцам. Можно ли после этого ждать, что они не уступят им и в практических делах?

Несомненно одно: любое дерзкое и настойчивое правительство может добиться от швейцарцев чего ему угодно. Изолированность, в которой протекает жизнь большинства швейцарцев, лишает их всякого чувства общности национальных интересов. Конечно, жители одного села, одной долины, одного кантона держатся сообща. Но подняться как единая нация на борьбу за общую цель, какой бы она ни была, — этого они никогда не пожелают. При всех иноземных вторжениях, лишь только опасность становилась серьезной, как например в 1798 г., один швейцарец предавал другого, один кантон изменял другому. Австрийцы выселили 18000 тессинцев из Ломбардии без всякого повода. Швейцарцы поднимают большой шум вокруг этого и собирают деньги для своих злополучных сограждан по Союзу. Но стоит только Австрии настоять на своем и не допустить возвращения этих тессинцев, — и очень скоро мы явимся свидетелями поразительной перемены в общественном мнении швейцарцев. Им надоест собирать деньги; они станут говорить, что тессинцы всегда вмешивались в итальянскую политику и заслужили свою участь, что на деле они не были надежными членами Швейцарского союза (кеinе gutеn Еidgеnоssеn). Далее, изгнанные тессинцы будут-де расселяться в других кантонах Швейцарии и «лишать работы местных уроженцев». Ведь в Швейцарии человек считается не швейцарцем, а уроженцем того или иного кантона. И когда дело дойдет до этого, вы увидите, как наши бравые сограждане по Союзу дадут волю своему негодованию, как против жертв австрийского деспотизма начнутся всевозможные интриги, как тессинские швейцарцы сделаются такими же объектами ненависти, преследований и клеветы, какими были эмигранты во время их пребывания в Швейцарии, и тогда Австрия получит все, что она пожелает и вдобавок еще многое другое, если она только захочет этого потребовать.

Когда европейские нации обретут возможность для своей свободной и нормальной деятельности, они поставят вопрос о том, как быть с этими мелкими «нейтральными» государствами, которые угодничают перед контрреволюцией в период ее торжества и занимают нейтральную и даже враждебную позицию по отношению к любому революционному движению, выдавая себя тем не менее за свободные и независимые нации. Но к тому времени, быть может, уже не останется и следа от этих наростов на больном организме.

Написано Ф. Энгельсом около 26 апреля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3770, 17 мая 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. РЕВОЛЮЦИЯ В КИТАЕ И В ЕВРОПЕ.

Один в высшей степени глубокий, хотя и склонный к надуманным спекулятивным построениям исследователь начал, управляющих развитием человечества {Гегель. Ред.}, всегда превозносил как одну из основных тайн природы то, что он называл законом единства противоположностей [соntасt оf ехtrеmеs]. Распространенная поговорка «крайности сходятся» с его точки зрения представляет собой великую и непреложную истину во всех сферах жизни, аксиому, которую философ так же не может игнорировать, как астроном законы Кеплера или великое открытие Ньютона.

Является «единство противоположностей» таким универсальным принципом или нет яркую иллюстрацию этому можно видеть в том влиянии, которое китайская революция[92] по всей видимости оказывает на цивилизованный мир. Может показаться очень странным и парадоксальным утверждение, что ближайшее восстание народов Европы и ближайший этап их борьбы за республиканские свободы и более экономную форму правления будут, вероятно, в большей мере зависеть от того, что происходит в настоящее время в Небесной империи — прямой противоположности Европы, — чем от какой-либо иной существующей ныне политической причины, в большей мере даже, чем от угроз России и их следствия — перспективы всеобщей европейской войны. И, однако, это отнюдь не парадокс, как в этом могут все убедиться, внимательно рассмотрев обстоятельства дела.

Каковы бы ни были социальные причины, которые вызвали хронические восстания, продолжающиеся уже около десяти лет в Китае и вылившиеся теперь в единую могучую революцию, и в какой бы форме — религиозной, династической или национальной — эти причины ни проявлялись, толчок к этому взрыву был несомненно дан английскими пушками, при помощи которых Англия принудила Китай ввозить наркотическое снадобье, именуемое опиумом. Перед британским оружием авторитет маньчжурской династии рассыпался в прах; суеверному представлению о вечности Небесной империи был нанесен смертельный удар; варварская герметическая изоляция от цивилизованного мира была нарушена и было положено начало тем связям, которые с тех пор столь быстро развивались под притягательным действием калифорнийского и австралийского золота. В то же самое время серебряная монета империи — ее живая кровь — стала утекать в Британскую Ост-Индию.

До 1830 г., пока торговый баланс был постоянно благоприятен для китайцев, происходил непрерывный ввоз в Китай серебра из Индии, Британии и Соединенных Штатов. Но с 1833 и, в особенности, с 1840 г. вывоз серебра из Китая в Индию приобрел такие масштабы, что он стал грозить Небесной империи истощением. Вследствие этого появились строгие указы императора против торговли опиумом, вызвавшие еще более сильное сопротивление этим мерам. Кроме этих прямых экономических последствий, взяточничество, связанное с контрабандной торговлей опиумом, окончательно деморализовало китайских государственных чиновников в южных провинциях. Подобно тому как император обычно почитался отцом всего Китая, его чиновники рассматривались как носители этих отцовских прав, каждый по отношению к подведомственному ему округу. Но эта патриархальная власть, единственная моральная связь между различными частями обширной государственной машины, постепенно подтачивалась взяточничеством тех чиновников, которые сколотили себе состояние, потворствуя контрабандной торговле опиумом. Это происходило главным образом именно в тех южных провинциях, которые первыми были охвачены восстанием. Вряд ли нужно доказывать, что, по мере того как властелином китайцев становился опиум, император и его свита педантичных мандаринов утрачивали в такой же степени свою власть. Можно подумать, что истории потребовалось сначала одурманить целый народ, чтобы стало возможным пробуждение его от векового оцепенения.

Крайне незначительный прежде ввоз английских хлопчатобумажных тканей, так же как и ранее ничтожный ввоз английских шерстяных тканей, быстро возрос с 1833 г., после того как монополия торговли с Китаем перешла от Ост-Индской компании к частным торговцам. В еще больших размерах он увеличился с 1840 г., когда и другие страны, и особенно Соединенные Штаты, также стали принимать участие в торговле с Китаем. Этот ввоз иностранных промышленных изделий имел такое же влияние на китайскую промышленность, какое он прежде оказал на промышленность Малой Азии, Персии и Индии. В Китае прядильщики и ткачи сильно пострадали от этой иностранной конкуренции, и это вызвало соответствующее расстройство в общественной жизни.

Контрибуция, которую Китаю пришлось выплачивать Англии после злополучной войны 1840 г.[93], огромное непроизводительное потребление опиума, утечка драгоценных металлов, вызванная торговлей опиумом, разрушительное влияние иностранной конкуренции на местное производство, деморализация государственной администрации привели к двум последствиям: прежние налоги стали более тяжелыми и разорительными и к ним прибавились еще новые. Так, в декрете императора {Сянь-фына. Ред.}, подписанном в Пекине 5 января 1853 г., мы находим предписания наместникам и правителям южных провинций, Учана и Ханьяна, понизить налоговые платежи, разрешить их отсрочку и, прежде всего, ни в коем случае не взыскивать сверх причитающейся суммы, ибо иначе, говорится в декрете, «как может перенести это бедный народ?».

«Таким образом», — продолжает император, — «мой народ в годину всеобщей нужды и лишений, быть может, будет избавлен от тяжкого бедствия — преследований и гнета сборщиков податей».

Такие же речи и о таких же уступках, помнится, мы слышали в 1848 г. от Австрии, этого немецкого Китая.

Все эти разрушительные факторы, действуя одновременно на финансы, нравы, промышленность и политическую структуру Китая, получили полное развитие в 1840 г. под жерлами английских пушек, подорвавших авторитет императора и принудивших Небесную империю войти в соприкосновение с земным миром. Полная изоляция была первым условием сохранения старого Китая. Когда же этой изоляции при содействии Англии был насильственно положен конец, разложение должно было наступить так же неизбежно, как неизбежно разложение тщательно сохраненной в герметически закрытом гробу мумии, лишь только к ней получит доступ свежий воздух. Но теперь, когда Англия вызвала революцию в Китае, встает вопрос, какое влияние окажет со временем эта революция на Англию и — через Англию — на Европу. На этот вопрос нетрудно ответить.

Мы часто обращали внимание наших читателей на беспримерный роет британской промышленности после 1850 года. Среди самого поразительного процветания нетрудно было усмотреть явные симптомы приближающегося промышленного кризиса. Несмотря на Калифорнию и Австралию[94], несмотря на огромную, беспрецедентную эмиграцию, если не случится что-либо непредвиденное, в надлежащее время все же должен наступить момент, когда расширение рынков не в состоянии будет угнаться за расширением британской промышленности, и это несоответствие с такой же неизбежностью, как и в прежние времена, должно будет вызвать новый кризис. Однако, если происходит внезапное сужение одного из крупных рынков, наступление кризиса неизбежно ускоряется. А китайское восстание в данный момент должно оказать именно такое влияние на Англию. Необходимость открытия новых рынков или расширения старых была одной из главных причин понижения пошлины на чай в Англии, поскольку ожидали, что с увеличением ввоза чая будет иметь место рост экспорта промышленных изделий в Китай. Стоимость годового экспорта из Соединенного королевства в Китай, до отмены в 1833 г. торговой монополии Ост-Индской компании, составляла только 600000 ф. ст., а в 1836 г. она достигла суммы в 1326388 ф. ст., в 1845 г. она поднялась до 2394827 ф. ст., и в 1852 г. составила свыше 3000000 фунтов стерлингов. Количество чая, вывезенного из Китая, в 1793 г. не превышало 16167331 фунта, но в 1845 г. оно доходило до 50714657 фунтов, в 1846 г. — до 57584561 фунта; в настоящее время оно превышает 60000000 фунтов.

Сбор чая в нынешний сезон будет, по-видимому, немалым, о чем уже свидетельствуют таблицы экспорта из Шанхая, показывающие прирост на 2000000 фунтов по сравнению с предыдущим годом. Этот излишек следует приписать двум обстоятельствам. С одной стороны, в конце 1851 г. на рынке ощущалась сильная депрессия и оставшийся большой излишек был переброшен на экспорт 1852 года. С другой стороны, как только в Китае стало известно об изменении британского законодательства в отношении импорта чая, весь имевшийся в наличии чай был выброшен на рынок по значительно повышенным ценам. Но что касается будущего сбора чая, дело обстоит совсем иначе. Это видно из следующих выдержек из переписки крупной чайной фирмы в Лондоне:

«В Шанхае паника достигла крайних пределов. Золото поднялось в цене на 25 %, причем его усиленно скупают, для того чтобы припрятать; серебро исчезло настолько, что его совершенно нельзя достать даже для уплаты налагаемых Китаем на британские суда портовых таможенных пошлин. Вследствие этого г-н Алкок согласился поручиться перед китайскими властями за уплату этих пошлин по получении векселей Ост-Индской компании или других гарантийных ценных бумаг. Недостаток драгоценных металлов, с точки зрения неотложных потребностей торговли, является одним из самых неблагоприятных условий, так как их исчезновение происходит как раз в такое время, когда в них чувствуется крайняя нужда. Без них скупщики чая и шелка не могут направиться внутрь страны для того, чтобы производить свои закупки, за которые приходится уплачивать вперед значительное количество звонкой монеты, чтобы дать возможность производителям завершить свои работы… В это время года обычно начинают заключать сделки на новый чай, но так как теперь ни о чем другом не говорят, кроме как о способах защиты личности и собственности, то все дела приостановились… Если не будет принято мер для сбора листа в апреле и мае, то ранний сбор, включающий все более тонкие сорта как черного, так и зеленого чая, погибнет так же, как не сжатая до рождества пшеница».

Конечно, ни английские, ни американские, ни французские эскадры, стоящие в китайских водах, не обеспечат средств для сбора чайного листа, но своим вмешательством они легко могут вызвать такие осложнения, которые приведут к прекращению всяких деловых связей между производящими чай внутренними областями страны и вывозящими чай морскими портами. Таким образом, для нынешнего сбора следует ожидать повышения цен — в Лондоне спекуляция уже началась, — а для будущего сбора можно почти с уверенностью предсказать крупный дефицит. Но это еще не все. Китайцы, которые хотя и готовы, как и все люди в периоды революционных потрясений, продать иностранцам всю массу имеющихся у них товаров, будут, как это обыкновенно и делали жители стран Востока, когда они опасались больших перемен, припрятывать свои шелка и чай и в обмен на них не станут брать ничего другого, кроме звонкой монеты. Англия поэтому должна ожидать повышения цен на один из ее главных предметов потребления, отлива металлических денег и значительного сужения одного из важнейших рынков для ее хлопчатобумажных и шерстяных товаров. Даже «Есоnоmist», этот оптимистический заклинатель всего, что угрожает спокойствию умов меркантильного общества, вынужден вести такие речи:

«Мы не должны льстить себя надеждой найти такой же большой рынок для нашего экспорта в Китае, как до сих пор… Более вероятно, что наша экспортная торговля с Китаем пострадает и что спрос на изделия Манчестера и Глазго уменьшится».

Не следует забывать, что повышение цен на такой необходимый товар как чай и сужение столь важного рынка как Китай совпадет с плохим урожаем в Западной Европе и, следовательно, с повышением цен на мясо, хлеб и все другие сельскохозяйственные продукты. Это вызовет сужение рынка для промышленных изделий, потому что каждое повышение цен на предметы первой необходимости сопровождается как в самой стране, так и за границей соответственным сокращением спроса на промышленные изделия. Со всех концов Великобритании раздаются жалобы на плохое состояние большей части посевов. «Есоnоmist» по этому поводу пишет следующее:

«На юге Англии не только многие поля останутся незасеянными до тех пор, пока уже будет слишком поздно рассчитывать на какой бы то ни было урожай, но и многие из засеянных полей, по-видимому, покроются сорняками или вообще окажутся в состоянии, мало благоприятном для роста хлебов. На сырой и истощенной почве, отведенной под пшеницу, налицо очевидные признаки предстоящего неурожая. Время для посева кормовой свеклы теперь, можно сказать, уже упущено, и ее очень мало было посеяно; время для возделывания почвы под турнепс также быстро проходит, причем не сделано никаких необходимых приготовлений для того, чтобы посадка этого важного растения была закончена… Посеву овса сильно мешали снег и дожди. Ранний посев овса был недостаточен, а поздние посевы редко дают хороший урожай… Во многих местах погибло значительное количество племенного скота».

Цены на незерновые сельскохозяйственные продукты на 20, 30 или даже 50 % выше прошлогодних. Зерно на континенте вздорожало сравнительно больше, чем в Англии. В Бельгии и Голландии рожь поднялась в цене на целых 100 %. За ней следуют пшеница и другие зерновые культуры.

При таких обстоятельствах, принимая во внимание, что британская промышленность и торговля уже проделали большую часть обычного экономического цикла, можно смело предсказать, что китайская революция бросит искру в готовую взорваться мину современной промышленной системы и заставит разразиться давно назревающий всеобщий кризис, за которым, когда он распространится за границей, непосредственно последуют политические революции на континенте. Любопытное будет зрелище: Китай вызывает потрясения в западном мире, в то время как западные державы с помощью английских, французских и американских военных кораблей водворяют «порядок» в Шанхае, Нанкине и в устье Великого канала. Разве эти экспортирующие «порядок» державы, которые пытаются оказать поддержку пошатнувшейся маньчжурской династии, забыли, что ненависть к иностранцам и изгнание их из пределов империи, имевшие место в прежние времена лишь вследствие географических и этнографических особенностей Китая, стали политической системой только со времени завоевания этой страны маньчжуро-татарами?[95] Не подлежит ни малейшему сомнению, что бурные раздоры между европейскими нациями, которые с конца ХVII века стали соперничать друг с другом из-за торговли с Китаем, послужили мощным толчком для проведения принятой маньчжурами политики недопущения иностранцев. Но еще сильнее побуждали к этому новую династию опасения, что иностранцы будут поддерживать недовольство, которым была охвачена значительная часть китайцев в течение первых пятидесяти лет или около этого, после покорения Китая татарами. По этим соображениям иностранцам и было запрещено поддерживать какие-либо связи с китайцами кроме как через Кантон — город, находящийся на большом расстоянии от Пекина и чайных округов, — а торговля их была ограничена товарообменом с торговцами Гонконга, которым правительство специально дало привилегию на иностранную торговлю, дабы таким путем оградить остальных своих подданных от всякого соприкосновения с ненавистными чужеземцами. Во всяком случае вмешательство со стороны западных правительств в такое время может лишь придать революции более насильственный характер и продлить застой в торговле.

В то же время следует заметить в отношении Индии, что британские власти в этой стране целую седьмую часть своих доходов извлекают из продажи опиума китайцам, между тем как спрос Индии на британские промышленные изделия зависит в значительной мере от производства этого индийского опиума. Правда, китайцы, вероятно, столь же мало склонны отказаться от опиума, как немцы — запретить употребление табака. Но так как известно, что новый император благосклонно относится к возделыванию мака и изготовлению опиума в самом Китае, то очевидно, что это сразу нанесет смертельный удар как по производству опиума в Индии, так и по доходам Индии и торговым ресурсам Индостана. Хотя соответствующие заинтересованные стороны возможно и не почувствуют немедленно этого удара, но придет время, когда его действие скажется в полной мере и он будет способствовать обострению и продлению всеобщего финансового кризиса, гороскоп которого мы уже составили выше.

С начала ХVIII века в Европе не было серьезной революции, которой не предшествовал бы торговый и финансовый кризис. Это в такой же мере относится к революции 1789 г., как и к революции 1848 года. Правда, мы с каждым днем наблюдаем не только все более грозные симптомы столкновений между правителями и их подданными, между государством и обществом, между различными классами, но и столкновения между существующими державами друг с другом, которые постепенно достигают такого напряжения, когда остается только извлечь из ножен меч и прибегнуть к ultimа rаtiо {последнему доводу. Ред.} государей. В европейские столицы ежедневно поступают сообщения, полные слухов о всеобщей войне, сменяющиеся назавтра другими сообщениями, из которых следует, что мир обеспечен на неделю или на приблизительно такой срок. Тем не менее, мы можем быть уверены, что какой бы остроты ни достиг конфликт между европейскими державами, какими бы грозными ни казались тучи, заволакивающие дипломатический горизонт, какие бы действия ни пыталась предпринять та или иная фракция энтузиастов в той или другой стране, — ярость государей и негодование народов в равной мере смягчаются, как только в воздухе повеет процветанием. Ни войны, ни революции не в силах глубоко потрясти Европу, если они не произойдут в результате всеобщего торгового и промышленного кризиса, сигнал к которому, как всегда, должна подать Англия, представительница европейской промышленности на мировом рынке.

Нам незачем останавливаться на политических последствиях, которые вызовет такой кризис в наше время, когда происходит небывалый в истории рост фабрик в Англии, а ее официальные партии переживают полное разложение, когда весь государственный аппарат Франции превращен в один огромный спекулирующий биржевой концерн, а Австрия находится накануне банкротства, когда накопившиеся повсюду несправедливости должны повлечь за собой народное возмездие, когда приходят в столкновение интересы самих реакционных держав и перед всем миром снова обнаруживаются завоевательные стремления России.

Написано К. Марксом 20 мая 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3794, 14 июня 1853 г. в качестве передовой.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ГОЛЛАНДСКИЕ ДЕЛА. — ДАНИЯ. — КОНВЕРСИЯ БРИТАНСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ДОЛГА. — ИНДИЯ. — ТУРЦИЯ И РОССИЯ[96]

Лондон, вторник, 24 мая 1853 г.

Общие выборы в Голландии, вызванные недавним роспуском Генеральных штатов, уже закончились. В результате выборов большинство в 12 голосов принадлежит ультрапротестантскому и роялистскому министерству.

Дания в настоящее время наводнена антиправительственными брошюрами, из которых наиболее значительными являются: «Объяснение датскому народу причин роспуска парламента» г-на Грундтвига и анонимный памфлет, озаглавленный: «Спорный вопрос о престолонаследии в Дании, или что должно быть предпринято европейскими державами». Цель обеих брошюр — доказать, что отмена прежнего закона о престолонаследии, на чем настаивало министерство и что предусмотрено Лондонским протоколом, приведет к гибели страны, превратив ее первоначально в провинцию герцогства Гольштейн, а затем в вассальное владение России.

Таким образом, датский народ, кажется, осознал, наконец, какие последствия для него самого имело его слепое сопротивление требованиям независимости, выдвинутым в 1848 г. герцогствами Шлезвиг и Гольштейн. Датский народ настаивал на сохранении вечной унии между его страной и Гольштейном и ради этого объявил войну германской революции; выиграв эту войну, он удержал за собой Голыптейн. Но за это завоевание датский народ вынужден теперь расплачиваться потерей собственной родины. «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» в 1848–1849 гг. неустанно предостерегала датских демократов о конечных последствиях их враждебного отношения к германской революции[97]. Она недвусмысленно предсказывала, что Дания, содействуя разоружению революции за рубежом, навсегда связывает себя с династией, которая, если устанавливаемый порядок престолонаследия будет узаконен и санкционирован самими датчанами, станет приносить их национальную самостоятельность в жертву bоn рlаisir {произволу. Ред.} русского царя. Датская демократия отказалась действовать в соответствии с этим советом и получает теперь такое же возмездие за проявленную ею близорукость и безрассудство, как и славяне Богемии {Чехии. Ред.}, которые ради того, чтобы «уберечь свою национальную самобытность от немцев», ринулись в истребительный поход против своих единственно возможных освободителей от ненавистного им германского деспотизма — против венских революционеров. Разве это не является сейчас суровым уроком для обоих этих народов, которые в результате интриг контрреволюции позволили вовлечь себя в самоистребительную войну против дела революции?

Теперь, когда выдвинутый Гладстоном план сокращения государственного долга прошел через парламент и подвергается проверке на практике, его поборники, — а почти вся лондонская пресса, казалось бы, в высшей степени одобрительно отнеслась к этому знаменитому плану, — немедленно умолкли. Предложенные Гладстоном на выбор три способа добровольной конверсии трехпроцентных бумаг на сумму в 500000000 ф. ст. свелись к столь платоническим пожеланиям, что ни один из них не нашел еще такого количества согласных его принять, которое заслуживало бы упоминания. Что же касается конверсии облигаций Компании Южных морей, то к вечеру 19 мая из общей суммы в 10000000 ф. ст. было обменено на новые ценные бумаги всего лишь 100000 фунтов стерлингов. Согласно общему правилу, если подобные операции не бывают завершены в течение первых же недель, то после этого с каждым днем все больше утрачивается вообще какая-либо вероятность их осуществления. Кроме того, процентная ставка, хотя и медленно, но неуклонно, растет. Вот почему едва ли не будет преувеличением предположить, что прежние ценные бумаги на сумму в 10000000 ф. ст. могли бы быть обменены на новые в намеченный для проведения такой операции срок. Но даже если бы это было так, г-н Гладстон должен будет уплатить по крайней мере 8000000 ф. ст. тем владельцам бумаг Компании Южных морей, которые не захотят обменивать их на новые ценные бумаги. Единственный фонд, которым располагает г-н Гладстон на этот случай, это государственные бюджетные средства в Английском банке, составляющие приблизительно восемь или девять миллионов фунтов стерлингов. Поскольку эти средства, однако, являются не излишком, образованным в результате превышения дохода над расходами, а лишь вложениями в банк, сделанными в силу того, что государственные доходы поступают несколькими месяцами раньше времени их расходования, то г-н Гладстон в будущем окажется в один прекрасный момент перед очень большими финансовыми затруднениями, которые одновременно вызовут в высшей степени серьезное расстройство в денежных операциях банка и на денежном рынке вообще. К тому же плохие виды на урожай дадут толчок более или менее значительному отливу золота.

Срок действия хартии Ост-Индской компании истекает в 1854 году. Лорд Джон Рассел заявил в палате общин, что правительство сможет 3 июня огласить устами сэра Чарлза Вуда свои соображения о будущем управлении Индией. Некоторые министерские газеты дают понять, в подтверждение уже распространившихся среди публики весьма достоверных слухов, что коалиции удалось свести даже гигантскую индийскую проблему почти к карликовым масштабам. Газета «Оbsеrvеr»[98] готовит умы английского народа к новому разочарованию. Мы читаем в этом негласном органе Абердина:

«В области новой организации управления нашей восточной империей предстоит сделать гораздо меньше, чем это обычно предполагают».

Милорды Рассел и Абердин сделают гораздо меньше даже по сравнению с тем, что предполагается сделать.

Главное в предлагаемых изменениях сводится, по-видимому, к двум весьма незначительным пунктам. Во-первых, Совет директоров будет «обновлен» за счет пополнения его некоторыми новыми членами, назначаемыми непосредственно короной, но даже и эта свежая кровь будет вливаться «на первых порах экономно». Язвы старой директорской системы, стало быть, думают исцелять таким образом, чтобы вводимая сейчас с «большой осторожностью» порция свежей крови вполне успела застояться, прежде чем приступят к повторному вливанию. Во-вторых, будет положен конец совмещению в одном лице должности судьи и налогового инспектора и к занятию должности судьи будут допускаться только лица с образованием. Не кажется ли вам, когда вы слышите о таких предложениях, что вы переноситесь в ранние периоды средневековья, когда феодальных баронов еще только начали заменять в роли судей юристы, от которых требовалось, по крайней мере, умение читать и писать?

«Сэр Чарлз Вуд», который выступит в качестве председателя Контрольного совета по делам Индии с этим солидным образчиком реформы, — это тот самый дубоватый [timbеr] господин{7}, который при последнем правительстве вигов проявил такие недюжинные умственные способности, что коалиция находилась в страшном затруднении, не зная, как с ним поступить, пока не напала на счастливую мысль поставить его во главе Индии. Ричард III предлагал королевство за коня, коалиция предлагает осла для королевства. Право же, если нынешний официальный идиотизм олигархического правительства есть показатель того, на что сейчас способна Англия, значит времена английского владычества над миром миновали.

Мы не раз видели, как коалиция неизменно находила какие-либо удобные предлоги для отсрочки всякого, даже незначительного мероприятия. В настоящее время присущая ей склонность к отсрочкам встречает в отношении Индии поддержку со стороны общественного мнения обеих стран. Английский и индийский народы одновременно требуют отсрочки всяких законодательных мер по индийскому вопросу до тех пор, пока не будет выслушан голос населения Индии, пока не будут собраны необходимые материалы и пока не будут завершены начатые расследования. На Даунинг-стрит уже поступили петиции от трех президентств[99] с возражением против поспешного издания новых законов. Манчестерская школа основала «Индийское общество»[100], которое должно будет немедленно приступить к устройству митингов в столице и по всей стран в целях протеста против издания в текущую сессию парламента каких бы то ни было законов в данной области. Кроме того, в настоящее время работают две парламентские комиссии, подготовляющие отчет о положении дел в управлении Индией. Но коалиционное министерство на этот раз неумолимо. Оно не хочет ждать, пока будет обнародовано мнение какой-либо комиссии. Оно желает немедленно и непосредственно издать законы для 150 миллионов человек — и издать их сразу на двадцать лет вперед. Сэр Чарлз Вуд жаждет прослыть современным Ману. Откуда же столь внезапно появившиеся поспешность и законодательный пыл у наших «осторожных» политических инвалидов?

Они хотят продлить старую индийскую хартию еще на 20 лет. При этом они пользуются постоянной ссылкой на желание провести реформу. Почему? Английская олигархия предчувствует приближающийся конец своего славного правления и испытывает весьма понятное желание заключить с английским законодательством такую сделку, которая позволила бы ей, даже если бы Англия вскоре высвободилась из ее слабых, но жадных рук, сохранить для себя и своих сообщников привилегию, позволяющую грабить Индию еще в течение 20 лет.

В прошлую субботу из Брюсселя и Парижа были переданы по телеграфу депеши, содержащие известия из Константинополя от 13 мая. Немедленно по их получении в министерстве иностранных дел состоялось заседание кабинета министров, продолжавшееся три с половиной часа. В тот же день по телеграфу был послан приказ адмиралтейству в Портсмут, предписывающий, чтобы два паровых фрегата — 90-пушечный «Лондон» и 71-пушечный «Санпарай» отправились из Спитхеда в Средиземное море. Приказ отправиться в море получили также 21-пушечный паровой фрегат «Хайфлайер» и 16-пушечный паровой фрегат «Оден».

Каково же было содержание этих депеш, вызвавших столь внезапную активность министров и прервавших состояние безмятежной сонливости, в котором пребывала Англия?

Известно, что вопрос о святых местах был урегулирован в пользу России[101]; по уверению русских посольств в Париже и Лондоне, Россия не притязала ни на что другое, кроме как на признание за ней главной доли в этих святых местах. Цели русской дипломатии были не менее рыцарскими, чем Фридриха Барбароссы и Ричарда Львиное сердце. Так, по крайней мере, уверяет «Тimеs».

«Однако», — по словам «Jоurnаl dеs Dеbаts»[102], — «5 мая из Одессы прибыл русский паровой фрегат «Бессарабия», имея на своем борту полковника с депешами для князя Меншикова; а в субботу, 7 мая, князь вручил турецким министрам проект соглашения или специального договора, в котором были изложены новые требования и притязания. Этот документ называют ультиматумом, поскольку он сопровождался весьма краткой нотой, в которой указывалось, что крайним сроком для принятия или отклонения этого документа Диваном является вторник, 10 мая. Нота заканчивалась примерно такими словами: «Если Высокая Порта соблаговолит ответить отказом, то император будет вынужден усмотреть в этом акте полное отсутствие уважения к своей особе и к России и примет это известие с чувством глубокого сожаления»».

Главная цель этого договора состояла в том, чтобы обеспечить русскому императору протекторат над всеми православными подданными Порты. По Кючук-Кайнарджийскому договору конца ХVIII века[103], в Константинополе должна была быть сооружена православная церковь, и русскому посольству было предоставлено право вмешательства в споры между ее священниками и турками. Эта привилегия была подтверждена Адрианопольским договором. Но теперь князь Меншиков желает эту необычную привилегию превратить во всеобщий протекторат над всей греко-православной церковью в Турции, то есть над большинством населения Европейской Турции. Кроме того, Меншиков требует, чтобы константинопольский, антиохийский, александрийский и иерусалимский патриархи, а также митрополиты пользовались правом несменяемости, если только они не будут уличены в государственной измене (против русских), но и тогда они могут быть смещены только с согласия царя. Другими словами, он добивается отказа султана {Абдул-Меджида. Ред.} от своего суверенитета в пользу России.

Известия, доставленные телеграфом в субботу, таковы: во-первых, князь Меншиков согласился продлить до 14 мая срок для ответа на свой ультиматум; далее, в составе турецкого министерства произошли изменения, в результате которых министром иностранных дел был назначен Решид-паша, противник России, а Фуад-эфенди был возвращен на пост министра; и, наконец, русский ультиматум был отклонен.

Если бы Россия даже одержала целый ряд выдающихся побед, то и при этом она не могла бы предъявить Турции столь далеко идущие требования. Это — лучшее доказательство того, насколько упорно Россия придерживается своей прочно укоренившейся идеи, что каждое контрреволюционное междуцарствие в Европе дает ей право вымогать уступки у Оттоманской империи. И действительно, начиная со времени первой французской революции, попятное движение на европейском континенте всегда означало также и продвижение России на Востоке. Но Россия ошибается, смешивая нынешнее состояние Европы с ее положением после конгрессов в Лайбахе и Вероне, или даже после Тильзитского мира. Сама Россия теперь гораздо больше боится революции, которая должна последовать за любой всеобщей войной на континенте, чем султан — нападения царя. Если остальные державы будут держаться твердо, Россия наверняка отступит, сохраняя внешнее достоинство. Как бы то ни было, последние маневры России послужили, во всяком случае, могучим толчком для элементов, дезорганизующих Турцию изнутри. Единственный вопрос заключается в том, действует ли Россия по свободному побуждению или же она поневоле является лишь бессознательным рабом современного рока — революции? Я уверен в последнем.

Написано К. Марксом 24 мая 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3790, 9 июня 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. МАДЗИНИ. — ШВЕЙЦАРИЯ И АВСТРИЯ. — ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС.

Лондон, пятница, 27 мая 1853 г.

Пребывание г-на Мадзини в Англии теперь, наконец, подтверждено чем-то вроде официального сообщения в одной связанной с ним лондонской газете.

Дело гг. Хейлов по обвинению в «пороховом заговоре» не будет слушаться на нынешней сессии суда присяжных и переносится на август, так как коалиционное правительство жаждет того, чтобы между сделанными им «разоблачениями» и судебными прениями, которые должны показать, чего они стоят, протекло некоторое время и «разоблачения» эти изгладились бы из памяти.

Граф Карницкий, австрийский поверенный в делах в Берне, получил 21 мая приказ от своего правительства немедленно оставить свой пост и прибыть в Вену, поставив в известность президента Швейцарского союза о разрыве дипломатических отношений между Австрией и Швейцарией. Газета «Вund» от 23 мая, однако, утверждает, что австрийский представитель уже заранее получил разрешение покинуть страну по своему усмотрению, когда он сочтет это нужным. Ультиматум графа Карницкого изображается этой газетой как ответ Австрии на ноту Союзного совета от 4 мая. То, что ультиматум содержал в себе нечто большее, чем простой ответ, можно заключить из того факта, что Союзный совет только что потребовал от кантонального правительства Фрибура объяснений относительно «чрезвычайных» мер, принятых им недавно против разбитых повстанцев. Английские газеты напечатали следующее сообщение из Берна, датированное 23 мая:

«В результате уведомления, сделанного австрийским поверенным в делах президенту Швейцарского союза о разрыве дипломатических отношений между Австрией и Швейцарией, Союзный совет решил немедленно прекратить деятельность швейцарского представителя в Вене».

Содержание этого сообщения опровергается, однако, следующей статьей в «Lа Suissе», датированной 23 мая:

«Мы оказались, примерно, в таком же положении, как Пьемонт[104]. Переговоры между обеими странами прерваны… Австрийская миссия остается в Берне для выполнения обычной текущей работы. Газета «Вund» утверждает, что отозвание швейцарского поверенного в делах в Вене было желательно, поскольку под предлогом ведения государственных дел он преспокойно устраивал там свои собственные дела, занимаясь исключительно торговлей шелком. Г-н Штейгер является дипломатом второго разряда и известно, что он разбирается значительно больше в шелковичных червях, чем во вверенных ему служебных делах. Поэтому не было никакой необходимости отзывать подобного дипломата, который всегда находился в Вене по собственному благоусмотрению, никогда не получая на это специальных полномочий».

Пусть поэтому никто не думает, что швейцарцы вспоминают знаменитый девиз, которым.

Лустало в 1789 г. украшал свою газету «Rеvоlutiоns dе Раris»[105]:

Lеs grаnds nе sоnt раs grаnds,
Quе раrсе quе nоus sоmnаеs а gеnоuх.
— Lеvоns nоus!
{Великие кажутся нам великими лишь потому,
Что мы сами стоим на коленях.
 — Поднимемся!
Ред.}

Тайна швейцарской отваги достаточно объясняется как пребыванием герцога Генуэзского в Париже и бельгийского короля {Леопольда I. Ред.} в Вене, так и, возможно, не в меньшей степени, статьей во французской газете «Моnitеur» от 25 мая:

«Никакая нация не должна вмешиваться в отношения между Францией и Швейцарией, все прочие соображения должны отступить перед этим основным обстоятельством».

Помыслы прусского короля о возвращении Невшателя, таким образом, не встречают большого одобрения. Более того, преобладают слухи о формировании французского обсервационного корпуса на границах Швейцарии. Луи-Наполеон был бы, разумеется, весьма рад возможности отомстить императорам России и Австрии и королям Пруссии и Бельгии за то презрительное обращение, которому он подвергался с их стороны в течение последних месяцев[106].

Сведения относительно отклонения русского ультиматума и образования антирусского министерства в Константинополе, которые я сообщил в своей последней статье {См. настоящий том, стр. 110–111. Ред.}, полностью подтвердились. В самых последних сообщениях из Константинополя от 17 мая говорится:

«Заняв свой пост, Решид-паша просил у князя Меншикова отсрочку на шесть дней. Меншиков отказал, заявив, что дипломатические отношения прерваны, и добавил, что он останется в Константинополе еще на три дня, чтобы произвести все необходимые приготовления к отъезду; он призывал Порту обдумать положение и воспользоваться тем небольшим сроком, на который он задержится».

Из сообщений от 19 мая из Константинополя мы далее узнаем:

«17 мая состоялось заседание Дивана, в результате которого было твердо решено, что договор, предложенный князем Меншиковым, не может быть принят. Уведомленный об этом, Меншиков тем не менее не покинул Константинополя. Наоборот, он приступил к новым переговорам с Решид-пашой. День отъезда русской миссии более не устанавливался».

В противоположность этому сообщению, французский правительственный орган, вечерняя газета «Раtriе»[107], определенно заявляет, что, как стало известно правительству, князь Меншиков отплыл в Одессу и это событие не произвело большого впечатления в Константинополе. Газета «Рауs» подтверждает правильность этого заявления, но газета «Рrеssе»[108] опровергает его. Жирарден, однако, добавляет, что если эти известия и верны, то их легко можно объяснить.

«Если князь Меншиков действительно отплыл из Бююкдере[109] в Одессу, то дело заключается в том, что, не достигнув цели своей миссии (mаnquе sоn еffеt), он был лишен другого выбора, кроме как ретироваться под видом посещения одного порта за другим».

Некоторые газеты утверждают, что эскадра адмирала Делазюса прошла Дарданеллы и в настоящее время стоит на якоре в Золотом Роге. Но это утверждение опровергается газетой «Моrning Роst». «Тriеstеr Zеitung» уверяет своих читателей, что прежде чем передать ответ князю Меншикову, Порта запросила лорда Редклиффа и г-на Делакура, сможет ли она в конечном счете рассчитывать на их поддержку. «Тimеs» со своей стороны торжественно опровергает это.

Я передаю текстуальный перевод выдержки из парижской газеты «Siесlе»[110], которая содержит некоторые любопытные подробности относительно переговоров в Константинополе, продолжавшихся с 5 по 12 мая. Эта выдержка показывает в истинном свете смехотворное поведение князя Меншикова, который продемонстрировал во всем этом деле самое отвратительное сочетание северного варварства с византийским двуличием, весьма преуспев в деле выставления России на посмешище Европы. Этот «grес du Ваs-Еmрirе» {«грек времен Восточной Римской империи», византиец. Ред.} вознамерился завоевать верховную власть над целым государством посредством лишь одних театральных эффектов. Для России не остается ничего иного, как сделать шаг от великого к смешному — позор, который может быть смыт лишь кровью. Но нынешнее время спекулирующей на бирже плутократии — это не время рыцарских турниров. В статье, напечатанной в «Siесlе», говорится:

«В четверг, 5 мая, в день отплытия французского почтово-пассажирского парохода, Высокая Порта направила г-ну Делакуру и князю Меншикову копии фирмана, содержащего решение вопроса о святых местах. Этот день миновал без какого-либо заявления и демарша со стороны князя Меншикова, и все послы, полагая, что вопрос урегулирован, воспользовались отплытием французского парохода для отправки с ним сообщений своим правительствам о благоприятном обороте дел. Однако князь Меншиков, получив фирман относительно святых мест, с наступлением полуночи направил к министру иностранных дел {Рифаат-паше. Ред.} простого каваса, то есть жандарма, с ультиматумом, требующим сенеда (договора), в котором разрешался бы вопрос о святых местах, а также содержались бы гарантии на будущее в отношении привилегий и неприкосновенности греко-православной церкви, иными словами, устанавливался бы самый широкий протекторат России над этой церковью, что было бы равносильно появлению в Турции двух различных императоров: султана для мусульман и царя для христиан. Для ответа на этот ультиматум князь дал Порте всего четыре дня, требуя при этом немедленного подтверждения получения ультиматума правительственным чиновником. Министр иностранных дел передал князю Меншикову нечто вроде расписки через своего ага — низшего чина жандармерии. Князь в ту же ночь отправил пароход в Одессу. 6 мая, в пятницу, султан, узнав о вручении ультиматума столь необычным путем, созвал Диван и официально уведомил о случившемся лорда Редклиффа и г-на Делакура. Оба посла немедленно договорились о совместных действиях, рекомендуя Порте отклонить ультиматум с соблюдением при этом величайшей сдержанности в выражениях. Кроме того, как утверждают, г-н Делакур заявил самым определенным образом, что Франция будет возражать против любого соглашения, нарушающего ее права в отношении святых мест, гарантированные ей договором 1740 года. Князь Меншиков тем временем удалился в Бююкдере» (подобно Ахиллесу, удалившемуся в свой шатер). «9 мая г-н Каннинг выразил пожелание увидеться с князем, намереваясь склонить его к более умеренному образу действий. На это последовал отказ. 10-го военный министр {Мехмед-Мутерджин-паша. Ред.} и министр иностранных дел находились у великого визиря {Мехмеда-Али-паши. Ред.}, который пригласил князя Меншикова прибыть, чтобы сделать совместную попытку достичь приемлемого соглашения. Снова последовал отказ. Тем не менее князь Меншиков дал Порте понять, что он склонен предоставить ей отсрочку еще на три дня. Султан и его правительство, однако, ответили, что решения ими приняты и время их не изменит. Этот отрицательный ответ Порты был в полночь 10-го направлен в Бююкдере, где собралось все русское посольство и где на протяжении последних нескольких дней оно демонстративно готовилось к предстоящему отъезду. Турецкое правительство, осведомленное об этом, почти готово было пойти на уступки, но султан дал ему отставку и сформировал новое правительство».

Я заканчиваю свое сообщение о турецких делах выдержкой из газеты «Соnstitutiоnnеl», рисующей поведение греко-православного духовенства в период всех этих переговоров:

«Греко-православное духовенство, столь глубоко заинтересованное в этом вопросе, высказалось в пользу stаtus quо, то есть в пользу Порты Оно еn mаssе {в массе своей. Ред.} выражает протест против того протектората, который грозит навязать ему русский император. Православное население, вообще говоря, стремится получить поддержку России, но лишь при условии, что оно не будет подчинено ее непосредственному господству. Ему глубоко неприятна сама мысль, что восточная церковь, являющаяся матерью русской церкви, должна будет когда-либо подчиниться последней, — факт, который неизбежно имел бы место, если бы проекты петербургского кабинета были приняты».

Написано К. Марксом 27 мая 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3791, 10 июня 1853 г.

Подпись; Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

К. МАРКС. ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС. — «ТIМЕS». — РАСШИРЕНИЕ РОССИИ.

Лондон, вторник, 31 мая 1853 г.

В Бискайском заливе замечена эскадра адмирала Корри, направляющаяся на Мальту, где она должна усилить эскадру адмирала Дандаса. Газета «Моrning Неrаld» справедливо замечает по этому поводу:

«Если бы адмиралу Дандасу за несколько недель до этого позволили соединиться с французской эскадрой у Саламина, дела обстояли бы теперь совершенно иначе».

Если бы Россия, хотя бы только для того, чтобы внешне сохранить свой престиж, сделала попытку подкрепить смехотворные демонстрации Меншикова действительными военными операциями, то ее первыми действиями была бы, вероятно, новая оккупация Дунайских княжеств и вторжение в армянскую провинцию Карс и в Батумскую гавань — территории, которые она всячески стремилась обеспечить за собой еще при заключении Адрианопольского договора. Так как Батумская гавань— единственное надежное убежище для кораблей в восточной части Черного моря, то овладение ею Россией лишило бы Турцию последней военно-морской базы на Понте и превратило бы его в исключительно русское море. Если бы Россия наряду с Карсом — этой богатейшей и наиболее освоенной частью Армении — овладела еще и Батумом, она была бы в состоянии прервать торговлю между Англией и Персией, идущую через Трапезунд, и могла бы создать себе операционную базу как против Англии, так и против Малой Азии. Тем не менее, если Англия и Франция проявят твердость, то Николай будет так же далек от осуществления своих планов в этом районе, как в свое время императрица Екатерина в своей борьбе с Ага-Мохаммедом, когда последний велел своим рабам плетьми прогнать из Астрабада и заставить сесть на корабли русского посла Войновича и его спутников.

Последние известия нигде не вызвали столь большого замешательства, как на Принтинг-хаус-сквер. Первой попыткой, предпринятой газетой «Тimеs» для того, чтобы оправиться от страшного удара, были отчаянные выпады против электрического телеграфа, этого «совершенно из ряда вон выходящего» аппарата. «Из этих лживых телеграфных сообщений, — восклицает «Тimеs», — нельзя сделать правильных заключений». Переложив таким образом вину за свои собственные неверные заключения на телеграфные провода, «Тimеs», употребляя выражение, к которому прибегают министры в парламенте, пытается отмежеваться от своих собственных прежних «правильных» посылок. Газета заявляет:

«Каковы бы ни были конечные судьбы Оттоманской империи или, вернее, той мусульманской власти, которая правила этой империей на протяжении четырех веков, мнения всех партий как в Англии, так и в Европе сходятся в одном, а именно в том, что постепенный прогресс местного христианского населения в направлении цивилизации и независимого правления отвечает интересам всего мира и что никак нельзя допустить, чтобы эти народности попали под иго России и тем еще больше увеличили ее гигантские владения. Мы питаем глубокую надежду на то, что не только Турция, но и вся Европа окажет сопротивление подобным притязаниям России, и что стоит только этому стремлению к аннексиям и к расширению проявиться в своем настоящем виде, как это вызовет всеобщую антипатию и непреодолимую оппозицию, в которой, со своей стороны, готовы принять активное участие греческие и славянские подданные Турции».

Как же случилось, что бедный «Тimеs» поверил в «добрые намерения» России по отношению к Турции и в ее «антипатию» ко всякому расширению? Добрые намерения России по отношению к Турции! Уже Петр I помышлял возвыситься на развалинах Турции. Екатерина убеждала Австрию и уговаривала Францию принять участие в предполагавшемся разделе Турции и основании в Константинополе греческой империи во главе с ее внуком {Константином. Ред.}, которому в расчете на такой исход дела дали соответствующее образование и даже соответствующее имя. Более умеренный Николай требует всего лишь признания его исключительным покровителем Турции. Человечество помнит, что Россия была покровительницей Польши, покровительницей Крыма, покровительницей Курляндии, покровительницей Грузии, Мингрелии, черкесских и кавказских племен. И вот теперь она в роли покровительницы Турции! Чтобы иллюстрировать «антипатию» России к расширению, я привожу несколько данных из множества фактов, касающихся территориальных приобретений России со времени Петра Великого.

Русские границы продвинулись:

По направлению к Берлину, Дрездену и Вене примерно на 700 миль.

По направлению к Константинополю примерно на 500».

По направлению к Стокгольму примерно на 630».

По направлению к Тегерану примерно на 1 000».

Приобретения, сделанные Россией за счет Швеции, охватывают большую территорию, чем оставшаяся часть этого королевства; в Польше ее приобретения почти равняются всей Австрийской империи; в Европейской Турции они превышают размеры Пруссии (без рейнских владений); в Азиатской Турции они так же велики, как вся собственно германская территория; в Персии они по своим размерам не уступают Англии; в Татарии их протяженность равна Европейской Турции, Греции, Италии и Испании, вместе взятым. Территориальные приобретения, сделанные Россией за последние шестьдесят лет, в своей совокупности равняются — по размерам и по значению — всей той империи, которой Россия обладала до этого в Европе.

Написано К. Марксом 31 мая 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3794, 14 июня 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. РУССКИЙ ОБМАН. — ПРОВАЛ ГЛАДСТОНА. — ОСТ-ИНДСКИЕ РЕФОРМЫ ЧАРЛЗА ВУДА[111]

Лондон, вторник, 7 июня 1853 г.

Согласно сообщению из Берна, Союзный совет отменил приговор участникам недавнего восстания, вынесенный военным судом в Фрибуре, предложив передать дело о них в обычный суд, если только они не будут помилованы Советом кантонов. Следовательно, здесь мы имеем первый из героических актов, сопровождающих «разрыв отношений между Швейцарией и Австрией», неизбежных последствий которого я коснулся в предыдущей статье, посвященной европейской «образцовой республике».

Передавая сообщение о том, что прусское правительство приказало нескольким офицерам-артиллеристам, находившимся в отпуске за границей, немедленно вернуться на место службы, я по ошибке написал, что эти офицеры использовались в качестве инструкторов в русской армии, в то время как хотел сказать — в турецкой артиллерии при проведении полевых учений[112].

Все русские генералы и прочие русские, живущие в Париже, получили приказ немедленно вернуться в Россию. Г-н Киселев, русский посланник в Париже, прибегает к довольно угрожающему языку и демонстративно показывает письма из Петербурга, в которых турецкий вопрос трактуется аssеz саvаhеrеmеnt {весьма вызывающе. Ред.}. Из тех же источников исходит слух, будто Россия требует от Персии уступки территории с городом Астрабадом, расположенной в крайнем пункте юго-восточного побережья Каспийского моря. Одновременно русские купцы отправляют, или — как сообщают — уже отправили своим лондонским агентам предписания «не торопиться в данный момент с продажей зерна, поскольку предвидится повышение цен вследствие нависшей угрозы войны». Наконец, во всех газетах содержатся таинственные намеки на то, что русские войска продвигаются к границам; что жители Ясс уже готовятся к их встрече; что русский консул в Галаце закупил огромное количество бревен для сооружения нескольких мостов через Дунай, а также другие утки подобного рода, которых так хорошо умеют высиживать «Аугсбургская газета»[113] и прочие проавстрийские и прорусские органы.

Все это, как и целая куча подобных же новостей, сообщений и т. д., является не чем иным, как смехотворными попытками русских агентов нагнать спасительный страх на западный мир и заставить его продолжать ту политику оттяжек, под покровом которой Россия надеется осуществить, как и прежде, свои планы на Востоке. Насколько систематически разыгрывается эта мистификация, можно видеть из следующего:

На прошлой неделе некоторые французские газеты, известные как органы, оплачиваемые Россией, сделали открытие, что.

«на самом деле спор ведется не столько между Россией и Турцией, сколько между Петербургом и Москвой, то есть между царем и старорусской партией; для самодержца гораздо менее опасно объявить войну, чем подвергнуться мести со стороны той настойчиво требующей завоеваний партии, которая уже не раз показывала, как она поступает с неугодными ей монархами».

Князь Меншиков, разумеется, — «глава этой партии», «Тimеs» и большинство других английских газет не замедлили повторить это нелепое утверждение, одни вполне сознавая его истинное значение, другие, — возможно, бессознательно поддавшись на обман. Но какой вывод будет склонна сделать публика из этого нового откровения? Либо то, что Николай, если он отступит под градом насмешек и откажется от своего воинственного образа действий в отношении Турции, одерживает победу над своей собственной воинственной старорусской партией, либо же то, что Николай, если он действительно начнет войну, поступает так только из необходимости идти на уступки этой (мифической) партии. При любом обороте дел «это было бы только победой Москвы над Петербургом или Петербурга над Москвой» и следовательно не было бы победой Европы над Россией.

Что же касается знаменитой старорусской партии, то я случайно узнал от некоторых хорошо осведомленных русских, которые сами принадлежат к аристократии и среди которых я много вращался в Париже, что эта партия давно уже совершенно исчезла и только изредка вызывается к жизни ее призрак, когда царю требуется пугало для устрашения Западной Европы, чтобы заставить ее терпеливо относиться к его дерзким притязаниям. Поэтому-то теперь и откопали Меншикова, нарядив его в соответствующие мифические старорусские одежды. В действительности царь опасается только одной партии среди русского дворянства, а именно той, целью которой является установление аристократическо-конституционной системы по английскому образцу.

Помимо различных призраков, вызываемых русской дипломатией для того, чтобы ввести в заблуждение Англию и Францию, только что предпринята другая попытка для достижения той же цели: выпущена работа под заглавием: «Русская империя со времени Венского конгресса», принадлежащая перу виконта де Бомон-Васси[114]. Для характеристики этого орusсulum {сочиненьица. Ред.} достаточно привести из него одну выдержку:

«Известно, что в подвалах Петропавловской крепости хранится запас монет, а также золотых и серебряных слитков. К 1 января 1850 г. этот тайный клад официально оценивался в 99763361 рубль серебром».

Приходило ли кому-либо в голову говорить о тайном кладе Английского банка? «Тайный клад» России — не что иное как металлический запас, обеспечивающий обращение тройного количества денежных знаков, подлежащих обмену на драгоценные металлы, не говоря уже о наличии «тайного» резерва из не подлежащих обмену на драгоценные металлы ценных бумаг, выпускаемых государственным казначейством. Однако возможно, что этот клад действительно можно называть «тайным», поскольку его никто до сих пор еще не видел, кроме нескольких петербургских купцов, назначаемых каждый год царским правительством для ревизии мешков, в которых он хранится.

Однако главным маневром России в указанном духе является опубликование в «Jоurnаl dеs Dеbаts» статьи, подписанной старым орлеанистским мудрецом г-ном Сен-Марк-Жирарденом. Я цитирую:

«По нашему мнению, для Европы существуют две великие опасности: Россия, угрожающая ее независимости, и революция, угрожающая ее социальному строю. Европа может избегнуть одной опасности, только целиком обрекая себя на другую… Если Европа считает, что ключ к ее независимости и, в особенности, к независимости европейского континента находится в Константинополе и что именно здесь нужно проявить смелость при решении вопроса, то это означает войну с Россией. В этой войне Франция и Англия сражались бы за обеспечение независимости Европы. Как поступит Германия? Этого мы не знаем. Но мы знаем, что при теперешнем положении Европы война означала бы социальную революцию».

Само собой разумеется, что г-н Сен-Марк-Жирарден отдает предпочтение миру любой ценой, высказываясь против социальной революции. Однако он при этом забывает, что русский император испытывает, по меньшей мере, такой же «ужас» перед революцией, как он сам и его хозяин, г-н Бертен.

Несмотря на все эти усыпляющие средства, преподносимые русской дипломатией английской прессе и английскому народу, «старый и упрямый» Абердин был вынужден отдать адмиралу Дандасу приказ о присоединении к французскому флоту у турецких берегов. Даже «Тimеs», который в течение последних нескольких месяцев умел писать только по-русски, кажется, проникся более английскими чувствами. Он заговорил теперь весьма вызывающе.

Датский (в прошлом шлезвиг-гольштейнский) вопрос начинает возбуждать в Англии живой интерес, с тех пор как английская пресса, наконец, поняла, что в основе его лежит то же стремление России к расширению, которое составляет исходный пункт затруднений и на Востоке. Г-н Уркарт, член парламента, известный поклонник Турции и восточных учреждений, выпустил брошюру о датском наследстве, на которой я подробнее остановлюсь в одной из будущих статей[115]. Главный аргумент этого сочинения состоит в указании на то, что Россия склонна отводить Зунду на севере ту же роль, которую она отводит Дарданеллам на юге, то есть стремится использовать его для обеспечения своего господства на Балтийском море подобно тому, как оккупацией Дарданелл она намерена упрочить свое господство на Понте Эвксинском {древнее название Черного моря. Ред.}.

Не так давно я высказал мнение, что процентная ставка начнет повышаться в Англии и что это обстоятельство отрицательно скажется на финансовых проектах г-на Гладстона {См. настоящий том, стр. 107–108. Ред.}. И действительно, на прошлой неделе минимальная ставка учетного процента была повышена Английским банком с 3 до 31/2 процента, и провал, который я предсказывал гладстоновскому плану конверсии, является уже совершившимся фактом, о чем вы можете судить по следующим данным:

Английский банк.

Четверг, 2 июня 1853 г.

Стоимость новых ценных бумаг, реализованных до сегодняшнего дня:

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Компания Южных морей.

Четверг, 2 июня 1853 г.

Стоимость конвертированных до сегодняшнего дня облигаций, приносящих ежегодный доход:

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Таким образом, из всей суммы подлежащих конверсии облигаций Компании Южных морей обменена только одна восьмая часть, а из новых ценных бумаг, выпущенных г-ном Гладстоном на сумму в двадцать миллионов, размещена всего лишь одна двенадцатая часть. Г-н Гладстон будет поэтому вынужден заключить заем в такое время, когда процентная ставка повысилась и, вероятно, будет повышаться и дальше, причем сумма этого займа должна равняться не менее 8157811 фунтам стерлингов. Полный провал! От тех 100000 ф. ст., которые предполагалось сэкономить в результате конверсии и которые уже было записали в приходную часть бюджета, придется, следовательно, отказаться. В отношении основной массы государственного долга, то есть трехпроцентных бумаг на сумму в 500000000 ф. ст., г-н Гладстон достиг своим финансовым экспериментом только того, что к 10 октября 1853 г. истечет еще один год, на протяжении которого ему так и не удастся провести какую-либо конверсию. Но хуже всего то, что в ближайшие дни придется уплатить 3116000 ф. ст. наличными тем держателям векселей казначейства, которые отказываются обменять их на предложенных г-ном Гладстоном условиях. Таковы финансовые успехи правительства «всех талантов».

Во время прений по поводу церковных доходов Ирландии (палата общин, 31 мая) сэр Джон Рассел заявил:

«За последние годы стало очевидным, что католическое духовенство, — судя по его поведению в Англии, судя по действиям католической церкви, направляемым его главой, который сам является иностранным государем, — проявляет стремление к политической власти (возгласы: «Правильно, правильно!»), и это мне представляется несовместимым с действительной преданностью английской короне (возгласы: «Правильно, правильно!»), с действительной преданностью общему делу свободы, с действительной преданностью тем обязанностям, которые лежат на каждом подданном государства. Так как я желаю говорить с такой же откровенностью, с какой говорил достопочтенный джентльмен, выступавший до меня, то я не хотел бы быть неправильно понятым палатой. Я далек от того, чтобы отрицать, что в палате и вне ее, как в нашей стране, так и в Ирландии, имеется немало лиц католического вероисповедания, преданных престолу и свободам нашей страны; я утверждаю только, — и в этом я глубоко убежден, — что если права, предоставленные католическому духовенству, будут расширены, если католические священники приобретут большее политическое влияние и контроль, чем сейчас, то они используют эту власть не в соответствии с общей свободой, процветающей в нашей стране (громкие возгласы), и в вопросах политической власти, а также в других вопросах будут действовать не в пользу той общей свободы дискуссий, той активной и энергичной деятельности человеческого ума, которые составляют подлинный дух конституции нашей страны. (Гром аплодисментов.) Я не думаю, чтобы в этом отношении католиков можно было поставить рядом с шотландскими просвитерианами (звуки, напоминающие волынку), с английскими уэслиянами[116] и с англиканской церковью (восторженное одобрение всего зала)… Итак, я должен сделать вывод, — я делаю его крайне неохотно, но весьма решительно, — что поддержка католической религии в Ирландии, вместо поддержки со стороны государства протестантской церкви в этой стране, не может получить одобрения и санкции парламента нашей страны».

Через два дня после речи лорда Джона, в которой он в сотый раз постарался продемонстрировать свою любовь к «общей свободе» ревностным низкопоклонством в отношении отдельных ханжеских протестантских сект, гг. Садлер, Кьоу и Монселл вручили коалиционному министерству прошение об отставке в форме письма г-на Монселла на имя милорда Абердина. В своем ответе от 3 июня милорд Абердин заверил этих джентльменов в том, что:

«соображения лорда Джона Рассела и высказанные им чувства, вызвавшие ваше неудовольствие, не разделяются мной и многими из моих коллег… Лорд Джон Рассел просил меня передать вам, что он не имел в виду обвинить католиков в недостаточной лояльности».

После этого гг. Садлер, Кьоу и Монселл взяли обратно свое прошение об отставке, и вчера вечером «к величайшему удовлетворению лорда Джона Рассела» в парламенте были предприняты шаги к всеобщему примирению.

Прошлый билль об Индии 1783 г. оказался роковым для коалиционного кабинета г-на Фокса и лорда Норта. Новый билль об Индии 1853 г. может оказаться столь же роковым, для коалиционного кабинета г-на Гладстона и лорда Джона Рассела. Но если первый пал из-за своей попытки упразднить Совет директоров и Совет акционеров [Соurts оf Dirесtоrs аnd оf Рrорriеtоrs], то второму грозит такая же судьба по совершенно противоположной причине. 3 июня сэр Чарлз Вуд попросил разрешения огласить билль об управлении Индией. Сэр Чарлз начал с того, что стал оправдывать чрезмерную пространность речи, которую он должен будет произнести, ссылкой на «обширность вопроса» и на «150000000 человеческих душ, которых этот вопрос касается». На каждые 30000000 своих собратьев по подданству сэр Чарлз счел себя обязанным пожертвовать по крайней мере один час своей жизни. Но почему проявляется такая стремительность в законодательном урегулировании этого «огромного вопроса», — в то время как принятие мер «даже по самым пустяковым делам» постоянно затягивается? Потому что срок действия хартии Ост-Индской компании истекает 30 апреля 1854 года. Почему же, однако, не принять пока билль о временном продлении хартии, резервируя время для будущего обсуждения более стабильных законов? Потому-де, что нельзя рассчитывать на то, что нам представится еще раз «столь удобный случай для спокойного обсуждения этого обширного и важного вопроса», то есть для погребения его в стенах парламента. К тому же мы располагаем-де всеми сведениями по этому делу, директора Ост-Индской компании считают необходимым законодательное урегулирование вопроса в нынешнюю сессию, а генерал-губернатор Индии, лорд Далхузи, обратился к правительству с экстренным письмом, требуя во что бы то ни стало немедленного принятия законодательного решения. Однако самый поразительный аргумент сэра Чарлза в пользу безотлагательного принятия его законопроекта состоит в том, что, хотя он и готов, как ему кажется, говорить о множестве «не предусмотренных вносимым им биллем» вопросов,

«мероприятия, которые предлагаются на рассмотрение в той степени, в какой это обусловлено законопроектом, не выходят за довольно узкие пределы».

После такого введения сэр Чарлз приступил к апологии управления Индией за последние двадцать лет. «Мы должны смотреть на Индию как бы глазами индийцев», причем оказывается, что эти глаза имеют особенное свойство видеть все английское в розовом свете, а все индийское — в черном.

«В Индии вы имеете дело с такого рода народом, который неохотно идет на перемены, который скован религиозными предрассудками и устаревшими обычаями. Там на самом деле существуют всяческие препятствия для быстрого прогресса». (Должно быть в Индии существует партия вигской коалиции.).

Сэр Чарлз Вуд заявляет:

«Пункты, которым придается наибольшее значение и которые составляют главный предмет жалоб в представленных комиссии петициях, относятся к отправлению правосудия, к отсутствию общественных работ и к землевладению».

Что касается общественных работ, то правительство намеревается организовать «наиболее крупные и имеющие наибольшее значение» работы. Что касается землевладения, то сэр Чарлз весьма успешно доказывает, что три его формы, существующие в Индии, — системы заминдари, райятвари и сельских общин — являются лишь тремя формами фискальной эксплуатации, используемыми Компанией, и ни одна из них не может стать общераспространенной, да и не заслуживает этого. Идея создания какой-нибудь иной формы, прямо противоположного характера, совершенно не приходит в голову сэру Чарлзу.

«В отношении отправления правосудия», — продолжает он, — «жалобы касаются главным образом затруднений, возникающих из-за процедуры английского судопроизводства, некомпетентности, обнаруженной якобы английскими судьями, и продажности туземных чиновников и судей».

И вот, чтобы доказать, насколько трудно обеспечить отправление правосудия в Индии, сэр Чарлз сообщает, что еще в 1833 г. там была учреждена специальная юридическая комиссия. Но что делала эта комиссия по свидетельству самого же сэра Чарлза Ву да? Первым и единственным плодом ее трудов был уголовный кодекс, выработанный под руководством г-на Маколея. Этот кодекс был разослан разным местным властям в Индии, которые отослали его обратно в Калькутту, откуда он был препровожден в Англию, а оттуда снова возвращен в Индию. В Индии, после замены г-на Маколея на посту юридического советника г-ном Бетьюном, кодекс был совершенно переработан. Под этим предлогом генерал-губернатор {Далхузи. Ред.}, не считавший тогда, что «отсрочка является источником слабости и опасности», еще раз послал его в Англию, откуда он был возвращен ему обратно с полномочием утвердить кодекс в той форме, какую он сам сочтет наилучшей. Но вот г-н Бетьюн умер, и генерал-губернатор счел наилучшим передать кодекс на усмотрение третьего английского юриста, — причем такого, который ничего не понимал в обычаях и нравах индийцев, — оставив за собой право отвергнуть кодекс после того, как его состряпает этот совершенно некомпетентный чиновник. Такова полная перипетий история этого до сих пор еще не появившегося на свет кодекса. Что касается нелепостей судебной процедуры в Индии, то тут сэр Чарлз ссылается на не менее нелепую процедуру самого английского судопроизводства. Утверждая, что английские судьи в Индии совершенно неподкупны, он тем не менее готов пожертвовать ими, изменив порядок их назначения. Общий прогресс Индии сэр Чарлз доказывает посредством сравнения состояния Дели в настоящее время с его состоянием во времена вторжения Кули-хана. Соляной налог оправдывается аргументами, заимствованными у наиболее известных экономистов, которые единодушно советовали обложить налогом какой-либо из предметов первой необходимости. Сэр Чарлз не добавляет, однако, что сказали бы эти самые экономисты, узнав, что за два года, с 1849–1850 до 1851–1852, потребление соли сократилось на 60000 бочек, и это привело к сокращению на 415000 ф. ст. доходов от соляного налога, при общей сумме доходов от этого налога в 2000000 фунтов стерлингов.

Предлагаемые сэром Чарлзом мероприятия, которые «не выходят за довольно узкие пределы», таковы:

1) Совет директоров должен состоять из восемнадцати членов вместо двадцати четырех, причем двенадцать членов избираются акционерами, а шестеро назначаются короной.

2) Оклад директоров повышается с 300 до 500 ф. ст. в год; председатель получает 1000 фунтов стерлингов.

3) Все штатные должности по гражданскому ведомству и все военные должности, требующие специальных знаний, замещаются в Индии путем публичного конкурса; за директорами оставляется право назначения на младшие офицерские должности в армейскую кавалерию.

4) Должность генерал-губернатора отделяется от должности губернатора Бенгалии; верховной власти предоставляется право образовать новое президентство в районах Инда.

5) Наконец, все перечисленные меры остаются в силе только до тех пор, пока парламент не примет иных постановлений.

Речь сэра Чарлза Вуда и предлагаемые им меры были подвергнуты весьма суровой и сатирически острой критике г-ном Брайтом; однако изображенная им картина Индии, разоренной фискальными вымогательствами Компании и правительства, не была, разумеется, дополнена штрихами, рисующими разорение Индии Манчестером и свободной торговлей. Что касается произнесенной вчера вечером речи одного старого ост-индца, сэра Дж. Хогга, директора или экс-директора Компании, то мне, право, кажется, что я уже читал ее в отчетах за 1701, 1730, 1743, 1769, 1772, 1781, 1783, 1784, 1793, 1813 и за другие годы. В ответ на его директорский панегирик мне хотелось бы только привести несколько данных из ежегодных отчетов об Индии, издающихся, насколько мне помнится, под его собственным наблюдением:

Общая сумма чистого дохода Индии:

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Таким образом, из общей суммы дохода в 19800000 ф. ст. на постройку дорог, каналов, мостов и на другие необходимые общественные работы было истрачено всего лишь 166300 фунтов стерлингов.

Написано К. Марксом 7 июня 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3801, 22 июня 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. БРИТАНСКОЕ ВЛАДЫЧЕСТВО В ИНДИИ[117]

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Часть страницы «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» со статьей К. Маркса «Британское владычество в Индии».

Лондон, пятница, 10 июня 1853 г.

Телеграфные сообщения из Вены гласят о том, что там уверены в мирном разрешении турецкого, сардинского и швейцарского вопросов.

Вчера вечером в палате общин продолжались дебаты об Индии, отличавшиеся обычной заурядностью. Г-н Блэкетт обвинил сэра Чарлза Вуда и сэра Д. Хогга в том, что на их выступлениях лежит печать фальшивого оптимизма. Кучка присяжных защитников министерства и Совета директоров порицала, как только могла, автора этого обвинения, а вездесущий г-н Юм в своем резюме призвал министров взять свой билль обратно. Продолжение дебатов было перенесено.

Индостан — это Италия азиатских масштабов. Гималайские горы соответствуют Альпам, равнины Бенгалии — равнинам Ломбардии, Деканский хребет — Апеннинам, а остров Цейлон — острову Сицилии. То же богатство и разнообразие даров земли и та же раздробленность в политическом устройстве. И подобно тому как в Италии время от времени меч завоевателя лишь насильственно объединял различные национальные массы, точно так же мы видим Индостан — в те периоды, когда он не находится под гнетом мусульман, или моголов, или британцев — разделенным на столько же независимых и враждующих между собой государств, сколько он насчитывает городов пли даже деревень. Однако в социальном отношении Индостан представляет собой не Италию, а Ирландию Востока. И это странное сочетание Италии и Ирландии, мира сладострастия и мира печали, было предвосхищено в древних традициях религии Индостана. Эта религия одновременно является религией чувственных излишеств и религией умерщвляющего плоть аскетизма, религией Лингама и религией Джаггернаута, религией монаха и религией баядерки[118].

Я не разделяю мнения тех, кто верит в существование золотого века Индостана, хотя для подтверждения своего взгляда и не стану приводить, как это делает сэр Чарлз Вуд, в качестве доказательства Кули-хана. Но возьмите для примера времена Аурангзеба, или эпоху, когда моголы появились па севере, а португальцы — на юге, или период вторжения мусульман и период гептархии в Южной Индии[119], или, если вы хотите идти назад к еще более глубокой древности, возьмите мифологическую хронологию самих брахманов, которая относит начало бедствий Индии к эпохе более отдаленной, чем даже та, к коей христианство относит сотворение мира.

Но не подлежит никакому сомнению, что бедствия, причиненные Индостану британцами, по существу иного рода и неизмеримо более глубоки, чем все бедствия, испытанные Индостаном раньше. Я не говорю здесь о европейском деспотизме, взращенном британской Ост-Индской компанией на почве азиатского деспотизма, что дает в результате сочетание более чудовищное, чем священные чудовища, поражающие нас в храме Сальсетты[120]. Такое сочетание является не специфической чертой английской системы управления колониями, а лишь подражанием голландской системе, и это в такой степени верно, что для характеристики деятельности британской Ост-Индской компании достаточно привести дословно то, что сэр Стамфорд Рафлс, английский губернатор Явы, говорил о старой голландской Ост-Индской компании:

«Голландская компания, движимая исключительно духом наживы и меньше щадящая своих подданных, чем некогда вест-индский плантатор щадил толпу рабов, работавших на его плантации, — ибо этот последний заплатил деньги за людей, которых он приобрел в собственность, между тем как первая ничего не платила, — эта компания пустила в ход весь существующий аппарат деспотизма для того, чтобы выжать из населения последний грош поборами и заставить его работать до полного истощения. Таким образом, она усугубила зло, причиняемое стране капризным и полуварварским правительством, сочетая в своей деятельности все практическое искусство политика со всем монополистским эгоизмом купца».

Гражданские войны, вторжения, перевороты, завоевания, голодные годы — все эти сменяющие друг друга бедствия, каким бы бесконечно сложным, бурным и разрушительным ни представлялось их действие на Индостан, затрагивали его лишь поверхностно, Англия же подорвала самую основу индийского общества, не обнаружив до сих пор никаких попыток его преобразовать. Потеря старого мира без приобретения нового придает современным бедствиям жителя Индии особенно удручающий характер и прерывает связь Индостана, управляемого Британией, со всеми его древними традициями, со всей его прошлой историей.

В Азии с незапамятных времен, как правило, существовали лишь три отрасли управления: финансовое ведомство, или ведомство по ограблению своего собственного народа, военное ведомство, или ведомство по ограблению других народов, и, наконец, ведомство общественных работ. Климатические условия и своеобразие поверхности, особенно наличие огромных пространств пустыни, тянущейся от Сахары через Аравию, Персию, Индию и Татарию вплоть до наиболее возвышенных областей Азиатского плоскогорья, сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой восточного земледелия. Как в Египте и Индии, так и в Месопотамии, Персии и других странах наводнения используют для удобрения полей: высоким уровнем воды пользуются для того, чтобы наполнять питательные ирригационные каналы. Эта элементарная необходимость экономного и совместного использования воды, которая на Западе заставила частных предпринимателей соединяться в добровольные ассоциации, как во Фландрии и в Италии, на Востоке, — где цивилизация была на слишком низком уровне и где размеры территории слишком обширны, чтобы вызвать к жизни добровольные ассоциации, — повелительно требовала вмешательства централизующей власти правительства. Отсюда та экономическая функция, которую вынуждены были выполнять все азиатские правительства, а именно функция организации общественных работ. Такая система искусственного повышения плодородия почвы, зависевшая от центрального правительства и немедленно приходившая в упадок при нерадивом отношении этого правительства к ирригационным и осушительным работам, объясняет тот необъяснимый иначе факт, что мы видим теперь бесплодными и пустынными целые территории, некогда бывшие прекрасно возделанными, как, например, Пальмира, Петра, развалины Йемена и обширные провинции Египта, Персии и Индостана. Этим также объясняется тот факт, что одна опустошительная война оказывалась способной обезлюдить страну на целые столетия и лишить ее всей ее цивилизации.

И вот британцы в Ост-Индии переняли от своих предшественников ведомство финансов и ведомство войны, но они совершенно пренебрегли ведомством общественных работ. Отсюда упадок земледелия, не способного развиваться в соответствии с британским принципом свободной конкуренции — принципом lаissеz fаirе, lаissеz аllеr[121]. Однако, как это обычно бывает, в азиатских государствах земледелие приходит в упадок при одном правительстве и снова возрождается при каком-нибудь другом. Здесь урожай так же зависит от хорошего или дурного правительства, как в Европе — от хорошей или дурной погоды. Поэтому, каким бы злом ни являлись сами по себе ущерб, причиняемый земледелию, и пренебрежительное к нему отношение, все же нельзя было бы считать, что именно этим британский завоеватель нанес окончательный удар индийскому обществу, если бы все это не сопровождалось значительно более важными обстоятельствами, представляющими собой нечто новое в летописях всего азиатского мира. Как ни значительны были политические перемены в прошлом Индии, ее социальные условия оставались неизменными с самой отдаленной древности до первого десятилетия ХIХ века. Ручной ткацкий станок и ручная прялка, породившие бесчисленную армию прядильщиков и ткачей, были главными стержнями в структуре индийского общества. С незапамятных времен Европа получала великолепные ткани — продукт индийского труда — и посылала взамен свои драгоценные металлы, снабжая, таким образом, материалом местного золотых дел мастера, этого необходимого члена индийского общества, любовь которого к украшениям так велика, что даже представители низшего класса, которые ходят почти нагими, имеют обыкновенно пару золотых серег и какое-нибудь золотое украшение на шее. Всеобщее распространение имели также кольца, надевавшиеся на пальцы рук и ног. Женщины, так же как и дети, часто носили массивные ручные и ножные браслеты из золота или серебра, а золотые или серебряные статуэтки богов встречались среди домашнего скарба. Британский завоеватель уничтожил индийский ручной ткацкий станок и разрушил ручную прялку. Англия сначала вытеснила индийские хлопчатобумажные изделия с европейских рынков, затем приступила к ввозу в Индостан пряжи и кончила тем, что стала наводнять родину хлопчатобумажных изделий хлопчатобумажными товарами. За период с 1818 по 1836 г. экспорт пряжи из Великобритании в Индию возрос в отношении 1 к 5200. В 1824 г. ввоз английского муслина в Индию едва достигал 1000000 ярдов, между тем как в 1837 г. он уже превышал 64000000 ярдов. Но за этот же самый период население Дакки сократилось с 150000 жителей до 20000. Этот упадок индийских городов, славившихся прежде своими изделиями, нельзя, однако, считать самым худшим результатом английского господства. Британский пар и британская наука окончательно уничтожили на всей территории Индостана связь между сельскохозяйственным и ремесленным производством.

Оба эти обстоятельства — с одной стороны, то, что жители Индии, подобно всем восточным народам, предоставляют центральному правительству заботу о крупных общественных работах, являющихся основным условием их земледелия и торговли, с другой — то, что население Индии, рассеянное по всей территории страны, сосредоточивается в маленьких центрах благодаря патриархальной связи между земледельческим и ремесленным трудом, — эти два обстоятельства вызвали к жизни с самых давних времен своеобразную социальную систему, так называемую систему сельских общин, которая придавала каждому из этих маленьких союзов независимый характер и обрекала его на обособленное существование. Со своеобразными чертами этой системы знакомит нас следующее описание, содержащееся в одном старом официальном отчете английской палаты общин об индийских делах:

«Село в географическом отношении представляет собой пространство в несколько сот или тысяч акров возделанной и пустующей земли; в политическом отношении оно походит на корпорацию или городскую общину. Обычно оно имеет следующий штат должностных лиц и служащих: патель, или староста, как правило, осуществляет надзор за делами села, улаживает споры между его обитателями, обладает полицейскими функциями и исполняет обязанность сборщика налогов внутри села, обязанность, для выполнения которой он является наиболее подходящей фигурой в силу личного влияния и детального знакомства с положением и делами жителей; карпам следит за состоянием земледелия и ведёт учет всего, что к нему относится. Далее идут тальари и тоти: обязанность первого состоит в собирании сведений- о преступлениях и проступках и в сопровождении и защите лиц, переезжающих из одного села в другое; круг же обязанностей второго, по-видимому, более ограничен пределами села и состоит, помимо прочего, в охране урожая и в содействии его учету. Пограничный страж охраняет границы села или дает свидетельские показания о них в случае спора. Лицо, надзирающее за водохранилищами и водостоками, распределяет воду для нужд земледелия. Особый брахмаи ведает в селе делами культа. Далее идут школьный учитель, которого можно видеть в селе обучающим детей чтению и письму на песке, брахман, следящий за календарем, или астролог, и т. д. Эти должностные лица и служащие образуют администрацию села, но в некоторых частях страны число их меньше, так как кое-какие из описанных выше обязанностей и функций объединяются и выполняются одним и тем же лицом, в других же местностях, напротив, количество их превышает число указанных выше лиц. Под этой примитивной формой общинного управления население жило с незапамятных времен. Границы сел редко изменялись, и, хотя самые села иногда несли тяжелый ущерб и даже подвергались опустошению в результате войны, голода и болезней, — то же название, те же границы, те же интересы и даже те же семьи продолжали существовать из века в век. Жители этих сел нисколько не беспокоились по поводу гибели и разделов целых монархий; пока их село остается целым и невредимым, их мало интересует, под власть какой державы оно подпало и какому государю оно подчинено, ибо их внутренняя хозяйственная жизнь остается неизменной. Патель продолжает оставаться старостой общины и действовать на селе как мировой судья и сборщик или откупщик налогов»[122].

Эти маленькие стереотипные формы социального организма большей частью разрушены и исчезают навсегда не столько вследствие грубого вмешательства британского налогового чиновника и британского солдата, сколько в результате действия английской паровой машины и английской свободы торговли. Эти организованные по-семейному общины покоились на домашней промышленности, на своеобразной комбинации ручного ткачества, ручного прядения и ручного способа обработки земли — комбинации, которая придавала им самодовлеющий характер. Английское вмешательство — в результате которого прядильщики оказались в Ланкашире, а ткачи в Бенгалии, или же вообще как индийские прядильщики, так и индийские ткачи были сметены с лица земли, — разрушило эти маленькие полуварварские, полуцивилизованные общины, уничтожив их экономический базис, и таким образом произвело величайшую и, надо сказать правду, единственную социальную революцию, пережитую когда-либо Азией.

Однако как ни печально с точки зрения чисто человеческих чувств зрелище разрушения и распада на составные элементы этого бесчисленного множества трудолюбивых, патриархальных, мирных социальных организаций, как ни прискорбно видеть их брошенными в пучину бедствий, а каждого из их членов утратившим одновременно как свои древние формы цивилизации, так и свои исконные источники существования, — мы все же не должны забывать, что эти идиллические сельские общины, сколь безобидными они бы ни казались, всегда были прочной основой восточного деспотизма, что они ограничивали человеческий разум самыми узкими рамками, делая из него покорное орудие суеверия, накладывая на него рабские цепи традиционных правил, лишая его всякого величия, всякой исторической инициативы. Мы не должны забывать эгоизма варваров, которые, сосредоточив все свои интересы па ничтожном клочке земли, спокойно наблюдали, как рушились целые империи, как совершались невероятные жестокости, как истребляли население больших городов, — спокойно наблюдали все это, уделяя этому не больше внимания, чем явлениям природы, и сами становились беспомощной жертвой любого захватчика, соблаговолившего обратить на них свое внимание. Мы не должны забывать, что эта лишенная достоинства, неподвижная, растительная жизнь, эта пассивная форма существования вызывала, с другой стороны, в противовес себе дикие, слепые и необузданные силы разрушения и сделала в Индостане даже убийство религиозным ритуалом. Мы не должны забывать, что эти маленькие общины носили на себе клеймо кастовых различий и рабства, что они подчиняли человека внешним обстоятельствам, вместо того чтобы возвысить его до положения властелина этих обстоятельств, что они превратили саморазвивающееся общественное состояние в неизменный, предопределенный природой рок и тем создали грубый культ природы, унизительность которого особенно проявляется в том факте, что человек, этот владыка природы, благоговейно падает на колени перед обезьяной Ханумани и перед коровой Сабалой.

Вызывая социальную революцию в Индостане, Англия, правда, руководствовалась самыми низменными целями и проявила тупость в тех способах, при помощи которых она их добивалась. Но не в этом дело. Вопрос заключается в том, может ли человечество выполнить свое назначение без коренной революции в социальных условиях Азии. Если нет, то Англия, несмотря на все свои преступления, была бессознательным орудием истории, вызывая эту революцию. Но в таком случае, как бы ни было прискорбно для наших личных чувств зрелище разрушения древнего мира, с точки зрения истории, мы имеем право воскликнуть вместе с Гёте:

«Sоlltе diеsе Quаl uns quаlеn
Dа siе unsrе Lust vеrmеhrt,
Наt niсht Муriаdеn Sееlеn Т
imur's Неrrsсhаft аufgеzеhrt?»
{«Если мука — ключ отрады,
Кто б терзаться ею стал?
Разве жизней мириады
Тамерлан не растоптал?»

(Из стихотворения «К Зулейке», цикл «Западно-Восточный Диван»). Ред.}

Написано К. Марксом 10 июня 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3804, 25 июня 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. АНГЛИЙСКОЕ ПРОЦВЕТАНИЕ. — ЗАБАСТОВКИ. — ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС. — ИНДИЯ.

Лондон, пятница, 17 июня 1853 г.

По официальным данным стоимость английского экспорта.

За апрель 1853 г. составила 7 578 910 ф. ст.

Тогда как за апрель 1852 г. она составляла 5 268 915»».

За первые четыре месяца 1853 г. составила 27 970 633»».

Тогда как за эти же четыре месяца 1852 г. она составляла 21 844 663»».

Таким образом, в первом случае прирост составляет 2309995 ф. ст., или свыше 40 %, во втором — 6125970 ф. ст., или около 28 %. Если и в дальнейшем рост будет продолжаться в таких же размерах, то к концу 1853 г. общая стоимость экспорта Великобритании превысит 100000000 фунтов стерлингов.

Сообщая своим читателям эти ошеломляющие цифровые данные, «Тimеs» разразился настоящим дифирамбом, заключив его словами: «Все мы счастливы и едины!» Но не успела газета громогласно возвестить об этом отрадном открытии, как во всей Англии, и особенно на ее промышленном севере, почти повсеместно вспыхнула целая серия забастовок, образуя довольно странное эхо к той песне о гармонии, которую распевал «Тimеs». Эти забастовки явились необходимым следствием относительного уменьшения числа избыточных рабочих рук, совпавшего с общим вздорожанием предметов первой необходимости. 5000 человек забастовало в Ливерпуле, 35000 — в Стокпорте и т. д. Дело дошло даже до того, что забастовочная эпидемия проникла в среду самой полиции, и в Манчестере 250 констеблей подало в отставку. Это окончательно вывело из себя буржуазную печать, например газету «Glоbе»[123], и побудило ее отбросить свои обычные филантропические излияния.

Она клевещет, бранится, грозит и даже открыто призывает муниципальные власти к вмешательству, — что уже на деле имело место в Ливерпуле, — во всех случаях, когда для этого можно найти хотя бы малейший законный повод. Эти муниципальные власти, если даже они сами не являются фабрикантами и торговцами, как это обычно бывает в Ланкашире и Йоркшире, во всяком случае тесно связаны с деловыми кругами и зависят от них. Они дали возможность фабрикантам уклоняться от выполнения закона о десятичасовом рабочем дне, обходить закон, запрещающий оплату труда товарами[124], и безнаказанно нарушать все другие законы, специально изданные для обуздания «неприкрытой» алчности фабриканта; в то же время закон о союзах[125] они всегда толкуют в наиболее пристрастном и неблагоприятном для рабочих духе. Те самые «рыцарственные» фритредеры, которые известны как неутомимые противники правительственного вмешательства, эти апостолы буржуазной доктрины lаissеz fаirе, проповедующие свободную игру частных интересов при любых обстоятельствах, всегда первыми взывают к вмешательству правительства, как только частные интересы рабочего сталкиваются с их собственными классовыми интересами. В моменты таких столкновений они взирают с откровенным восхищением на континентальные государства, где деспотические правительства хотя и не допускают буржуазию к власти, но зато, по крайней мере, не позволяют рабочим оказывать сопротивление. Каким образом предполагает использовать теперешний крупнейший конфликт между хозяевами и рабочими революционная партия, лучше всего ознакомит вас следующее письмо, присланное мне лидером чартистов Эрнестом Джонсом накануне его отъезда в Ланкашир, где предполагается начать кампанию:

«Дорогой Маркс!

… Завтра я выезжаю в Блэкстон-Эдж, где под открытым небом должен состояться митинг чартистов Йоркшира и Ланкашира, и я счастлив сообщить Вам, что подготовка к нему ведется на Севере в самых широких масштабах. Прошло семь лет с тех пор, как в этой местности, освященной традициями чартистского движения, состоялось подлинно народное собрание[126]. Нынешнее же собрание созывается со следующей целью. Предательства и расколы 1848 г., распад существовавшей в то время организации в результате заключения в тюрьмы и ссылки 500 ее ведущих деятелей, поредение чартистских рядов вследствие эмиграции, упадок политической энергии под влиянием оживления промышленности и торговли — все это привело к тому, что национальное чартистское движение выродилось в изолированные действия, а чартистская организация захирела как раз в такое время, когда социальные знания получили широкое распространение. Однако на развалинах чисто политического движения выросло рабочее движение, порожденное первыми робкими шагами в области социальных знаний. Это рабочее движение вылилось сначала в форму разрозненных кооперативных начинаний, а когда выяснилась их неудача — в форму энергичной борьбы за билль о десятичасовом рабочем дне, за ограничение времени работы машин, против систематической задержки заработной платы и за новое толкование закона о союзах. На эти меры, полезные сами по себе, направлена была вся энергия и внимание рабочего класса. Провал попыток добиться законодательных гарантий для осуществления этих мер породил в умах британских рабочих более революционные настроения. Это создает благоприятные условия для объединения масс под знаменем подлинной социальной реформы, ибо всем должно быть ясно, что как бы хороши ни были упомянутые меры с точки зрения удовлетворения текущих требований момента, они не дают никаких гарантий на будущее и отнюдь не олицетворяют собой какого-либо коренного принципа социального права. Благоприятным условиям, сложившимся таким образом для движения, возможностям для его успешного развития способствуют также обстоятельства момента, когда недовольство народа сочетается с известным ростом его силы благодаря относительному — в сравнении с происходящим оживлением в промышленности и торговле — недостатку рабочих рук. Забастовки возникают повсюду и проходят большей частью успешно. Но печально видеть, как сила, которую можно было бы направить на коренные улучшения, тратится на временные паллиативы. Вот я и пытаюсь, вместе с многочисленными друзьями, добиться перестройки, используя этот весьма благоприятный момент для объединения рассеянных рядов чартизма на незыблемых принципах социальной революции. Мне удалось реорганизовать с этой целью бездействующие и выбывшие из строя местные группы и подготовить их к проведению всеобщей и внушительной демонстрации, — а я надеюсь, что она будет именно такой, — по всей Англии. Новая кампания начнется с митинга под открытым небом в Блэкстон-Эдж, за которым последуют массовые митинги во всех промышленных графствах; в то же время наши уполномоченные работают в земледельческих округах, стремясь объединить сельских тружеников с остальной армией труда — задача, которой до сих пор наше движение пренебрегало. Первым нашим шагом будет требование о принятии Хартии, выдвинутое этими массовыми народными митингами, и попытка заставить наш продажный парламент принять предложение о введении Хартии в качестве открыто и недвусмысленно признаваемого единственного орудия социальной реформы. С такой точки зрения вопрос о Хартии еще не ставился в палате. Если рабочий класс поддержит это движение, — на что мне дает основание рассчитывать отклик на мой призыв, — результат должен быть серьезным. Ибо в случае отказа со стороны парламента, пустые фразы лжелибералов и тори-филантропов будут разоблачены, и их последняя ставка на легковерие народа будет бита. Если же парламент согласится принять и обсудить это предложение, тогда бурный поток вырвется на простор и его уже нельзя будет задержать временными уступками. При Вашем близком знакомстве с английской политической жизнью, Вы ведь должны знать, что у нашей аристократии и плутократии нет ни энергии, ни сил для того, чтобы оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление народному движению. Правящие круги представляют собой лишь беспорядочную мешанину выродившихся партийных клик, наспех сплотившихся, как сплачивается у насоса перессорившаяся судовая команда, когда нужно спасать давшее течь судно. Они совершенно бессильны, и если они даже и выплеснут в демократический океан несколько капель воды из трюма, это ни в малейшей мере не успокоит его разбушевавшиеся волны. Таковы, мой друг, благоприятные возможности, которые я вижу в данный момент, таковы силы, с помощью которых они будут, я надеюсь, использованы, и такова первая ближайшая, цель, на которую эти силы будут направлены. О результатах первой демонстрации я напишу Вам особо.

Преданный. Вам.

Эрнест Джонс».

Едва ли нужно пространно доказывать, что нет ровно никаких оснований рассчитывать на рассмотрение парламентом проектируемой чартистской петиции. Каким бы иллюзиям ни предавались раньше на этот счет, они должны теперь рассеяться пред лицом того факта, что парламент только что отверг большинством в 60 голосов предложение г-на Беркли о тайном голосовании, поддержанное гг. Филлимором, Кобденом, Брайтом, сэром Робертом Пилем и другими. Так поступил тот самый парламент, который изо всех сил протестовал против запугивания и подкупов, применявшихся при его собственном избрании, и на целые месяцы забрасывал серьезные дела, предпочитая заниматься опустошением собственных рядов путем расследований злоупотреблений во время выборов. Единственное средство, которое до сих пор находилось у непорочного Джонни {Иронический намек на Джона, Рассела. Ред.} против подкупов, запугивания и взяточничества, заключалось в лишении избирательных прав или, чаще всего, в уменьшении избирательных округов. И не подлежит сомнению, что если бы ему удалось свести эти округа к таким же небольшим размерам, как он сам, то это дало бы возможность английской олигархии получать голоса в свою пользу без хлопот и без расходов на их покупку. Резолюция г-на Беркли была отвергнута объединенными голосами тори и вигов, потому что на карту оказался поставленным их общий интерес: сохранение их местного влияния на зависимых арендаторов, мелких лавочников и прочих подопечных землевладельца… «Кто вносит арендную плату, должен отдавать вместе с ней и свой голоса — таков древний принцип достославной английской конституции.

В прошлую субботу «Рrеss»[127] — новый еженедельник, покровительствуемый г-ном Дизраэли, сделал достоянием английской публики следующее любопытное разоблачение:

«В начале весны барон Бруннов сообщил лорду Кларендону содержание требования, которое русский император собирался предъявить Порте; барон заявил при этом, что цель его сообщения, состоит в том, чтобы выяснить отношение Англии к этому вопросу. Лорд Кларендон не сделал никаких возражений и ни в малейшей степени не осудил предполагаемый куре. Московитский дипломат сообщил своему императору, что Англия не расположена отнестись неблагосклонно к его намерению относительно Золотого Рога».

В ответ на это тяжелое обвинение, выдвинутое г-ном Дизраэли, вчера в «Тimеs» была опубликована тщательно продуманная официальная статья, исходящая от министерства иностранных дел, которая, однако, на мой взгляд, скорее усугубляет, чем опровергает это обвинение. «Тimеs» утверждает, что ранней весной, до прибытия князя Меншикова в Константинополь, барон Бруннов жаловался лорду Джону Расселу на отмену Портой привилегий, предоставленных греко-православному духовенству согласно договору, и лорд Джон Рассел, считая, что этот вопрос касается только святых мест, согласился с планами царя. Но «Тimеs» вынужден, в то же время признать, что после прибытия князя Меншикова в Константинополь и замены лорда Джона Рассела лордом Кларендоном на посту министра иностранных дел барон Бруннов предоставил лорду Кларендону новую информацию, «имевшую целью разъяснить смысл полученных им инструкций и некоторых выражений, употребленных в верительной грамоте, которую князь Ментиков вручил от имени русского императора султану». При этом «Тimеs» тут же признает, что «лорд Кларендон согласился с требованиями, о которых сообщил ему барон Бруннов». Очевидно, в этой второй информации содержалось нечто большее, чем было сообщено лорду Джону Расселу. Таким образом, заявлением, опубликованным в «Тimеs», вопрос отнюдь не исчерпывается. Одно из двух: либо выяснится, что барон Бруннов — дипломатический плут, либо же, что лорды Кларендон и Абердин — предатели. Поживем — увидим.

Быть может, ваших читателей заинтересует следующий, касающийся восточного вопроса документ, который был недавно опубликован одной лондонской газетой. Это — прокламация, изданная проживающим сейчас в Лондоне князем Армении и распространенная среди армянского населения в Турции:

«Лев, милостью божьей верховный князь Армении и пр., к турецким армянам:

Возлюбленные братья и верные соотечественники! Мы выражаем свою волю и пламенное желание, чтобы вы защищали до последней капли крови вашу страну и султана против северного тирана. Помните, братья, что в Турции не существует кнутов, что турки не рвут вам ноздрей и не секут ваших жен ни тайно, ни всенародно. Под властью султана процветает человечность, под властью северного тирана — нет ничего, кроме зверских жестокостей. Поэтому поручите себя предначертаниям божьим и отважно сражайтесь за свободу вашей страны и за вашего нынешнего владыку. Сносите свои дома для постройки баррикад; если у вас нет оружия, ломайте свою домашнюю утварь и защищайтесь ею. Да поведет вас господь по пути к славе. Мое единственное счастье — сражаться в ваших рядах против угнетателя вашей страны и вашей веры. Молю бога, чтобы он склонил сердце султана к одобрению моего призыва, ибо под его владычеством сохраняется чистота нашей религии, в то время как под властью северного тирана наша религия будет извращена. Помните, наконец, братья, что в жилах писавшего это воззвание течет кровь двадцати королей, кровь героев Лузиньянов, защитников нашей веры. И мы взываем к вам: защитим же чистоту нашей религии до последней капли крови».

13-го сего месяца лорд Стэнли сделал заявление в палате общин, что при втором чтении билля об Индии (оно состоится 23-го сего месяца) он внесет следующую резолюцию:

«По мнению палаты, необходима дальнейшая информация, чтобы дать возможность парламенту принять плодотворные законодательные меры к установлению постоянного управления Индией. В настоящей же завершающей стадии парламентской сессии было бы нецелесообразно принимать какие-либо меры, которые только нарушили бы существующее положение, но все равно не могли бы рассматриваться как окончательное урегулирование вопроса».

Однако в апреле 1854 г. срок действия хартии Ост-Индской компании истекает, и, следовательно, что-нибудь в том или ином направлении нужно предпринять. Правительство хотело бы издать постоянный закон, иными словами продлить действие хартии еще на двадцать лет. Манчестерская школа хотела бы отсрочить принятие каких бы то ни было законодательных мер, продлив действие хартии самое большее на год. Правительство заявило, что издание постоянного закона необходимо для «блага» Индии. Манчестерцы возразили, что. это невозможно за отсутствием информации. «Благо» Индии и недостаток информации — два одинаково лживых предлога. Правящая олигархия желала еще до того, как соберется реформированная палата, обеспечить за счет Индии свое собственное «благо» на двадцать лет вперед. Манчестерцы не желали бы вообще принятия каких-либо законодательных актов до реформы существующего парламента, в котором они не имеют шансов провести свою точку зрения. И вот коалиционный кабинет устами сэра Чарлза Вуда, в противоречии с его собственными прежними заявлениями, но в полном соответствии с его обычной манерой обходить трудности, внес нечто вроде законопроекта. В то же время он не решился предложить возобновление хартии на какой-либо определенный срок, а выступил с таким «решением» вопроса, распутать которое он предоставил парламенту, если только последний захотел бы заняться этим делом. Если бы предложения правительства были приняты, это означало бы не возобновление, а лишь временное продление существования Ост-Индской компании. Во всех остальных отношениях правительственный проект лишь по видимости меняет порядок управления Индией; единственное серьезное изменение, которое он вносит, заключается в добавлении нескольких новых губернаторов, хотя долголетним опытом доказано, что в тех областях Ост-Индии, которые управляются просто комиссарами [соmmissiоnеrs], положение намного лучше, чем там, где население удостоилось иметь губернаторов и советы при них с их дорогостоящей роскошью. Изобретенный вигами способ облегчать участь разоренных стран путем обременения их новыми синекурами для обнищавших аристократов напоминает нам эпизод периода прежнего правительства Рассела, когда виги, пораженные вдруг той духовной нищетой, в которой живут индусы и мусульмане на Востоке, решили прийти им на помощь путем отправки в Индию нескольких новых епископов, в то время как тори, находясь у власти, всегда считали, что достаточно и одного. Как только это решение было принято, тогдашний вигский председатель Контрольного совета, сэр Джон Хобхауз, тотчас же обнаружил, что у него есть родственник, удивительно подходящий для епископского сана. Этот родственник и был немедленно назначен на одну из новых кафедр. «В случаях, — замечает один английский писатель, — когда обувь оказывается как раз впору, поистине бывает затруднительно сказать, башмак ли создан для ноги или нога для башмака». Точно так же и в отношении изобретения сэра Чарлза Вуда было бы очень трудно сказать, созданы ли новые губернаторы для индийских провинций или индийские провинции для новых губернаторов.

Как бы то ни было, коалиционный кабинет думал, что он удовлетворил все требования, оставив за парламентом право в любое время изменить внесенный законопроект. К несчастью, лорд Стэнли, тори, выступил с резолюцией, которая, когда она была оглашена, вызвала громкое одобрение «радикальной» оппозиции. Однако резолюция лорда Стэнли страдает внутренними противоречиями. С одной стороны, Стэнли отклоняет правительственный проект потому, что палата требует дальнейшей информации для издания постоянного закона. С другой стороны, он отклоняет его потому, что этот проект предлагает не постоянный закон, а лишь изменение существующего положения, не претендующее на окончательное урегулирование вопроса. Консерваторы, конечно, против билля, потому что билль вообще предусматривает какие-то изменения. Радикалы против него, потому что он в действительности ровно ничего не меняет. В нынешние коалиционные времена лорд Стэнли нашел формулу, объединяющую противоположные точки зрения против позиции правительства в этом вопросе. Коалиционное министерство симулирует добродетельное негодование по поводу подобной тактики, и его орган «Сhrоniсlе» восклицает:

«Как партийное выступление, предложенная резолюция об отсрочке является в высшей степени раскольнической и позорной… Она внесена только потому, что некоторые сторонники правительства дали обязательство отмежеваться в этом частном вопросе от тех, с кем они обычно действуют заодно».

Министры, по-видимому, в самом деле серьезно встревожены. Сегодняшний номер «Сhrоniсlе» опять возвращается к этой теме:

«Голосование по вопросу о резолюции лорда Стэнли вероятно решит судьбу билля об Индии; поэтому крайне важно, чтобы лица, сознающие важность немедленного издания закона, приложили все усилия для укрепления позиции правительства»,

С другой стороны, в сегодняшнем номере «Тimеs» мы читаем:

«Судьба правительственного билля об Индии начинает более или менее выясняться… Опасность для правительства состоит в том, что возражения лорда Стэнли целиком совпадают с выводами общественного мнения. Каждое слово этой резолюции решительно говорит против министерства».

В одной из следующих статей я покажу, какова позиция различных партий Великобритании в индийском вопросе и какую пользу могут извлечь несчастные жители Индии из этой перебранки английских аристократов, плутократов и промышленных магнатов по поводу улучшения их участи.

Написано К. Марксом 11 июня 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3809, 1 июля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ТУРЦИЯ И РОССИЯ. — ПОТВОРСТВО РОССИИ СО СТОРОНЫ МИНИСТЕРСТВА АБЕРДИНА. — БЮДЖЕТ. — НАЛОГ НА ГАЗЕТНЫЕ ПРИЛОЖЕНИЯ. — ПАРЛАМЕНТСКАЯ КОРРУПЦИЯ[128]

Лондон, вторник, 21 июня 1853 г.

В 1828 г., когда России была предоставлена возможность обрушиться на Турцию войной и завершить эту войну Адрианопольским договором, — в результате этого договора все восточное побережье Черного моря, от Анапы на севере до Поти на юге (за исключением Черкесии), перешло в ее руки, и она завладела также островами в устье Дуная, а Молдавия и Валахия были фактически отделены от Турции и переданы под ее верховенство, — министром иностранных дел Великобритании был лорд Абердин. В 1853 г. мы видим того же самого Абердина в качестве главы «смешанного министерства» той же самой страны. Достаточно этого простого факта, чтобы объяснить вызывающее поведение России в ее нынешнем конфликте с Турцией и с Европой.

В своей последней статье я выразил мнение, что казуистическое, полное хитросплетений, фальшивое оправдание, с которым выступил в четверг «Тimеs», вряд ли сможет рассеять бурю, вызванную разоблачениями «Рrеss» относительно тайных соглашений между Абердином, Кларендоном и бароном Брунновым {См. настоящий том, стр. 140–141. Ред.}. «Тimеs» вынужден был даже позднее признать в полуофициальной статье, что лорд Кларендон действительно согласился с требованиями, которые Россия намеревалась предъявить Турции. Однако он добавил, что требования, сообщенные в Лондоне, и требования, которые были предъявлены в действительности в Константинополе, оказались совершенно различными по своему характеру, несмотря на то, что документы, с которыми барон Бруннов ознакомил английского министра, были представлены как текстуальные выдержки» из инструкций князю Меншикову. Но в субботу «Тimеs» — несомненно в результате протеста со стороны русского посольства — взял свое утверждение обратно и выдал барону Бруннову свидетельство о его полнейшей «добросовестности и честности». Газета «Моrning Неrаld» в своем вчерашнем номере ставит вопрос; «Не дала ли Россия самому барону Бруннову ложные инструкции для того, чтобы ввести в заблуждение английского министра?» Но одновременно стали известны новые, тщательно скрывавшиеся от публики продажной прессой факты, которые совершенно исключают подобное толкование. Эти разоблачения показывают, что вся ответственность лежит на «смешанном министерстве», и их было бы вполне достаточно для возбуждения обвинения против лордов Абердина и Кларендона в государственном преступлении, — и так поступил бы всякий другой парламент, кроме нынешнего, который представляет собой всего лишь паралитичное детище омертвелого круга избирателей, искусственно оживленного посредством беспримерного подкупа и запугивания.

Установлено, что лорд Кларендон получил сообщение, в котором его уведомляли, что вопрос о гробе господнем не является единственным вопросом, занимающим русского князя {Меншикова. Ред.}. В этом сообщении был затронут и главный вопрос, а именно вопрос о православном населении Турции и о той позиции, которую русский император занимает по отношению к нему, согласно известным договорам. Все эти пункты были обсуждены, был подробно охарактеризован курс, которого собирается придерживаться Россия, — тот самый курс, который был обстоятельно изложен в проектировавшейся конвенции от 6 мая[129]. Лорд Кларендон, с согласия лорда Абердина, не высказал ни малейшего неодобрения и ни малейшего протеста против этого курса. В то время как дела в Лондоне обстояли таким образом, Бонапарт послал свой флот в Саламин, общественное мнение оказало давление на парламент и министрам были сделаны запросы в обеих палатах, Рассел торжественно пообещал защитить неприкосновенность и независимость Турции, а князь Меншиков сбросил свою маску в Константинополе. Для лордов Абердина и Кларендона возникла необходимость посвятить и других министров во все происшедшее, и коалиция оказалась накануне распада, когда лорд Пальмерстон, которого обязывало его прошлое, стал настаивать на совершенно противоположной политике. Для того чтобы предотвратить распад своего кабинета, лорд Абердин в конце концов уступил настояниям Пальмерстона и согласился на совместное выступление английского и французского флотов в Дарданеллах. Но в то же самое время, для того чтобы выполнить свои обязательства по отношению к России, лорд Абердин уведомил доверительной депешей С.-Петербург, что занятие русскими Дунайских княжеств он не будет рассматривать как саsus bеlli {повод к войне. Ред.}, а «Тimеs» получил распоряжение подготовить общественное мнение к этому новому истолкованию международных договоров. И нельзя не отдать этой газете справедливости, она много потрудилась над тем, чтобы доказать, что черное является белым. Та самая газета, которая все время утверждала, что русский протекторат над православным населением Турции вообще не будет иметь никаких политических последствий, стала вдруг доказывать, что Молдавия и Валахия находятся под двойным сюзеренитетом и на деле не являются неотъемлемой частью Турецкой империи и что поэтому их оккупация не явилась бы «в строгом смысле слова» вторжением в пределы Турецкой империи, поскольку Бухарестским и Адрианопольским договорами царю предоставлен протекторат над его единоверцами в Дунайских провинциях[130]. Балта-Лиманская конвенция от 1 мая 1849 г.[131] устанавливает совершенно определенно:

«1) что оккупация этих провинций, если бы таковая должна была иметь место, может быть произведена лишь объединенными русскими и турецкими вооруженными силами;

2) что единственным основанием для оккупации могли бы служить лишь серьезные беспорядки в Дунайских княжествах».

Но так как в этих княжествах вообще не произошло никаких беспорядков и так как, более того, Россия намеревается занять их отнюдь не совместно с Турцией, а наоборот, как раз действуя против последней, то «Тimеs» полагает, что Турция должна, прежде всего, терпеливо отнестись к оккупации княжеств одной Россией, а затем вступить с пей в переговоры. Если же Турция не обнаружит должного спокойствия духа и сочтет оккупацию за саsus bеlli, то Англия и Франция, по мнению «Тimеs», вовсе не обязаны сделать то же самое. А если они все-таки это сделают, то «Тimеs» рекомендует им действовать корректно и ни в коем случае не выступать против России в качестве воюющей стороны, ограничиваясь лишь выступлением в защиту Турции в качестве ее союзников.

Лучший способ, как мне кажется, заклеймить трусливое и изворотливое поведение газеты «Тimеs» — это процитировать следующее место из ее сегодняшней передовицы. Последняя воплощает в себе невероятную смесь всех тех противоречий, уверток, фальшивых предлогов, опасений и lасhеtеs {подлостей. Ред.}, из которых и складывается политика лорда Абердина.

«Прежде чем перейти к крайним мерам. Порта может, если она это сочтет нужным, заявить протест против оккупации княжеств и продолжать вести переговоры при поддержке всех европейских держав. Турецкое правительство должно само принять решение, в согласии с послами четырех держав, по этому важному вопросу и, в частности, определить, настолько ли далеко зашли враждебные действия, чтобы, согласно конвенции 1841 г.[132], открыть Дарданеллы для иностранных военных судов. Если этот вопрос будет решен в положительном смысле и флотам будет отдан приказ войти в проливы, тогда останется еще выяснить, явимся ли мы туда в качестве держав-посредников или же в качестве воюющей стороны. Ибо если и предположить, что Турция и Россия находятся в состоянии войны между собой и что иностранные военные суда допускаются в силу саsus fоеdеris{8} (!), то отсюда еще не следует, что они обязательно должны действовать как суда воюющей стороны, а не как суда держав-посредников, в чем они гораздо больше заинтересованы, поскольку они посылаются не для того, чтобы вести войну, а для того, чтобы ее предотвратить. Такого рода мера не должна нас непременно сделать главными участниками борьбы».

Все передовицы «Тimеs» не достигли никакой цели. Ни одна из других газет не пошла по стопам «Тimеs», ни одна из них не попалась на его удочку, и даже правительственные газеты — «Моrning Сhrоniсlе», «Моrning Роst», «Glоbе», «Оbsеrvеr» — занимают совершенно иную позицию, встречая живейший отклик по ту сторону Ла-Манша, где одна только легитимистская газета «Аssеmblее nаtiоnаlе»[133] как будто не усматривает саsus bеlli в оккупации Дунайских княжеств.

Разногласия в рядах коалиционного министерства, таким образом, стали известны публике вследствие крикливой разноголосицы среди правительственных газет. Пальмерстон убедил кабинет рассматривать оккупацию Молдавии и Валахии как объявление войны и в этом его поддержали виги и псевдорадикальные члены «смешанного министерства». Лорд Абердин, который согласился на совместное выступление английского и французского флотов лишь в расчете на то, что Россия будет действовать не в Дарданеллах, а только в Дунайских княжествах, оказался теперь «на мели». Существование правительства было снова поставлено под вопрос. И вот, наконец, когда Пальмерстон, уступая упорным настояниям лорда Абердина, уже готов был дать вынужденное согласие на произвольную оккупацию княжеств Россией, внезапно приходит депеша из Парижа с извещением о намерении Наполеона признать этот акт за саsus bеlli. Замешательство достигло предельной точки.

Если приведенное освещение событий является правильным, — а у нас, исходя из прошлого лорда Абердина, есть все основания это считать, — то вся тайна русско-турецкой трагикомедии, занимающей Европу уже в течение ряда месяцев, выступает наружу. Теперь нам сразу становится понятным, почему лорд Абердин не желал выводить английский флот с острова Мальты. Мы начинаем понимать, почему полковник Роуз получил выговор за свое энергичное поведение в Константинополе, нам становится ясным, почему князь Меншиков вел себя столь вызывающе, а царь проявил столь геройскую твердость. Понимая, что военные демонстрации Англии являются простым фарсом, он был бы весьма рад, если бы мог посредством беспрепятственной оккупации Молдавии и Валахии не только покинуть сцену в качестве хозяина положения, но и провести свои ежегодные большие маневры за счет подданных султана. Если война все же вспыхнет, это, по нашему мнению, произойдет только потому, что Россия слишком далеко зашла, чтобы отступить без ущерба для своей чести. Более того, Россия, как мы полагаем, только потому обнаружила такую смелость, что все время рассчитывала на попустительство со стороны Англии.

В этом отношения весьма метким является следующее высказывание в последней статье.

«Англичанина» по поводу коалиционного министерства:

«Коалиция колеблется при каждом ветерке, дующем с Дарданелл. Боязливость доброго Абердина и жалкая некомпетентность Кларендона поощряюще подействовали на Россию и вызвали кризис».

Последние известия из Турции таковы: турецкий посол в Париже получил из Константинополя через Землин телеграфное сообщение, уведомляющее его, что Порта, опираясь на меморандум, посланный великим державам, отклонила последний ультиматум России[134]. Марсельская газета «Sеmарhоrе»[135] передает, что в Смирне получено сообщение о захвате русскими в Черном море двух турецких торговых судов, но что, с другой стороны, кавказскими племенами предпринята генеральная кампания против русских, в которой Шамиль одержал в высшей степени блестящую победу, захватив не менее 23 пушек.

Г-н Гладстон теперь объявил об изменении своих предложений относительно налога на объявления. Для того чтобы заручиться поддержкой «Тimеs», он раньше предлагал отменить налог на газетные приложения, содержащие одни только объявления. Теперь же, напуганный общественным мнением, он предлагает освободить от налога все первые приложения и обложить налогом в полпенни каждое дополнительное приложение. Можно представить себе ярость «Тimеs», который из-за этого изменения будет теперь выгадывать вместо 40000 ф. ст. в год только 20000 ф. ст., причем рынок будет широко открыт для его конкурентов. Эта весьма последовательная газета, которая отчаянно защищает налоги на знание, в том числе налог на объявления, сопротивляется теперь любому налогу на приложения. Но она может утешиться. Если министерство, после принятия большей части бюджета, не чувствует больше никакой необходимости угождать «Тimеs», то, с другой стороны, манчестерцы, добившись своей доли в бюджете, не будут больше испытывать необходимости в министерстве. Последнее именно этого и опасается, и как раз этим опасением объясняется тот факт, что дискуссия о бюджете растянулась на весь период парламентской сессии. Для уравнивающей справедливости г-на Гладстона весьма характерно, что в то время как он понижает налог на газетные объявления с 1 шилл. 6 пенсов до 1 шилл. 3 пенсов, объявления об изданиях, помещаемые в конце большинства книг и журналов, он предлагает облагать налогом по 6 пенсов каждое.

Сегодня вечером палата общин будет рассматривать два случая подкупа. На протяжении нынешней сессии заседали 47 комиссий по поводу выборов, из которых 4 все еще продолжают заседать, а 43 закончили свои расследования, придя к заключению, что большинство членов палаты, лишенных мандатов, виновно в подкупе. Для того чтобы показать, с каким уважением общественное мнение относится к этому парламенту — отпрыску коррупции и отцу коалиции, — достаточно процитировать следующие слова из сегодняшнего номера газеты «Моrning Неrаld»:

«Если отсутствие ясных целей и намерений, более того, приступы колебаний и шатаний есть признак слабоумия, то следует признать, что нынешний парламент, этот шестимесячный ребенок, уже — старец, впавший в детство. Он уже сейчас выдыхается и распадается на группки в виде лишенных всякой энергии и цели мелких клик».

Написано К. Марксом 21 июня 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3814, 8 июля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. ОСТ-ИНДСКАЯ КОМПАНИЯ, ЕЕ ИСТОРИЯ И РЕЗУЛЬТАТЫ ЕЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ.

Лондон, пятница, 24 июня 1853 г.

Дебаты по предложению лорда Стэнли об отсрочке принятия законодательных мер для Индии были отложены на сегодняшний вечер. Впервые с 1783 г. индийский вопрос стоит в Англии как вопрос правительственный. Чем это объяснить?

Действительное начало деятельности Ост-Индской компании не может быть отнесено к более раннему времени, чем 1702 г., когда различные общества, претендовавшие на монопольную торговлю с Ост-Индией, объединились в одну-единственную компанию. До этого года самое существование первоначальной Ост-Индской компании несколько раз подвергалось опасности: в период протектората Кромвеля ее деятельность была прекращена на ряд лет, а в правление Вильгельма III из-за вмешательства парламента ей угрожал полный роспуск. Но именно под властью этого голландского принца, когда виги стали откупщиками доходов Британской империи, когда появился Английский банк, когда в Англии прочно утвердилась покровительственная система и окончательно установилось равновесие сил в Европе, — лишь в это время существование Ост-Индской компании было признано парламентом. Эта эра мнимой свободы была в действительности эрой монополий, которые создавались не на основании королевских патентов, как во времена Елизаветы и Карла I, а узаконивались и объявлялись национальными с санкции парламента. Эта эпоха в истории Англии по существу очень похожа на эпоху Луи-Филиппа во Франции, когда старая земельная аристократия потерпела поражение, а буржуазия оказалась в состоянии занять ее место лишь под стягом плутократии, или «hаutе finаnсе» {крупных финансистов. Ред.}. Ост-Индская компания отстранила рядовых людей от торговли с Индией в то самое время, когда палата общин отстранила их от парламентского представительства. Тут, как и в других случаях, мы имеем пример того, как первая решительная победа буржуазии над феодальной аристократией сопровождается наиболее откровенной реакцией против народа, — явление, побудившее не одного народного писателя, вроде Коббета, искать народную свободу скорее в прошлом, чем в будущем.

Союз между конституционной монархией и пользующимися монополией денежными магнатами, между Ост-Индской компанией и «славной» революцией 1688 г. был взлелеян той же самой силой, которая во все времена и во всех странах связывала и объединяла либеральный капитал и либеральные династии, а именно силой коррупции, этой главной движущей силой конституционной монархии, этим ангелом-хранителем Вильгельма III и злым гением Луи-Филиппа. Еще в 1693 г., как это было установлено парламентским расследованием, ежегодные расходы Ост-Индской компании под рубрикой «подарков» власть имущим, редко превышавшие до революции 1200 ф. ст., достигли к тому времени суммы в 90000 фунтов стерлингов. Герцог Лидс был обвинен в получении взятки в 5000 ф. ст., а сам добродетельный король был изобличен в получении 10000 фунтов стерлингов. Помимо этих прямых подкупов, от конкурирующих компаний избавлялись путем предоставления правительству огромных займов за самые низкие проценты, иди же посредством взяток директорам этих компаний.

Влияние, которое Ост-Индская компания точно так же, как и Английский банк, приобрела посредством подкупа правительства, она была вынуждена, как и Английский банк, поддерживать все новыми и новыми подкупами. Каждый раз, когда истекал срок ее монополии, она могла возобновлять свою хартию, лишь предоставляя правительству новые займы и преподнося ему новые подарки.

События Семилетней войны превратили Ост-Индскую компанию из торговой державы в державу военную и территориальную[136]. Именно тогда было заложено основание нынешней Британской империи на Востоке. Акции Ост-Индской компании поднялись тогда до 263 ф. ст., а дивиденды выплачивались из 121/2 процентов. Но тогда появился новый враг Компании, на этот раз уже не в лице конкурирующих компаний, а в лице конкурирующих министров и конкурирующей нации. Указывалось на то, что территориальные владения Компании были завоеваны с помощью британского флота и британских войск и что ни один британский подданный не может обладать верховной властью над какой-либо территорией независимо от короны. Министры и нация тех времен потребовали своей доли в «чудесных сокровищах», которые, как тогда себе представляли, достались Компании в результате последних завоеваний. Компания спасла свое существование лишь благодаря соглашению, заключенному в 1767 г., по которому она обязалась ежегодно вносить в государственную казну 400000 фунтов стерлингов.

Но вместо того, чтобы выполнять это соглашение и платить дань английской нации, Ост-Индская компания, испытывая финансовые затруднения, сама обратилась к парламенту за денежной помощью. Следствием этого шага были серьезные изменения в хартии Компании. Дела Компании, несмотря на новые условия, в которые она была поставлена, не удалось поправить, и так как одновременно с этим английская нация потеряла свои колонии в Северной Америке, то убеждение в том, что Англии необходимо вновь приобрести где-либо обширную колониальную империю, становилось все более всеобщим. Знаменитый Фокс поэтому и счел в 1783 г. момент подходящим для внесения своего нашумевшего билля об Индии, в котором предлагалось упразднить Совет директоров и Совет акционеров и передать все управление Индией в руки семи комиссаров, назначаемых парламентом. Вследствие личного влияния слабоумного короля {Георга III. Ред.} на палату лордов билль г-на Фокса был провален и использован для свержения коалиционного правительства Фокса и лорда Норта и для назначения главой правительства знаменитого Питта. Питт провел в 1784 г. через обе палаты билль, который предусматривал учреждение Контрольного совета, состоящего из шести членов Тайного совета. Контрольный совет должен был:

«проводить ревизии и осуществлять наблюдение и контроль за всеми актами, операциями и делами, которые в той или иной мере касаются гражданского и военного управления территориями и владениями Ост-Индской компании, а также получаемых с них доходов».

Вот что говорит по этому поводу историк Милль:

«Проведением этого закона преследовалась двоякая цель. Чтобы избежать обвинений в намерении осуществить то, что изображалось одиозным в билле г-на Фокса, необходимо было создать видимость, будто большая часть власти остается в руках директоров. Для выгоды министерства необходимо было, чтобы в действительности у директоров была отнята всякая власть. То показное отличие, которое имел билль г-на Питта от билля его соперника, состояло главным образом именно в том, что он якобы сохранял власть директоров почти неприкосновенной, в то время как билль Фокса лишал их всякой власти. По закону г-на Фокса полномочия министров были бы открыто признаны. По закону г-на Питта эти полномочия осуществлялись тайно и с помощью обмана. Билль г-на Фокса передавал власть, отобранную у Компании, комиссарам, назначаемым парламентом. Билль г-на Питта передавал эту власть комиссарам, назначаемым королем»[137].

Годы 1783 и 1784 были, таким образом, первыми и до настоящего времени единственными годами, когда индийский вопрос стоял как правительственный вопрос. Билль г-на Питта был принят, хартия Ост-Индской компании была возобновлена, и индийский вопрос был отложен в сторону на двадцать лет. Но в 1813 г. антиякобинская война, а в 1833 г. только что принятый билль о реформе[138] отодвинули на задний план все другие политические вопросы.

Вот главная причина, которая помешала индийскому вопросу как до, так и после 1784 г., стать большим политическим вопросом. До 1784 г. Ост-Индской компании приходилось прежде всего отстаивать свое существование и свое влияние, а после 1784 г. олигархия завладела всеми теми правами Компании, которые она могла присвоить себе, не беря на себя также и ответственности; позднее же, в периоды возобновления хартии, в 1813 и 1833 гг., внимание английского народа было в основном поглощено другими, более неотложными вопросами.

Рассмотрим теперь вопрос с другой точки зрения. Ост-Индская компания начала с простого стремления устроить фактории для своих агентов и складочные пункты для своих товаров. Для защиты своих факторий и складов она соорудила несколько фортов. Хотя уже с 1689 г. Ост-Индская компания замышляла основать в Индии территориальное владение и сделать доходы с приобретенных территорий одним из источников своих барышей, однако вплоть до 1744 г. она приобрела лишь несколько незначительных районов вокруг Бомбея, Мадраса и Калькутты. Война, вспыхнувшая вслед за тем в Карнатике, привела к тому, что Компания после ряда столкновений стала по существу властелином этой части Индии. Гораздо более значительные плоды принесла война в Бенгалии и победы Клайва. Результатом их был действительный захват Бенгалии, Бихара и Ориссы. Затем, в конце ХVIII века и в первые годы текущего столетия последовали войны с Типпу Сахибом, результатом которых явилось значительное усиление могущества завоевателей и широкое распространение субсидиарной системы[139]. Во втором десятилетии ХIХ века Англией впервые, наконец, была завоевана удобная граница, а именно пустынная пограничная полоса Индии. Только тогда Британская империя на Востоке достигла тех частей Азии, которые во все времена служили местопребыванием всякой сильной центральной власти в Индии. Но наиболее уязвимый пункт империи, пункт, с которого Индия подвергалась нашествиям каждый раз, как старый завоеватель изгонялся новым, — а именно, западный пограничный барьер, — еще не был в руках британцев. В период от 1838 до 1849 г. в войнах с сикхами и афганцами британское владычество было окончательно установлено в пределах этнографических, политических и военных границ всего ост-индского континента в результате насильственного присоединения Пенджаба и Синда[140]. Эти владения были нужны для того, чтобы отразить любое вторжение из Средней Азии, а также для противодействия России, продвигающейся к границам Персии. В течение этого последнего десятилетия к Британской Индии была присоединена территория площадью в 167000 квадратных миль с населением в 8572630 душ. Что касается внутреннего положения Индии, то все местные государства были теперь окружены английскими владениями, подчинены британскому сюзеренитету в той или другой форме и, за исключением только Гуджарата и Синда, отрезаны от морского побережья. Что же касается внешних сношений Индии, то отныне с ними было покончено. Только с 1849 г. существует единая великая англо-индийская империя.

Таким образом, британское правительство вело в течение двух столетий войны, прикрываясь именем Компании, пока, наконец, не были достигнуты естественные границы Индии. Мы понимаем теперь, почему в течение всего этого времени этому молчаливо потворствовали все партии в Англии, включая и тех, которые решили перекричать всех своими лицемерными воплями о мире после того, как завершится аrrоndissеmеnt {округление границ. Ред.} единой английской империи в Индии. Они, разумеется, сначала должны заполучить Индию, чтобы затем сделать ее объектом своей назойливой филантропии. Из этого нам становится ясным, почему с индийским вопросом в нынешнем, 1853, году дело обстоит иначе, чем во все предыдущие периоды возобновления хартии.

Подойдем к вопросу еще с одной точки зрения. Мы гораздо лучше поймем особенности кризиса, переживаемого законодательством об Индии, если рассмотрим все фазисы, через которые прошло развитие торговых сношений между Великобританией и Индией.

В начале деятельности Ост-Индской компании, в царствование Елизаветы, Компания получила разрешение для прибыльного ведения своей торговли с Индией ежегодно вывозить серебро, золото и иностранную монету на сумму в 30000 фунтов стерлингов. Это было нарушением всех предрассудков века, и Томас Ман вынужден был в «Рассуждении о торговле между Англией и Ост-Индией»[141], — изложив основы «системы меркантилизма» и признав, что драгоценные металлы являются единственным реальным богатством, которым какая-либо страна может обладать, — одновременно доказывать, что вывоз их может быть спокойно разрешен, если платежный баланс благоприятен для вывозящей нации. В этом смысле он утверждал, что импортируемые из Ост-Индии товары по преимуществу снова вывозятся в другие страны, откуда поступает значительно большее количество золота и серебра, чем требовалось для уплаты за эти товары в Индии. В том же духе сэр Джозая Чайлд написал «Трактат, в котором доказывается, что из всех видов внешней торговли самой национальной является торговля с Ост-Индией»[142]. Мало-помалу сторонники Ост-Индской компании становились все смелее, и можно отметить как курьез в этой странной индийской истории, что монополисты в Индии были первыми проповедниками принципа свободы торговли в Англии.

Требования парламентского вмешательства в дела Ост-Индской компании снова стали раздаваться в самом конце ХVII и в течение большей части ХVIII века, но уже не со стороны торгового, а со стороны промышленного класса. Именно в это время заявляли, что ввоз ост-индских хлопчатобумажных и шелковых тканей разоряет несчастных британских промышленников. Мнение это было высказано в сочинении Джона Поллексфена; «Несовместимость промышленного производства Англии и Индии», Лондон, 1697[143], заглавие которого нашло удивительное подтверждение 150 лет спустя, но совершенно в противоположном смысле. Тогда вмешался парламент. Актом 11-го и 12-го годов царствования Вильгельма III, глава 10, было запрещено ношение одежды из выделанных шелковых материй и из набивного или крашеного коленкора, ввезенных из Индии, Персии или Китая, и устанавливался штраф в 200 ф. ст. для тех лиц, которые держат у себя эти изделия или торгуют ими. Подобные же законы были изданы позже, в царствования Георгов I, II и III, под влиянием повторявшихся и в дальнейшем жалоб со стороны столь «просвещенных» британских промышленников. И таким образом, в течение большей части ХVIII столетия индийские промышленные изделия обычно ввозились в Англию лишь для того, чтобы быть проданными на континенте, а собственно английский рынок оставался для них закрытым.

Помимо парламентского вмешательства в ост-индские дела, вызванного назойливыми ходатайствами жадных английских промышленников, всякий раз, когда решался вопрос о возобновлении хартии, лондонские, ливерпульские и бристольские купцы прилагали все усилия к тому, чтобы сломить торговую монополию Компания и самим принять участие в этой торговле, которая считалась настоящим золотым дном. Вследствие этих домогательств в акт 1773 г., продлевавший срок действия хартии Компании до 1 марта 1814 г., был внесен пункт, согласно которому частным британским подданным разрешалось вывозить из Англии в Индию, а служащим Ост-Индской компании ввозить в Англию почти все виды товаров. Но эта уступка была обставлена условиями, уничтожавшими значение той ее части, которая касалась ввоза в Индию товаров частными купцами. В 1813 г. Компания оказалась неспособной противостоять дольше давлению широких торговых кругов, и если монополия на торговлю с Китаем была сохранена, то торговля с Индией была на известных условиях открыта для частной конкуренции. При возобновлении хартии в 1833 г. были отменены, наконец, и эти последние ограничения: Компании было вообще запрещено вести какую бы то ни было торговлю, ее торговый характер был уничтожен, и она лишена была своей привилегии запрещать британским подданным пребывание на индийской территории.

Между тем торговля с Ост-Индией пережила весьма серьезные перемены, совершенно изменившие отношение разных классов Англии к этой торговле. Сокровища, притекавшие из Индии в Англию в течение всего ХVIII в., приобретались не столько путем сравнительно незначительной торговли, сколько путем прямой эксплуатации страны и захвата огромных богатств, переправлявшихся затем в Англию. После устранения в 1813 г. препятствий для торговли, размеры торгового оборота с Индией в очень короткое время более чем утроились. Но это было еще не все. Весь характер этой торговли изменился. До 1813 г. Индия была преимущественно экспортирующей страной, между тем как теперь она стала страной импортирующей; и это развитие шло таким быстрым темпом, что уже в 1823 г. валютный курс, составлявший ранее обычно 2 шилл. 6 пенсов за рупию, упал до 2 шилл. за рупию. Индия, бывшая с незапамятных времен величайшей мастерской хлопчатобумажных изделий, которыми она снабжала весь мир, стала наводняться теперь английской пряжей и английскими хлопчатобумажными тканями. После того как собственные индийские изделия были изъяты из продажи в Англии или стали допускаться лишь на самых жестких условиях, Индию наводнили изделия английской промышленности, облагаемые небольшой и по существу лишь номинальной пошлиной, что привело к гибели местное, некогда столь славившееся хлопчатобумажное производство. В 1780 г. стоимость английской продукции, в том числе готовых изделий, составляла всего лишь 386152 ф. ст., стоимость золота и серебра, вывезенных в том же году, составляла 15041 ф. ст., причем общая стоимость всего экспорта в течение 1780 г. была равна 12648616 ф. ст., так что сумма торгового оборота с Индией составляла лишь 1/32 суммы всех оборотов внешней торговли. В 1850 г. стоимость всего экспорта в Индию из Великобритании и Ирландии составляла 8024000 ф. ст., причем стоимость одних только экспортируемых хлопчатобумажных товаров достигала 5220000 ф. ст., составляя более 1/8 стоимости всего экспорта Великобритании и более 1/4 стоимости всего ее экспорта хлопчатобумажных товаров за границу, Но в хлопчатобумажном производстве была занята теперь 1/8 часть населения Великобритании, и эта отрасль промышленности доставляла ей 1/12 всего ее национального дохода. После каждого торгового кризиса торговля с Ост-Индией все больше становилась для хлопчатобумажных фабрикантов делом первостепенной важности, и ост-индский континент стал действительно их лучшим рынком сбыта. В той же мере, в какой хлопчатобумажная промышленность приобретала жизненное значение для всего социального строя Великобритании, Ост-Индия стала приобретать жизненное значение для британской хлопчатобумажной промышленности.

До этого момента интересы плутократии, превратившей Индию в свою вотчину, олигархии, завоевавшей Индию своими армиями, и промышленных магнатов, наводнивших Индию своими товарами, совпадали. Но чем более увеличивалась зависимость английской промышленности от индийского рынка, тем более английские промышленники чувствовали необходимость создания новых производительных сил в Индии после того, как они разрушили ее собственную промышленность. Нельзя беспрерывно наводнять страну своими промышленными изделиями, не предоставляя ей возможности в свою очередь сбывать кое-какие продукты. Английские промышленники обнаружили, что их торговля сокращается, вместо того чтобы возрастать. За четырехлетний период, кончающийся 1846 г., стоимость импорта в Индию из Великобритании составляла 261 млн. рупий; за четырехлетие, кончающееся 1850 г., стоимость этого импорта достигла лишь 253 млн. рупий, между тем как стоимость экспорта за первый период равнялась 274 млн. рупий, а за следующий период — 254 млн. рупий. Промышленники увидели, что покупательная способность в отношении их товаров была доведена в Индии до самого низкого уровня, что — в то время как стоимость годового потребления их товаров на душу населения составляла в британской Вест-Индии около 14 шилл., в Чили 9 шилл. 3 пенса, в Бразилии 6 шилл. 5 пенсов, на Кубе 6 шилл. 2 пенса, в Перу 5 шилл. 7 пенсов, в Центральной Америке 10 пенсов — в Индии она составляла лишь около 9 пенсов. Затем наступил неурожай хлопка в Соединенных Штатах, причинивший в 1850 г. английским хлопчатобумажным промышленникам убытки на 11000000 ф. ст., и промышленники были раздражены тем, что они находятся в зависимости от Америки, вместо того чтобы получать в достаточном количестве хлопок-сырец из Ост-Индии. Кроме того, они видели, что все их попытки приложить капитал в самой Индии наталкиваются на препятствия и подвохи со стороны властей в Индии. Таким образом, Индия стала ареной борьбы между промышленным капиталом, с одной стороны, плутократией и олигархией — с другой. Промышленники, сознавая свое растущее влияние в Англии, требуют теперь уничтожения этих враждебных им сил в Индии, разрушения всего старого аппарата управления Индией и окончательной ликвидации Ост-Индской компании.

И, наконец, вот еще четвертая и последняя точка зрения, с которой следует рассматривать индийский вопрос. С 1784 г. финансовое положение Индии все более и более ухудшалось. Национальный долг достигает теперь 50 млн. ф. ст., источники доходов все более сокращаются и соответственно увеличиваются расходы; дефицит едва покрывается ненадежными доходами от налога на опиум, которые грозят теперь вообще иссякнуть, так как китайцы начали сами возделывать мак. Кроме того, предвидится увеличение расходов ввиду бессмысленной войны с Бирмой[144].

«Положение таково», — говорит г-н Дикинсон, — «что если потеря империи в Индии грозит Англии крахом, то и необходимость сохранить ее создает такое напряжение в наших финансах, которое чревато крахом»[145].

Таким образом, я показал, почему индийский вопрос впервые после 1783 г. стал английским вопросом и вопросом правительственным.

Написано К. Марксом 24 июня 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3816, 11 июля 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ИНДИЙСКИЙ ВОПРОС-ИРЛАНДСКОЕ АРЕНДНОЕ ПРАВО[146]

Лондон, 28 июня 1853 г.

Дебаты по предложению лорда Стэнли относительно Индии, начавшиеся 23-го, продолжавшиеся 24-го и затем перенесенные на 27-е сего месяца, все еще не закончились. Когда они, наконец, закончатся, я намерен резюмировать свои замечания по индийскому вопросу.

Так как коалиционное министерство, зависит от поддержки ирландской партии и так как все прочие партий, составляющие палату общин, настолько уравновешивают одна другую, что ирландцы в любой момент могут склонить чашу весов в угодную им сторону, то ирландским арендаторам собираются, наконец, сделать некоторые уступки. В «билле о правах, вытекающих из аренды» (в Ирландии), прошедшее в прошлую пятницу в палате общин, имеется пункт, согласно которому по окончании срока аренды арендатор должен получить денежную компенсацию за произведенные им улучшения, связанные с землей и не связанные с нею; новому арендатору предоставляется право учитывать их при оценке; что же касается улучшения самой почвы, то компенсация за нее должна быть оговорена в договоре между лендлордом и арендатором.

После того как арендатор в той или иной форме вложил свой капитал в землю, способствуя тем самым улучшению почвы — либо непосредственно, путем орошения, дренажа, внесения удобрений, либо косвенно, путем сооружения построек для сельскохозяйственных целей, — после всего этого вмешивается лендлорд и требует повышенной арендной платы. Если арендатор уступает, то получается, что он должен платить лендлорду проценты за свои собственные деньги. Если он упорствует, его бесцеремонно выбрасывают и заменяют новым арендатором, который в состоянии платить более высокую арендную плату вследствие издержек, произведенных его предшественниками; новый арендатор, в свою очередь, улучшает землю, в результате чего подобным же образом заменяется другим лицом или ставится в более тяжелые условия. С помощью такого простого способа класс не проживающих в стране лендлордов получал возможность прикарманивать не только труд, но и капитал целых поколений; каждое поколение ирландских крестьян опускалось ступенью ниже по общественной лестнице в прямом соответствии с теми усилиями, которые были затрачены крестьянами для улучшения своего положения и положения своих семей, и принесенными ради этого жертвами. Если арендатор был трудолюбив и предприимчив, то он облагался дополнительным побором именно вследствие своего трудолюбия и предприимчивости. Если, наоборот, он становился бездеятельным и небрежным, его корили «наследственными пороками кельтской расы». Следовательно, у него не оставалось никакого иного выхода, как сделаться паупером — обнищать из-за своего трудолюбия или из-за своего нерадения. В целях борьбы с подобным порядком вещей в Ирландии было провозглашено «арендное право» — право арендатора не на землю, а лишь на те улучшения, которые он производил на этой земле за свой собственный счет. Посмотрим, как «Тimеs» в своей субботней передовице пытается опровергнуть это ирландское «арендное право»[147].

«Существуют две главные системы фермерской аренды: либо арендатор может взять землю в аренду на точно установленное количество лет, либо его аренда может быть прекращена в любое время после определенного предупреждения. В первом случае совершенно очевидно, что он имеет возможность таким образом регулировать и распределять свои затраты, чтобы при всех, или почти при всех, условиях получить свою прибыль еще до окончания срока аренды. Во втором случае не менее очевидно, что арендатор не рискнет вложить свой капитал без нормальных гарантий получения дохода».

Там, где лендлорды имеют дело с классом крупных капиталистов, которые могут, как им заблагорассудится, помещать свои капиталы в торговлю, промышленность или сельское хозяйство, там, конечно, не приходится сомневаться в том, что подобные капиталистические арендаторы знают и при долгосрочной аренде и при аренде без определенного срока, как обеспечить себе «нормальный» доход за свои затраты. Но по отношению к Ирландии это предположение является совершенно ложным. Здесь вы имеете, с одной стороны, малочисленный класс монополистов земли и, с другой, — весьма многочисленный класс малоимущих арендаторов, которые лишены возможности выбирать способ применения своих ничтожных средств и могут вкладывать их лишь в одну отрасль производства, в земледелие. Они вынуждены поэтому становиться арендаторами без гарантии сроков аренды [tеnаnts аt will]. В качестве таковых они, естественно, рискуют лишиться своего дохода, если не вкладывают свой скудный капитал. Если же они вкладывают его в целях обеспечения своего дохода, они рискуют потерять и этот капитал.

«Может быть», — продолжает «Тimеs», — «нам возразят, что редко когда-либо по окончании срока аренды на участке не остается чего-либо, представляющего собой в той или другой форме собственности арендатора, и что за это он должен получить компенсацию. В этом замечании имеется доля истины, но вопрос о такого рода требовании при нормальных общественных условиях легко может быть улажен между лендлордом и арендатором, так как при всех обстоятельствах это требование можно учесть в первоначальном договоре. Но мы утверждаем, что эти отношения должны регулироваться общественными условиями, ибо, по нашему мнению, никакой парламентский акт не в состоянии заменить собой подобного фактора».

Действительно, при «нормальных общественных условиях» мы вовсе не нуждались бы в парламентском вмешательстве в ирландские арендные отношения, так же как при «нормальных общественных условиях» мы не испытывали бы нужды во вмешательстве солдата, полицейского и палача. Законодательство, суд и вооруженная сила — все это лишь плоды ненормальных общественных условий, препятствующих установлению между людьми таких отношений, которые делали бы ненужным насильственное вмешательство третьей верховной силы. Но, быть может, «Тimеs» превратился в социального революционера? Быть может вместо «парламентских актов» он желает социальной революции, которая бы реорганизовала «общественные условия», и вытекающего отсюда «устройства»? Англия разрушила условия жизни ирландского общества. Сначала она конфисковала землю, затем «парламентскими актами» задушила промышленность, наконец, вооруженной силой сломила активность и энергию ирландского народа. Таким образом Англия создала те отвратительные «общественные условия», которые дают возможность маленькой касте хищных лордиков диктовать ирландскому народу, на каких условиях ему дозволяется пользоваться землей и жить на ней. Народ, слишком слабый еще, чтобы произвести революцию в этих «общественных условиях», обращается к парламенту, требуя, по крайней мере, смягчения или регулирования этих условий. Но «нет», — заявляет «Тimеs», — «если вы не живете при нормальных общественных условиях, парламент не может исправить это положение». А если ирландский народ, по совету «Тimеs», попытался бы сам завтра исправить свои общественные условия, то тот же «Тimеs» первый бы апеллировал к штыкам и обрушился бы с потоком кровожадных угроз по адресу «кельтской расы с ее наследственными пороками», которой недостает англосаксонской склонности к мирному прогрессу и усовершенствованию в рамках закона.

«Если лендлорд», — пишет «Тimеs», — «намеренно наносит ущерб одному арендатору, то тем труднее ему будет найти другого; и поскольку все его занятие состоит в сдаче земли в аренду, он убедится, что ему становится все труднее сдавать ее».

В Ирландии дело обстоит как раз наоборот. Чем больший ущерб лендлорд наносит одному арендатору, тем легче он получает возможность угнетать другого. Арендатор, вступающий в пользование землей, служит орудием, которым наносится ущерб прежнему, выброшенному арендатору, а этот последний служит орудием порабощения нового. Что, по истечении известного времени, лендлорд, нанося ущерб своему арендатору, причинит ущерб самому себе и разорится сам, — это не только вероятно, это уже факт для Ирландии, факт, который, однако, является весьма сомнительным источником утешения для разоренного арендатора.

«Отношения между лендлордом и арендатором», — утверждает «Тimеs», — «это отношения между двумя торговцами».

Это именно та реtitiо рrinсiрii {недоказанная предпосылка. Ред.}, которая пронизывает всю передовицу «Тimеs». Нуждающийся ирландский арендатор целиком зависит от земли, в то время как земля принадлежит английскому лорду. С таким же основанием можно было бы объявить отношением между двумя торговцами отношение между грабителем, извлекающим свой пистолет, и путешественником — свой кошелек.

«Но», — говорит «Тimеs», — «в действительности отношения между ирландскими лендлордами и арендаторами скоро будут реформированы фактором более могущественным, чем законодательство. Земельная собственность быстро переходит в новые руки, и если эмиграция будет продолжаться в таких же масштабах, как в настоящее время, обработка земли в Ирландии также перейдет в другие руки».

Здесь, наконец, «Тimеs» сказал правду. Британский парламент воздерживается от вмешательства в такой момент, когда старая, отжившая система доводит до окончательного разорения сразу обе стороны: как богача-лендлорда, так в бедняка-арендатора. Первого повергает удар молотка комиссии, ведающей заложенными имениями, второй изгоняется вынужденной эмиграцией. Это напоминает нам старую историю о марокканском султане. Какая бы тяжба ни велась двумя сторонами, он не знал иного, более «могущественного фактора» для разрешения спора между ними, чем казнь обеих сторон.

«Ничто не может привести к большему хаосу», — заканчивает «Тimеs» свою статью об арендном праве, — «чем подобного рода коммунистическое распределение собственности. Единственным лицом, обладающим каким-либо правом на землю, является лендлорд».

Газета «Тimеs», по-видимому, подобно Эпимениду, проспала всю первую половину настоящего столетия и никогда не слыхала о горячей полемике, которая в течение всего этого времени велась по поводу притязаний лендлордов; эта полемика происходила не среди сторонников социальной реформы и коммунистов, а среди экономистов — истинных представителей британской буржуазии. Рикардо, создатель современной политической экономии в Великобритании, не полемизировал против «права» лендлордов, поскольку он был вполне убежден, что их притязания основаны на факте, но не на праве, а политическая экономия вообще не занимается вопросами права. Рикардо атаковал монополию на землю более простым, но зато более научным и потому более опасным способом. Он доказывал, что частная собственность на землю, в отличие от соответствующих требований сельскохозяйственного рабочего и фермера-арендатора, является отношением совершенно излишним и несовместимым со всей системой современного производства; что земельная рента — экономическое выражение этих отношений — могла бы с большой выгодой быть присвоена государством; что, наконец, интересы лендлорда противоположны интересам всех других классов современного общества. Было бы утомительно перечислять все выводы, которые извлекла из этих предпосылок школа Рикардо против монополии на землю. Для моей цели будет достаточно процитировать трех новейших английских авторитетов в области политической экономии.

Лондонский «Есоnоmist», — главный редактор которого г-н Дж. Уилсон является не только оракулом фритредеров, но также и оракулом вигов, и не только представителем вигов, но и неизменным придатком казначейства в каждом вигском или коалиционном министерстве, — в различных статьях утверждал, что, точно говоря, не может существовать права, разрешающего какому-либо индивиду или нескольким индивидам требовать исключительной собственности на землю нации.

Г-н Ньюмен в своих «Лекциях по политической экономии», Лондон, 1851 г., написанных с откровенно признаваемой целью опровергнуть социализм, утверждает:

«ни один человек не имеет и не может иметь естественного права на землю, если только он лично ее не занимает. Его право касается лишь пользования землей, но не больше. Любое иное право представляет собой продукт искусственного закона» (или парламентских актов, как выразился бы «Тimеs»)… «Если когда-нибудь земли не будет хватать для того, чтобы жить на ней, праву частных собственников удерживать ее в своих руках придет конец»[148].

В Ирландии дело обстоит именно так, и г-н Ньюмен недвусмысленно подтверждает обоснованность требований ирландских арендаторов, хотя его лекции и читались перед избранной аудиторией британской аристократии.

В заключение разрешите мне процитировать несколько выдержек из работы г-на Герберта Спенсера «Социальная статика», Лондон, 1851 г., также претендующей на полное опровержение коммунизма и признанной наиболее обстоятельным изложением фритредерских доктрин современной Англии.

«Никто не может пользоваться землей так, чтобы препятствовать остальным в пользовании ею подобным же образом. Справедливость, таким образом, не допускает собственности на землю, ибо тогда остальным приходилось бы жить на земле лишь с согласия собственников. Безземельные люди могли бы даже на основе права вообще быть изгнанными с земли… Никогда не могут быть обоснованными претензии считать существующие права на такого рода собственность законными. Если кто-нибудь и думает так, пусть обратится к хроникам. Первоначальные документы были написаны скорее мечом, чем пером. Не юристы, а солдаты были здесь нотариусами; удары служили ходячей монетой, идущей в уплату; для печатей кровь предпочитали воску. Могут ли иметь силу притязания, возникшие на таких основаниях? Едва ли. А если нет, что сказать тогда о правах всех последующих владельцев имений, приобретенных таким образом? Разве порождается продажей или передачей по наследству право там, где его прежде не существовало?.. Если один акт передачи не создает права, то могут ли это сделать многие акты?.. И согласно какой норме претензии, не имеющие силы, ежегодно получали эту силу?.. Право всего человечества на поверхность земного шара еще имеет силу, несмотря на все документы, обычаи и законы. Невозможно найти какой-либо способ, посредством которого земля может стать частной собственностью… Мы каждый день отрицаем лендлордизм нашим законодательством. Как могут быть проведены канал, железная дорога или тракт? Мы не проявляем щепетильности, чтобы захватить столько акров, сколько потребуется для этой цели. Мы не дожидаемся для этого чьего-либо согласия… Требуемая перемена была бы не чем иным, как переменой владельцев земли… Вместо того, чтобы быть собственностью отдельных лиц, земля принадлежала бы великой корпорации — обществу. Вместо того, чтобы брать в аренду свой участок у отдельного собственника, фермер арендовал бы его у нации. Вместо того, чтобы платить арендную плату агенту сэра Джона или его светлости, он платил бы ее агенту или субагенту общества. Управляющие имениями из частных служащих превратились бы в общественных чиновников, а система аренды в простое пользование землей… Доведенное до своей крайности притязание на исключительное обладание землей приводит к деспотизму землевладельцев»[149].

Таким образом, даже с точки зрения представителей современной английской политической экономии, правом на землю своей родной страны обладают только ирландские арендаторы и сельскохозяйственные рабочие, но отнюдь не английские узурпаторы-лендлорды, и «Тimеs», выступая против требований ирландского народа, вступает в прямое противоречие с британской буржуазной наукой.

Написано К. Марксом 28 июня 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3816, 11 июля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. РУССКАЯ ПОЛИТИКА ПО ОТНОШЕНИЮ К ТУРЦИИ. — * РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В АНГЛИИ[150]

Лондон, пятница, 1 июля 1853 г.

Начиная с 1815 г. великие европейские державы больше всего на свете боялись нарушения stаtus quо {существующего порядка, существующего положения. Ред.}. Но всякая война между какими-либо двумя из этих держав чревата ниспровержением stаtus quо. В этом кроется причина того, почему к захватам России на Востоке относились терпимо и почему от нее никогда не требовалось взамен ничего иного, кроме какого-либо, хотя бы и абсурдного, предлога, который давал бы западным державам возможность остаться нейтральными и избавлял бы их от необходимости препятствовать русской агрессии. Россию все время хвалили за терпеливость и великодушие, проявляемые ее «августейшим повелителем», который не только милостиво соглашался прикрывать неприкрытое постыдное раболепие западных кабинетов, но и имел великодушие поглощать Турцию не всю сразу, а по частям. Таким образом, русская дипломатия опиралась на трусость государственных деятелей Запада, и ее дипломатическое искусство постепенно стало настолько шаблонным, что историю нынешних переговоров можно почти буквально проследить в анналах прошлого.

Беспочвенность новых предлогов России стала очевидной после того, как султан {Абдул-Меджид. Ред.} в своем последнем фирмане на имя константинопольского патриарха сделал во всем, что касается религии, даже большие уступки, чем того требовал сам царь. Но, может быть, «умиротворение Греции»[151] является серьезным предлогом для вмешательства? Когда в свое время г-н де Виллель, желая рассеять опасения султана {Махмуда II. Ред.} и дать доказательство добрых намерений великих держав, предложил, чтобы «союзники прежде всего заключили договор, согласно которому Оттоманской империи гарантируется ее stаtus quо», этому предложению самым решительным образом воспротивился русский посол в Париже {Поццо-ди-Борго. Ред.}. Он заявил, что.

«Россия, проявляя великодушие в своих отношениях с Портой и безграничное уважение к желаниям своих союзников, тем не менее вынуждена сохранить исключительно за собой право улаживать свои собственные разногласия с Диваном; общая гарантия в отношении Оттоманской империи, не говоря уже о необычности и неожиданности такого акта, задела бы чувства его повелителя, равно как и приобретенные Россией права и те принципы, на которых последние покоятся»[152].

В настоящий момент Россия требует, чтобы ей разрешили оккупировать Дунайские княжества, отказывая Турции в праве рассматривать этот шаг как саsus bеlli {повод к войне. Ред.}.

В 1827 г. Россия требовала, чтобы ей разрешили «оккупировать Молдавию и Валахию от имени трех держав».

В своем манифесте от 2 апреля 1828 г. об объявлении войны русский император заявлял следующее:

«Мои союзники найдут во мне всегдашнюю готовность идти с ними нога в ногу в отношении выполнения Лондонского договора[153] и горячее стремление помочь им в той работе, которую наша религия и чувства, священные для всего человечества, делают предметом нашей заботливости; они найдут во мне всегдашнюю готовность использовать свое положение исключительно для того, чтобы ускорить выполнение договора от 6 июля».

В русском манифесте 1 октября 1829 г. провозглашалось, что; «Россия неизменно отклоняла от себя всякую мысль о завоеваниях, всякое стремление к расширению». И в то же время русский посол в Париже писал графу Нессельроде:

«Когда императорский кабинет обсуждал вопрос о том, настал ли момент поднять оружие против Порты, у некоторых, быть может, возникли сомнения относительно настоятельной необходимости этого шага, а именно у тех, кто недостаточно подумал о последствиях кровожадные реформ, которые только что с таким ужасным насилием проведены в жизнь главой Оттоманской империи.

Турецкая система была исследована императором, и его величество нашел, что она обнаруживает зачатки физической и моральной организации, которой она прежде не обладала. Если султан оказался в состоянии противопоставить нам более решительное и лучше организованное сопротивление уже сейчас, когда он едва только успел подготовить основы для своих новых планов реформ и улучшений, то насколько он был бы страшнее для нас, если бы имел время упрочить их. Раз уж создалось такое положение, мы должны почитать себя счастливыми, что успели перейти в наступление, прежде чем опасность возросла. Ибо всякая отсрочка могла бы лишь ухудшить наше положение и создать нам еще большие затруднения, чем те, с которыми мы встретились».

В настоящий момент Россия намеревается сначала предпринять агрессивный шаг, а затем уж разговаривать об этом. В 1829 г. князь Ливен писал графу Нессельроде:

«Мы ограничимся только общими местами, ибо всякое подробное сообщение о столь щекотливом предмете могло бы вызвать действительную опасность. Если мы когда-либо станем обсуждать вместе с нашими союзниками статьи договора с Портой, мы удовлетворим их лишь тогда, когда они возомнят, что заставили нас понести непоправимые жертвы. Мир должен быть подписан только в нашем собственном лагере, и Европа должна узнать о его условиях лишь после того, как он будет заключен. Протестовать тогда уже будет поздно, и Европа терпеливо подчинится тому, чему она уже не в состоянии будет помешать».

В настоящий момент Россия в течение нескольких месяцев под всевозможными предлогами откладывала энергичные действия, чтобы сохранить то положение вещей, которое, не будучи ни войной, ни миром, было для России приемлемым, для Турции же — гибельным. Точно таким же образом действовала Россия и в то время, о котором мы говорили выше, Поццо-ди-Борго так высказывался по этому поводу:

«Наша политика направлена к тому, чтобы в течение ближайших четырех месяцев ничего не произошло, и я надеюсь, что нам это удастся, ибо люди, вообще говоря, предпочитают выжидать. Но пятый месяц должен быть богат событиями».

После того как царь осыпал турецкое правительство величайшими оскорблениями я несмотря на то, что в данный момент он угрожает силой вырвать у него самые унизительные уступки, он тем не менее громко афиширует свою «дружбу к султану Абдул-Меджиду» и свои заботы о «сохранении Турецкой империи». Он сваливает на султана «ответственность» за то, что последний сопротивляется его «справедливым требованиям», за то, что он непрерывно «оскорбляет его дружбу и его чувства», отвергает его «ноты» и отклоняет его «покровительство».

Когда в 1828 г. Карл Х спросил у Поццо-ди-Борго, чем объясняются неудачи русского оружия в кампании этого года, последний ответил, что император, не желавший без крайней необходимости вести войну а l'оutrаnсе {не на жизнь, а на смерть. Ред.}, надеялся, что султан воспользуется его великодушием, но этот опыт не удался.

Незадолго до того, как Россия вступила в нынешний конфликт с Портой, она попыталась в связи с вопросом о политических эмигрантах создать всеобщую коалицию континентальных держав против Англии; когда же этот опыт не удался, она постаралась вызвать к жизни союз с Англией против Франции. Подобным же образом Россия в период 1826–1828 гг. запугивала Австрию «честолюбивыми планами» Пруссии, делая в то же время все возможное для усиления Пруссии и роста ее притязаний с тем, чтобы последняя могла играть роль противовеса Австрии. В своей теперешней циркулярной ноте[154] Россия выставляет Бонапарта единственным виновником нарушения мира, вызвавшим это нарушение своими притязаниями на святые места. В те же времена она устами Поццо-ди-Борго доказывала, что.

«всю тревогу, охватившую Европу, следует приписать интригам князя Меттерниха» и старалась «дать понять самому герцогу Веллингтону, что внимание, оказываемое им венскому кабинету, может нанести ущерб его влиянию на все другие кабинеты, а также придать делу такой оборот, что уже не Россия стремится к соглашению между Францией и Великобританией, а сама Великобритания, которая ранее отказывалась от союза с Францией ради сближения с венским кабинетом».

Россия подвергла бы себя теперь большому унижению, если бы отступила. Точно в таком же положении она оказалась после первой неудачной кампании 1828 года. В чем состояла тогда ее главная цель? Предоставим слово ее собственному дипломату:

«Вторая кампания необходима для того, чтобы добиться превосходства, требуемого для успешного ведения переговоров. Ко времени этих переговоров мы должны быть в состоянии быстро и энергично продиктовать свои условия…. Обладая большими возможностями для действий, его величество удовлетворится меньшими требованиями. Достижение этого превосходства должно, по моему мнению, явиться целью всех наших усилий. Это превосходство сделалось ныне условием нашего политического существования в том виде, в каком мы должны его сохранить и поддержать перед всем миром».

Но разве Россия не боится совместного выступления Англии и Франции? Конечно. В опубликованных во времена правления Луи-Филиппа секретных мемуарах о средствах, которыми располагает Россия для того, чтобы расстроить союз между Францией и Англией, содержится следующее место:

«Если вспыхнет война, в которой Франция и Англия будут выступать совместно, у России не будет никакой надежды на успех, пока этот союз не будет расстроен или пока Англия не согласится, по меньшей мере, на то, чтобы остаться нейтральной во время столкновений на континенте».

Вопрос стоит так: верит ли Россия в совместное выступление Англии и Франции? Обратимся снова к депешам Поццо-ди-Борго:

«С того момента, как мысль о гибели Турецкой империи перестала заслонять все остальное, стало невероятным, чтобы английское правительство решилось рисковать всеобщей войной ради избавления султана от необходимости согласиться на те или иные уступки, в особенности при том положении вещей, которое сложится к началу предстоящей кампании, когда все будет еще неопределенно и неясно. Эти соображения дают нам основание предположить, что упас нет никаких причин опасаться открытого разрыва со стороны Великобритании. Последняя ограничится тем, что посоветует Порте попросить мира и окажет ей всяческие добрые услуги во время переговоров, если таковые состоятся. Если же султан откажется или мы будем настаивать на своем, то дальнейших шагов Англия не предпримет».

Относительно мнения Нессельроде о «добром» Абердине как о министре в 1828 г. и как о министре в 1853 г. можно судить по следующей выдержке из депеши князя Ливена:

«При встрече со мной лорд Абердин вновь заверил меня в том, что в намерения Англии никогда не входило искать ссоры с Россией. Он боится, что в С.-Петербурге не вполне понимают позицию английского министерства. Лично же он находится в щекотливом положении. Общественное мнение всегда готово разразиться против России. Британское правительство не может постоянно бросать ему вызов. Да и было бы опасно возбуждать общественное мнение по таким вопросам, с которыми тесно связаны национальные предрассудки. Но, с другой стороны, Россия может с полным доверием рассчитывать на дружеское расположение английского министерства, которое против этих предрассудков ведет борьбу».

Если чему и следует удивляться в связи с нотой г-на Нессельроде от 11 июня, то не «бесстыдной смеси из заявлений, которые опровергаются делами, и угроз, которые прикрываются декламацией», а тому приему, который впервые был оказан Европой русской дипломатической ноте, вызвавшей у западного мира вместо обычного почтительного трепета и восхищения краску стыда за прошлое и презрительный смех по поводу этого бесстыдного нагромождения дерзких притязаний, хитрости и подлинного варварства. И все же циркулярная нота Нессельроде и «сверхультиматум» от 16 июня были ничуть не хуже хваленых шедевров Поццо-ди-Борго и князя Ливена. А граф Нессельроде был и в то время, как и теперь, главой русской дипломатии.

Существует забавный анекдот о двух персидских естествоиспытателях, исследовавших медведя. Один из них, никогда не видавший подобного животного, спросил, рождает ли оно живых детенышей или же кладет яйца. Второй, более осведомленный, ответил: «Это животное на все способно». Русский медведь несомненно способен на все, в особенности когда он знает, что другие звери, с которыми ему приходится иметь дело, ни на что не способны.

Еn раssаnt {Попутно. Ред.} я хотел бы упомянуть о знаменательной победе, только что одержанной Россией в Дании, где королевское послание одобрено большинством в 119 голосов против 28, Текст гласит следующее:

«В соответствии с § 4 конституции от 5 июня 1849 г. объединенный парламент дает, со своей стороны, согласие на проведение указа его величества о порядке престолонаследия во всем Датском королевстве, согласно королевскому посланию о престолонаследии от 4 октября 1852 г., возобновленному 13 июня 1853 года».

Забастовки и союзы рабочих возникают и распространяются быстрым темпом и в небывалых размерах. Передо мной отчеты о забастовках фабричных рабочих всевозможных профессий в Стокпорте; кузнецов, прядильщиков, ткачей и т. д. в Манчестере; ковровщиков в Киддерминстере; углекопов на Рингвудских копях близ Бристоля; ткачей в Блэкберне и Даруэне; столяров-краснодеревщиков в Бостоне; белильщиков, аппретурщиков, красильщиков и ткачей на механических станках в Болтоне и его окрестностях; ткачей в Барнсли; рабочих шелкоткацкого производства в Спиталфилдсе; рабочих кружевного производства в Ноттингеме; рабочих всех профессий в Бирмингемском округе и во многих других местах. С каждой почтой приходят новые известия о забастовках. Прекращение работы принимает эпидемический характер. Каждая крупная стачка вроде стокпортской, ливерпульской и т. д. неизбежно порождает целую серию более мелких забастовок, так как значительная часть рабочего люда не в состоянии успешно сопротивляться хозяевам, не обратившись за поддержкой к своим товарищам-рабочим в других частях королевства, а эти последние, чтобы прийти на помощь своим собратьям, в свою очередь выдвигают требование повышения заработной платы. Кроме того, для каждой местности стало как бы делом чести и общим интересом не соглашаться на худшие условия, чтобы тем самым не допускать изоляции своих товарищей-рабочих в их борьбе. Поэтому забастовки в одном месте находят себе отклик в виде забастовок в самых отдаленных местностях. В некоторых случаях требование повышения заработной платы означает всего лишь требование урегулирования вопроса о старой задолженности хозяев. Так было во время большой забастовки в Стокпорте.

В январе 1848 г. стокпортские фабриканты провели общее снижение заработной платы на 10 % для всех категорий фабричных рабочих. Согласие на это снижение было дано на том условии, что при первом улучшении конъюнктуры эти 10 % будут восстановлены. Ввиду этого в начале марта 1853 г. рабочие напомнили своим хозяевам об обещанной десятипроцентной прибавке. Не придя к соглашению с предпринимателями, они объявили забастовку, в которой приняло участие свыше 30000 человек. В большинстве случаев фабричные рабочие определенно заявляли, что они имеют право на долю тех доходов, которые страна, и в особенности их хозяева, получают в результате процветания.

Отличительной чертой нынешних забастовок является то, что они начались среди низших слоев неквалифицированных (не фабричных) рабочих — рабочих, непосредственно испытывающих теперь влияние эмиграции, иначе говоря среди различных слоев некадровых мастеровых, лишь позднее забастовки охватили фабричный пролетариат крупных промышленных центров Великобритании. В прежнее время забастовки, наоборот, всегда начинались среди верхушки фабричных рабочих — механиков, прядильщиков и т. д., распространялись затем на низшие слои этого громадного промышленного роя и только потом уже охватывали мастеровых. Это явление следует приписать исключительно влиянию эмиграции.

Существует категория филантропов и даже социалистов, которая считает забастовки весьма вредными для интересов «самих рабочих» и усматривает свою главную задачу в том, чтобы изыскать способ обеспечения постоянных средних ставок заработной платы. Не говоря уже о том, что наличие промышленных циклоп с их различными фазами делает невозможными какие-либо средние ставки подобного рода, — я, в противоположность этому взгляду, убежден, что попеременные повышения и падения заработной платы и возникающие на этой почве постоянные конфликты между хозяевами и рабочими являются при современной организации производства необходимым средством для того, чтобы пробудить энергию трудящихся, сплотить их в единый великий союз на борьбу против посягательств правящего класса и не допустить их превращения в апатичные, тупые, более или менее сытно накормленные орудия производства. При общественном строе, основанном на антагонизме классов, тот, кто хочет воспрепятствовать рабству не только на словах, но и на деле, должен решиться на войну. Чтобы правильно оценить значение забастовок и рабочих союзов, мы не можем позволить ввести себя в заблуждение тем обстоятельством, что их экономические результаты внешне незначительны, — мы должны иметь в виду прежде всего их моральные и политические последствия. Если бы не было сменяющих друг друга продолжительных фаз застоя, процветания, лихорадочного возбуждения, кризиса и крайнего упадка, через которые проходит современная промышленность в своих периодически повторяющихся циклах, если бы не было обусловленного этой сменой фаз повышения и понижения заработной платы и постоянной, тесно связанной с этими колебаниями заработной платы и прибыли, войны между хозяевами и рабочими, рабочий класс Великобритании и всей Европы был бы подавленной, умственно отсталой, внутренне опустошенной, покорной массой, для которой освобождение собственными силами было бы так же невозможно, как для рабов Древней Греции и Рима. Мы не должны забывать, что забастовки и объединения крепостных явились источниками возникновения средневековых коммун и что эти коммуны были, в свою очередь, колыбелью ныне правящей буржуазии.

В одной из своих последних статей я указывал на значение, которое должна приобрести нынешняя борьба рабочих для чартистского движения в Англии. Мое предположение подтвердилось результатами, достигнутыми за первые две недели кампании, возобновленной лидером чартистов Эрнестом Джонсом. Первый большой митинг под открытым небом должен был, как вы знаете, состояться на холме Блэкстон-Эдж. 19-го прошлого месяца туда прибыли ланкаширские и йоркширские делегаты местных чартистских групп и образовали делегатский совет. Петиция Эрнеста Джонса с требованием Хартии была единогласно одобрена, равно как и петиции, которые были представлены от имени собраний, состоявшихся в обоих графствах. Подачу ланкаширской и йоркширской петиций решено было поручить г-ну Апсли Пеллатту, депутату парламента от Саутуарка, который согласился передавать все чартистские петиции. Что касается главного митинга, то самые ярые оптимисты полагали, что он не состоится, потому что погода была ужасная, гроза усиливалась с каждой минутой и дождь все время лил как из ведра. Сперва показались только отдельные небольшие группы, взбиравшиеся на холм, но вскоре стали появляться более многочисленные партии, и с возвышенности, откуда открывается вид на окрестные долины, стали виднеться на всем пространстве, какое можно было рассмотреть сквозь густую завесу дождя, узкие, но непрерывные ленты людей, которые тянулись отовсюду по дорогам и тропинкам, ведущим от соседних селений. Ко времени, назначенному для начала митинга, свыше 3000 человек собралось на холме, находившемся на отдаленном расстоянии от каких-либо поселков и строений, и во время продолжительных речей ораторов участники митинга, несмотря на отчаянный ливень, до конца оставались на месте.

Внесенная г-ном Эдуардом Хусоном резолюция, в которой указывалось, что «социальные тяготы, лежащие на рабочем классе Англии, являются плодом классового законодательства и единственной мерой против такого классового законодательства является принятие Народной хартии», была поддержана г-ном Гаммеджем, членом чартистского Исполнительного комитета[155], и г-ном Эрнестом Джонсом. Я приведу некоторые отрывки из речей этих ораторов.

«Предложенная резолюция», — сказал г-н Гаммедж, — «объясняет народные тяготы классовым законодательством. Я думаю, что ни один человек, следивший за ходом событий, не станет оспаривать этого мнения. Так называемая палата общин оставалась глуха ко всем жалобам масс, и когда народ громко заявлял о своих бедствиях, он встречал только насмешки и издевательства со стороны людей, выдающих себя за представителей нации; а если в виде исключения голос народа находил иногда отклики в палате, он неизменно заглушался улюлюканьем разбойничьего большинства наших классовых законодателей. (Громкие аплодисменты.) Палата общин не только отказывалась удовлетворить справедливые требования народных масс, но отказывалась даже обследовать их социальное положение. Все вы, вероятно, помните, что не так давно г-н Слейни внес в палату предложение о назначении постоянной комиссии для обследования условий жизни народа и для определения мер помощи, но палата так твердо решила уклониться от обсуждения этого вопроса, что при внесении указанного предложения только 26 депутатов оказались на место и заседание палаты было перенесено из-за отсутствия кворума. (Громкие возгласы: «Позор, позор!») Когда предложение было снова внесено, г-н Слейни не только не имел никакого успеха, но, насколько помнит оратор (г-н Гаммедж), даже приступить к обсуждению вопроса выразило готовность лишь 19 присутствующих депутатов из 656 достопочтенных джентльменов. Если я вам расскажу о действительном положении народа, я думаю, вы согласитесь со мной, что причин для расследования этого вопроса более чем достаточно. Экономисты утверждают, что ежегодная продукция нашей страны оценивается в 820000000 фунтов стерлингов. Считая, что в Соединенном королевстве имеется 5000000 рабочих семей и что средний доход каждой из этих семей равняется 15 шиллингам в неделю, что, впрочем, мне представляется слишком высокой цифрой по сравнению с действительным доходом (возгласы: «Даже чересчур высокая!»), — принимая все-таки за среднюю цифру эти 15 шиллингов, мы обнаруживаем, что из своей гигантской годовой продукции рабочие получают жалкую долю в сто девяносто пять миллионов (возгласы: «Позор!»), а все остальное идет в карманы тунеядцев-лендлордов, ростовщиков и вообще класса капиталистов… Нужно ли доказывать, что эти люди — грабители? Самые злостные воры — это не те, которые сидят за решеткой в наших тюрьмах; самые крупные и ловкие воры— это те, кто грабят народ с помощью ими же созданных законов, и этот крупный грабеж является настоящей причиной всех мелких грабежей, которые совершаются в стране…»[156]

Перейдя затем к анализу состава палаты общин, г-н Гаммедж отметил, что, принимая во внимание, к каким классам принадлежат и какие классы представляют члены этой палаты, нельзя и думать, что между ними и миллионами трудящихся может быть какое-либо, даже самое слабое взаимопонимание. В заключение оратор заявил, что народ должен хорошо уяснить себе свои социальные права.

Г-н Эрнест Джонс сказал:

«Мы провозглашаем сегодня наше требование, чтобы Хартия стала законом. (Громкие аплодисменты.) Я призываю вас вернуться в ряды великого движения, ибо я убежден, что для этого настало время, что успех зависит теперь от вас, и я страстно желаю, чтобы вы не упустили благоприятного момента. Оживление в промышленности и торговле и эмиграция придают вам на время силу, и от того, как вы ее используете, зависит ваше будущее. Если вы используете ее только для удовлетворения ваших текущих нужд, вас ждет поражение, как только изменятся нынешние условия. Но если вы используете свою силу не только для укрепления вашего настоящего положения, но и для обеспечения будущего, вы восторжествуете над всеми вашими врагами. Если оживление в промышленности и торговле и эмиграция являются для вас источником силы, эта сила должна будет исчезнуть вместе с прекращением торгового оживления и эмиграции, и вы попадете в худшее рабство, чем когда-либо, если не позаботитесь о себе теперь. (Возгласы: «Правильно, правильно!») Больше того, причины, обусловливающие вашу силу сейчас, очень скоро станут источником вашей слабости. Эмиграция, которая уменьшает количество рабочих рук, вскоре начнет в еще большей мере уменьшать спрос на труд… делах наступит застой, и я спрашиваю вас — в какой мере вы подготовлены к этому? Вы участвуете в славном движении рабочих за сокращение рабочего времени и повышение заработной платы и вы на деле добились кое-чего в этом отношении. Но заметьте! Вы добились этого не через парламент. Заметьте! Замысел предпринимателей таков: будем тешить их мелкими подачками, но не дадим им ни одного закона! Не станем проводить билль о заработной плате в парламенте, но выполним кое-какие его требования на фабрике. (Возгласы: «Слушайте!») Наемные рабы скажут тогда: «Нам нет надобности в какой-либо политической организации для борьбы за билль о десятичасовом рабочем дне или за законы, регулирующие заработную плату. Мы добились своего сами, без парламента». Да, но можете ли вы удержать завоеванное без парламента? Что дало вам победу? — Оживление в промышленности и торговле. Что отнимет у вас ее плоды? — Застой в промышленности и торговле. Ваши хозяева знают это. Поэтому они сокращают ваш рабочий день, увеличивают вашу заработную плату или возвращают ту ее часть, которую они удержали, надеясь, что вы откажетесь от создания собственной политической организации для проведения этих мер. (Аплодисменты.) Они сокращают рабочий день, хорошо зная, что скоро им придется сократить работу своих фабрик, они увеличивают вашу заработную плату, хорошо зная, что скоро им вообще не придется платить никакой заработной платы тысячам из вас. И в то же время они — в частности фабриканты центральных графств — говорят вам, что даже если бы неугодные им законы прошли, это только заставило бы их искать другие средства для вашего ограбления — таков был прямой смысл их заявлений. Итак, во-первых, вы не можете добиться нужных вам законов, потому что у вас нет народного парламента, а во-вторых, если бы такие законы и прошли, фабриканты, как сами они это утверждают, все равно будут уклоняться от их выполнения. (Громкие возгласы: «Правильно!») И я спрашиваю вас, насколько вы подготовлены к будущему? Насколько вы используете ту большую силу, которой вы в данный момент обладаете? Ибо вы будете совершенно бессильны, если не подготовитесь теперь же; вы потеряете все, что завоевали. Ведь мы собрались здесь сегодня именно для того, чтобы показать вам, каким образом вы можете сохранить и расширить свои завоевания. Некоторые думают, что чартистская организация может послужить помехой для рабочего движения. Боже правый! Да ведь только чартистская организация и может привести его к победе… Работник не в состоянии обходиться без предпринимателя, если он не может сам добыть себе работу. Но работник не может сам добыть себе работу, если он не владеет средствами труда — землей, кредитом и машинами. Он никогда не овладеет ими, пока не покончит с земельной, денежной и торговой монополиями, а сделать это он не может, не овладев государственной властью. Почему вы добиваетесь закона о десятичасовом рабочем дне? Если политическая власть не нужна для обеспечения свободы рабочих, к чему тогда вообще идти в парламент? Почему не перенести свою деятельность сразу же на фабрику? Да потому, что вы знаете, вы чувствуете, вы всеми своими действиями молчаливо подтверждаете, что без овладения политической властью невозможно социальное освобождение. (Громкие аплодисменты.) И вот я обращаю ваше внимание на основу политической власти — на всеобщее избирательное право — на Хартию. (Гром аплодисментов)… Быть может, скажут: «Почему не подождать наступления кризиса, когда миллионы сами присоединятся к нам?» — Потому что нам нужно движение, порожденное не чувством опасности и возбуждением, а основанное на спокойном убеждении и нравственной силе. Мы хотим, чтобы вы не отдавались порыву чувств, а руководствовались голосом рассудка. И вот мы призываем вас к восстановлению нашей организации, чтобы вы могли управлять стихиями, а не становиться их игрушкой. Застой в торговле будет снова сопровождаться революцией на континенте, и нам нужно воздвигнуть надежный маяк чартизма, который освещал бы нам путь среди хаоса, вызванного бурей. Итак, мы провозглашаем сегодня восстановление нашего движения, и, чтобы добиться официального признания, мы избираем путь обращения к парламенту — не потому, что мы рассчитываем на принятие им нашей петиции, а потому, что мы используем его в качестве наиболее подходящего рупора для того, чтобы возвестить миру о нашем воскресении из мертвых. Да, те самые люди, которые недавно объявили о нашей смерти, будут иметь теперь сомнительное удовольствие объявить, что мы снова воскресли, и наша петиция есть только метрическое свидетельство, возвещающее о нашем новом рождении». (Гром аплодисментов.)[157]

Резолюция Хусона и петиция парламенту были единодушно и с энтузиазмом приняты как на этом митинге, так и на последующих митингах, состоявшихся на той же неделе.

На митинге в Блэкстон-Эдж Эрнест Джонс сообщил о смерти Бенджамина Растона — рабочего, который семь лет тому назад был председателем большого чартистского митинга, состоявшегося в той же местности[158]. Джонс предложил превратить похороны Растона в большую политическую демонстрацию, связав эти похороны с чартистским митингом в Уэст-Райдинге в пользу принятия Хартии. Это будет, сказал он, наиболее достойный способ проводить прах скончавшегося ветерана. И нужно заметить, что летописи британской демократии не знают демонстрации, подобной той, которой были отмечены восстановление чартизма в Уэст-Райдинге и похороны Бенджамина Растона, состоявшиеся в прошлое воскресенье; число собравшихся в Галифаксе превысило 200000, — чего не бывало даже во времена наибольшего возбуждения. Людям, которые судят об английском обществе только по его тупой, апоплексической внешности, я посоветовал бы побывать на таких рабочих собраниях и заглянуть в те глубины, где действуют силы, призванные разрушить это общество.

Коалиционное министерство выиграло предварительное сражение по индийскому вопросу: предложение лорда Стэнли об отсрочке принятия законодательных мер было отклонено большинством в 184 голоса. Срочные дела вынуждают меня отложить свои комментарии по поводу этого голосования.

Написано К. Марксом 1 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3819, 14 июля 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ВОПРОС О ТУРЕЦКОЙ ВОЙНЕ. — ГАЗЕТА «NЕW-YОRК ТRIВUNЕ» В ПАЛАТЕ ОБЩИН. — УПРАВЛЕНИЕ ИНДИЕЙ[159]

Лондон, вторник, 5 июля 1853 г.

24 июня курьер доставил в Петербург сообщение об отклонении Решид-пашой русского сверхультиматума и через три дня к князю Горчакову был послан специальный курьер с приказом форсировать Прут и оккупировать Дунайские княжества.

Австрийское правительство направило к царю графа Дьюлаи с чрезвычайной миссией; он, несомненно, должен был предупредить царя об угрозе революции, которую таит в себе всякая общеевропейская война. О характере ответа русского кабинета в данном случае можно судить по тому ответу, который был им дан на подобное же представление той же державы в 1829 году. Вот его содержание:

«В связи с этим австрийский кабинет снова перечисляет все основания для тревоги, порождаемой брожением, которое по его мнению и согласно имеющейся у него информации господствует далеко не в одной стране, а также успехи, достигнутые в последнее время революционными стремлениями. Эти опасения особенно ясно выражены в письме императора Франца» (Николаю). «Мы далеки от того, чтобы отрицать ту опасность, на которую нам указывает Австрия. Поскольку в результате иностранных влияний сопротивление Порты приобретает характер упрямства, что откладывает — вопреки нашим желаниям и надеждам — прекращение данного кризиса и даже требует от нас удвоенных усилий и готовности пойти на новые жертвы, Россия более чем когда-либо вынуждена посвятить все свои заботы тем интересам, которые непосредственно касаются ее чести и благосостояния ее подданных. В силу этого средства, которые она могла бы противопоставить вспышке революционного духа в остальной части Европы, в настоящее время, по необходимости, окажутся скованными. Из всех держав Австрия поэтому наиболее заинтересована в заключении мира, но предстоящий мир должен быть почетным для императора и выгодным для его империи. Если договор, который мы должны будем подписать, не имел бы подобного характера, то политическому весу и влиянию России был бы нанесен роковой удар; Россия утратила бы свой престиж как могучая сила, и та моральная поддержка, которую она, возможно, будет призвана оказать в случае непредвиденных обстоятельств дружественным и союзным державам, оказалась бы непрочной и безрезультатной». (Секретное послание графа Нессельроде г-ну Татищеву от 12 февраля 1829 г., С.-Петербург.)[160].

Газета «Рrеss» в номере за прошлую субботу сообщает, что царь, раздосадованный поведением Англии и в особенности лорда Абердина, дал указание г-ну Бруннову не поддерживать больше никаких отношений с этим «добрым» стариком, а ограничиться официальными сношениями с министром иностранных дел.

Венская газета «Llоуd»[161], орган австрийских банковских магнатов, настроена весьма решительно в пользу сближения Австрии с Англией и Францией в целях противодействия агрессивной политике России.

Вы, вероятно, помните, что коалиционное министерство потерпело 14 апреля поражение в связи с предложением об отмене налога на объявления. 1 июля ему пришлось испытать еще два поражения по этому же вопросу. Г-н Гладстон выступил в этот день с предложением снизить налог на объявления с 1 шилл. 6 пенсов до 6 пенсов и распространить его на объявления, публикуемые во всех журналах, брошюрах и других печатных изданиях. Поправка г-на Милнера Гибсона, предложившего отменить все существующие налоги на объявления, была отклонена 109 голосами против 99. Когда после этого сторонники г-на Гладстона, считавшие, что победа уже одержана, покинули палату, предпочтя присутствовать на званых обедах или на придворном балу, слово взял г-н Брайт и произнес чрезвычайно сильную речь против налогов на знание вообще и в частности против штемпельного сбора и налога на объявления. Я приведу из его речи несколько отрывков, которые могут вас заинтересовать.

«Он (г-н Брайт) сказал, что держит в руках газету таких же размеров, как любая лондонская ежедневная газета без приложений, и что, на его взгляд, эта газета ничуть не хуже всех издающихся в Лондоне газет. Напечатана она более изящным шрифтом, чем любая лондонская ежедневная газета. Бумага превосходна — она вполне удовлетворяет всем газетным требованиям. По своей печати она вряд ли может быть превзойдена, и она содержит больше материалов, чем любая ежедневная лондонская газета ее формата. Первая, вторая и третья полосы заполнены объявлениями. В номере помещены: пространная статья об исследованиях американской Ассоциации художеств, передовая, дающая сводку всех последних известий из Европы, передовая, посвященная дебатам о рыбных промыслах, и, наконец, передовая, с которой он целиком согласен и в которой доказывается, что публичные банкеты представляют собой общественное бедствие. (Возгласы: «Правильно, правильно!» Смех.) Ему приходилось читать статьи, которые с точки зрения стиля написаны, может быть, лучше, но никогда он не встречал статей, выдержанных в более достойном тоне и более полезных. Далее в газете имеются такие статьи, как «Через три дня по возвращении из Европы», «Прибытие парохода «Азия»» и сжатый обзор всех последних новостей из Европы. Из Великобритании был получен подробный разбор бюджета, внесенного достопочтенным джентльменом {Гладстоном. Ред.}. Этот бюджет в некоторых своих частях одобряется, а в других — не одобряется, а что касается положений манчестерской школы, то они совершенно не одобряются[162]. (Смех.) Далее идет сообщение о визите г-жи Стоу в Эдинбург, длинная статья из лондонского «Тimеs» о тяжелом положении портных, корреспонденции из Греции, Испании и других стран континента, статья о выборах в Атлоне и избрании в парламент генерал-солиситора ее величества ровно 189 голосами — весьма любопытное обстоятельство для американского читателя! Затем имеется несколько столбцов обычной хроники и весьма тщательно составленные таблицы, характеризующие состояние торговли и рынка. Газета систематически выступает против употребления спиртных напитков и против рабства, и он [Брайт] позволяет себе сказать, что в Лондоне в настоящее время нет газеты, которая была бы лучше, чем эта. Название этой газеты — «Nеw-Yоrк Тribunе»; каждое утро она регулярно появляется на столе каждого нью-йоркского рабочего, пожелавшего истратить на ее покупку 1 пенни. (Возгласы: «Слушайте, слушайте!») Оратор хотел бы задать правительству следующий вопрос: каким образом и во имя какой полезной цели и в силу каких фискальных соображений допускается, чтобы лондонскому рабочему приходилось платить 5 пенсов за утреннюю газету, между тем как его непосредственный конкурент в Нью-Йорке может покупать газету за 1 пенни? Мы открыто на глазах у всего мира соревнуемся с Соединенными Штатами; но если наши мастеровые вынуждены либо совсем обходиться без газеты, либо платить за нее 5 пенсов, либо читать ее в трактирах, тогда как в Соединенных Штатах каждый мастеровой может приобрести газету за 1 пенни, разве возможна при таких условиях какая-либо конкуренция на равных началах между мастеровыми этих двух стран? Подобным же образом трудно утверждать, что английский торговец, не видавший в глаза прейскуранта, может с такой же легкостью вести свои дела, как и торговец, ежедневно пользующийся этим преимуществом. (Возгласы: «Правильно, правильно!»)… Если канцлер казначейства станет возражать сказанному, оратор прямо и без колебаний заявит ему, что причиной этих возражений является тайная боязнь свободы печати; когда достопочтенный джентльмен говорил о финансовых затруднениях, то, утверждает оратор, это была лишь маскировка, скрывавшая его тайные опасения, как бы народ не получил свободу печати и более широкие источники политической информации. (Возгласы: «Правильно!») Только боязнь, что печать станет свободной, побуждала держаться за 6-пенсовый налог на объявления, который якобы необходим как подкрепление штемпельного сбора».

После этого г-н Крофорд предложил заменить цифру в 6 пенсов цифрой в 0 пенсов. Г-н Кобден поддержал это предложение; в ответ на утверждение г-на Гладстона, что налог на объявления не может серьезно повлиять на распространение дешевых газет, Кобден напомнил ему о заявлении, сделанном Хорасом Грили перед комиссией, обсуждавшей этот вопрос в 1851 году.

«Г-н Грили был одним из комиссаров большой выставки и владельцем той самой газеты, на которую только что ссылался его многоуважаемый друг, г-н Брайт. На вопрос, каковы были бы последствия введения налога на объявления в Америке, г-н Грили ответил, что этот налог привел бы новые американские газеты к гибели».

Тогда взял слово лорд Джон Рассел и заявил довольно раздраженным тоном, что едва ли можно считать честными попытки при отсутствии стольких членов палаты отменить уже принятые решения. Лорд Джон, разумеется, запамятовал, что как раз по вопросу о налоге на объявления его коллеги в свое время были побиты большинством всего лишь в 40 голосов, а теперь получили большинство только в 10 голосов. Несмотря на сделанное лордом Джоном назидание по поводу «конституционной» щепетильности, предложение Гладстона о налоге в 6 пенсов на каждое объявление было отвергнуто 68 голосами против 63 и поправка г-на Крофорда была принята 70 голосами против 61. Г-н Дизраэли и его друзья голосовали вместе с представителями манчестерской школы.

Как бы отдавая должное огромной важности и необъятности вопроса, палата общин придала дебатам об Индии необычайно затяжной и широкий характер, хотя следует сказать, что эти дебаты были лишены всякой глубины и значительности. Голосование, обеспечившее министерству большинство в 322 голоса против 142, находится в обратном отношении к характеру самих дебатов. Дебаты не дали министерству ничего, кроме терний, и сэр Чарлз Вуд сыграл роль осла, официально выпущенного для того, чтобы их пожирать. А в результате голосования — сплошные розы, и тот же сэр Чарлз Вуд провозглашен вторым Ману. Те же самые люди, которые опровергали проект министерства своими аргументами, провели его своими голосами. Ни один из защитников билля не осмелился оправдывать его по существу; наоборот, все они, защищая билль, оправдывались сами: одни тем, что он все же представляет собой маленькую частицу правильно задуманного мероприятия, другие тем, что он в сущности вообще не является мероприятием. Первые утверждают, что они подправят билль в комитете, а последние заявляют, что сорвут с него все его псевдореформаторские украшения.

Министерство вышло победителем, потому что больше половины торийской оппозиции разбежалось, а значительная часть остальных тори переметнулась во главе с Херрисом и Инглисом в лагерь Абердина; что же касается 142 голосов, поданных против билля, то из них 100 принадлежат фракции Дизраэли, а 42 — представителям манчестерской школы, поддержанным несколькими недовольными ирландцами и несколькими «дикими». Оппозиция внутри оппозиции еще раз спасла министерство.

Г-н Халлидей, один из чиновников Ост-Индской компании, на вопросы комиссии по расследованию заявил:

«Тот факт, что хартия предоставляет Ост-Индской компании арендные права на двадцать лет, рассматривается населением Индии как сдача на откуп его самого».

На этот раз хартия по крайней мере не была возобновлена на определенный срок, и по желанию парламента она может быть отменена в любое время. Таким образом, Компания, занимавшая до сих пор весьма солидное положение наследственного арендатора, должна будет опуститься до шаткого положения арендатора без гарантии сроков аренды [tеnаnt аt will]. Население Индии от этого только выиграет. Коалиционному министерству удалось оставить открытым, подобно всем остальным вопросам, и вопрос об управлении Индией. А палата общин, со своей стороны, выдала себе еще раз свидетельство о бедности, подтвердив одним и тем же голосованием и свою неспособность выработать закон и свое нежелание отложить его разработку.

Со времен Аристотеля мир был наводнен огромным количеством исследований, иногда талантливых, иногда абсурдных, на тему: кто должен быть наделен правительственной властью. Но впервые в анналах истории собрание мудрейших законодателей народа, владычествующего над другим народом, который насчитывает 156 миллионов человек и населяет территорию в 1368113 квадратных миль, на своем торжественном и публичном заседании разрешало необычный вопрос: кто из них обладает действительной властью управлять чужим народом в сто пятьдесят миллионов душ? В британском собрании мудрейших не нашлось Эдипа, который сумел бы разрешить эту загадку. Все дебаты вращались исключительно вокруг нее, но хотя голосование уже проведено, никакой определенности в вопрос об управлении Индией внесено не было.

То, что Индия испытывает хронический финансовый дефицит, что она несет чрезмерные военные расходы, в то время как на общественные работы не расходуется ровно ничего, что там действует отвратительная система налогообложения, а суд и законы находятся в не менее отвратительном состоянии, что эти пять пунктов составляют как бы пять главных параграфов хартии Ост-Индской компании, — все это было совершенно бесспорно установлено в дебатах 1853 г. так же, как и в дебатах 1833 г., так же, как и в дебатах 1813 г., да и вообще во всех предыдущих дебатах по индийскому вопросу. Единственное, что так и осталось невыясненным, это вопрос о том, какая партия несет за все это ответственность.

Разумеется, существует генерал-губернатор Индии, облеченный верховной властью. Но этот генерал-губернатор, в свою очередь, управляется органом управления, находящимся в Англии [hоmе-gоvеrnmеnt]. Кем же представлен этот орган управления? Министром ли по делам Индии, скрывающимся за скромным званием председателя Контрольного совета, или двадцатью четырьмя директорами Ост-Индской компании? У входа в храм индийской религии мы находим божественную троицу, и такую же троицу, только не божественную, мы находим у входа в храм управления Индией.

Если на время оставить в стороне генерал-губернатора, то поставленный нами вопрос сведется к вопросу о двойной системе управления — форме, привычной для англичан. Министерство своим биллем, а палата своим голосованием показали, что они цепляются за этот дуализм.

Когда компания английских купцов-авантюристов, завоевавшая Индию для выколачивания из нее денег, начала расширять сеть своих факторий до масштабов империи, когда ее конкуренция с частными голландскими и французскими купцами стала приобретать характер соперничества между нациями, английское правительство, конечно, стало вмешиваться в дела Ост-Индской компании, и таким образом, если не формально, то фактически возникла двойная система управления Индией. Акт Питта 1784 г., установивший компромисс с Компанией, подчинивший ее надзору Контрольного совета и одновременно превративший последний в придаток английского правительства, формально и фактически санкционировал, утвердил и упорядочил эту стихийно возникшую двойную систему управления.

Акт 1833 г. усилил Контрольный совет, превратил акционеров Ост-Индской компании в простых кредиторов — владельцев закладной на доходы Ост-Индии, предписал Компании распродать свои товарные запасы, положил конец ее торговому существованию и, поскольку она еще сохранялась как политическая организация, преобразовал ее в простого доверенного агента короны — словом, поступил с Ост-Индской компанией так же, как она сама обыкновенно поступала с ост-индскими князьями: заняв их место, она временно продолжала управлять от их имени. С 1833 г. и до сих пор Ост-Индская компания существовала лишь номинально и постольку, поскольку ее терпели. Но если, таким образом, с одной стороны, казалось бы нетрудно совсем избавиться от этой компании, то, с другой, — решительно все равно, владычествует ли английская нация над Индией от имени лично королевы Виктории или под фирмой традиционного анонимного общества. Весь вопрос как будто бы сводится к формальностям, вряд ли имеющим большое значение. Однако в действительности дело обстоит совсем не так просто.

Прежде всего, необходимо заметить, что правительственный Контрольный совет, помещающийся на Каннон-роу, есть такая же фикция, как сама Ост-Индская компания, которая, как это считают, помещается на Леденхолл-стрит. Члены Контрольного совета являются лишь прикрытием верховной власти его председателя. Сам председатель — только второстепенный, хотя и независимый член имперского кабинета. В Индии, кажется, принято считать, что человека, ни к чему не пригодного, лучше всего назначить судьей, и таким способом от него отделаться. В Великобритании пришедшая к власти партия, когда она не знает, куда пристроить какого-нибудь из своих десятистепенных «государственных деятелей», считает за лучшее назначить его председателем Контрольного совета, наследником Великого Могола — tеstе Саrоlо Wооd {свидетельство тому Чарлз Вуд. Ред.}.

По букве закона, Контрольный совет, то есть фактически его председатель,

«наделен всеми правами и полномочиями, чтобы осуществлять руководство, наблюдение и контроль за всеми актами, операциями и делами Ост-Индской компании, которые в той или иной мере касаются управления индийскими владениями, а также получаемых с них доходов».

Директорам воспрещается.

«издавать без санкции Контрольного совета любые приказы и инструкции, отправлять депеши, официальные письма и какие бы то ни было сообщения, касающиеся Индии или управления ею».

Директорам предписывается.

«подготовлять инструкции или приказы по любым вопросам в течение двух недель со дня соответствующего распоряжения Совета или же передавать по назначению его приказы, касающиеся Индии».

Контрольный совет уполномочен контролировать всю корреспонденцию Совета акционеров и Совета директоров и все их депеши, идущие в Индию и из Индии, а также проверять их делопроизводство. Наконец, Совет директоров назначает секретный комитет в составе своего председателя, вице-председателя и старшего члена, которые должны дать клятву в соблюдении тайны и через которых председатель Контрольного совета может передавать в Индию свои личные распоряжения по всем политическим и военным вопросам; комитет этот играет роль простого передаточного пункта для его сношений. Приказы, касавшиеся войн с афганцами и Бирмой и захвата Синда, передавались через этот секретный комитет, причем Совет директоров был осведомлен о них не больше, чем широкая публика и парламент. До сих пор, таким образом, председатель Контрольного совета как бы являлся настоящим Великим Моголом и при всех обстоятельствах он сохраняет неограниченную власть творить зло — например, затевать самые разорительные войны, всякий раз прикрываясь именем безответственного Совета директоров. Но, с другой стороны, и Совет директоров не лишен реальной власти. Поскольку ему, как правило, принадлежит инициатива в области административных мероприятий, поскольку он является по сравнению с Контрольным советом более постоянным и устойчивым органом с традиционными методами деятельности и известным знанием деталей, Совет директоров, естественно, распоряжается всеми текущими внутренними административными делами. Он же назначает, с санкции короны, верховные власти Индии — генерал-губернатора и его советников — и, кроме того, пользуется неограниченным правом отзывать высших чиновников, даже генерал-губернатора, как он поступил при сэре Роберте Пиле с лордом Элленборо. Но и это еще не самая главная привилегия директоров. При годовом окладе всего лишь в 300 фунтов стерлингов они оплачиваются в действительности за оказание протекций, выдвигая кандидатов на все гражданские и военные должности, из числа которых генерал-губернатор Индии и губернаторы президентств обязаны отбирать лиц для замещения всех чиновничьих постов, поскольку доступ к ним индийскому населению запрещен. По установлении числа вакансий на данный год это число делится на 28 равных частей, из которых две предоставляются председателю и вице-председателю Совета директоров, две — председателю Контрольного совета и по одной — каждому директору. Годовой доход от каждой доли вакансий, используемых для протекции, редко составляет сумму ниже 14000 фунтов стерлингов.

«Все назначения», — говорит г-н Кэмпбелл, — «составляют в данный момент как бы частную собственность отдельных лиц, так как они распределены между директорами, распоряжающимися своей долей по своему усмотрению»[163].

Ясно поэтому, что духом Совета директоров должна быть пропитана вся высшая администрация Индии, представители которой являются воспитанниками школ Аддискома и Хей-либери и получают назначение, пользуясь протекцией директоров. Не менее ясно, что этот Совет, распределяющий из года в год должности общей стоимостью до 400000 фунтов стерлингов среди высших классов Великобритании, не может подвергнуться серьезным, да и вообще каким-либо нападкам со стороны общественного мнения, направляемого теми же классами. Каков этот дух Совета директоров, я покажу в одной из следующих статей о современном положении Индии. А пока достаточно сказать, что во время происходящих дебатов по индийскому вопросу г-н Маколей защищал этот Совет своеобразным способом, ссылаясь на то, что он бессилен совершить все то зло, какое он мог бы вознамериться сделать; например, все улучшения были введены наперекор ему и в борьбе с ним отдельными губернаторами, действовавшими на свой собственный страх и риск. Таким путем был запрещен обычай са-ти[164], отменены отвратительные транзитные пошлины и допущена свобода ост-индской печати.

Следовательно, председатель Контрольного совета вовлекает Индию в разорительные войны, прикрываясь Советом директоров, а Совет директоров разлагает индийскую администрацию, прикрываясь Контрольным советом.

Приглядываясь ближе к структуре этого уродливого управления, мы обнаруживаем среди его устоев третью силу, более могущественную, чем Контрольный совет и Совет директоров, более безответственную и более скрытую от глаз и недоступную контролю общественного мнения. Сменяемый председатель Контрольного совета зависит от постоянных чиновников этого учреждения на Каннон-роу, а для этих чиновников Индия находится не в Индии, а на Леденхолл-стрит. Кто же хозяйничает на Леденхолл-стрит?

Две тысячи пожилых леди и хилых джентльменов, владеющих индийскими акциями и интересующихся Индией лишь с точки зрения аккуратного получения дивидендов за счет индийских доходов, избирают двадцать четыре директора, единственное достоинство которых состоит в том, что они являются держателями акций на 1000 фунтов стерлингов. Купцы, банкиры и директора разных компаний всячески стараются проникнуть в Совет директоров для того, чтобы лучше устроить свои частные дела.

«Один банкир из лондонского Сити», — говорит г-н Брайт, — «располагает 300 голосами в Ост-Индской компании, и его слово при выборах директоров — почти абсолютный закон».

Таким образом, Совет директоров является не чем иным, как подчиненным органом английских денежных магнатов. Избираемый таким способом Совет создает, в свою очередь, кроме вышеупомянутого секретного комитета, еще три комитета, а именно: 1) по политическим и военным вопросам; 2) по финансовым и внутренним делам; 3) по вопросам доходов, суда и законодательства. Члены этих комитетов ежегодно попеременно сменяют друг друга, так что какой-нибудь финансист входит в данном году в судебный, а в следующем — в военный комитет, и никто не имеет возможности заведовать без перерыва каким-нибудь одним ведомством. Способ избрания директоров уже сам по себе приводит к занятию этих постов людьми, совершенно непригодными для дела, а система их взаимозаменяемости окончательно губит даже остатки деловитости, которые случайно могли у кого-нибудь из них оказаться. Кто же фактически управляет именем Совета директоров? Обширный штат безответственных секретарей, ревизоров и чиновников в Индиа-хаус[165], из которых, как замечает г-н Кэмпбелл в своем «Проекте управления Индией»[166], может быть только один-единственный побывал когда-либо в Индии, да и то случайно. Поэтому, если не считать торговлю протекциями, совершенно не приходится говорить ни о политическом направлении, ни о принципах, ни о какой-либо системе в деятельности Совета директоров. Действительным Советом директоров, действительным английским органом управления Индией и т. д. является постоянная и безответственная бюрократия — «питомцы конторок и фаворитизма», — расположившаяся на Леденхолл-стрит. Огромной империей управляет, таким образом, корпорация, состоящая не из видных патрициев, как это было в Венеции, а из старых заскорузлых канцеляристов и им подобных случайных людей.

Не удивительно после этого, что ни одно правительство в мире не пишет так много и не делает так мало, как правительство Индии. Пока Ост-Индская компания была только торговым обществом, она требовала, конечно, самых подробных отчетов по каждому вопросу от управляющих ее индийскими факториями, как этого требует всякая торговая фирма. Но когда фактории превратились в целую империю, а торговые отчеты — в груды писем и документов, леденхоллские чиновники получили такой перевес, что директора и Контрольный совет оказались в зависимости от них; им удалось превратить правительство Индии в одну огромную пишущую машину.

В своих показаниях комиссии, ведающей окладами должностных лиц, лорд Бротон сообщил, что однажды была отправлена депеша, которая насчитывала 45000 страниц.

Чтобы дать вам некоторое представление о том, как убивают время при прохождении дел в канцеляриях Индиа-хаус, я приведу один отрывок из работы г-на Дикинсона.

«Когда поступает из Индии депеша, ее прежде всего передают в соответствующую ревизорскую канцелярию [Ехаminеrs' Dераrtmеnt]; после этого председатели{9} обсуждают ее с заведующим этой канцелярией и согласовывают с ним содержание ответа; проект ответа посылается ими министру по делам Индии[167]; все это на служебном языке называется П. С. — предварительное сообщение [рrеviоus соmmuniсаtiоn]. На этой предварительной стадии, обозначаемой П. С., председатели находятся в полной зависимости от чиновников. Зависимость эта настолько велика, что даже во время прений в Совете акционеров после вступительных замечаний председателя можно наблюдать жалкое зрелище, как он постоянно обращается к секретарю, который сидит рядом с ним и помогает ему вести заседание, нашептывая, подсказывая, прерывая его речь, словно он какая-то кукла; в столь же затруднительном положении находится министр на противоположном конце этой системы. Если на стадии П. С. возникает какое-нибудь разногласие по проекту, то оно обсуждается, и почти неизменно вопрос улаживается путем дружеского обмена мнениями между министром и председателем. Наконец, министр возвращает проект ответа либо одобрив его, либо видоизменив, после чего его направляют для рассмотрения и обсуждения вместе со всей относящейся к нему документацией в тот комитет Совета директоров, под чьим контролем находится канцелярия, ведающая этим делом; комитет принимает или изменяет его, и он передается далее на пленарное заседание Совета директоров, чтобы подвергнуться там такой же процедуре. И только после этого он впервые посылается министру уже в порядке официального уведомления, а затем снова проходит те же инстанции в обратном порядке»[168].

Кэмпбелл свидетельствует:

«Когда в Индии обсуждается вопрос о каком-нибудь мероприятии, то известие о его передаче в Совет директоров расценивается как откладывание решения вопроса на неопределенный срок»[169].

Затхлая и отвратительная атмосфера, созданная этой бюрократией, стоит того, чтобы заклеймить все это знаменитыми словами Бёрка:

«Эта порода пошлых политиканов — настоящие подонки рода человеческого. Правительственная работа вырождается в их руках в самое низменное, механическое ремесло. Добродетель не в их нравах. Они выходят из себя от всякого поступка, продиктованного только совестью и честью. Широкие, либеральные, дальновидные взгляды на интересы государства они считают романтикой, а соответствующие этим взглядам принципы — бредом расстроенного воображения. Расчеты калькуляторов лишают их способности мыслить. Насмешки шутов и фигляров заставляют их стыдиться всего великого и возвышенного. Убожество в целях и средствах представляется им здравомыслием и трезвостью»[170].

Канцелярские учреждения на Леденхолл-стрит и на Каннон-роу стоят индийскому народу пустяки — каких-нибудь 160000 ф. ст. в год. Олигархия вовлекает Индию в войны, чтобы дать занятие своим младшим сыновьям; плутократия распродает ее как на торгах, а бюрократия более низкого ранга парализует ее систему управления и увековечивает злоупотребления, как самое необходимое условие для увековечивания своего собственного существования.

Билль сэра Чарлза Вуда ни в чем не изменяет существующей системы. Он расширяет полномочия министерства, нисколько не увеличивая его ответственности.

Написано К. Марксом 5 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3824. 20 июля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. ЗАПРОС ЛЕЙАРДА. — БОРЬБА ВОКРУГ БИЛЛЯ О ДЕСЯТИЧАСОВОМ РАБОЧЕМ ДНЕ.

Лондон, пятница, 8 июля 1853 г.

Фактическое занятие Дунайских княжеств и приближение давно ожидавшегося кризиса заставили английскую прессу заметно сбавить свой воинственный тон; поэтому и не встретило серьезных возражений высказанное «Тimеs» подряд в двух его передовицах мнение, что «раз русские не могут сдержать своей наклонности к цивилизаторской деятельности в варварских странах, то для Англии лучше всего предоставить им свободу действий и не допускать нарушения мира в результате бесполезного упорства».

Горячее стремление правительства воздерживаться от какой-либо информации по турецкому вопросу, стоящему на повестке дня, проявилось в смехотворнейшем фарсе, который разыгрался одновременно в обеих палатах парламента. В палате общин г-н Лейард, знаменитый реставратор древней Ниневии[171], сделал заявление о своем намерении внести сегодня вечером предложение о том, чтобы палате была предоставлена исчерпывающая информация относительно Турции и России. После того как это заявление было сделано, в нижней палате произошла следующая сцена.

Г-н Лейард. — Было объявлено, что мой запрос будет сделан завтра. Вчера днем я получил извещение с просьбой отложить его до понедельника, 11-го сего месяца. Я не имел возможности дать ответ тогда же, — и фактически я не мог этого сделать до сегодняшнего утра. К моему изумлению оказывается, что я, сам того не зная, присутствовал вчера в палате, ибо в объявлениях о вносимых предложениях, напечатанных вместе с результатами голосования, я прочел, что г-н Лейард отложил свое выступление с пятницы, 8-го сего месяца, на понедельник, 11-го сего месяца! Подобное обращение с независимыми депутатами мне представляется едва ли достойным.

Г-н Гладстон. — Я не знаю, кто дал распоряжение или полномочие напечатать в информационном бюллетене палаты заявление об отсрочке выступления. Я могу лишь заверить многоуважаемого депутата в одном: все, что было сделано, было сделано абсолютно bоnа fidе {с добрыми намерениями. Ред.}.

Г-н Лейард. — Я хотел бы знать, кто внес в бюллетень объявление об отсрочке. Что заставило вас отложить мое выступление на понедельник?

Г-н Гладстон. — Недомогание лорда Дж. Рассела.

Г-н Лейард тогда согласился отложить внесение своего предложения до понедельника.

Г-н Дизраэли. — Я считаю, что это дело требует объяснения со стороны правительства, тем более, что и обсуждение билля об Индии отнесено в объявлениях, вопреки договоренности, на завтра.

После паузы сэр Ч. Вуд скромно признался, что он повинен в обоих прегрешениях, но, воспользовавшись подсказкой Гладстона, он тут же заявил, что действовал по отношению к г-ну Лейарду с самыми благими намерениями.

Оборотная сторона медали раскрылась в палате лордов, где физическое недомогание бедняги Рассела уж во всяком случае не имело никакого отношения к предложению маркиза Кланрикарда, аналогичному предложению Лейарда. Внесение предложения маркиза было также назначено на пятницу после неоднократных отсрочек по требованию министров.

Лорд Брум выступил с заверением, что он не обсуждал этого вопроса ни с одним из членов министерства, но он считает предложение лорда Кланрикарда, внесение которого назначено на завтра, крайне неуместным при настоящем положении дел. Он обратится по этому вопросу к министру иностранных дел.

Лорд Кларендон заявил, что он не может, разумеется, утверждать, что подробное обсуждение вопроса в данный момент не причинит вреда или не создаст затруднений. Переговоры еще продолжаются, но после повторных отсрочек он не чувствует себя вправе снова просить своего благородного друга взять назад свое предложение. Но он оставляет за собой право в своем ответе сообщить ему не больше того, что позволяет ему сознание его общественного долга. Тем не менее он хотел бы спросить своего благородного Друга, не согласится ли он, по крайней мере, отложить внесение своего предложения до будущего понедельника, поскольку было бы удобнее, чтобы прения по этому вопросу происходили в обеих «палатах одновременно, а лорд Дж. Рассел чувствует себя сейчас очень плохо.

Граф Элленборо. — Благородный маркиз, сидящий напротив, проявил бы только здравое благоразумие, если бы он не только отложил внесение своего предложения, назначенное на завтра, до понедельника, но и вообще не указывал в данный момент для этого какого-либо срока.

Лорд Дерби выразил свое удивление по поводу того, что благородный маркиз поднял настоящий вопрос, и заявил, что целиком присоединяется к мнению благородного графа (Элленборо).

Граф Грей. — После заявления лорда Кларендона целесообразность отсрочки прений должна быть очевидна для всякого.

Маркиз Кланрикард после этого берет обратно свой запрос.

Граф Фицуильям спросил, является ли аутентичным текст русского манифеста от 26 июня, объявляющего священную войну против Турции.

Граф Кларендон ответил, что этот документ получен им от посла ее величества в С.-Петербурге.

Граф Малмсбери. — Во имя высокого достоинства членов палаты лордов правительство должно заверить их, что оно намерено не допустить, поскольку это в его силах, чтобы подобные же дебаты состоялись в понедельник в палате общин.

Граф Абердин заявил, что он и его коллеги употребят все свое влияние, чтобы не допустить этих дебатов.

Резюмируем: сначала палату общин побуждают отложить дебаты посредством обмана; затем под тем предлогом, что в палате общин дебаты отложены, побуждают поступить так же палату лордов, затем «благородные» лорды решают отложить внесение предложения аd infinitum {на неопределенное время. Ред.}. Наконец, достоинство «благороднейшего на земле собрания» требует, чтобы палата общин также отложила внесение предложения аd infinitum.

В ответ на запрос г-на Лидделла лорд Пальмерстон заявил на том же заседании палаты общин следующее:

«Недавняя приостановка навигации в Сулинском рукаве устья Дуная была вызвана тем обстоятельством, что вода поднялась и вышла из берегов, вследствие чего уменьшилась сила течения и увеличилось количество ила на отмелях. Я должен сказать, что уже в течение многих лет правительству приходится жаловаться на небрежное отношение русского правительства, владельца территории, на которой расположена дельта Дуная, к своим обязанностям по поддержанию Сулинского рукава в пригодном для навигации состоянии, несмотря на то, что сама Россия всегда признавала, что по условиям Адрианопольского договора это входит в ее обязанности. Когда устье Дуная составляло часть турецкой территории, в мелководных местах поддерживалась глубина в 16 футов, теперь же, из-за небрежности русских властей, она уменьшилась там до 11 футов, да и эти 11 футов сохранились лишь в небольшом и узком фарватере, сведенном к таким размерам из-за наносов с берегов, образования отмелей, а также из-за потерпевших крушение и затонувших судов, до сих пор не поднятых из воды. В результате всего этого плавание судов в неспокойную погоду и без искусных лоцманов здесь весьма затруднительно. Во всем этом сказалось соперничество со стороны Одессы, где имеет место стремление воспрепятствовать вывозу товаров по Дунаю и направить этот вывоз по возможности через самое Одессу».

Английское министерство надеется, по-видимому, что, когда Дунайские княжества станут русскими, устье Дуная откроется вновь, ибо исчезнет соперничество со стороны Одессы.

Несколько месяцев тому назад я имел случай отметить успехи агитации в фабричных округах за десятичасовой рабочий день[172]. Движение с тех нор не прекращалось и нашло, наконец, отклик среди законодателей. 5-го сего месяца, г-н Коббет, член парламента от Олдема, попросил разрешения внести билль об ограничении фабричного труда до 10 часов в первые пять дней недели и до 71/2 часов в субботу. Ему было разрешено внести такой билль. Во время предварительных дебатов у лорда Пальмерстона в пылу импровизации вырвалось явно угрожающее заявление, что если не найдется другого способа защиты женщин и детей, занятых фабричным трудом, он предложит ограничить время работы машин. Едва успела эта фраза сорваться с его уст, как против опрометчивого государственного деятеля разразилась настоящая буря негодования, и не только со стороны прямых представителей промышленных магнатов, но главным образом со стороны их и его собственных друзей — вигов, таких, как сэр Джордж Грей, г-н Лабушер и другие. Лорд Дж. Рассел отвел Пальмерстона в сторону и, после получасовых частных роurраrlеr {переговоров. Ред.}, принялся изо всех сил успокаивать бурю, заверяя господ депутатов, что, «как ему кажется, его почтенный друг был совершенно неправильно понят и что, высказываясь за ограничение времени работы машин, его друг на самом деле имел в виду высказаться против такого ограничения». Подобные глупые компромиссы — хлеб насущный коалиционного кабинета. При всех обстоятельствах представители коалиции имеют право говорить одно, а подразумевать другое. Что касается лично лорда Пальмерстона, то не забудем, что этот старый денди либерализма выгнал несколько лет тому назад сотни ирландских семейств из своих «имений» приблизительно таким же образом, как герцогиня Сатерленд обошлась с членами старинных кланов[173].

Г-н Коббет, внесший упомянутый билль — сын знаменитого Уильяма Коббета и депутат от того же города, представителем которого был его отец. Он унаследовал от отца как свой депутатский мандат, так и свои политические убеждения, которые поэтому, хотя и носят независимый характер, но весьма мало соответствуют позициям современных партий. Уильям Коббет был самым талантливым представителем или вернее основателем старого английского радикализма. Он первый разоблачил тайну традиционной партийной борьбы между тори и вигами, сорвал маску показного либерализма с паразитической олигархии вигов, повел борьбу против лендлордизма во всех его формах, высмеял лицемерную алчность англиканской церкви и напал на плутократию в лице двух институтов, являющихся наиболее ярким ее воплощением: «старой леди с Треднидл-стрит» (Английский банк) и «мистера Макуорма и К°» (государственных кредиторов)[174]. Он предлагал аннулировать государственный долг, конфисковать церковные имения и отменить все виды бумажных денег. Он следил, как политическая централизация шаг за шагом посягает на права местного самоуправления и осуждал эти посягательства как нарушение привилегий и вольностей английских подданных. Он не понимал, что это — неизбежный результат промышленной централизации. Он выдвинул все политические требования, которые были впоследствии объединены в Народной хартии. Но у него эти требования скорее носили характер политической хартии промышленной мелкой буржуазии, чем промышленного пролетария. Плебей по своим инстинктам и симпатиям, он умом редко выходил за пределы буржуазной реформы. И только в 1834 г., незадолго до своей смерти, после издания нового закона о бедных[175] Уильям Коббет начал догадываться, что существующие промышленные магнаты так же враждебны народным массам, как и лендлорды, банкиры, государственные кредиторы и духовенство англиканской церкви. Если, с одной стороны, Уильям Коббет был, таким образом, предтечей современного чартиста, то, с другой стороны и в гораздо большей степени, он был закоренелым Джоном Булем. Он был одновременно и самым консервативным и самым радикальным человеком в Великобритании — чистейшим воплощением старой Англии и наиболее смелым провозвестником молодой Англии. Он считал, что упадок Англии начинается с периода Реформации, а крайняя подавленность английского народа — со времен так называемой славной революции 1688 года. Революция была для него поэтому не переходом к новому, а возвратом к старому, — не началом новой эры, а восстановлением «доброго старого времени». Он не видел как раз того, что эпоха воображаемого упадка английского народа в точности совпадает с начавшимся возвышением буржуазии, с развитием современной торговли и промышленности и что по мере их роста ухудшалось материальное положение народа, а местное самоуправление исчезало, уступая место политической централизации. Огромные перемены, сопровождавшие разложение старого английского общества, начиная с ХVIII века, поразили его воображение и наполнили горечью его сердце. Но, видя следствия, он не понимал причин, не понимал тех новых социальных сил, которые делают свое дело. Он не видел современной буржуазии, а видел только ту часть аристократии, которая владеет наследственной монополией на государственные должности и своим законодательством санкционирует все перемены, продиктованные новыми потребностями и притязаниями буржуазии. Он видел машину, но не видел скрытую силу, приводящую ее в движение. Поэтому в его глазах ответственность за все перемены, происшедшие с 1688 г., падала на вигов: они были первопричиной упадка Англии и деградации английского народа. Отсюда его фанатическая ненависть к вигам и его непрекращавшиеся выступления с обличением вигской олигархии. Отсюда тот удивительный факт, что Уильям Коббет, являясь инстинктивным защитником народных масс против посягательств буржуазии, считался всеми и сам считал себя борцом за интересы промышленной буржуазии против наследственной аристократии. Как писатель, он остается непревзойденным.

Нынешний г-н Коббет, продолжающий в изменившейся обстановке политику своего отца, поневоле скатился в разряд либеральных тори.

«Тimеs», стараясь вознаградить себя за покорность перед русским царем удвоенной наглостью по отношению к английским рабочим, выступает по поводу предложения г-на Коб-бета с передовой, претендовавшей быть чем-то потрясающим, но на деле оказавшейся полнейшим вздором. Газета не может отрицать, что ограничение времени работы машин есть единственный способ заставить фабричных магнатов подчиниться существующим законам о продолжительности рабочего дня на фабриках. Но она не в состоянии уразуметь, как это человек в здравом уме, стремящийся достигнуть определенной цели, может предлагать единственное пригодное для этого средство. Существующий закон о 101/2-часовом рабочем дне[176], подобно всем остальным фабричным законам, — только фиктивная уступка рабочим со стороны правящих классов. И рабочие, не довольствуясь чисто показной уступкой, смеют добиваться, чтобы этой уступке был придан реальный характер. «Тimеs» никогда не слыхал ничего более смешного или экстравагантного. Если хозяину будет воспрещено парламентом заставлять своих рабочих работать 12, 16 и больше часов, то, — заявляет «Тimеs», — «Англия перестанет быть страной свободных людей». Точно так же некий джентльмен из Южной Каролины, осужденный лондонским судьей за то, что он публично выпорол негра, привезенного им из-за Атлантического океана, в крайнем возмущении воскликнул: «Можно ли назвать свободной страну, где человеку запрещают выпороть своего собственного негра!» Если человек поступает рабочим на фабрику и заключает с хозяином договор, по которому он продает себя на шестнадцать или восемнадцать часов в сутки, лишаясь возможности спать столько же, сколько дозволено прочим смертным, находящимся в лучших условиях, то это объясняется, — утверждает «Тimеs»,—

«тем естественным импульсом, который постоянно согласует предложение со спросом и побуждает людей выбирать занятие, наиболее для них приятное и подходящее».

Законодательство не должно, разумеется, вторгаться в область trаvаil аttrауаnt {привлекательного труда. Ред.}. Если вы ограничите работу машин определенной частью суток — скажем, от 6 часов утра до 6 часов вечера, то на таком же основании, — говорит «Тimеs», — вы вообще можете запретить применение машин. Если вы тушите газ на улицах после восхода солнца, вы должны тушить его и ночью. «Тimеs» не допускает законодательного вмешательства в частные дела, и, вероятно, поэтому он отстаивает сохранение налога на бумагу, на объявления и сохранение штемпельного сбора с газет, чтобы нанести ущерб частным делам своих конкурентов, добиваясь в то же время от парламента облегчения своих собственных дел путем отмены налога на газетные приложения. «Тimеs» выказывает свое крайнее отвращение к вмешательству парламента в священные интересы фабричных лордов — интересы, ради которых ставятся на карту жизнь и моральное состояние целых поколений, и в то же время всякими неправедными путями добивается самого бесцеремонного вмешательства в дела извозчиков и владельцев наемных экипажей, хотя при этом на карту ровно ничего не было поставлено, кроме удобства некоторых упитанных дельцов из Сити и, возможно, джентльменов из Принтинг-хаус-сквер[177]. До сих пор буржуазные экономисты говорили нам, что главная польза машин заключается в том, что они заменяют и сокращают физический труд и уменьшают его тяжесть. Ныне «Тimеs» признает, что при существующем классовом строе машины не сокращают, а удлиняют рабочий день, что они сначала лишают индивидуальный труд его качеств, а затем вынуждают рабочего возмещать потерю качества количеством. Так, рабочий день удлиняется все больше, к дневной работе прибавляется ночная, и этот процесс прерывается только промышленными кризисами, когда рабочему вообще отказывают в какой-либо работе, когда ворота фабрик захлопываются у него перед носом и он может либо наслаждаться полным отдыхом, либо повеситься, если ему так угодно.

Написано К. Марксом 8 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3826, 22 июля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. РУССКО-ТУРЕЦКИЕ ОСЛОЖНЕНИЯ. — УЛОВКИ И УВЕРТКИ БРИТАНСКОГО КАБИНЕТА. — ПОСЛЕДНЯЯ НОТА НЕССЕЛЬРОДЕ. — ОСТ-ИНДСКИЙ ВОПРОС.

Лондон, вторник, 12 июля 1853 г.

Парламентский фарс, разыгравшийся в четверг на прошлой неделе, был продолжен и завершен на заседании палаты общин в пятницу 8-го сего месяца. Лорд Пальмерстон потребовал, чтобы г-н Лейард не только отложил на понедельник внесение своего предложения, но чтобы вообще об этом предложений никогда более не упоминалось. «Понедельник должна была постигнуть участь пятницы». Г-н Брайт воспользовался случаем для того, чтобы поздравить лорда Абердина по поводу его осторожной политики, а заодно уж и вообще заверить его в своем полном доверии.

«Если бы кабинет был не чем иным, как Обществом мира»[178], — замечает «Моrning Аdvеrtisеr», — «то и тогда он не мог бы сделать больше, чем сделал добрейший Абердин для того, чтобы ободрить Россию, обескуражить Францию, поставить в опасное положение Турцию и дискредитировать Англию. Речь г-на Брайта явилась чем-то вроде манчестерского манифеста в поддержку робких членов кабинета».

Старания министров сорвать предполагавшийся запрос Лейарда проистекали из вполне обоснованного опасения, что при этом нельзя будет дольше скрыть от публики внутренние разногласия в кабинете. Турция должна распасться ради того, чтобы предотвратить распад коалиции. Происки России встречают наиболее благосклонное отношение не только со стороны лорда Абердина, но и со стороны следующих министров: герцога Аргайла, лорда Кларендона, лорда Гранвилла, г-на Сидни Герберта, г-на Кардуэлла и «радикального» сэра Уильяма Молсуорта. Передают, будто лорд Абердин уже раз грозил подать в отставку. «Энергичной» партии Пальмерстона (сivis rоmаnus sum[179]), разумеется, только и нужен был этот предлог для того, чтобы отступить. Было решено послать константинопольскому и с. — петербургскому дворам тождественные ноты, в которых предложить, чтобы «привилегии, требуемые царем для православных, были предоставлены и всем другим христианам, проживающим во владениях Турции, посредством гарантийного договора, участниками которого должны быть великие державы». Но ведь точно такое же предложение было уже сделано князю Меншикову накануне его отъезда из Константинополя, и оно, как всем известно, ни к чему не привело. Поэтому поистине смешно ожидать какого-либо результата от его повторения, тем более, что именно Россия, а теперь это несомненно, настойчиво добивается как раз заключения договора с великими державами, иными словами, с Австрией и Пруссией, и это больше не встречает противодействия. Граф Буоль, австрийский премьер-министр, является шурином барона Мейендорфа, русского посланника, и действует в полном согласии с Россией. В тот самый день, когда обе партии коалиции, сонливая и «энергичная», приняли вышеупомянутое решение, в газете «Раtriе» было напечатано следующее:

«Новый австрийский интернунции в Константинополе, г-н фон Брук, в качестве первых своих шагов потребовал у Порты уплаты пяти миллионов пиастров возмещения и согласия на передачу портов Клек и Суторина. Это требование было воспринято как поддержка России».

Это не единственная поддержка, оказанная Австрией русским интересам в Константинополе. Следует напомнить, что, когда в 1848 г. государям нужно было стрелять в свой народ, они создавали «недоразумения». Такой прием применяется сейчас по отношению к Турции.

Австрийский консул в Смирне распорядился силой доставить одного венгра {Косту (арестованного по приказу консула Векбеккера). Ред.} из английской кофейни на борт австрийского корабля; в ответ на эту попытку эмигранты убили одного австрийского офицера и ранили другого, после чего г-н фон Брук потребовал у Порты удовлетворения в течение 24 часов[180]. Сообщая об этом, газета «Моrning Роst» в субботнем номере одновременно приводит слухи о вступлении австрийцев в Боснию. Разумеется, когда представителей коалиционного кабинета запросили вчера на заседании обеих палат относительно достоверности этих слухов, оказалось, что они «еще не получили информации». Один только Рассел отважился высказать предположение, что за этими слухами, вероятно, не кроется ничего другого, кроме факта концентрации австрийцами своих войск в Петервардейне. Так исполняется предсказание г-на Татищева, заявившего в 1828 г., что, когда дело дойдет до окончательного решения, Австрия жадно ухватится за свою долю добычи.

Депеша из Константинополя от 26-го прошлого месяца гласит:

«Ввиду распространившихся слухов о том, что весь русский флот покинул Севастополь и направляется к Босфору, султан запросил французского и английского послов, готов ли объединенный флот пройти через Дарданеллы в случае демонстрации со стороны русских у Босфора? Оба посла ответили утвердительно. Турецкий пароход, имея на борту английских и французских офицеров, только что был послан из Босфора в Черное море для рекогносцировки».

После занятия княжеств русские первым делом запретили опубликование султанского фирмана, подтверждающего привилегии христиан всех вероисповеданий, и закрыли выходившую в Бухаресте немецкую газету, которая осмелилась напечатать статью о восточном вопросе. В то же время они потребовали от турецкого правительства уплаты первого взноса ежегодных платежей, установленных при их предыдущей оккупации Молдавии и Валахии в 1848–1849 годах. За время с 1828 г. русский протекторат обошелся княжествам в 150 миллионов пиастров, не считая огромных убытков, причиненных грабежами и разрушениями. Англия покрывала расходы России в ее войнах против Франции, Франция оплатила войну России против Персии, Персия — ее войну против Турции, Турция и Англия— ее войну против Польши; Венгрия и Дунайские княжества должны теперь покрыть издержки ее войны против Турции.

Самым важным событием дня является новая циркулярная нота графа Нессельроде, помеченная: С.-Петербург, 20 июня 1853 года. В ней объявляется, что русские войска не очистят Дунайских княжеств до тех пор, пока султан не согласится на все требования царя, а английский и французский флоты не покинут турецкие воды. Эта нота звучит как прямое издевательство над Англией и Францией. В ней говорится:

«Позиция, занятая обеими морскими державами, является морской оккупацией, и это дает нам право восстановить равновесие во взаимном положении сторон путем занятия определенной военной позиции».

Обратите внимание на то, что Безикская бухта находится на расстоянии 150 миль от Константинополя. Царь настаивает на своем праве оккупировать турецкую территорию, отрицая в то же время за Англией и Францией право занимать нейтральные воды без его специального разрешения. Восхваляя собственное великодушие и снисходительность, он предоставляет Порте полную свободу в выборе формы отказа от своего суверенитета: она может это сделать «посредством конвенции, сенеда или другого взаимно-обязывающего договора, либо даже путем подписания простой ноты». Он убежден, что «беспристрастная Европа» поймет, что Кайнарджийский договор, предоставивший России право охранять всего одну православную церковь в Стамбуле[181], провозгласил Россию ео iрsо {тем самым. Ред.} восточным Римом. Он сожалеет о том, что Запад не понимает безобидного характера религиозного протектората России в зарубежных странах. Свою заботу о сохранении неприкосновенности Турции он доказывает историческими фактами, — той «подлинной умеренностью, с которой он использовал в 1829 г. свою победу при Адрианополе». На самом деле ему тогда помешали проявить неумеренность лишь жалкое состояние его армии и угроза английского адмирала подвергнуть бомбардировке — с разрешения или без разрешения своего правительства — каждый населенный пункт на побережье Черного моря; все то, чего ему тогда удалось добиться, досталось ему только в результате «снисходительности» западных кабинетов и вероломного разгрома турецкого флота при Наварине.

«В 1833 г. он был единственным человеком в Европе, который спас Турцию от неизбежного расчленения».

В 1833 г. царь заключил с Турцией посредством подписания знаменитого Ункяр-Искелесийского договора оборонительный союз, согласно которому чужим флотам было запрещено приближаться к Константинополю[182]. Турция была, следовательно, спасена от расчленения только для того, чтобы целиком достаться России.

«В 1839 г. он вместе с другими державами выступил инициатором ряда предложений, проведение которых общими усилиями избавило султана от угрозы замены его трона новой арабской империей».

Другими словами, в 1839 г. он заставил другие державы взять на себя инициативу в деле уничтожения египетского флота и лишения всякой силы единственного человека {Мухаммеда-Али. Ред.}, который мог бы сделать Турцию чрезвычайно опасной для России и добиться того, чтобы «парадный тюрбан» заменила настоящая голова.

«Основным принципом политики нашего августейшего повелителя всегда являлось стремление как можно дольше сохранить на Востоке stаtus quо».

Это верно. Царь всегда тщательно заботился о том, чтобы разложение турецкого государства совершалось исключительно под опекой России.

Следует признать, что никогда еще Восток не осмеливался бросить в лицо Западу более издевательский документ. Недаром его автор — Нессельроде, имя которого означает одновременно и крапиву и розгу{10}. Поистине, это — документ, свидетельствующий о том, как деградировала Европа под розгой контрреволюции. Революционеры могут только поздравить царя с этим шедевром. Если это — отступление Европы, то оно является не просто отступлением после обычного поражения, а прохождением через furсае Саudinае[183].

В то время как английская королева устраивает сейчас торжественный прием русским княгиням, а просвещенная английская аристократия и буржуазия припадают к стопам варвара-самодержца, один только английский пролетариат протестует против бессилия и деградации правящих классов. 7 июля представители манчестерской школы устроили большой митинг в пользу мира в Од-Феллоу-холл в Галифаксе. Кросли, член парламента от Галифакса, и все другие «великие мужи» манчестерской школы специально приехали на этот митинг из «города» {Лондона. Ред.}. Зал был переполнен, и несколько тысяч человек остались за дверями. Эрнест Джонс (агитация которого в фабричных округах идет с большим успехом, как это можно заключить по большому числу поданных в парламент петиций с требованием Хартии и по нападкам провинциальной буржуазной прессы) был в это время в Дургаме. Чартисты Галифакса, где Джонс дважды выдвигался кандидатом в палату общин и оба раза избирался голосованием путем поднятия рук[184], вызвали его телеграммой, и он прибыл как раз к началу митинга. Господа манчестерцы были уже уверены, что проведут свою резолюцию и вернутся назад, обеспечив своему доброму Абердину поддержку промышленных округов, как вдруг поднялся Эрнест Джонс и предложил поправку, в которой народ призывался к войне и в которой объявлялось, что до тех пор пока не установлена свобода, мир является преступлением. Произошла ожесточенная дискуссия, но поправка Джонса была все же принята огромным большинством.

Параграфы билля об Индии проходят один за другим, и прения почти не обнаруживают ничего примечательного, кроме полной несостоятельности так называемых «реформаторов Индии». Вот, например, милорд Джослин, член парламента, сколотивший себе нечто вроде политического капитала периодическими разоблачениями имеющихся в Индии зол и скверного управления ею со стороны Ост-Индской компании; Как вы думаете, к чему сводилась его поправка? К продлению хартии Ост-Индской компании на 10 лет. К счастью, его выступление окончилось только конфузом для него самого. Вот другой профессиональный «реформатор», г-н Джозеф Юм, который за свою долгую парламентскую жизнь сумел превратить даже оппозицию в особый способ поддерживать министерство. Он предложил не сокращать числа директоров Ост-Индской компании с 24 до 18. Единственная разумная, сейчас уже принятая поправка была внесена г-ном Брайтом: он предложил отменить для директоров, назначаемых правительством, требование быть владельцами определенного количества акций Ост-Индской компании — требование, обязательное для директоров, избираемых Советом акционеров. Просмотрите брошюры, выпущенные Ассоциацией в пользу реформ в Ост-Индии[185], и у вас будет такое чувство, как если бы вы прослушали длинный обвинительный акт против Бонапарта, составленный сообща легитимистами, орлеанистами, синими и красными республиканцами и даже самими разочаровавшимися бонапартистами. Единственная заслуга этих брошюр заключалась до сих пор лишь в том, что они вообще привлекли внимание публики к индийским делам, а большего от них и ожидать нельзя при теперешнем эклектическом характере высказываемых в них оппозиционных взглядов. Так, подвергая критике дела английской аристократии в Индии, они в то же время выражают протест против уничтожения индийской аристократии, то есть индийских князей.

После того как английские захватчики однажды появились в Индии и твердо решили не выпускать ее из своих рук, им не оставалось ничего другого, как уничтожить власть местных князей силой или при помощи интриг. Оказавшись по отношению к ним в таком же положении, в каком древние римляне находились по отношению к своим союзникам, они пошли по стопам римских политиков. «Это была, — говорит один английский автор, — система откармливания союзников, как мы откармливаем быков, прежде чем их съесть». Заманив в свои сети союзников по методу Древнего Рима, Ост-Индская компания расправлялась с ними уже по-современному, как это делают на Чейндж-алли[186]. Для выполнения обязательств, взятых ими на себя перед Ост-Индской компанией, местные князья должны были занимать у англичан огромные суммы под ростовщические проценты. Когда их затруднения достигали высшей точки, кредитор становился неумолимым, «винт закручивался», и князьям оставалось либо уступать путем «полюбовной сделки» свои территории Компании, либо начинать войну. В первом случае они становились пенсионерами своих узурпаторов, во втором — лишались престола как изменники. В настоящий момент местные государства занимают площадь в 699961 квадратную милю с населением в 52941263 человека, но теперь это уже не союзники, а вассалы английского правительства, прикованные к нему разнообразными условиями подчинения, системой субсидиарных договоров и протектората в различных формах. Общая черта этих условий — отказ местных государств от права на самооборону, на самостоятельные дипломатические сношения и на разрешение возникающих между ними споров без вмешательства генерал-губернатора. Все они должны платить дань либо наличными деньгами, либо в виде содержания вооруженных отрядов под командой английских офицеров. Вопрос об окончательном поглощении или аннексии этих местных государств служит сейчас предметом ожесточенных споров между сторонниками реформ, объявляющими такую аннексию преступлением, и дельцами, оправдывающими ее соображениями необходимости.

На мой взгляд, самый вопрос поставлен совершенно неправильно. Что касается местных государств, то они фактически перестали существовать с того момента, как они оказались связанными субсидиарными договорами с Компанией, или попали под ее протекторат. Если вы разделите доход страны между двумя правительствами, вы неизбежно нанесете ущерб ресурсам одного из них и административной системе обоих. При нынешней системе местные государства изнемогают под двойным бременем своей собственной администрации и налагаемых на них Компанией податей, а также сборов на чрезвычайные военные нужды. Условия, на которых им дозволяется сохранять видимость независимости, являются вместе с тем условиями их неуклонного упадка и полной невозможности какого-либо улучшения дел. Органическое бессилие — основной закон их существования как и вообще всякого организма, существующего лишь постольку, поскольку его терпят. Речь идет, следовательно, о сохранении не местных государств, а местных князей и их дворов. И не странно ли, что именно люди, громко осуждающие «варварскую пышность английской короны и аристократии», ныне проливают слезы по поводу разорения индийских навабов, раджей и джагирдаров[187], которые в своем огромном большинстве не могут даже похвалиться древностью рода, ибо это узурпаторы совсем недавнего происхождения, возведенные в свой сан английскими интригами! Во всем мире нет деспотизма более смешного, нелепого и ребяческого, чем деспотизм этих Шахземанов и Шахрияров из «Тысячи и одной ночи». Герцог Веллингтон, сэр Джон Малколм, сэр Генри Рассел, лорд Элленборо, генерал Бригс и другие авторитетные лица высказались в пользу сохранения stаtus quо. Но на чем основывалось их суждение? На том, что индийские войска, находящиеся под командованием англичан, следует втравливать в мелкие войны с их собственными соотечественниками, дабы помешать им повернуть оружие против своих европейских господ; на том, что существование независимых государств дает от случая к случаю занятие английским войскам; на том, что наследственные князья — самые раболепные орудия английского деспотизма, — что они служат препятствием для возвышения смелых военных искателей приключений, которыми Индия всегда была и всегда будет так богата; на том, что независимые территории являются прибежищем для всех недовольных и предприимчивых элементов из индийского населения. Оставляя в стороне все эти соображения, суть которых, при всем их многословии, сводится к тому, что местные князья являются опорой нынешней гнусной системы английского господства и величайшей помехой прогрессу Индии, я перейду к Томасу Манро и лорду Элфинстону, которые являются, по крайней мере, людьми недюжинного ума и действительно проникнуты сочувствием к индийскому народу. Они считают, что без местной аристократии ни один класс общества не будет достаточно жизнедеятелен и что низложение этой аристократии не возвысит, а наоборот принизит весь народ в целом. Их можно было бы считать правыми, принимая во внимание, что в областях непосредственного господства англичан коренные жители систематически не допускаются ни к каким высшим должностям, военным и гражданским. Там, где люди лишены возможности достичь высокого положения собственными усилиями, должна существовать категория людей, высокопоставленных от рождения, чтобы у завоеванного народа сохранилась хотя бы некоторая доля собственного величия. Однако это отстранение коренных жителей от высших должностей на английской территории стало возможным только вследствие сохранения наследственных князей на так называемых независимых территориях. А одну из этих двух уступок нужно было сделать индийской армии, на военную мощь которой опирается все английское владычество в Индии. Мы можем, думается мне, поверить г-ну Кэмпбеллу, что местная индийская аристократия менее всего способна к занятию высших должностей, что для удовлетворения новых потребностей необходимо создать новый класс и что «ввиду сообразительности и восприимчивости к знаниям, которыми отличаются низшие классы, в Индии это сделать легче, чем в любой другой стране»[188].

Сами местные князья почти сошли со сцены вследствие вымирания их династий. Но с текущего столетия английское правительство стало разрешать им назначать себе наследников путем усыновления или стало замещать их вакантные места марионетками из числа креатур англичан. Известный генерал-губернатор лорд Далхузи первый открыто стал протестовать против этой системы. Если бы естественный ход вещей не одерживался искусственными мерами, для устранения местных князей не надо было бы прибегать ни к войнам, ни к расходам.

Что касается князей, состоящих на пенсии, то те 2468969 ф. ст., которые английское правительство ассигновало на их содержание из индийских доходов, являются крайне тяжелым бременем для народа, вся пища которого состоит из риса и который лишен предметов первой необходимости. Если эти князья годны на что-нибудь, то только на то, чтобы выставлять напоказ монархическую власть в совершенно разложившемся и в самом комическом виде.

Возьмите, например, Великого Могола {Бахадур-шаха II. Ред.}, потомка Тимура-Тамерлана[189]. Ему назначено содержание в 120000 ф. ст. в год. Его власть не простирается дальше стен его дворца, внутри которого впавшие в идиотизм отпрыски царского рода, предоставленные самим себе, размножаются как кролики. Даже полиция в Дели изъята англичанами из-под его контроля. Сидит он на своем троне, сморщенный желтый старичок, в расшитом золотом театральном наряде, напоминающем костюм индостанских танцовщиц. В торжественные для государства дни эта позолоченная кукла выходит порадовать сердца своих верноподданных. Чтобы попасть к нему на прием, иностранцы должны вносить плату в виде нескольких гиней, как за вход на публичное представление какого-нибудь sаltimbаnquе {скомороха. Ред.}, а он, в свою очередь, преподносит гостям тюрбаны, алмазы и т. п. При ближайшем рассмотрении эти королевские алмазы оказываются обыкновенными размалеванными стекляшками, весьма топорно подделанными под драгоценные камни и так скверно обработанными, что они рассыпаются в руках, как имбирный пряник.

Английские ростовщики вкупе с английской аристократией понимают толк в искусстве развенчания монархии, сведенной ими к конституционному ничтожеству в своей стране и к пустому этикету в чужих странах. И вот теперь радикалы возмущаются при виде этого зрелища!

Написано К. Марксом 12 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3828, 25 июля 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ВОЙНА В БИРМЕ. — РУССКИЙ ВОПРОС. — ЛЮБОПЫТНАЯ ДИПЛОМАТИЧЕСКАЯ ПЕРЕПИСКА[190]

Лондон, пятница, 15 июля 1853 г.

С последней сухопутной почтой из Индии получено известие, что бирманские уполномоченные отклонили договор, предложенный генералом Годвином. Генерал предоставил им дополнительно 24 часа на размышление, по бирманцы через 10 часов уехали. Третье издание нескончаемой бирманской войны, кажется, становится неизбежным[191].

Из всех военных экспедиций, предпринятых Англией на Востоке, ни одна еще не была настолько беспочвенной, как экспедиция против Бирмы. В отличие от северо-западной границы, никакой возможной опасности вторжения в Индию со стороны Бирмы не существует, поскольку Бенгалия отделена от Бирмы горной цепью, непроходимой для войск. Чтобы вести войну с Бирмой, правители Индии вынуждены добираться до нее морем. Предположение о возможности нападения бирманцев с моря так же смехотворно, как и нелепая мысль о способности предназначенных для прибрежного плавания бирманских джонок противостоять военным пароходам Ост-Индской компании. Не подтверждается никакими фактами и то, что янки обнаруживают сильные стремления к аннексии Пегу. Таким образом, не остается никакого аргумента, кроме потребности чем-то занять разоряющуюся аристократию, необходимости, как выразился один английский писатель, создать «постоянный работный дом для знати или нечто вроде Хэмптон-корта[192] на Востоке». Первая бирманская война (1824–1826), затеянная в годы донкихотского правления лорда Амхёрста, хотя и длилась немногим больше двух лет, увеличила индийский долг на тринадцать миллионов фунтов стерлингов. Содержание сеттльментов на Востоке — в Сингапуре, на острове Пенанг и в Малакке, — не считая жалованья солдатам, вызвало ежегодное превышение расходов над доходами в сумме 100000 фунтов стерлингов. Территория, отнятая у Бирмы в 1826 г., обошлась значительно дороже. Территория Пегу вызвала еще более разорительные расходы. Чем же объяснить то обстоятельство, что Англия, уклоняясь от самой необходимой войны в Европе, каковой ныне является война с Россией, из года в год ввязывается в самые безрассудные войны в Азии? Англию побуждает занимать трусливую позицию в Европе ее государственный долг, в то время как расходы на ведение войн в Азии она взваливает на плечи жителей Индии. Но мы можем ожидать, что предстоящее ныне прекращение поступления доходов от опиума и Бенгалии вместе с расходами на ведение новой бирманской войны вызовут столь сильный кризис индийских финансов, что это повлечет за собой более радикальное преобразование индийской империи, чем все то, что возвещают в своих речах и трактатах английские парламентские реформаторы.

Вчера в палате общин г-н Дизраэли запросил министров, не является ли теперешний момент, после получения последней циркулярной ноты русского кабинета, весьма подходящим для внесения г-ном Лейардом его предложения. Лорд Джон Рассел ответил, что, по его мнению, в настоящее время гораздо лучше не заслушивать г-на Лейарда, так как после опубликования этой ноты важнее чем когда-либо вести переговоры. «Мнение почтенного депутата, что переговоры зашли в настоящий момент в тупик, ошибочно». Лорд Джон, исповедуя на деле абердиновское сrеdо, попытался в то же время спасти достоинство партии сivis rоmаnus sum[193] следующим заявлением:

«Я, естественно, не мог предполагать, что такой опытный и прозорливый человек, как граф Нессельроде, поставит свою подпись под документом, в котором открыто заявляется, что русское правительство ставит условием эвакуации Дунайских княжеств увод соединенных эскадр».

В последовавших затем дебатах по индийскому вопросу г-н Брайт внес предложение о том, чтобы из статьи девятой, предусматривающей, «что шесть директоров Компании, не назначаемых короной, должны быть лицами, пробывшими в течение десяти лет в Индии в качестве служащих короны или Компании», — были исключены слова «в качестве служащих короны или Компании». Поправка была принята. Характерно, что на протяжении всех дебатов по индийскому вопросу ни одна из поправок не была поддержана министерством и, соответственно, не была принята палатой, исключая поправки г-на Брайта. Министерство мира делает в настоящий момент все, для того чтобы обеспечить еntеntе соrdiаlе {сердечное согласие. Ред.} с партией мира — манчестерской школой, которая является противницей всех видов войн, кроме войны, ведущейся посредством тюков хлопка и бюллетеней цен.

Г-н Друэн де Люис, французский министр иностранных дел, служивший в прошлом, при Гизо, старшим канцеляристом в этом министерстве и, по отзыву своего начальника, не вполне обладавший данными, необходимыми для этой должности, ныне вволю наслаждается обменом нотами и циркулярами с графом Нессельроде. «Моnitеur» печатает во вчерашнем номере ответ г-на Друэн де Люиса на последнее (2-е) — циркулярное— послание русского министра[194]. Ответ заканчивается следующими словами:

«Умеренность Франции снимает с нее всякую ответственность и дает ей право надеяться, что все жертвы, принесенные ею ради сохранения спокойствия на Востоке, не будут напрасными и что русское правительство найдет в конце концов способ примирить свои претензии с верховными прерогативами, которые дает султану его суверенитет, и что будут выработаны основы для урегулирования, без применения силы, спорного вопроса, в разрешении которого заинтересованы столь многие».

Я упоминал в одной из предыдущих статей о том, что России в свое время г-ном де Виллелем было сделано предложение об обеспечении неприкосновенности Оттоманской империи посредством гарантийного договора, подписанного всеми великими державами {См. настоящий том, стр. 168–169. Ред.}. Это предложение вызвало следующий ответ со стороны графа Поццо-ди-Борго:

«Общая гарантия в отношении Оттоманской империи, не говоря уже о необычности и неожиданности такого акта, задела бы приобретенные Россией права и те принципы, на которых последние покоятся».

Тем не менее в 1841 г. Россия согласилась стать участницей такого необычного договора[195], и сам Нессельроде ссылается на этот договор в своей ноте от 20 июня (2 июля). Почему Россия пошла на это, наперекор своей традиционной политике? Потому что этот договор был не «гарантией в отношении Оттоманской империи», а скорее орудием расправы с ее единственной тогда жизнеспособной частью — Египтом, управляемым Мухаммедом-Али, и потому что он был равносилен, по крайней мере по своему первоначальному замыслу, коалиции против Франции.

Парижская газета «Рrеssе» помещает в своем сегодняшнем номере, только что попавшем мне в руки, неопубликованную переписку между покойным генералом Себастиани, французским послом в Лондоне, и мадам Аделаидой, сестрой Луи-Филиппа. Эта переписка проливает яркий свет на дипломатические отношения того периода. Она неопровержимо доказывает, что договор 1841 г. был первоначально задуман отнюдь не Россией, как утверждает Нессельроде в своей ноте, а наоборот Францией и Англией против России, и что только впоследствии он был превращен Россией в орудие против Франции. Я перевел из этой важной переписки столько отрывков, сколько мне позволило время.

I.

Лондон, 12 июня 1835 г.

«Я имел сегодня двухчасовую беседу с лордом Пальмерстоном. Я был полностью удовлетворен этой беседой. Я не ошибался, когда заверял Вас, что он друг короля Леопольда и, прежде всего, большой сторонник союза с Францией. Лорд Пальмерстон много говорил со мной о восточных делах. Он полагает, что египетский паша решил действовать определенным образом. Он желал бы, чтобы Англия и Франция предприняли новые усилия, подкрепленные присутствием их флотов, с целью запугать Мухаммеда-Али, а также чтобы одновременно наши послы в Константинополе сообщили султану о получении ими от своих дворов распоряжения заверить его в том, что ему будет оказана помощь против посягательств египетского паши, при условии, если не он первым начнет военные действия. Я считаю, что это — благоразумный курс, и для Англии и Франции было бы целесообразно ему следовать. Мы должны поддержать Порту и не допустить отделения от нее таких провинций, как Египет, Сирия и Келесирия. Россия только и ждет удобной минуты, чтобы выступить на помощь султану, а эта помощь была бы концом Оттоманской империи».

II.

Лондон, 21 апреля 1836 г.

«В Англии все партии единодушны в том, что необходимо тщательно следить за Россией, и партия тори, думается мне, проявляет в этом отношении большую решительность, чем виги, или, по крайней мере, кажется более решительной, потому что ее не заставляют быть более сдержанной».

III.

Лондон, 6 июля 1838 г.

«Англичане верят в общеевропейское соглашение по восточному вопросу. Ответа из Парижа ждут с нетерпением. Не думаю, чтобы я отступил в чем-нибудь от той линии поведения, которая была намечена королем во время нескольких бесед со мной. Как только согласие будет в принципе достигнуто, в зависимости от обстоятельств можно будет урегулировать вопрос о способе действий и позиции каждой из держав. Участие России должно выражаться, конечно, в действиях на море, так же как Франции и Англии, и чтобы предупредить всякую опасность, которая может возникнуть в результате действий флота в Черном море, необходимо добиться, чтобы Россия согласилась на посылку из Балтики своей эскадры, входящей в объединенный флот».

IV.

Лондон, 3 октября 1839 г.

«Англия не приняла русских предложений[196], и лорд Пальмерстон уведомил меня от имени правительства, что ее отказ вызван желанием сохранить верность союзу с Францией. Побуждаемая теми же чувствами, она соглашается, чтобы Мухаммед-Али получил в наследственное владение Египет и часть Сирии с точно установленной границей, которая должна проходить от Сен-Жан-д'Акр до Тивериадского озера. Согласие английского правительства на эти последние предложения было получено нами не без труда. Не думаю, чтобы подобное соглашение было отвергнуто Францией или Мухаммедом-Али. Восточный вопрос упрощается; он будет исчерпан при содействии держав и на основе гарантий неприкосновенности Оттоманской империи. Все принципы соблюдены. На Высокую Порту распространяются нормы европейского международного права. Исключительное покровительство России упраздняется. Я спросил себя, почему республиканская партия во Франции столь расположена в пользу Мухаммеда-Али и почему она столь горячо защищает его интересы. И я не мог найти другого мотива, кроме революционного принципа — поддерживать и поощрять все, что может привести к свержению существующих правительств. Мне кажется, мы ни в коем случае не должны попасть в такую ловушку».

V.

Лондон, 30 ноября 1839 г.

«Я узнал из достоверного источника, что лорд Пальмерстон, докладывая на последнем заседании кабинета о положении восточных дел и о расхождениях между английской и французской политикой, говорил об этом в таком умеренном тоне и с таким бережным отношением к союзу между обеими странами, что заслуживает благодарности с нашей стороны. Он даже предложил вниманию своих коллег систему, аналогичную указанной мной. В заключение он уступил в вопросе о формальностях и высказался против политики решительных действий и неизбежных осложнений».

VI.

Лондон, 12 декабря 1839 г.

«Я виделся с лордом Пальмерстоном, потому что хотел узнать, не могу ли я получить от него какую-либо информацию, относящуюся к тому, что он мне недавно сообщил. Он прочел мне письмо г-на Нессельроде русскому поверенному в делах, содержание которого в точности соответствует тому, что он мне говорил. Приезд г-на Бруннова раскроет нам тайные замыслы санкт-петербургского кабинета. Лорд Пальмерстон был бесподобен как внешне, так и по существу. Он очень рад возобновлению дружественных отношений между французским и английским кабинетами и продолжению союза. Поверьте мне, я нисколько не преувеличиваю. Я вполне доверительно сказал ему, что новое положение в точности таково, каким его всегда желала видеть Франция. Он и сам должен был это признать. Князь Эстергази написал своему поверенному в делах, что он чрезвычайно доволен маршалом {Сультом, премьер-министром Франции (1839–1840). Ред.} и что он пытается сейчас вернуть французский кабинет на путь согласия с Австрией, но что короля он находит неподатливым. Я вполне допускаю это. Король не увлекается такими нереальными и отвлекающими в сторону прожектами. Это я пишу для Вас одной. Я безусловно разделяю Ваше мнение, Ваше королевское высочество, что Россия запутается в своих собственных сетях».

VII.

Лондон, 18 декабря 1839 г.

«Я получил сегодня утром депешу от маршала, более странную чем обычно. Это — ответ на письмо, в котором я доложил ему о сообщении, сделанном мной лорду Пальмерстону относительно впечатления, произведенного в Париже известием о новой миссии г-на Бруннова и ее цели. Я прочел лорду Пальмерстону tехtuеllеmеnt {дословно. Ред.} соответствующий параграф из депеши маршала. Но в заявлении, которое я сделал ему по этому поводу, я употребил слова, выражавшие те же идеи, но не совпадавшие со словами маршала. Теперь маршал, достаточно любезно заверяя меня в том, что между моими словами и его собственными выражениями не было никакого расхождения, советует мне удвоить мою осторожность и постараться воспроизводить в наших переговорах текстуальное содержание его депеш. Было бы большой ошибкой с моей стороны видеть в этом факте больше, чем quеrеllе аllеmаndе{11}, чем изощренность, достойную grес du Ваs-Еmрirе{12}… Маршал — новичок на дипломатическом поприще, и я боюсь, что он видит дипломатическое искусство в изворотливости. На деле же, как он может убедиться, оно состоит только в искренности и прямоте».

VIII.

Лондон, 3 января 1840 г.

«Вчера лорд Пальмерстон обедал у меня со всем Соrрs Diрlоmаtiquе{13} … Он сказал мне, что министерство намерено просить у парламента дополнительного ассигнования на военно-морские силы, но прибавил, что предложит своим коллегам не ссылаться при этом на усиление французского флота, чтобы не задеть союзника хотя бы малейшим намеком. Усилия, прилагаемые лордом Холлендом и лордом Джоном Расселом для сохранения союза, достойны восхищения».

IХ.

Лондон, 20 января 1840 г.

«Лорд Пальмерстон сообщил мне проект конвенции, который должен быть представлен великим державам и Порте… Это не конвенция, заключаемая пятью великими державами между собой, а конвенция, заключаемая этими державами с Портой… Г-н Бруннов возражает против такой формы» (см. соответствующее место в ноте Нессельроде от 2 июля сего месяца относительно русской инициативы!)… «Эта конвенция состоит из преамбулы и восьми статей. В преамбуле сказано вполне определенно и почти дословно следующее: поскольку неприкосновенность Оттоманской империи существенно необходима для сохранения мира в Европе, пять держав готовы оказать ей требуемую помощь и включить ее в сферу европейского международного сотрудничества. А в статьях регулируется вопрос о помощи…

Р. S. Только что я узнал, что Бруннов и Нейман крайне недовольны конвенцией, предлагаемой лордом Пальмерстоном».

Х.

Лондон, 21 января 1840 г.

«Я думаю, что проект конвенции, составленный лордом Пальмерстоном, будет отвергнут русским и австрийским уполномоченными. Г-н Нейман особенно отличился резкостью и, смею сказать, глупостью своих претензий. Он выдает тайны политики своего двора. Князь Меттерних, стремившийся удержать в своих руках равновесие сил, открыто признается в ненависти к России. Он льстил себя надеждой, что предложения Бруннова будут приняты без оговорок, и как он, так и Бруннов были разочарованы, встретив в лорде Пальмерстоне министра, который искренне желает союза с Францией и старается действовать в согласии с нею».

ХI.

Лондон, 24 января 1840 г.

«Сегодня я имел продолжительную беседу с лордом Мелбурном, решительным сторонником союза с нашим королем. Он несколько раз просил меня указать ему какой-либо способ, посредством которого можно было бы сочетать французские и английские предложения.

Он расценивает намерения России так же, как и мы, а на одном совещании он сказал мне по поводу венского кабинета, что последнему нельзя доверять, потому что он в конце концов всегда оказывается преданным сторонником России».

ХII.

Лондон, 27 января 1840 г.

«Оборот, принимаемый ныне восточными делами, вызывает у меня тревогу… Не подлежит сомнению, что Россия ведет дело к войне и что Австрия поддерживает ее всеми возможными средствами… Им удалось запугать Англию «французскими планами в Средиземном море». Алжир и Мухаммед-Али — таковы два средства, которые они пускают в ход… Я прилагаю все усилия, чтобы добиться отклонения предложений Бруннова, и мне почти удалось достигнуть цели, но они узнали об этом, и теперь Австрия выставляет предложения Бруннова как свои собственные. Это — явный обман. Тем не менее было созвано совещание кабинета для обсуждения австрийских предложений. Голоса разделились. На одной стороне — лорд Мелбурн, лорд Холленд и г-н Лабушер; на другой — лорд Пальмерстон, лорд Дж. Рассел и лорд Минто. Остальные члены кабинета колеблются между этими двумя точками зрения».

ХIII.

Лондон, 28 января 1840 г.

«Кабинет обсудил пока только один пункт проекта лорда Пальмерстона. Он постановил, что конвенция должна быть заключена между шестью, а не между пятью» (державами), «как предлагал г-н Бруннов, который не обнаружил недостатка усердия в обеспечении своих частных интересов» (заботясь об Оттоманской империи). «Порта не согласится на конвенцию, составленную без ее участия. Подписав wее договор с пятью великими державами, она тем самым поставит себя под охрану европейского международного права».

ХIV.

Лондон, 28 января 1840 г.

«Неужели политика и интересы короля отданы в жертву капризам г-на Тьера и его газеты? Система, созданная с такими муками, с такими усилиями и сохранявшаяся вопреки стольким трудностям в течение десяти с лишним лет, обрекается на гибель».

Написано К. Марксом 15 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3833, 30 июля 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. ВОЕННЫЙ ВОПРОС. — ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕЛА. — ИНДИЯ.

Лондон, вторник, 19 июля 1853 г.

Царь не только начал войну, но успел уже завершить свою первую военную кампанию. Операционная линия проходит уже не за Прутом, а по Дунаю. А там временем что же предпринимают в связи с этим западные державы? Они советуют султану, то бишь принуждают его, рассматривать войну как мир. Они отвечают на действия самодержца не пушками, а нотами. Императора атакуют, но отнюдь не силами двух флотов, а не менее чем четырьмя проектами переговоров. Один исходит от английского кабинета, второй от французского, третий выдвинут Австрией, а четвертый наспех составлен «шурином» из Потсдама {Фридрихом-Вильгельмом IV. Ред.}. Надеются, что царь из этого еmbаrrаs dе riсhеssеs{14} соблаговолит выбрать наиболее подходящий для его целей проект. Друэн де Люис в своем ответе (втором) на ноту (вторую) графа Нессельроде[197] всеми силами старается доказать, что «не Англия и не Франция первыми произвели демонстрацию». Подобно тому как собакам бросают кости, Россия забрасывает западных дипломатов множеством нот только для того, чтобы доставить им невинное развлечение, а себе обеспечить дальнейший выигрыш во времени. Англия и Франция, разумеется, кидаются на приманку. Не довольствуясь тем унижением, каковым является уже самый факт принятия подобных нот, их еще снабжают самыми миролюбивыми комментариями, как, например, в опубликованной в «Jоurnаl dе l'Еmрirе»[198] статье, которая, хотя и подписана г-ном де Ла Героньером, но написана по указаниям императора и им проредактирована. Эта статья предоставляет России право на прихоть «вести переговоры не на левом, а на правом берегу Прута». Вторую ноту графа Нессельроде статья превращает чуть ли не в «попытку добиться примирения». Делается это в следующих выражениях:

«Граф Нессельроде говорит теперь только о моральных гарантиях и объявляет, что они лишь временно должны быть заменены материальными гарантиями; он, таким образом, прямо призывает к переговорам. При таком положении дел невозможно считать дипломатический путь уже исчерпанным».

Газета «Аssеmblее nаtiоnаlе» — этот «русский вестник» в Париже — иронически поздравляет «Jоurnаl dе l'Еmрirе» с весьма запоздалым открытием и выражает лишь сожаление, что произошло так много шума из ничего.

Английская пресса потеряла всякое самообладание.

«Царь совершенно не в состоянии оценить учтивость, проявленную по отношению к нему западными державами… В своих переговорах с другими державами он неспособен к вежливому обращению».

Так говорит «Моrning Аdvеrtisеr». «Моrning Роst», в свою очередь, выходит из себя по поводу того, что царь так мало беспокоится о внутренних еmbаrrаs {затруднениях. Ред.} своих противников.

«Предъявлять только из-за дерзкого каприза требование, которое не носит безотлагательного характера, и делать это без всякого внимания к состоянию Европы, готовой в любой момент воспламениться, значит допускать почти невероятную неосмотрительность».

Автор статей по вопросам денежного рынка в журнале «Есоnоmist» нашел,

«что люди теперь убедились на своем собственном опыте, какие большие затруднения проистекают из того, что самые сокровенные интересы мира» (то есть биржи) «зависят от причуд одного человека».

И все же в 1848 и 1849 гг. бюст русского императора можно было видеть рядом с самим vеаu d'оr {золотым тельцом. Ред.}.

Между тем положение султана {Абдул-Меджида. Ред.} становится с каждым часом все тяжелее и запутаннее. Его финансовые затруднения возрастают еще и оттого, что он несет все тяжести войны, не пользуясь ни одной из ее выгод. Энтузиазм народа, не направляемый против царя, обращается против самого султана. Фанатизм мусульман угрожает ему дворцовыми переворотами, в то время как фанатизм православных грозит народными восстаниями. Сегодняшние газеты содержат сообщения о направленном против жизни султана заговоре, который был организован студентами-мусульманами из старотурецкой партии, стремящейся посадить на престол Абдул-Азиза[199].

Вчера в палате лордов лорды Бомонт и Малмсбери потребовали от лорда Кларендона, чтобы он доложило своих намерениях, поскольку французский император не поколебался заявить о своих. Но лорд Кларендон только вкратце сообщил о том, что Англия одобрила ноту г-на Друэн де Люиса, и уклонился от дальнейших объяснений, прикрываясь обещанием непременно представить палате в самое ближайшее время полную информацию. Когда был задан вопрос, верно ли, что русские взяли в свои руки также гражданское управление и почтовое ведомство в Дунайских княжествах, подвергнутых ими режиму военной оккупации, лорд Кларендон, разумеется, предпочел «отмолчаться». «Судя по прокламации князя Горчакова[200], он не может этому поверить». В ответ на это лорд Бомонт заявил, что Кларендон кажется ему поистине большим оптимистом.

На вопрос, заданный в палате общин сэром Дж. Уолмсли относительно последних беспорядков в Смирне, лорд Джон Рассел ответил, что он действительно слыхал о похищении венгерского эмигранта {Косты. Ред.} австрийским консулом {Векбеккером. Ред.}, но что у него нет ни малейших сведений о том, что Австрия потребовала выдачи всех венгерских и итальянских эмигрантов. Лорд Джон отвечает на запросы всегда в шутливом тоне и так, как ему самому бывает удобно. Всегда оказывается, что он не получает официальных сообщений и в газетах не читал того, что, по вашему предположению, мог или обязан был уже прочесть.

«Коlnisсhе Zеitung»[201] приводит в письме из Вены, датированном 11 июля, следующий отчет об инциденте в Смирне.

«Шекиб-эфенди был послан в Смирну, чтобы произвести расследование о виновниках беспорядков, во время которых погиб г-н Хакельберг. Шекиб получил также приказ выдать Австрии эмигрантов австрийского или тосканского происхождения. Г-н Браун, поверенный в делах Соединенных Штатов, вел по этому поводу с Решид-пашой переговоры, результат которых еще неизвестен. Я только что узнал, что убийца барона Хакельберга получил от американского консула в Смирне паспорт, делающий его неприкосновенным для турецких властей. Этот факт показывает, что Соединенные Штаты намерены вмешаться в европейские дела. Несомненно также, что три американских военных судна находятся в Босфоре при турецком флоте и что американский фрегат «Камберлэнд» доставил турецкому правительству 80000000 пиастров».

Какая бы доля правды ни содержалась в этом сообщении или в других подобных сообщениях, они все же свидетельствуют об одном, а именно, что повсюду ожидают вмешательства Америки и что это даже рассматривается в благоприятном свете частью английской публики. Поведение американского капитана {Ингрехема. Ред.} и консула шумно одобряется на публичных собраниях, и во вчерашнем номере газеты «Аdvеrtisеr» «Англичанин» {А. Ричардс. Ред.} призывал американский флаг явиться в Средиземное море и посрамить «грязный старый английский флаг», побудив его к действию.

Резюмируем в немногих словах сущность восточного вопроса. Царь, недовольный и раздраженный тем, что вся его громадная империя должна довольствоваться для своего экспорта единственным портом, расположенным к тому же у моря, которое в продолжение одного полугодия закрыто для судоходства, а в продолжение другого доступно нападению англичан, делает энергичные попытки осуществить план своих предков — добиться доступа к Средиземному морю. Одну за другой отделяет он от тела Оттоманской империи ее наиболее отдаленные части, и это будет продолжаться до тех пор, пока сердце этой империи — Константинополь — не перестанет биться. Он периодически повторяет свое вторжение всякий раз, когда приходит к убеждению, что его видам на Турцию угрожает кажущееся усиление турецкого правительства или еще более опасные стремления к освобождению собственными силами, обнаруживающиеся среди славян. Рассчитывая на трусость западных держав, он запугивает Европу, непомерно раздувает свои требования, чтобы потом выглядеть великодушным, довольствующимся тем, чего он, собственно, с самого начала непосредственно хотел.

С другой стороны, западные державы, непоследовательные, малодушные, подозревающие друг друга, начинают с того, что поощряют султана к сопротивлению царю из страха перед завоеваниями России, а кончают тем, что вынуждают султана к уступкам из страха перед всеобщей войной, которая послужит толчком ко всеобщей революции. Слишком слабые и слишком робкие, чтобы предпринять преобразование Оттоманской империи путем основания греческой империи или федеративной республики славянских государств, они направляют все свои устремления только на сохранение stаtus quо, то есть такого состояния разложения, которое не позволяет султану освободиться от царя, а славянам — от султана.

Революционная партия может только поздравить себя с таким положением дел. Унижение реакционных западных правительств и открыто обнаружившаяся неспособность их защитить интересы европейской цивилизации от посягательств России не может не вызвать здорового возмущения среди народов, которые с 1849 г. были обречены подчиняться господству контрреволюции. Надвигающийся промышленный кризис будет обострен и ускорен этими полувосточными осложнениями в такой же мере, как и чисто восточными осложнениями в Китае. Одновременно с повышением цен на зерно и общей заминкой в делах валютный курс становится для Англии неблагоприятным, и начинается утечка золота на континент. Между 9 июня и 14 июля золотой запас Французского банка сократился на 2200000 ф. ст., что превышает всю сумму прироста, имевшего место за последние три месяца.

Прохождение билля об Индии через парламентский комитет не представляет большого интереса. Характерно, что представители коалиционного кабинета добиваются теперь отклонения всех поправок и голосуют вместе с тори против своих собственных союзников из манчестерской школы.

Нынешнее положение в Индии можно охарактеризовать несколькими фактами. Аппарат управления Индией, находящийся в Англии, поглощает 3 % всего чистого дохода Индии, годовые платежи процентов по внутреннему долгу и дивидендов акционерам Компании составляют 14 %, таким образом, всего — 17 %. За вычетом этих ежегодных перечислений из Индии в Англию, около двух третей всех расходов по Индии, то есть до 66 % ее дохода, падают на военные издержки, а расходы на общественные работы составляют не более 23/4% общего дохода, или 1 % от местных доходов в Бенгалии, 73/4% — в Агре, 1/8 — в Пенджабе, 1/2% — в Мадрасе и 1 %—в Бомбее. Это — официальные цифры самой Компании.

С другой стороны, приблизительно три пятых всего чистого дохода поступает с земли, около одной седьмой — с опиума и более одной девятой — с соли. Эти источники дохода вместе дают 85 % всех поступлений.

Что же касается второстепенных приходных и расходных статей, то достаточно сказать, что налог мотурфа, сохранившийся в Мадрасском президентстве и взимаемый с лавок, ткацких станков, овец, крупного рогатого скота, с разного рода профессий и т. д., приносит около 50000 ф. ст., то есть приблизительно столько же, во сколько обходятся ежегодные обеды в Ост-Индиа-хаус.

Основная масса дохода поступает с земли. Так как о разных типах индийского землевладения написано в последнее время очень много, и притом в популярной форме, то по этому вопросу я ограничусь немногими общими замечаниями о системах заминдари и райятвари.

Введение систем заминдари и райятвари явилось двумя аграрными революциями, осуществленными посредством английских указов и противоположными друг другу по своему характеру. Одна была аристократической, другая — демократической, одна — карикатурой на английский лендлордизм, другая — на французскую систему крестьянской собственности. Но обе они пагубны, обе таят в себе величайшие внутренние противоречия, обе произведены не в интересах народных масс, обрабатывающих землю, и не в интересах держателей, владеющих ею, а в интересах правительства, облагающего ее налогом.

Введением системы заминдари население Бенгальского президентства было сразу лишено своих наследственных прав на землю в пользу местных сборщиков налогов, так называемых заминдаров. Введением системы райятвари в Мадрасском и Бомбейском президентствах притязавшая на владение землей местная знать — мирасдары, джагирдары и т. д. — была низведена вместе с простым народом до уровня держателей небольших участков, обрабатываемых ими самими в пользу коллекторов Ост-Индской компании[202]. Но что за курьезное подобие английского лендлорда представлял собой этот заминдар, получающий только одну десятую долю дохода, а остальные девять десятых отдающий правительству. И какой пародией на французского крестьянина был индийский райят, лишенный всяких постоянных прав на землю и облагаемый поборами, меняющимися каждый год в зависимости от собираемого им урожая. Первоначальный класс заминдаров, несмотря на то, что он беспощадно и бесконтрольно грабил бесправную массу бывших наследственных владельцев земли, вскоре сошел со сцены под гнетом Компании, и его место заняли торговые спекулянты, которым принадлежат теперь все земли в Бенгалии, за исключением владений, перешедших в непосредственное ведение правительства. Эти спекулянты создали разновидность заминдарской системы, которая получила название патни [Раtnее]. Не довольствуясь своей ролью посредников по отношению к английскому правительству, они создали в свою очередь класс «наследственных» посредников, называемых патнидарами, которые опять-таки создали субпатнидаров и т. д. Так возникла законченная иерархия посредников, которая всей своей тяжестью давит на несчастного земледельца. Что касается райятов Мадраса и Бомбея, то введенная у них система быстро выродилась в систему принудительных полевых работ и земля потеряла всю свою ценность.

«Земля здесь», — говорит г-н Кэмпбелл, — «была бы продана коллекторами за недоимки, как в Бенгалии, но обычно они этого не делают по весьма существенной причине: ее никто не хочет покупать»[203].

Мы имеем, таким образом, в Бенгалии сочетание английского лендлордизма, ирландской системы посредничества, австрийской системы, превращающей помещика в сборщика податей, и азиатской системы, согласно которой подлинным владельцем земли является государство. В Мадрасе и Бомбее мы имеем французского крестьянина-собственника, который в то же время является крепостным и арендатором-издольщиком [mеtауеr] государства. Недостатки всех этих разнообразных систем целой грудой ложатся на плечи индийского крестьянина, но при этом он не пользуется ни одной из их положительных сторон. Подобно французскому крестьянину, райят является жертвой вымогательства частных ростовщиков, но у него нет никаких наследственных, никаких постоянных прав на землю, как у французского крестьянина. Подобно крепостному, он должен обрабатывать землю в принудительном порядке, но в отличие от крепостного он не обеспечен в случае крайней нужды. Подобно издольщику, он должен делить свой продукт с государством, но государство не обязано авансировать его средствами и инвентарем, как оно обязано это делать по отношению к издольщику. Как в Бенгалии, при системе заминдари, так и в Мадрасе и Бомбее — при системе райятвари, крестьяне-райяты, а они составляют одиннадцать двенадцатых всего индийского населения, подвергаются ужасающей пауперизации. И если они фактически еще не дошли до такого же низкого уровня, как ирландские бедняки-арендаторы [соttiеrs], то этим они обязаны индийскому климату, ибо у жителей южных стран меньше потребностей и больше воображения, чем у северян.

Наряду с поземельным налогом следует принять во внимание и соляной налог. Как известно, Компания держит в своих руках соляную монополию и продает соль втрое дороже ее рыночной цены. И это происходит в стране, где море, озера, горы и даже простая земля в полной мере доставляют этот продукт. Вот как описывает применение на практике соляной монополии граф Албемарл:

«Значительную часть соли для внутреннего потребления в страна закупают у Компании крупные оптовые торговцы меньше чем по 4 рупии за маунд{15}; примешав к ней известную долю песку, добываемого обычно в нескольких милях к юго-западу от Дакки, они продают эту смесь второму или, считая правительство первым, третьему монополисту по 5–6 рупий. Этот последний примешивает сюда еще земли или золы, и, пройдя таким образом через множество рук на своем пути из крупных городов в села, соль поднимается в цене до 8—10 рупии, а примесь возрастает до 25–40 %. В результате население платит за потребляемую им соль от 21 ф. ст. 17 шилл. 2 пенсов до 27 ф. ст. 6 шилл. 2 пенсов, иными словами в 30–36 раз больше, чем более зажиточное население Великобритании»[204].

В качестве образца английской буржуазной морали укажу на защиту г-ном Кэмпбеллом монополии на опиум на том основании, что-де она мешает китайцам потреблять это снадобье в слишком большом количестве, и на одновременную защиту им же водочной монополии (лицензий на продажу спирта в Индии) на том основании, что благодаря ей необычайно возросло потребление водки в Индии.

Системы заминдари и райятвари, а также соляной налог в соединении с индийским климатом, образуют питательную среду для распространения холеры — этого опустошительного бедствия, которое из Индии обрушивается на западный мир. Разительный и страшный пример солидарности человеческих бедствий и зол!

Написано К. Марксом 19 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3838, 5 августа 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

К. МАРКС. БУДУЩИЕ РЕЗУЛЬТАТЫ БРИТАНСКОГО ВЛАДЫЧЕСТВА В ИНДИИ.

Лондон, пятница, 22 июля 1853 г. В этой статье я намерен подвести итог своим замечаниям об Индии.

Каким образом установилось английское владычество в Индии? Верховная власть Великого Могола была свергнута его наместниками. Могущество наместников было сломлено маратхами[205]. Могущество маратхов было сломлено афганцами, и пока все воевали против всех, нагрянул британец и сумел покорить их всех. Страна, где существует рознь не только между мусульманами и индусами, но и между одним племенем и другим, между одной кастой и другой; общество, весь остов которого покоится на своего рода равновесии, обусловленном всеобщим взаимным отталкиванием и органической обособленностью всех его членов, — разве такая страна и такое общество не были обречены на то, чтобы стать добычей завоевателя? Если бы мы даже ничего не знали о прошлой истории Индостана, то разве нам недостаточно было бы того важного и бесспорного факта, что даже в настоящее время Англия держит Индию в рабстве при помощи индийской армии, содержащейся за счет Индии? Индия, таким образом, не могла избежать участи быть завоеванной, и вся ее прошлая история, если чем-нибудь и является, то только историей следовавших друг за другом завоеваний, которым она подвергалась. Истории индийского общества нет, по крайней мере, нам она неизвестна. То, что мы называем его историей, есть лишь история сменявших один другого завоевателей, которые основывали свои империи на пассивном базисе этого не оказывавшего никакого сопротивления неподвижного общества. Вопрос заключается поэтому не в том, имела ли.

Англия право завоевать Индию, а в том, предпочли ли бы мы, чтобы Индия была завоевана турками, персами, русскими, а не британцами.

Англии предстоит выполнить в Индии двоякую миссию: разрушительную и созидательную, — с одной стороны, уничтожить старое азиатское общество, а с другой стороны, заложить материальную основу западного общества в Азии.

Арабы, турки, татары, моголы, одни за другими завоевывавшие Индию, быстро ассимилировались с коренным населением. Согласно непреложному закону истории, варвары-завоеватели сами оказывались завоеванными более высокой цивилизацией покоренных ими народов. Британцы были первыми завоевателями, стоявшими на более высокой ступени развития, и они поэтому оказались недоступными воздействию индийской цивилизации. Они уничтожили ее, разрушив местные общины, искоренив местную промышленность и нивелировав все великое и возвышенное в индийском обществе. Страницы истории господства англичан в Индии едва ли говорят о чем-либо, кроме разрушения; их созидательная работа едва заметна за грудой развалин. Тем не менее эта работа началась.

Политическое объединение Индии, отличающееся большей консолидацией и охватывающее более обширную территорию, чем когда-либо при Великих Моголах, было первой предпосылкой ее возрождения. Это объединение, осуществленное английским мечом, будет теперь упрочено и навсегда закреплено электрическим телеграфом. Индийская армия, организованная и вымуштрованная британским сержантом, явилась sinе quа nоn{16} для того, чтобы Индия освободилась собственными силами и перестала служить добычей первого же иноземного захватчика. Свободная печать, впервые введенная в азиатское общество и руководимая преимущественно отпрысками смешанных браков индийцев с европейцами, является новым и могущественным фактором переустройства этого общества. Даже системы заминдари и райятвари, как они ни гнусны, представляют собой две различные формы частной собственности на землю, то есть того, чего так жаждет азиатское общество. Из коренных жителей Индии, которым неохотно и в весьма скудных размерах дают образование под английским надзором в Калькутте, вырастает новая категория людей, обладающих знаниями, необходимыми для управления страной, и приобщившихся к европейской науке. Пар сделал возможным регулярное и быстрое сообщение между Индией и Европой, связал главные порты Индии со всеми портами южных и восточных морей и таким образом вывел Индию из того изолированного положения, которое было главной основой господствовавшего в ней застоя. Недалек уже тот день, когда с помощью сочетания железных дорог и пароходных рейсов расстояние между Англией и Индией, измеряемое временем, сократится до восьми дней пути, и эта некогда легендарная страна будет, таким образом, действительно присоединена к западному миру.

Господствующие классы Великобритании до сих пор лить от случая к случаю, временно и в порядке исключения оказывались заинтересованными в развитии Индии. Аристократия желала ее покорить, плутократия хотела ее грабить, а промышленные магнаты стремились подчинить ее дешевизной своих товаров. Но теперь положение изменилось. Промышленные магнаты открыли, что их жизненные интересы требуют превращения Индии в производящую страну и что для этой цели необходимо, прежде всего, снабдить ее ирригационными сооружениями и внутренними путями сообщения. Промышленники намерены теперь покрыть Индию сетью железных дорог. И они это сделают, а это должно дать неоценимые результаты.

Известно, что производительные силы Индии парализованы полным отсутствием транспортных средств, необходимых для перевозки и обмена ее разнообразных продуктов. Нигде в мире нельзя встретить такого бедственного состояния общества среди природного изобилия, какое существует в Индии, и это вызывается отсутствием достаточных средств обмена. В 1848 г. в комитете английской палаты общин было установлено, что.

«в то время как зерно продавалось от б до 8 шилл. за квартер в Хандеше, в Пуне оно продавалось от 64 до 70 шилл. за квартер, и люди там умирали на улицах от голода, не имея возможности получить съестные припасы из Хандеша, так как глинистые дороги были непроходимы».

Проведение железных дорог может быть легко использовано для сельскохозяйственных целей, а именно для устройства водохранилищ там, где требуется выемка земли при сооружении железнодорожной насыпи, а также для снабжения водой местностей, расположенных вдоль железнодорожных линий. Таким путем можно сильно расширить систему искусственного орошения, этого sinе quа nоn для земледелия на Востоке, и предотвратить частое повторение местных голодовок, вызываемых недостатком воды. Универсальное значение железных дорог станет с этой точки зрения очевидным, если вспомнить, что даже в районах, примыкающих к горному хребту Гатов, за орошаемые земли платят в три раза больше налогов, что на них занято в десять — двенадцать раз больше людей и они приносят в двенадцать — пятнадцать раз больше прибыли, чем неорошаемые земли такой же площади.

Железные дороги дадут возможность сократить военный аппарат и расходы на его содержание. Полковник Уоррен, начальник Форт-Уильяма, высказался следующим образом в специальном комитете палаты общин:

«Возможность получать сведения из отдаленных частей страны через столько же часов, сколько теперь для этого требуется дней и даже недель, возможность в течение более короткого времени присылать инструкции вместе с войсками и припасами — значение этих важных обстоятельств едва ли можно переоценить. Гарнизоны можно было бы расположить на более далеком расстоянии и в более здоровых местностях, чем в настоящее время, и этим сохранялась бы жизнь многих людей, гибнущих теперь от болезней. Потребовалось бы меньше запасов на разных складах, и поэтому можно было бы избежать потерь от гниения и разрушительных климатических влияний. Численность войск можно было бы уменьшить в такой же пропорции, в какой возросла бы их эффективность».

Известно, что покоящаяся на самоуправлении организация и экономическая основа сельских общин были разрушены, но их наихудшая черта, а именно распадение общества на однородные, не связанные между собой атомы, пережила их. Изолированность сельских общин породила отсутствие дорог в Индии, а отсутствие дорог увековечивало изолированность общин. При таком порядке вещей община существовала на данном низком жизненном уровне, почти не вступая в сношения с другими общинами, не проявляя никаких стремлений к социальному прогрессу и не делая никаких необходимых для этого усилий. Теперь, когда британцы сломили самодовлеющую инерцию сельских общин, железные дороги создадут новую потребность в сношениях и обмене. Кроме того,

«одним из последствий железнодорожной системы будет то, что она внесет в каждое село, где она проходит, такое знание усовершенствований и практических приспособлений, введенных в других странах, и так облегчит их заимствование, что это даст возможность потомственным, оплачиваемым сельской общиной ремесленникам Индии, во-первых, в полной мере проявить свои способности, а во-вторых, восполнить свои пробелы» (Чапмен, «Хлопок и торговля Индии»[206]).

Я знаю, что английские промышленные магнаты в своем стремлении покрыть Индию железными дорогами руководствуются исключительно желанием удешевить доставку хлопка и другого сырья, необходимого для их фабрик. Но раз вы ввели машину в качестве средства передвижения в страну, обладающую железом и углем, вы не сможете помешать этой стране самой производить такие машины. Вы не можете сохранять сеть железных дорог в огромной стране, не организуя в ней тех производственных процессов, которые необходимы для удовлетворения непосредственных и текущих потребностей железнодорожного транспорта, а это повлечет за собой применение машин и в тех отраслях промышленности, которые непосредственно не связаны с железными дорогами. Железные дороги станут поэтому в Индии действительным предвестником современной промышленности. Это тем более верно, что жители Индии, по признанию самих английских властей, обладают особой способностью применяться к совершенно новым видам труда и усваивать знания, необходимые для того, чтобы управлять машиной. Убедительным подтверждением этого факта являются способности и знание дела, обнаруженные индийскими механиками, обслуживающими в течение многих лет паровые машины на монетном дворе в Калькутте, а также труд местных жителей, занятых на работе при разных паровых машинах в угольных районах Хардвара, и другие примеры. Сам г-н Кэмпбелл, как он ни заражен предрассудками Ост-Индской компании, вынужден признать, что.

«широкие массы индийского народа обладают большой промышленной энергией, весьма способны к накоплению капитала, отличаются математическим складом ума и незаурядными способностями к вычислениям и к точным наукам». «Их интеллект», — говорит он, — «великолепен»[207].

Современная промышленность, которая явится результатом проведения железных дорог, приведет к разложению системы наследственного разделения труда, на которой покоятся индийские касты — это основное препятствие на пути прогресса и могущества Индии.

Все, что английская буржуазия будет, вероятно, вынуждена осуществить в Индии, не принесет свободы народным массам и не улучшит существенно их социального положения, ибо и то и другое зависит не только от развития производительных сил, но и от того, владеет ли ими народ. Но что буржуазия непременно будет делать, — это создавать материальные предпосылки для осуществления как той, так и другой задачи. Разве буржуазия когда-либо делала больше? Разве она когда-нибудь достигала прогресса, не заставляя как отдельных людей, так и целые народы идти тяжким путем крови и грязи, нищеты и унижений?

Население Индии не сможет пожать плодов созревания тех элементов нового общества, которые посеяла среди него британская буржуазия, пока в самой Великобритании ныне правящие классы не будут вытеснены промышленным пролетариатом, или пока сами индийцы не станут достаточно сильными, чтобы навсегда сбросить с себя английское иго. Во всяком случае мы с уверенностью можем ожидать, в более или менее отдаленном будущем, возрождения этой великой и интересной страны, благородные жители которой даже в своих самых низших классах, по выражению князя Салтыкова, «sоnt рlus fins еt рlus аdrоits quе lеs itаliеns» {«являются более утонченными и более искусными, чем итальянцы»[208]. Ред.}, — страны, уроженцы которой даже свою покорность уравновешивают каким-то спокойным благородством и, несмотря на свою природную медлительность, изумляли английских офицеров своей храбростью, — страны, которая является колыбелью наших языков, наших религий и которая в джате дает нам тип древнего германца, а в брахмане[209] — тип древнего грека.

Я не могу расстаться с темой об Индии без некоторых заключительных замечаний.

Глубокое лицемерие и присущее буржуазной цивилизации варварство предстают пред нашим взором в обнаженном виде, когда мы эту цивилизацию наблюдаем не у себя дома, где она принимает респектабельные формы, а в колониях, где она выступает без всяких покровов. Буржуазия выдает себя за защитницу собственности, но разве какая-нибудь революционная партия совершала когда-нибудь аграрные революции, подобные тем, которые были произведены в Бенгалии, в Мадрасе и в Бомбее? Разве в Индии она не прибегала, — говоря словами самого лорда Клайва, этого великого хищника, — к беспощадному вымогательству там, где простой подкуп оказывался недостаточным для достижения ее грабительских целей? Разве в то время, когда она в Европе болтала о нерушимой святости государственного долга, она не конфисковала в Индии дивидендов раджей, поместивших свои частные сбережения в пенные бумаги самой Компании? Разве в то время, когда она сражалась против французской революции под предлогом защиты «нашей священной религии», она не запретила распространение христианства в Индии, и разве она в целях извлечения доходов от паломничества пилигримов в храмы Ориссы и Бенгалии не превратила в промысел убийство и проституцию в храме Джаггернаута?[210] Вот каковы эти защитники «собственности, порядка, семьи и религии»!

Опустошительное действие английской промышленности на Индию — страну, которая по своим размерам не меньше Европы и имеет территорию в 150 миллионов акров, — совершенно очевидно, и оно ужасно. Но мы не должны забывать, что это действие является лишь органическим результатом всей существующей ныне системы производства. Это производство зиждется на всесильном господстве капитала. Централизация капитала совершенно необходима для существования капитала как независимой силы. Разрушительное влияние этой централизации на рынки всех стран лишь выявляет в гигантских размерах внутренние органические законы политической экономии, которые ныне действуют в любом цивилизованном городе. Буржуазный период истории призван создать материальный базис нового мира: с одной стороны, развить мировые сношения, основанные на взаимной зависимости всего человечества, а также и средства этих сношений; с другой стороны — развить производительные силы человека и обеспечить превращение материального производства в господство при помощи науки над силами природы. Буржуазная промышленность и торговля создают эти материальные условия нового мира подобно тому, как геологические революции создали поверхность земли. Лишь после того как великая социальная революция овладеет достижениями буржуазной эпохи, мировым рынком и современными производительными силами и подчинит их общему контролю наиболее передовых народов, — лишь тогда человеческий прогресс перестанет уподобляться тому отвратительному языческому идолу, который не желал пить нектар иначе, как из черепов убитых.

Написано К. Марксом 22 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3840, 8 августа 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ПОРАЖЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА ПО ФИНАНСОВОМУ ВОПРОСУ. — ИЗВОЗЧИКИ. — ИРЛАНДИЯ. — РУССКИЙ ВОПРОС[211]

Лондон, пятница, 29 июля 1853 г.

Г-н Гладстон внес на вчерашнем заседании палаты общин резолюцию, предусматривающую принятие мер по созданию государственного консолидированного фонда для оплаты облигаций Компании Южных морей, которые оказались необмененными вопреки финансовому проекту Гладстона. Внесением этой резолюции» г-н Гладстон признал полное крушение своего плана конверсии. Кроме этого небольшого поражения, министерство потерпело весьма тяжелое поражение в связи с его биллем об Индии. Сэр Джон Пакингтон предложил внести дополнение, в силу которого соляная монополия должна быть отменена, а производство и продажа соли в Индии должны стать совершенно свободными, подлежа лишь обложению акцизным сбором или каким-либо другим налогом. Предложение было принято 117 голосами против 107, несмотря на отчаянное сопротивление сэра Чарлза Вуда, лорда Джона Рассела, сэра Дж. Хогга, сэра Г. Маддока и г-на Лоу (из «Тimеs»). Олигархия, добившись успеха по вопросу о повышении оклада председателю Контрольного совета до 5 тыс. ф. ст., намеревается теперь повысить жалованье безупречным директорам Ост-Индской компании — с 300 ф. ст. до 1000 ф. ст., а председателю и вице-председателю Совета директоров до 1500 фунтов стерлингов. Очевидно, олигархия предполагает, что Индия обладает такой же волшебной силой, какая в Индостане приписывается листве сказочного дерева, растущего якобы на высочайших вершинах Гималаев, — превращать в золото все, что к ней прикасается; разница заключается лишь в том, что легковерный индиец надеется получить золото из сока листьев, просвещенный же англичанин надеется выжать его из крови индийского населения.

В «Тысяче и одной ночи» изображен китайский император, который, встав в одно прекрасное утро и подойдя к окну, чтобы полюбоваться дворцом Аладина, был удивлен, не увидя ничего, кроме пустого места. Он вызвал своего великого визиря и спросил его, видит ли он дворец. Великий визирь не мог ничего разглядеть и был удивлен не менее императора, который, разгневавшись, приказал своей страже схватить Аладина. Лондонская публика, проснувшись в среду утром, оказалась в положении, весьма схожем с положением сказочного китайского императора. Лондон выглядел так, как будто он перестал быть городом. Там, где мы привыкли что-то видеть, было и продолжало быть пустое место. И если глаза поражал пустынный вид площадей, то уши поражала мертвая тишина. Что же, однако, произошло в Лондоне? Революция извозчиков! Извозчики и их кэбы как бы чудом исчезли с улиц, со своих стоянок, с площадей у железнодорожных вокзалов. Владельцы наемных экипажей и кучера восстали против нового закона об извозчиках, против этого великого и почти «уникального» акта «министерства всех талантов». Они забастовали.

Неоднократно замечалось, что британская публика бывает время от времени подвержена приступам морального рвения и что через каждые шесть или семь лет ее добродетель становится неистовой и обуреваемой желанием сразиться с пороком. Объектом подобного приступа морального и патриотического рвения в настоящее время явился бедный кэбби. Его вымогательствам, от которых страдали беззащитные дамы и тучные дельцы из Сити, следовало-де положить конец, а плату за проезд снизить с одного шиллинга до шести пенсов за милю. Шестипенсовая мораль стала эпидемической. Министерство, в лице г-на Фицроя, выработало драконовский закон против кэбби, определяющий его обязанности перед публикой и в то же время подчиняющий оплату его поездок, его «экипаж», его лошадей и его нравственность законодательному регулированию парламентом. По-видимому, имелось в виду насильно превратить кэбби в образчик британской респектабельности. Нынешнее поколение не может обойтись без того, чтобы не сотворить по крайней мере одну добродетельную и бескорыстную категорию граждан, и для этого были избраны кэбби. «Министерство всех талантов» настолько горело желанием провести в жизнь свой законодательный шедевр, что закон об извозчиках, едва пройдя через палаты, был уже введен в действие, прежде чем была готова хотя бы часть необходимых для этого условий. Никто не позаботился о том, чтобы лондонские кади имели под рукой точные копии новых правил и таблиц расстояний и расценок; вместо этого полицейские судьи получили в самой общей форме указания разрешать все конфликты, возникающие между кэбби и публикой. Таким образом, в течение двух недель мы были свидетелями разнообразного и возвышенного зрелища разыгравшейся перед судьями непрерывной борьбы между целой армией шестипенсовых Гемпденов[212] и «свирепыми» извозчиками; из них первые сражались за добродетель, а вторые — за деньги. День за днем кэбби читались нравоучения, им выносили приговоры, их заключали в тюрьму. Наконец, они убедились, что при новом тарифе они не в состоянии вносить своим хозяевам прежнюю арендную плату. Хозяева и извозчики собрались все вместе на свою mоns sасеr[213] — в Нэшионал-холл в Холборне, где и пришли к ужасному решению, приведшему к исчезновению на три дня извозчиков с улиц Лондона. Двух вещей они уже добились: во-первых, министерство в лице г-на Фицроя настолько изменило свой собственный закон, что почти аннулировало его; а во-вторых, восточный вопрос, датский соuр d'еtаt {государственного переворота. Ред.}, плохой урожай и надвигающаяся эпидемия холеры — все это исчезло перед лицом великой борьбы между общественной добродетелью, настаивавшей на. уплате шести пенсов за милю, и частным интересом, настаивавшем на уплате двенадцати пенсов.

«Забастовка» стоит в порядке дня. В течение этой недели бастовало 5000 углекопов в северных угольных районах, от 400 до 500 поденщиков — резчиков пробки в Лондоне, около 2000 рабочих, работавших у различных владельцев товарных пристаней на Темзе; забастовали и полицейские в Гулле, такая же попытка была сделана полицейскими Сити и всей столичной полицией, и, наконец, под боком у парламента забастовали каменщики, работавшие в капелле св. Стефана.

«Мир становится сущим раем для трудящихся, люди приобретают цену!» — восклицает «Тimеs». В 1849, 1850, 1851 и 1852 гг., в то время как торговля неизменно росла, подъем промышленности достиг невиданных ранее размеров и прибыли непрерывно повышались, заработная плата в общем оставалась неизменной, а в большинстве случаев даже удерживалась на более низком уровне, установившемся в результате кризиса 1847 года. После того как эмиграция понизила численность населения, а повышение цен на предметы первой необходимости обострило аппетит народа, вспыхнули забастовки, благодаря которым заработная плата поднялась. И вот мир сделался сущим раем для рабочих — в глазах «Тimеs». Чтобы райские условия низвести до земных, фабричные лорды Ланкашира образовали ассоциацию с целью взаимной поддержки и совместной борьбы против требований народных масс. Но, не довольствуясь противопоставлением своего объединения объединению рабочих, буржуазия грозит прибегнуть к вмешательству закона, — закона, который продиктован ею же самой. О том, как это будет осуществляться, можно заключить из следующих злобных излияний газеты «Моrning Роst», органа либерального и любезного Пальмерстона.

«Если среди проявлений безнравственности есть вещи, которые особенно заслуживают того, чтобы за них карали железной рукой, то к этому относится система забастовок… Необходимо строгое и скорое наказание руководителей и главарей этих союзов. Не было бы никаким нарушением свободы продажи труда, если бы этих людей подвергали наказанию розгами… Глупо утверждать, что это было бы покушением на свободу продажи труда. Пока те, кто снабжает рынок труда, воздерживаются от действий, подвергающих опасности интересы страны, им можно предоставить самим договариваться об условиях своего найма с работодателями».

В известных, обусловленных обстоятельствами пределах трудящимся будет дана возможность воображать, что они являются свободными контрагентами производства и что их договоры с хозяевами заключены по обоюдному соглашению. Но лишь только они будут выходить за эти пределы, их открыто будут принуждать работать на условиях, предписанных парламентом, этим постоянным объединенным комитетом правящих классов против народа. Глубокомыслие и философский ум пальмерстоновского органа любопытным образом обнаружились в его вчерашнем открытии, согласно которому «из всех классов этой страны наиболее трудно живется беднякам из высших кругов», бедным аристократам, которым приходится ездить в наемных экипажах, а не в собственных «каретах».

Нас уверяют, что как весь мир вообще, так, в частности, и Ирландия становится сущим раем для трудящихся в результате голода и массового выезда населения. Если заработная плата в Ирландии действительно столь высока, почему же тогда ирландские трудящиеся массами перебираются в Англию для постоянного поселения по эту сторону «пруда»[214], в то время как раньше они каждый раз возвращались обратно после окончания полевых работ? Если социальные условия, в которых живет ирландский народ, настолько улучшились, чем же в таком случае объясняется столь страшный рост среди него психических заболеваний, начиная с 1847 и в особенности с 1851 года? Взгляните на нижеследующие данные, взятые из «Шестого отчета окружных уголовных и частных домов для умалишенных в Ирландии»:

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

И это та самая страна, в которой знаменитый Свифт, основатель первого в Ирландии дома для умалишенных[215], сомневался, удастся ли найти всего-навсего 90 сумасшедших!

Чартистская агитация, возобновленная Эрнестом Джонсом, энергично развивается; 30-го текущего месяца состоится огромный митинг лондонских чартистов на открытом воздухе на Кеннингтон-коммон, как раз в том месте, где происходило знаменитое собрание 10 апреля 1848 года[216].

Г-н Коббет взял обратно свой билль о рабочем дне на фабриках, дав понять, что он намерен вновь внести его в начале следующей сессии.

Что же касается перспектив для английских финансов и для Англии в целом, то «Маnсhеstеr Guаrdiаn» в передовой статье от 27-го настоящего месяца, полностью подтверждает мои предварительные предположения, высказываясь следующим образом:

«Редко, можно сказать, когда-либо наша коммерческая атмосфера была столь насыщена элементами неуверенности, способными возбудить беспокойство. Мы умышленно употребляем этот мягкий термин. В любой период до отмены хлебных законов и до общего Принятия политики свободы торговли мы употребили бы более сильное выражение — серьезной тревоги. Указанными элементами являются, во-первых, предполагаемый неурожай, во-вторых, отлив золота из подвалов банка и, в-третьих, большая вероятность войны».

Последняя из конституций 1848 г. уничтожена ныне в результате соuр d'еtаt, совершенного датским королем. Стране дарована конституция в русском духе, и в силу отмены Lех Rеgiа Дания обречена на то, чтобы стать русской провинцией[217]. В одной из своих ближайших статей я охарактеризую положение дел в этой стране.

«Наша политика направлена к тому, чтобы в течение ближайших четырех месяцев ничего не произошло, и я надеюсь, что нам это удастся, ибо люди, вообще говоря, предпочитают выжидать. Но пятый месяц должен быть богат событиями».

Так писал 28 ноября 1828 г. граф Поццо-ди-Борго графу Нессельроде, и граф Нессельроде действует теперь согласно этому же правилу. Дополнив военный захват Дунайских княжеств захватом их гражданского управления, посылая одну войсковую часть за другой в Бессарабию и в Крым, Россия в то же самое время намекнула Австрии, что ее посредничество, может быть, будет принято, а Бонапарту дала понять, что его предложения, возможно, найдут благоприятный прием у царя. Министрам в Париже и Лондоне нарисовали приятную перспективу: Николай, наконец, милостиво соизволит принять их извинения. Дворы Европы, подобно султаншам, с замиранием сердца ждали, кому из них бросит платок великодушный повелитель всех правоверных. Продержав их таким образом в состоянии такого напряженного ожидания ряд недель или даже месяцев, Николай вдруг объявил, что ни Англия, ни Франция, ни Австрия, ни Пруссия не должны вмешиваться в его конфликт с Турцией и что переговоры с ней может вести только он один. Очевидно, он именно для того и отозвал свое посольство из Константинополя, чтобы облегчить эти самые переговоры с Турцией. Но в то время как, с одной стороны, он объявляет, что державы не должны вмешиваться в дела России, с другой стороны, представители Франции, Англии, Австрии и Пруссии, как мы узнаем, убивают время на совещании в Вене, вынашивая проекты разрешения восточного вопроса, причем ни турецкий, ни русский посол не принимают участия в этих смехотворных переговорах. 8 июля султан назначил министерство из сторонников войны, чтобы избавиться от состояния вооруженного перемирия, но лорд Редклифф заставил его в тот же вечер дать этому кабинету отставку. Это настолько лишило султана присутствия духа, что он намерен послать в С.-Петербург австрийского курьера, чтобы запросить царя, не возобновит ли он прямые переговоры. От возвращения этого курьера и ответа, который он привезет, будет зависеть поездка в С.-Петербург самого Решид-паши. Из С.-Петербурга он должен будет послать в Константинополь проект новых нот; эти новые ноты пойдут затем обратно в С.-Петербург, и ничего не будет решено до того, как последний ответ вновь вернется из С.-Петербурга в Константинополь. А тем временем наступит пятый месяц, и никакой флот не сможет войти в Черное море. Царь тогда преспокойно перезимует в Дунайских княжествах, где он оплачивает свои расходы теми же обязательствами, которые и по сей день еще циркулируют здесь со времени его прежних оккупации, начиная с 1820 года.

Известно, что сербский министр Гарашанин был отстранен от своего поста по настоянию России. Ободренная этой первой победой, Россия настаивает теперь на отставке всех антирусски настроенных офицеров. Эту меру предполагается распространить также на царствующего князя Александра, чтобы заменить его князем Михаилом Обреновичем, послушным орудием России и русских интересов. Стремясь избежать этого бедствия, а отчасти действуя так под влиянием Австрии, князь Александр пошел против султана и объявил, что желает сохранять строгий нейтралитет. Русские интриги в Сербии следующим образом изображаются в парижской газете «Рrеssе»:

«Всем известно, что русское консульство в Оршове — захудалом селении, в котором не проживает ни одного русского подданного и которое расположено в самой гуще сербского населения, — влачит весьма жалкое существование, но все же является в настоящее время очагом московитской пропаганды. Судебным расследованием установлено, что Россия причастна как к Браиловскому делу 1840 г., так и к делу Иоанна Лутцо 1850 г., равно как и к недавнему делу об аресте четырнадцати русских офицеров, послужившему причиной отставки министерства Гарашанина. Точно так же известно, что князь Меншиков во время своего пребывания в Константинополе вел через своих агентов подобного же рода интриги в Бруссе и Смирне, равно как и в Салониках, Албании и Греции».

Нет более примечательной черты в русской политике, чем это традиционное постоянство не только в целях, но и в способах их достижения. В теперешнем восточном вопросе нет ни одного осложнения, ни одних переговоров, ни одной официальной ноты, которые не носили бы на себе печать повторения уже известных страниц истории.

В своих теперешних претензиях к султану Россия может сослаться только на Кайнард-жийский договор, хотя этот договор отнюдь не предоставлял царю протектората над его единоверцами, но лишь дал ему право соорудить церковь в Стамбуле и взывать к милосердию султана в отношении его христианских подданных. Это совершенно правильно отметил Решид-паша, возражая царю в своей ноте от 14-го числа. Но уже в 1774 г., когда подписывался этот договор, Россия имела намерение рано или поздно истолковать его в том смысле, как он был истолкован ею в 1853 году. Тогдашний австрийский интернунций при Оттоманской Порте, барон Тугут, писал в 1774 г. своему двору:

«Отныне Россия будет всегда в состоянии каждый раз, когда она сочтет момент благоприятным, и без особых предварительных приготовлений, направить из своих портов в Черном море десант против Константинополя. В этом случае, без сомнения, был бы приведен в исполнение заговор, заранее подготовленный совместно с главами православной церкви, и султану не осталось бы ничего иного, как, при первом известии о приближении русских, покинуть свой дворец, бежать в глубь Азии, предоставив трон Европейской Турции более опытному властителю. Как только будет завоевана столица, террор и ревностная поддержка православных христиан, без сомнения, с легкостью обеспечат переход под русский скипетр всего.

Архипелага, побережья Малой Азии и всей Греции до берегов Адриатики. Обладание этими столь щедро одаренными природой странами, с которыми по богатству и плодородию почвы не может сравниться никакая другая часть света, приведет Россию к такому могуществу, которое затмит все чудеса, рассказываемые историей про великолепие древних монархий».

Россия пыталась уже в 1774 г., как и в настоящее время, возбудить честолюбие Австрии перспективой присоединения к ней Боснии, Сербии и Албании. Тот же барон Тугут пишет об этом следующее:

«Подобного рода расширение границ Австрии не вызвало бы зависти со стороны России. Причины этого состоят в том, что присоединение Австрией Боснии, Сербии и т. д., которое при других обстоятельствах очень много значило бы для России, было бы для нее весьма безразлично после того, как в ее руки попала бы остальная часть Оттоманской империи. Ведь жители этих провинций почти исключительно мусульмане и православные: первых не стали бы здесь терпеть в качестве постоянных жителей, последние же, принимая во внимание близкое соседство Восточной Российской империи, не замедлили бы переселиться туда; а если бы они и остались на месте, то их неверность Австрии явилась бы причиной продолжительных беспорядков. Таким образом расширение территории, но без внутреннего усиления, не только не упрочило бы власти австрийского императора, а способствовало бы ее ослаблению».

Желая продемонстрировать традиционную политику России вообще и, в частности, ее виды на Константинополь, политики обычно ссылаются на завещание Петра I[218]. Но они могли бы пойти еще дальше в глубь истории. Более восьми веков тому назад Святослав, тогда еще языческий великий князь Руси, заявил, собрав своих бояр, что «под владычество Руси должна перейти не только Болгария, но и греческая империя в Европе, а также Богемия и Венгрия». Святослав завоевал Силистрию и угрожал Константинополю в 968 г. н. э., так же как Николай в 1828 году. Вскоре после основания русской империи династия Рюриковичей перенесла свою столицу из Новгорода в Киев для того, чтобы быть ближе к Византии. В одиннадцатом веке Киев подражал во всем Константинополю, и его называли вторым Константинополем; в этом названии нашли свое выражение вековые стремления России. Религия и цивилизация России — византийского происхождения, и ее стремление подчинить себе Византийскую империю, находившуюся тогда в таком же состоянии упадка, как теперь Оттоманская империя, было гораздо более естественным, чем стремление германских императоров завоевать Рим и Италию. Поэтому однообразие целей русской политики обусловлено ее историческим прошлым, ее географическим положением, необходимостью для нее иметь открытые гавани в Архипелаге, как и в Балтийском море, если она хочет удержать свое верховенство в Европе. Но традиционные приемы, при помощи которых Россия преследует свои цели, далеко не заслуживают того восхищения, с которым к ним относятся европейские политики. Если успех этой традиционной политики является доказательством слабости западных держав, то однообразие и шаблонность этой политики свидетельствуют о внутреннем варварстве России. Кому не показалось бы курьезным, если бы Франция пожелала основывать свою политику на завещании Ришелье или капитуляриях Карла Великого?[219] Если просмотреть самые знаменитые документы русской дипломатии, то приходишь к заключению, что как бы тонко, хитроумно, искусно и ловко ни умела она отыскивать слабые стороны европейских монархов, министров и дворов, при всей ее мудрости она всякий раз становилась в тупик, когда нужно было понять исторические движения самих западноевропейских народов. Князь Ливен обнаружил совершенно правильное понимание характера доброго Абердина, когда рассчитывал на его уступчивость по отношению к царю, но он основательно ошибся в своем суждении об английском народе, когда предсказывал продолжение господства тори накануне развернувшегося в 1831 г. движения за реформу. Граф Поццо-ди-Борго вполне правильно судил о Карле Х, но совершенно ложно оценивал французский народ, когда побуждал своего «августейшего повелителя» вступить в переговоры насчет раздела Европы с этим королем накануне его изгнания из Франции. Русская политика со своими традиционными кознями, хитростями и уловками может поймать в свои сети европейские дворы, которые сами являются всего лишь традицией прошлого, но она совершенно бессильна против революционных народов.

В Бейруте американцы вырвали еще одного венгра из когтей австрийского орла. Приятно видеть, что американское вмешательство в европейские дела начинается именно с восточного вопроса. Помимо торгового и военного значения, которое имеет Константинополь в силу своего местоположения, существует еще ряд других, исторических соображений, которые делают вопрос об обладании этим городом предметом постоянного горячего спора между Востоком и Западом. Америка же является самой юной и сильной представительницей Запада.

Константинополь, это — вечный город, это — Рим Востока. Западная цивилизация и восточное варварство при господстве старинных греческих императоров, восточное варварство и западная цивилизация при господстве турок так тесно переплелись между собой, что этот центр теократической империи стал серьезной преградой для европейского прогресса. Когда греческие императоры были вытеснены иконийскими султанами[220], дух старой Византийской империи пережил эту перемену династий, и если султан когда-нибудь будет замещен царем, то Ваs-Еmрirе {Восточная Римская империя, Византия. Ред.} возродится вновь; она будет оказывать тогда еще более деморализующее влияние, чем при старинных императорах, и станет более агрессивной силой, чем при султане. Царь дал бы византийской цивилизации ту опору, которую давали императорам Восточной Римской империи в течение веков русские искатели приключений, составлявшие соrрs dе gаrdе {гвардейский корпус. Ред.} их вооруженных сил. Борьба между Западной Европой и Россией за обладание Константинополем заключает в себе вопрос о том, падет ли византинизм перед западной цивилизацией или же антагонизм между ними снова оживет в более ужасных и насильственных формах, чем когда-либо раньше. Константинополь, это — золотой мост между Востоком и Западом, и западная цивилизация, подобно солнцу, не может обойти вокруг света, не пройдя через этот мост; а через этот мост нельзя пройти без борьбы с Россией. В руках султана Константинополь — это лишь залог, отданный во временное владение до востребования революцией, и нынешние номинальные властители Западной Европы, которые, со своей стороны, видят на берегах Невы последний оплот своего «порядка», не могут сделать ничего иного, как оставить вопрос нерешенным до тех пор, пока Россия не очутится лицом к лицу со своим настоящим противником — революцией. Революция, которая ниспровергнет западный Рим, одолеет и демоническое влияние восточного Рима.

Те из читателей, которые знакомы с моими статьями о революции и контрреволюции в Германии, написанными для «Тribunе» около двух лет тому назад[221], и которые желают получить наглядное представление о революции, пусть посмотрят картину г-на Хазенклевера, выставленную сейчас в Хрустальном дворце в Нью-Йорке; она изображает вручение петиции рабочих городским властям Дюссельдорфа в 1848 году. То, что писатель мог только проанализировать, выдающийся художник воспроизвел со всем драматизмом и жизненной силой.

Написано К, Марксом 29 июля 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3844, 12 августа 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты..

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. В ПАЛАТЕ ОБЩИН. — ПРЕССА О ВОСТОЧНЫХ ДЕЛАХ. — ЦАРСКИЙ МАНИФЕСТ. — ДАНИЯ.

Лондон, вторник, 2 августа 1853 г.

На улицах Лондона снова появились извозчики. В прошлую субботу кэбби отказались от своей системы пассивного сопротивления. Тем временем парламент продолжает уничтожать великий акт своей нынешней сессии, устраняя шаг за шагом всякий саsus bеlli между кэбби и палатой общин.

В пятницу прошел в последнем чтении билль об Индии, после того как предложения министерства о повышении окладов членам, председателю и вице-председателю Совета директоров были отклонены и оклады директоров были снижены до 900 ф. ст., а председателю и вице-председателю до 1000 фунтов стерлингов. Специальное заседание Совета акционеров Ост-Индской компании, состоявшееся в прошлую пятницу, представляло в высшей степени мрачное зрелище. Унылые восклицания и речи ясно выдавали опасения достойных собственников-акционеров, почуявших, что добрые времена, когда индийская империя была их собственностью, по-видимому, миновали. Один достопочтенный джентльмен заявил о своем намерении внести на рассмотрение палаты общин резолюцию, отвергающую настоящий билль, объявляющую от имени акционеров и директоров об их отказе от той роли, которая предназначена им этим министерским мероприятием. Забастовка почтенных акционеров и директоров Ост-Индской компании! Не правда ли, какое поразительное зрелище! Английская палата общин, отменив соляную монополию Компании, сделала первый шаг к установлению своего непосредственного управления финансами Индии.

Вчера на заседании парламентского комитета был проведен билль о морских волонтерах прибрежной службы. Цель этого мероприятия заключается в том, чтобы создать соединение численностью в 10000 человек, которые будут ежегодно в течение четырех недель проходить военное обучение по обороне британских берегов. Так же, как при службе в милиции, эти волонтеры получат специальное вознаграждение в размере 6 фунтов стерлингов. Их служба должна будет ограничиваться пятью годами в мирное время и шестью в периоды военной опасности. Во время службы они будут получать жалованье, как матросы 1-й статьи, а на протяжении последнего года — дополнительно надбавку в два пенса в день. В мирное время их нельзя удалять от берега дальше, чем на 50 лиг {Морская лига равна 5,56 км. Ред.}, в период военной опасности дальше, чем на 100 лиг.

Билль о лендлордах и арендаторах в Ирландии также прошел вчера вечером в третьем чтении. Была добавлена одна важная поправка в пользу арендаторов, а именно — запрещение лендлордам захватывать и продавать урожай арендатора, находящийся на корню.

Г-н Кобден опубликовал брошюру о происхождении бирманской войны[222].

Боязнь неурожая во Франции настолько велика, что правительство Луи Бонапарта договорилось с синдикатом парижских булочников о небольшом снижении в первой половине августа цен на хлеб, несмотря на неуклонное повышение цен на муку на Наllе аuх blеs {хлебном рынке (в Париже). Ред.}. Булочники должны быть впоследствии компенсированы повышением цен.

«Это», — пишет «Есоnоmist», — «заговор французского правительства, имеющий целью обманным путем внушить народу уверенность, что урожай не так плох, как в действительности».

День за днем на столбцах печати в большом количестве появляются противоречивые сообщения о восточных делах, фабрикуемые в Вене и Берлине, частично русскими агентами с целью ввести в заблуждение французскую и английскую публику относительно действий России, частично по специальным заказам из Парижа в целях биржевых спекуляций. Однако заявление, опубликованное в сегодняшнем номере «Моrning Роst», заслуживало бы внимания, если бы этот орган Пальмерстона так часто не злоупотреблял подобными угрозами, к которым он сегодня прибегает только для того, чтобы завтра взять их обратно.

«Либо к 10 августа вопрос целиком будет разрешен мирным путем, либо соединенные эскадры получат приказ направиться в Босфор, а возможно и в Черное море. На смену терпеливым переговорам придут энергичные действия, и страх перед опасностью больше не помешает пустить в ход действенные средства, которые могут стать необходимыми во имя безопасности. Если царь примет сделанное ему в настоящее время предложение, то в качестве первого условия будет значиться немедленная эвакуация Дунайских княжеств».

«Моrning Роst» утверждает далее, что представители Англии, Франции, Австрии и Пруссии{17} 24 июля договорились относительно пунктов ультиматума, который немедленно был направлен в С.-Петербург[223]. Это утверждение, однако, противоречит последним заявлениям лорда Кларендона и лорда Джона Рассела, упоминавших лишь о совместной ноте Франции и Англии; к тому же оно совершенно игнорируется французской прессой. Однако как бы там ни было, оно означает, но крайней мере, что в кабинете министров партия Пальмерстона предъявила ультиматум доброму Абердину, на который он должен ответить 10 августа.

Видимо считается, что совещаний в Вене и Константинополе недостаточно, так как из «Nаtiоnаl-Zеitung»[224] мы узнаем, что теперь должно заседать совещание в Берлине. Чтобы обеспечить это совещание необходимым «материалом» для обсуждения, русский император соизволил заявить, что при всей своей готовности отказаться от оккупации Дунайских княжеств в качестве материальной гарантии, обеспечивающей интересы его единоверцев, он теперь вынужден удерживать княжества в качестве гарантии возмещения расходов, связанных с нынешней их оккупацией. В то время как князь Горчаков провозгласил в своих прокламациях, что Россия обязывается воздерживаться от какого-либо вмешательства в прерогативы законных властей в княжествах, царь издает указ, запрещающий господарям Молдавии и Валахии платить какую-либо дань турецкому правительству или поддерживать с ним какие-либо отношения. По получении этого предписания господарь Валахии уведомил русского консула в Бухаресте, что он уже отослал султану денежную дань, на что консул ответил: с'еst dе l'аrgеnt реrdu {это потерянные деньги. Ред.}; это означает, что господарю придется снова уплатить эту сумму России.

Газета «Раtriе» во вчерашнем номере сообщает, что трое из наиболее влиятельных молдавских бояр со специального разрешения господаря выехали из Ясс в Петербург, чтобы сделать царю представление по поводу поведения русских солдат, которые, в нарушение торжественного обещания, данного Порте, держат себя в Дунайских провинциях как в завоеванной стране и совершают там бесчисленные акты вымогательства. Русских, безусловно, нельзя обвинить в том, что они преследуют какие-либо пропагандистские цели в княжествах путем завоевания там себе популярности.

Россия продолжает вооружаться, так же открыто афишируя это, как и прежде. Газета «Наmburgеr Nасhriсhtеn»[225] опубликовала следующий манифест императора, изданный в Петербурге 23 июля:

«Божьей милостью мы, Николай I, манифестом нашим от 1 (13) августа 1834 г., установив ежегодные частные по государству рекрутские наборы, повелеваем:

1. Для укомплектования сухопутных войск и флота произвести десятый частный рекрутский набор с губерний восточной полосы Империи, полагая с 1000 душ по 7 рекрутов в соразмерность с бывшим в 1852 г. набором в губерниях западной полосы.

2. Независимо от сего взять с губерний восточной полосы по 3 рекрута с 1000 в число 6 человек, которых эта полоса в предшествовавшие наборы поставила менее противу западной.

3. С губерний Псковской, Витебской и Могилевской, которые манифестами от 31 октября 1845 г. и 26 сентября 1846 г. по случаю урожая были изъяты от поставки рекрутов, собрать в 1853 г. с 1000 душ по 3 рекрута. С евреев Витебской и Могилевской губерний взять, наравне с евреями прочих губерний, по 10 человек с 1000.

4. Сбор рекрутов начать с 1 ноября и кончить к 1 декабря. Дан в Санкт-Петербурге.

Николай I».

Манифест дополнен двумя указами, в которых определяются детали проведения этого нового и чрезвычайного рекрутского набора. Согласно второму указу, кроме вышеперечисленных губерний, набор будет также проведен среди однодворцев[226] и горожан в губерниях Киевской, Подольской, Волынской, Минской, Гродненской, Виленской и Ковенской.

Корреспондент газеты «Наmburgеr» сообщает следующее:

«Вооружение внутри империи непрерывно продолжается. Запасные батальоны 4-го пехотного корпуса сосредоточиваются близ Тулы. Мы узнаем из приказа по одной из воинских частей, что гвардия и гренадеры по-прежнему находятся в лагерях под Красным Селом и близ Пудости, неподалеку от Гатчины. Полевые маневры этих двух корпусов, насчитывающих до 100000 человек, продолжаются».

Стокгольмская газета «Роst Zеitung» в номере от 16 июля сообщает, что русский император отдал приказ вооружить и снабдить припасами Балтийский флот, состоящий из 20 линейных кораблей и 15 фрегатов.

«Коlnisсhе Zеitung» от 29 июля пишет:

«Досрочное возвращение датско-шведского флота до окончания его маневров объясняется тем, что командующий получил приказ немедленно привести корабли на ремонт в Балтийское море».

Сегодня как французские газеты, так и газета «Моrning Сhrоniсlе» помещают телеграфную депешу из Вены от 3 июля, в которой сообщается, что Америка предложила Порте денежную помощь и действенную поддержку.

Впечатление, которое производит на умы континентальной публики угрожающая позиция России в сочетании с внушающими тревогу видами на урожай, наиболее ярко отразил журнал «Есоnоmist» в следующих словах:

«Царь вновь вызвал к жизни революционные стремления и надежды в Европе; мы читаем о заговорах в Австрии, о заговорах в Италии, о заговорах во Франции. Здесь начинают больше опасаться новых революционных беспорядков, чем объявления правительствами войны».

Один хорошо осведомленный датский господин, только что прибывший в Лондон из-за опасения заболеть холерой, свирепствующей в настоящее время с такой силой в Копенгагене, что ею поражено уже 4000 человек и не менее 15000 человек просят выдать паспорта для выезда из столицы Дании, сообщил мне, что королевский рескрипт о престолонаследии был принят главным образом потому, что от голосования воздержалась большая часть эйдерменовцев[227], надеявшаяся своей пассивной позицией предотвратить кризис. Однако кризис, которого они опасались, обрушился на них в виде октроированной конституции, направленной в первую очередь против «друзей крестьян»[228], партии, при поддержке которой датская корона ранее добилась успехов в вопросе о престолонаследии. Поскольку я намерен вернуться к этой теме в особой статье, я укажу здесь лишь на то, что датское правительство представило на рассмотрение объединенного сейма (ландстинга вместе с фолькетингом) ноты, которыми оно обменялось с великими державами по поводу своих предложений.

Наибольший интерес из этих документов, особенно в настоящий момент, представляют собой ноты Англии и России. «Молчаливый» Кларендон не только одобряет королевский рескрипт, но прозрачно намекает датскому правительству на то, что оно не могло бы дальше существовать, имея прежнюю демократическую конституцию со всеобщим избирательным правом и без чего-либо вроде палаты лордов. Поэтому молчаливый Кларендон взял на себя инициативу поощрить и спровоцировать осуществление в Дании — в интересах России — соuр d'еtаt {государственного переворота. Ред.}. Русская нота, адресованная графом Нессельроде барону Унгерн-Штернбергу, после обзора статей Лондонского договора, подписанного 8 мая 1852 г.[229], заканчивается такими словами:

«Договор 8 мая формально не предписывает, чтобы Lех Rеgiа был отменен; такая статья была бы невозможна в договоре, заключенном между независимыми государствами. Она противоречила бы дипломатической практике, и более того — тому уважению, какого заслуживает суверенитет и достоинство датской короны. Но державы, давая согласие на возвращение короне территорий взамен отказа от условий Lех Rеgiа в том случае, когда этого потребует необходимость, и обещая свою поддержку, естественно были вынуждены предоставить его величеству королю Дании выбор наиболее подходящих средств для осуществления законодательным путем этой цели. Его величество, воспользовавшись своей королевской прерогативой, выразил свое намерение установить для всех подвластных ему земель такой порядок престолонаследия, при котором в случае, если мужская линия потомков Фредерика III угаснет, все притязания, проистекающие из статей 27 и 40 Lех Rеgiа должны будут считаться недействительными и на престол должен быть призван принц Кристиан Глюксбургский. Корона Дании будет закреплена за ним и его потомками мужского пола от его брака с принцессой Луизой Гессенской. Таковы условия, изложенные в королевском рескрипте от 4 октября 1852 года. Они выражают взгляды, которые, по крайней мере для императорского правительства, служили основой при настоящих переговорах. С точки зрения императорского кабинета они представляют единое целое и не могут быть урезаны, ибо, как нам это представляется, отмена статей 27 и 40 Lех Rеgiа является естественным следствием и условием sinе quа nоn {непременным. Ред.} не только порядка, в силу которого на престол призывается принц Кристиан Глюксбургский и его наследники, но также и принципа, установленного в преамбуле договора, а именно, что наиболее надежным средством сохранить неприкосновенность Датской монархии является такое положение, при котором во всех землях, подвластных ныне Дании, престол наследуют лишь представители мужской линии… В статье II договора державы объявляют, что они признают на вечные времена принцип неприкосновенности Датской монархии… Они определенно заявили о своем намерении общими усилиями помешать повторению осложнений, которыми был столь несчастливо отмечен истекший год… Прекращение мужской линии принца Кристиана Глюксбургского безусловно восстановило бы в силе эвентуальные права, от которых его императорское величество отказался в свое время в пользу принца. Однако инициатива, намеренно предоставленная в этом деле королю Дании, а также сотрудничество трех великих держав в вышеуказанном случае, если оно будет осуществлено, ограждают датских патриотов от чьих-либо честолюбивых замыслов и стремлений, ныне существующих разве только в их собственном воображении».

Россия таким образом дает понять, что временную отмену Lех Rеgiа, предусмотренную договором от 8 мая, следует толковать как отмену на все времена, а отказ русского императора на все времена от своих прав является только временным отказом, но что датские патриоты могут отныне уповать на защиту неприкосновенности своей страны европейскими державами. Разве они не являются свидетелями того, как защищается неприкосновенность Турции после подписания договора 1841 года!

Написано К. Марксом 2 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3847, 16 августа 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

К. МАРКС. НАЛОГ НА ОБЪЯВЛЕНИЯ. — ДЕЙСТВИЯ РОССИИ. — ДАНИЯ. — СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ В ЕВРОПЕ[230]

Лондон, пятница, 5 августа 1853 г.

Закон об отмене налога на объявления вчера вечером получил королевскую санкцию и сегодня вступает в силу. Ряд утренних газет уже опубликовал сокращенные расценки на различные объявления.

Рабочие лондонских доков объявили забастовку. Компания прилагает усилия, чтобы набрать новых людей. Ожидают, что между старыми и вновь нанятыми рабочими возникнет столкновение.

Русский император нашел новый повод для удержания в своих руках Дунайских княжеств. Отныне они нужны ему уже не как материальная гарантия его духовных устремлений и не для возмещения издержек по их оккупации — нет, теперь он должен их удерживать ввиду «внутренних беспорядков», согласно условиям Балта-Лиманского договора[231]. И так как русские действительно перевернули в княжествах все вверх дном, наличие внутренних беспорядков отрицать не приходится. На заседании палаты лордов от 2 августа лорд Кларендон подтвердил то, что я писал в своей последней статье о запрещении господарям пересылать в Константинополь причитающуюся с них дань и вообще поддерживать дальнейшие отношения с Турцией. С особой торжественностью и с преисполненным важности видом лорд Кларендон заявил о том, что он.

«предпишет сэру Гамильтону Сеймуру через курьера, выезжающего из Лондона сегодня вечером, потребовать у русского кабинета объяснений, на которые Англия имеет право».

Пока Кларендон шлет гонцов в С.-Петербург с требованием объяснений, газета «Раtriе» печатает в сегодняшнем номере известие из Ясс от 20-го прошлого месяца о том, что русские укрепляют Бухарест и Яссы; что господари Молдавии и Валахии поставлены под надзор русского контрольного органа, состоящего из трех человек; что с населения взимается контрибуция натурой и что некоторые непокорные бояре забраны в русские полки. Таково «объяснение» прокламации князя Горчакова, согласно которой.

«его августейший повелитель не намеревается изменять правительственные учреждения страны, я присутствие его войск не возложит на население никаких новых поборов и тягот».

На состоявшемся в тот же день заседании палаты общин лорд Джон Рассел, отвечая на вопрос лорда Дадли Стюарта, заявил, что четыре державы договорились в Вене совместно обратиться к царю с предложением, «приемлемым» как для России, так и для Турции, и что это предложение передано уже в С.-Петербург. Отвечая г-ну Дизраэли, лорд Дж. Рассел сказал:

«Это предложение является фактически австрийским, хотя оно первоначально исходило от французского правительства».

Это французское по происхождению, но натурализованное в Австрии предложение выглядит весьма подозрительно, и «Nеuе Рrеusisсhе Zеitung»[232] дает по этому поводу в одном письме из Вены следующее пояснение:

«Русский и австрийский кабинеты окончательно сговорились между собой не допускать преобладания английского влияния на Востоке».

По поводу объяснений коалиционного министерства «Англичанин» {А. Ричардс. Ред.} замечает, что это министерство «величественно в своем унижении, могущественно в своем бессилии и в высшей степени красноречиво в своем молчании».

В случае русификации Молдавии и Валахии Галиция, Венгрия и Трансильвания превратились бы в русские «еnсlаvеs» {«владения, вкрапленные в чужую территорию». Ред.}.

Я говорил в одной из предыдущих статей о «тайном кладе» Петербургского банка, представляющем собой его металлический запас, который обеспечивает обращение тройного количества денежных бумажных знаков {См. настоящий том, стр. 122. Ред.}. И вот русский военный министр {Долгоруков. Ред.} возбудил ходатайство о переводе части этого запаса в кассу военного ведомства. Так как министр финансов {Брок. Ред.} возражал против этого, император лично обратился к святейшему синоду, блюстителю церковной собственности, за ссудой в 60 миллионов рублей. В то время как царь испытывает нужду в деньгах, его войска испытывают угрозу для своего здоровья. Из достоверного источника сообщают, что войска, оккупирующие Дунайские княжества, во время похода жестоко страдали от жары, что число больных среди них необычайно велико и что множество частных домов в Бухаресте и Яссах превращены в госпитали.

«Тimеs» выступил вчера против честолюбивых планов России в отношении Турции, но в то же время попытался прикрыть ее интриги в Дании. «Тimеs» работает на своего августейшего повелителя даже тогда, когда делает вид, что ссорится с ним.

«Мы не верим», — говорит «Тimеs», — «утверждениям, будто русскому кабинету удалось подчинить своему влиянию копенгагенский двор, и считаем совершенно ошибочным мнение, будто датское правительство под русским влиянием предпринимает шаги к отмене или урезыванию конституции 1849 года. Датское правительство опубликовало, правда, законопроект, или набросок законопроекта, о некоторых видоизменениях действующей ныне конституции, но этот законопроект будет представлен на обсуждение и голосование палат, как только они соберутся вновь; он отнюдь не вводится в действие властью короля».

Расчленение законодательного собрания на четыре обособленных провинциальных феодальных сейма, отмена его права самому решать вопрос о налогообложении, ликвидация всеобщего избирательного права, уничтожение свободы печати, возрождение вместо свободной конкуренции замкнутых цехов, лишение всех чиновников, то есть единственного образованного класса Дании, права избираться в представительные органы без специального королевского разрешения — все это называется «некоторыми видоизменениями конституции»! С таким же основанием можно назвать рабство небольшим видоизменением свободы. Правда, датский король не осмелился обнародовать этот новый «основной закон» как закон. Он лишь послал палатам, по примеру восточных султанов, шелковый шнурок с приказанием удавиться. Подобного рода предложение уже содержит угрозу проведения его силой в случае отказа добровольно ему подчиниться. Так обстоит дело с «некоторыми видоизменениями конституции». Теперь о «русском влиянии».

Каким образом возник конфликт между датским королем и датскими палатами? Король предложил отменить Lех Rеgiа, то есть существующий закон о престолонаследии в Дании. Кто побудил его сделать этот шаг? Россия, как вы это видели из ноты графа Нессельроде от 11 мая 1853 г., приведенной в моей последней статье. Кто выиграет от отмены Lех Rеgiа?[233] Никто, кроме России. Lех Rеgiа допускает наследование трона представителями царствующей династии по женской линии. С отменой его родственники по мужской линии могут отклонить претензии на наследование престола со стороны всех родственников по женской линии, до сих пор стоявших на их пути. Вы знаете, что Датское королевство, кроме собственно Дании, то есть островов и Ютландии, включает в себя также и два герцогства — Шлезвиг и Гольштейн. Престолонаследие и в самой Дании и в Шлезвиге регулируется Lех Rеgiа, тогда как герцогство Гольштейн, будучи германским леном, передается исключительно по мужской линии, в соответствии с Lех Sаliса[234]. С отменой Lех Rеgiа порядок престолонаследия в Дании и Шлезвиге станет таким же, как в германском герцогстве Гольштейн, и русский император, имеющий ближайшие права на Гольштейн как представитель Гольштейн-Готторпского дома[235], приобретает, в качестве старшего родственника по мужской линии, также право выступать как непосредственный претендент на датский престол. В 1848–1850 гг. при поддержке русских нот и русского флота Дания вела борьбу с Германией за сохранение Lех Rеgiа, не позволявшего объединить Шлезвиг с Гольштейном и отделить герцогство от Дании. Одержав победу над германской революцией под предлогом защиты Lех Rеgiа, царь отменой того же закона конфискует демократическую Данию. Скандинавы и немцы, таким образом, на опыте узнали, что каждый из них не должен основывать свои национальные претензии на феодальных законах престолонаследия. Опыт еще больше показал им, что, ссорясь друг с другом, вместо того чтобы быть союзниками, немцы и скандинавы — представители одной и той же великой расы — лишь прокладывают путь для своих традиционных врагов — славян.

Крупнейшим событием дня является появление американской политики на европейском горизонте. Приветствуемый одними и встречаемый с ненавистью другими, этот факт признается всеми.

«Австрия должна стремиться к разделу Турецкой империи, чтобы вознаградить себя за возможную потерю своих итальянских провинций — перспектива, которая отнюдь не стала менее вероятной после ссоры с дядей Сэмом, которую она имела глупость затеять. Присутствие американской эскадры в Адриатическом море чрезвычайно осложнило бы дело в случае итальянского восстания, а мы вполне можем дожить до такого сюрприза, ибо англосаксонский дух еще не умер на Западе».

Так пишет «Моrning Неrаld», старый орган английской аристократии.

«Инцидент с Костой», — говорит парижская газета «Рrеssе», — «еще далеко не исчерпан. Нам сообщают, что венский кабинет потребовал у вашингтонского кабинета удовлетворения, которого он конечно не получит. А пока Коста остается под охраной французского консула».

Венская газета «Рrеssе» бормочет:

«Мы должны избегать встречи с янки, этим наполовину пиратом, наполовину лесным человеком, и уж во всяком случае никак не джентльменом».

Немецкие газеты ворчат по поводу тайного договора, заключенного будто бы между Соединенными Штатами и Турцией на следующих условиях: Турция получает деньги и морскую помощь, а Соединенные Штаты — гавань Энос в Румелии, что дало бы американской республике безопасную и удобную торговую и военную базу в Средиземном море.

«Смирнский конфликт между американским и австрийским правительствами, вызванный арестом эмигранта Косты», — говорит брюссельская газета «Еmаnсiраtiоn», — «будет в свое время отнесен к числу важнейших событий 1853 года. По сравнению с этим фактом оккупация Дунайских княжеств, маневры в Константинополе западной дипломатии и соединенных эскадр можно отнести на второй план. Смирнский инцидент знаменует собой начало новой исторической полосы, между тем как константинопольские события — только распутывание старого вопроса, близкого к исчезновению».

В одной итальянской газете, «Il Раrlаmеntо»[236], напечатана передовая статья под заглавием «Американская политика в Европе». Я приведу из этой статьи следующий отрывок в дословном переводе:

«Хорошо известно», — говорит «Раrlаmеntо», — «что Соединенные Штаты давно уже пытались приобрести морскую базу в Средиземном море и в Италии, особенно в такие моменты, когда возникали осложнения на Востоке. Так, например, в 1840 г., когда выдвинулся великий египетский вопрос и совершено было нападение на Сен-Жан-д'Акр, правительство Соединенных Штатов безуспешно просило короля обеих Сицилий {Фердинанда II. Ред.} о временной уступке ему большой сиракузской гавани. В настоящий момент тенденция американской политики к вмешательству в европейские дела неизбежно должна усилиться и стать более упорной. Не подлежит ни малейшему сомнению, что нынешнее демократическое правительство Союза самым шумным образом выражает свое сочувствие жертвам итальянской и венгерской революций, что его нисколько не тревожит разрыв дипломатических отношений с Австрией и что в Смирне оно подкрепило свою политику угрозой применения пушек. Было бы несправедливо негодовать на эти устремления заатлантической нации или называть их несообразными или смешными. Американцы, разумеется, не собираются завоевывать Восток и затевать сухопутную войну с Россией. Но если Англия и Франция пускают в дело свои лучшие морские силы, почему бы не поступить так же американцам, особенно когда они приобретут морскую базу — место для укрытия и «пополнения запасов» в Средиземном море? Для них на карту поставлены важные интересы, поскольку республиканские элементы непосредственно враждебны элементам казацким. Торговля и судоходство настолько расширили узаконенные сношения и связи между всеми народами мира, что теперь уже ни один народ не может считать себя чужеземцем в любом море, омывающем старый или новый континент, или посторонним в любом большом вопросе, подобном вопросу о судьбах Оттоманской империи. Американская торговля и резиденты, которые занимаются ею на побережье наших морей, требуют охраны американского флага, а чтобы эта охрана была постоянной и действенной во все времена года, им нужен порт для их военного флота, который занимает уже третье место среди флотов мировых морских держав. Если Англия и Франция прямо вмешиваются во все, что касается Панамского перешейка, если первая из этих держав зашла так далеко, что даже изобрела короля москитов, чтобы противопоставить территориальные права действиям Соединенных Штатов, если эти державы окончательно договорились о том, что путь из Атлантического океана в Тихий должен быть открыт для всех наций и находиться в руках нейтрального государства, — то не очевидна ли, что и Соединенные Штаты должны требовать и стремиться к осуществлению такой же бдительной охраны свободы и нейтралитета Суэцкого перешейка, зорко следя за распадом Оттоманской империи, который может привести к полному или частичному переходу Египта и Ливии под владычество какой-нибудь первоклассной державы? Суэц и Панама — два великих пути на Восток; закрытые до сих пор, они в будущем будут конкурировать друг с другом. Лучший способ обеспечить себе преобладание в трансатлантическом вопросе заключается в участии в решении средиземноморского вопроса. Мы уверены, что американские военные суда, плавающие неподалеку от Дарданелл, не откажутся от претензии на то, чтобы входить туда, когда им будет угодно, поскольку они не связаны ограничительными условиями, на которые согласились великие державы по конвенции 1841 г., — и именно на том неоспоримом основании, что американское правительство не было участником этой конвенции. Европа изумлена такой смелостью, потому что она привыкла со времени мирного договора 1783 г. смотреть на Соединенные Штаты так же, как смотрели на швейцарские кантоны после Вестфальского мира, то есть как на страну, существование которой юридически признается, но которую никак нельзя допустить в аристократический круг старых держав, предоставив ей право голоса в вопросах общей политики. Но по ту сторону океана англосаксонская раса, достигшая высших ступеней богатства, цивилизации и могущества, не может долее мириться с тем скромным положением, которое было ей отведено в прошлом. Давление Американского союза на ареопаг пяти великих держав, вершивших до сих пор судьбы земного шара, является новой силой, которой суждено содействовать падению замкнутой системы, созданной Венскими трактатами. А пока республика Соединенных Штатов не завоевала себе позитивных прав и официального места на конгрессах, решающих общие политические вопросы, она с невиданной широтой и с особенным достоинством проводит в жизнь наиболее гуманные нормы естественного права и jus gеntium {международного права. Ред.}. Ее флаг охраняет жертвы гражданских войн без различия партийной принадлежности, и во время великого пожара 1848–1849 гг. гостеприимство американского флота ни разу не было поколеблено какой-либо унизительной или позорной уступчивостью».

Написано К. Марксом 5 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3850, 19 августа 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском, языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. ВОПРОС О ВОЙНЕ. — НАСЕЛЕНИЕ АНГЛИИ И ТОРГОВЫЕ — ОТЧЕТЫ. ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕЛА[237]

Лондон, пятница, 12 августа 1853 г.

Как стало известно из сегодняшнего номера «Моnitеur», Бонапарт снижает цены на табак для матросов, чтобы компенсировать французский военный флот за унизительное положение, в которое он попал в Безикской бухте. Бонапарт завоевал себе трон при помощи колбасы[238]. Почему бы ему не сделать попытки удержать его при помощи табака? При всех обстоятельствах осложнения на Востоке приведут к dеmоnеtisаtiоn {падению. Ред.} авторитета Луи Бонапарта в глазах армии и французских крестьян. Они поняли, что утрата свободы в своей стране не возмещается славой за рубежом. «Империя всех триумфов» опустилась даже ниже, чем «кабинет всех талантов».

Из только что полученных константинопольских газет мы узнаем, что манифест султана к его подданным появился 1 августа, что русский консул в Адрианополе получил из С.Петербурга приказ покинуть Турцию, что другие русские консулы ждут подобных же распоряжений и что константинопольские газеты запрещены в Дунайских княжествах. Издающаяся в Смирне газета «Imраrtiаl» напечатала 1 августа следующее сообщение относительно Персии:

«Персидский шах, ознакомившись с переданной ему по его распоряжению перепиской между Портой и русским кабинетом по поводу настоящего конфликта, официально заявил, что он считает Порту целиком правой и в случае войны открыто станет на ее сторону. Эта новость произвела сильное впечатление на русского посла в Тегеране, который, как утверждают, намеревается потребовать свои паспорта».

О содержании предложений, сделанных России и принятых царем, согласно таинственной депеше из Петербурга, усердно гадает вся европейская печать. Пальмерстоновская «Моrning Роst» утверждает:

«25 июля г-н Мейендорф передал своему императору если не официальные предложения» (принятые на Венском совещании), «то во всяком случае отчет о том. что происходило на совещании 24-го. Мы едва ли ошибемся, если с уверенностью скажем, что вопрос разрешается в таком духе, чтобы сохранить в неприкосновенности независимость и целостность Оттоманской империи. Способ урегулирования будет такой: Решид-паша передаст графу Нессельроде ноту, в которую будут включены фирманы, предоставляющие православным подданным султана более широкие привилегии, чем даже требовала для них Россия. Царю будет сказано множество любезностей и его заверят в наилучшем расположении султана к своим подданным, которым султан даровал такие-то и такие-то права. Эта нота будет вручена турецким послом, и вопрос будет исчерпан… 10 сентября последний русский солдат перейдет через Прут!».

С другой стороны, частные письма из Вены, указывающие на появление русских военных судов выше места слияния Прута и Дуная, подтверждают высказанное в моей последней статье мнение, что в предложениях, направленных в С.-Петербург, вообще отсутствует требование вывода русских войск из Дунайских княжеств, что предложения эти исходят от австрийского кабинета, к которому, после отклонения царем французских и английских предложений, английский посол в Вене {Уэстморленд. Ред.}, этот «истинный поборник гармонии», обратился с просьбой о посредничестве; эти австрийские предложения предоставляют России желанную возможность перенести окончание переговоров in infinitum {в бесконечность. Ред.}. По сведениям полуофициальной франкфуртской «Оbеr-Роstаmts-Zеitung»[239], Россия разрешила Австрии лишь информировать Турцию относительно своих собственных интересов.

Недавно опубликованные официальные данные о населении свидетельствуют о медленном, но неуклонном сокращении численности населения Великобритании. За второй квартал 1853 г.

Умерло 107 861 человек.

За то же время родилось 158 718».

Естественный прирост населения в обследуемых округах 50 857».

Во всем Соединенном королевстве.

Превышение рождаемости над смертностью 79 800.

Число эмигрировавших за это же время 115959.

Превышение числа эмигрировавших над естественным приростом населения 36 159.

Последний отчет показал превышение числа эмигрировавших над естественным приростом населения только на 30000 человек.

Сокращение населения, вызванное эмиграцией, совпадает с неслыханным ростом производительных сил и капитала. Если мы вспомним священника Мальтуса, отрицавшего подобное влияние эмиграции и воображавшего, что он тщательными вычислениями доказал, будто всех флотов мира никогда не хватило бы для перевозки эмигрантов в таких масштабах, чтобы можно было хоть сколько-нибудь воздействовать на чрезмерный рост народонаселения, то перед нами раскроется вся тайна современной политической экономии. Она состоит попросту в превращении преходящих общественных отношений, свойственных определенной исторической эпохе и соответствующих данному уровню материального производства, в вечные, всеобщие, незыблемые законы, в естественные законы, как их называют экономисты. Коренное преобразование общественных отношений, обусловленное революциями и эволюциями в процессе материального производства, считается экономистами чистой утопией. Они не видят дальше экономических границ данной эпохи, не понимая, что эти границы сами носят ограниченный характер и так же неизбежно исчезнут в ходе развития истории, как они были созданы этим развитием.

Опубликованные министерством торговли данные о торговле и навигации за первое полугодие 1853 г., кончая 5 июля, показывают в общем весьма большой рост по сравнению с данными об экспорте, импорте и судоходстве за соответствующий период 1852 года. Импорт волов, быков, коров, телят, овец и ягнят значительно вырос.

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9 Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Ввоз какао, гуано, нерафинированного сахара, чая и т. д. сократился. Что касается экспорта, то данные показывают.

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Что касается хлопчатобумажной пряжи — а это относится также и к льняной и к шелковой пряже, — то в количественном отношении ее экспорт уменьшился, но по объявленной стоимости значительно возрос. Стоимость экспорта составила:

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9 Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

В области импорта фабричных изделий наибольший прирост падает на ботинки, сапоги и перчатки, наибольшее сокращение — на стеклянные товары, часы, шерстяные материи и индийские шелковые изделия. В области экспорта наибольший прирост приходится на полотняные, шелковые, шерстяные и металлические изделия. Что касается импорта продовольственных товаров, то, если не считать зерна и скота, почти все статьи, по которым он увеличился, свидетельствуют о том, что потребление высших и средних классов Англии растет в гораздо большей пропорции, чем потребление рабочего класса. Например, в то время как потребление вина увеличилось вдвое, потребление какао, нерафинированного сахара и чая заметно сократилось.

Из 260 отчетов об урожае пшеницы в Соединенном королевстве только 25 называют урожай хорошим и обильным, 30 оценивают его как средний, а свыше 200 прямо объявляют его неудовлетворительным или плохим. Виды на урожай овса, ячменя и бобов не столь плохие, так как обилие влаги благоприятствовало этим культурам; но картофель погиб по всей стране. Гг. Дж. и Ч. Стерджи и К° отмечают в своем последнем бюллетене об урожае пшеницы:

«Урожай пшеницы в целом будет, вероятно, наиболее низким за все годы, начиная с 1816 г., и если в 1854 г. сбор не будет ранним, нам, наверное, придется ввезти зерна и муки всех сортов в большем количестве, чем даже в 1847 г., — возможно, не менее 15000000 квартеров. Впрочем, наши нынешние цены достаточно высоки, чтобы вызывать импорт в таких размерах, если только Франция не будет конкурировать с нами на рынках производящих стран».

Рассчитывать на очень ранний сбор в 1854 г., по-видимому, нет особых оснований, поскольку, как показывает опыт, неурожайные годы следуют обыкновенно один за другим точно так же, как и урожайные, а ряд урожайных лет уже длится необычайно долго, начиная с 1848 года. Что Англия закупит достаточное количество хлеба в других странах, безусловно не подлежит сомнению; но чтобы вывоз ее промышленных изделий шел наравне, как ожидают фритредеры, с ввозом зерна, — на это рассчитывать не приходится. Вероятное превышение ввоза над вывозом будет, кроме того, сопровождаться сокращением внутреннего потребления промышленных изделий. Уже сейчас золотой запас Английского банка сокращается с каждой неделей и упал до 17739107 фунтов стерлингов.

Палата лордов на своем заседании в прошлую пятницу отклонила билль о рабочих союзах, принятый палатой общин. Этот билль представлял собой лишь новое толкование старого закона о союзах 1825 г.[240] и ставил себе целью, путем устранения трудной для понимания и двусмысленной терминологии этого закона, поставить рабочих в более равное положение с предпринимателями в отношении признания законности их союзов. Сентиментальные лорды, которые предпочитают обращаться с рабочими как со своей покорной челядью, приходят каждый раз в ярость, когда эта чернь требует для себя прав, а не соболезнований. Так называемые радикальные газеты, разумеется, с жаром ухватились за столь удобный случай заклеймить лордов как «исконных врагов» пролетариата. Я далек от того, чтобы это отрицать. Но присмотримся к самим радикалам, к этим «естественным друзьям» рабочих. В одной из предыдущих статей я сообщал вам, что владельцы прядильных мастерских и фабриканты Манчестера организуют ассоциацию для противодействия требованиям своих рабочих. Эта организация именует себя «Ассоциацией содействия промышленности в деле прекращения волнений среди рабочих в манчестерском промышленном округе». Создание этой ассоциации должно преследовать следующие цели:

«1. Установление ставок заработной платы для различных отраслей прядильного и ткацкого дела в соответствии со ставками, существующими в других районах хлопчатобумажной промышленности.

2. Оказание взаимной поддержки членами ассоциации в деле введения этих ставок в случае, если рабочие, занятые на предприятии кого-либо из них, окажут этому сопротивление.

3. Обеспечение в интересах самих рабочих единообразия соответствующих ставок для всего города и его окрестностей».

Для достижения этих целей решено создать целую организованную систему путем образования местных ассоциаций владельцев прядильных мастерских и фабрикантов, возглавляемых центральным комитетом.

«Члены этих ассоциаций будут сопротивляться всем требованиям со стороны объединенных групп фабричных рабочих, ибо всякая уступка им была бы вредна для интересов предпринимателей, рабочих и промышленности вообще».

Они не желают допускать, чтобы организации, созданной ими самими для собственных целей, противостояла подобная же организация, созданная их рабочими. Они намерены укрепить монополию капитала посредством монопольного права на объединение. Они будут диктовать свои условия как объединенная группа, но рабочие должны вступать с ними в спор только как отдельные лица. Они хотят нападать сплоченными рядами, но желают, чтобы им сопротивлялись только в одиночку. На языке манчестерских радикалов и образцовых фритредеров это называется «честной конкуренцией».

На заседании 9 августа палата лордов должна была решить судьбу трех ирландских биллей, принятых палатой общин после десятимесячного обсуждения. Билль о лендлордах и арендаторах отменяет законы, касающиеся закладных на недвижимость, что в настоящий момент служит непреодолимым препятствием для законной продажи небольших имений, на которые не распространяется акт о заложенных имениях. Билль о правах, вытекающих из аренды, видоизменяет и обобщает свыше шестидесяти парламентских актов, запрещающих заключение соглашений об аренде сроком на 21 год, регулирует вопрос о компенсации арендаторов за произведенные ими улучшения во всех случаях, когда существуют соответствующие договоры, и не допускает применения системы субаренды. Наконец, билль о компенсации за улучшения, произведенные арендатором, предусматривает выплату такой компенсации в случаях, когда улучшения производились арендатором без какого-либо договора с лендлордом, и содержит пункт о том, что этот закон имеет обратную силу. Палата лордов не могла, конечно, возражать против парламентского вмешательства в отношения между лендлордом и арендатором, ибо со времен Эдуарда IV и до настоящего времени она не переставала перегружать собрание статутов законодательными актами, регулирующими эти отношения, да и самое ее существование основано на законах, касающихся земельной собственности, каков, например, закон о порядке наследования. Но на сей раз благородные лорды, выступающие судьями в своем собственном деле, дали волю столь бурному негодованию, какого трудно было ожидать в этой богадельне.

«Такой законопроект», — воскликнул граф Кланрикард, — «как билль о компенсации арендаторов, такое полнейшее нарушение всех договоров и пренебрежение к ним никогда еще, насколько мне известно, не выносилось на утверждение парламента, и я до сих пор никогда не слыхал, чтобы какое-либо правительство осмелилось предложить меру, подобную той, какая содержится в пункте об обратной силе этого закона».

Лорды дошли до того, что пригрозили короне отказом от феодальной клятвы на верность[241] и намекнули на возможность мятежа лендлордов в Ирландии.

«Дело касается», — заявил упомянутый благородный лорд, — «почти всего вопроса о сохранении лояльности и доверия ирландских землевладельцев по отношению к английскому правительству. Если они увидят, что с земельной собственностью в Ирландии обращаются подобным образом, то я хотел бы знать, что может гарантировать их преданность короне и повиновение ее верховной власти?».

Спокойствие, милорд, спокойствие! Что может гарантировать их повиновение верховной власти короны? — Один полицейский судья и два констебля. Мятеж лендлордов в Великобритании! Слыхал ли кто-либо о более чудовищном анахронизме! Но бедные лорды уже давно живут одними анахронизмами. Для того чтобы сопротивляться палате общин и общественному мнению, они, естественно, должны подбодрить себя.

«Пусть светлейшие лорды не допустят», — изрек старый лорд Сент-Леонардс, — «ради того, чтобы избежать так называемой коллизии с другой палатой, или ради популярности, или под давлением извне, принятия столь несовершенных мер, как эти».

Граф Роден воскликнул:

«Я не принадлежу ни к одной из партий, но я крайне заинтересован, в благополучии Ирландии».

Другими словами, светлейший лорд предполагает, что Ирландия крайне заинтересована в благополучии графа Родена. «Это вопрос не партий, а всех лордов» — таков был единодушный возглас палаты, и так это было на самом деле. Между обеими партиями, между лордами-вигами и лордами-тори, между лордами, принадлежащими к коалиции, и лордами, принадлежащими к оппозиции, с самого начала существовало тайное соглашение провалить указанные билли, а вся бурная дискуссия была лишь фарсом, разыгранным для газетных репортеров.

Это станет совершенно ясно, если вспомнить, что настоящим автором этих биллей, явившихся предметом столь горячих дебатов, был не коалиционный кабинет, а г-н Нейпир, генерал-атторней для Ирландии в министерстве Дерби, и что во время последних выборов в Ирландии тори ссылались на эти внесенные ими билли. Единственное существенное изменение, сделанное палатой общин в проекте торийского правительства, состояло в запрещении отбирать у арендатора за недоимки урожай, находящийся на корню. «Это не те билли», — воскликнул граф Малмсбери, обращаясь к герцогу Ньюкаслу с вопросом, может ли он в этом ему поверить. — «Конечно, нет», — ответил герцог. «Чьим же словам вы поверили бы?» — «Словам г-на Нейпира», — был ответ герцога. — «Так вот же, — сказал граф, — письмо г-на Нейпира, подтверждающее, что это не те же самые билли». — «А вот, — возразил герцог, — другое письмо г-на Нейпира, подтверждающее, что это те же самые билли».

Если бы тори оставались у власти, лорды, принадлежащие к коалиции, голосовали бы против ирландских биллей. Но, поскольку у власти было коалиционное министерство, на долю тори выпала задача выступить против своих собственных предложений. Коалиция, унаследовавшая эти билли от тори и включившая в свой кабинет представителей ирландской партии, не могла, конечно, голосовать против биллей в палате общин. Но она была уверена, что их провалят в палате лордов. Герцог Ньюкасл оказал было робкое сопротивление, но лорд Абердин заявил, что согласен на то, чтобы билли прошли официальную процедуру второго чтения, то есть фактически остались непринятыми в текущую сессию. Так оно и получилось. Лорд Дерби, глава бывшего министерства, и лорд Ленсдаун, номинальный председатель нынешнего министерства и вместе с тем один из "крупнейших землевладельцев в Ирландии, благоразумно отсутствовали, сославшись на нездоровье.

В тот же день палата общин приняла в третьем чтении билль о налоге на наемные экипажи, восстановив официальную таксу для извозчиков, существовавшую в ХIV веке, и приняв внесенный г-ном Ф. Скалли пункт, согласно которому владельцы кэбов, устраивающие забастовки, подлежат судебному преследованию. Мы не можем сейчас останавливаться на вопросе о вмешательстве государства в частные дела. Отметим только, что все это было проведено в фритредерской палате. Правда, она утверждает, что в области извозного промысла существует монополия, а не свободная конкуренция. Странная логика! Сначала частный промысел облагают налогом в форме так называемых лицензий, устанавливают для него особые полицейские правила, а потом заявляют, что именно в силу тягот, которые на него возложены, промысел этот потерял свой свободный характер и превратился в государственную монополию.

Билль о ссылке в каторжные колонии тоже прошел через комитет. За исключением небольшого числа приговоренных к каторжным работам, которые будут по-прежнему ссылаться в Западную Австралию, наказание ссылкой в каторжные колонии этим биллем отменяется. Отбыв предварительно определенный срок заключения, преступники получают досрочное условное освобождение, которое может быть и отменено, с правом жительства в Великобритании; они будут использованы на общественных работах с оплатой по ставкам, устанавливаемым правительством. Филантропической целью этого последнего пункта является создание искусственного излишка на рынке труда посредством конкуренции между принудительным и свободным трудом; те же филантропы воспрещают всякое участие в производительном труде пауперам, находящимся в работных домах, боясь создать конкуренцию частному капиталу.

Еженедельная лондонская газета «Рrеss», инспирируемая г-ном Дизраэли и несомненно наиболее осведомленная во всем, что относится к области министерских тайн, напечатала в прошлую субботу — стало быть, до прибытия петербургской депеши — следующее любопытное сообщение:

«Нам стало известно, что в кругу частных, пользующихся их доверием лиц министры заявляют, что сейчас не только нет никакой угрозы войны, но всякая опасность, если таковая когда-либо существовала, давно уже устранена. Предложение, официально переданное в С.-Петербург, было, по-видимому, предварительно одобрено императором; в то время как в своих публичных выступлениях английское правительство прибегает к тону, который оказывает пагубное влияние на хозяйственную жизнь страны, в частном порядке оно изображает панику как результат мистификации, высмеивает всякую мысль о том, что какая-либо держава когда-либо всерьез помышляла о войне, и уверяет, что имевшее место недоразумение «окончательно улажено в течение последних трех недель». Что все это означает? В чем тайна всего этого поведения?.. Предложения, находящиеся сейчас в С.-Петербурге и одобренные императором еще до их отправки, сводятся к тому, чтобы Турция целиком и полностью уступила тем требованиям России, отказ от выполнения которых вызвал теперешнюю войну между обеими странами. Порта отказалась выполнить эти требования по совету и прямому наущению Англии и Франции. По совету и прямому наущению Англии и Франции Порта должна теперь, в соответствии с упомянутым предложением, согласиться на эти требования. По форме кое-что здесь изменено, но по существу все осталось по-старому. Русский император, фактически устанавливающий свой протекторат над основной массой населения Европейской Турции, должен только заявить, что он этим не посягает на верховные права султана. Какое великодушное соизволение!».

Монархическая власть считается в Великобритании чисто номинальной, — и только поэтому с ней и мирятся все партии.

Если вы спросите английского радикала, почему его партия воздерживается от борьбы против прерогатив короны, он вам ответит: это лишь парадная декорация, до которой нам нет дела. Он скажет вам, что королева Виктория только один раз посмела проявить собственную волю, а именно во время нашумевшего конфликта из-за фрейлин с неудачной для нее драматической развязкой, когда она хотела оставить при себе еntоurаgе {свиту, окружение. Ред.} из вигских придворных дам, но была вынуждена уступить сэру Роберту Пилю и расстаться с ними. Однако многие обстоятельства, связанные с восточным вопросом, — непонятная политика министерства, обвинения, выдвигаемые иностранной прессой, и следующие один за другим визиты русских великих князей и княгинь в момент, когда Англия, казалось бы, была накануне войны с русским самодержцем, — подтверждали слухи о том, что в продолжение всего восточного кризиса английский двор состоит в заговоре с Россией, сохраняя на посту премьера доброго старого Абердина, парализуя выставляемый напоказ союз с Францией и противодействуя тем мерам, которые официально принимались против русских посягательств. Намекают на то, что португальская контрреволюция была поддержана английским флотом исключительно в интересах дома Кобургов[242]. Упорно говорят, что лорд Пальмерстон был удален из министерства иностранных дел также в результате придворных интриг. Ссылаются на известную дружбу королевы Виктории с герцогиней Орлеанской. Вспоминают о том, что супругом королевы является Кобург {принц Альберт. Ред.} и что дядя королевы — также Кобург {Леопольд I. Ред.}, чрезвычайно заинтересованный в качестве бельгийского короля и зятя Луи-Филиппа в падении Бонапарта и официально принятый в сонм Священного союза после женитьбы его сына на австрийской эрцгерцогине. Наконец, сравнивают прием, оказываемый в Англии русским гостям, с арестами и придирками, которым подвергаются в последнее время английские путешественники в России.

Парижская газета «Siесlе» выступила несколько недель тому назад против английского двора. Одна немецкая газета посвятила подробную статью кобургско-орлеанистским заговорщикам, навязавшим ради династических интересов английскому министерству при посредничестве короля Леопольда и принца Альберта курс, опасный для западных наций и поощряющий тайные замыслы России. Брюссельская «Nаtiоn»[243] поместила пространный отчет о состоявшемся в Лондоне заседании кабинета, на котором королева официально заявила, что Бонапарт с его притязаниями на святые места является единственным виновником теперешних осложнений, что русский император желает меньшего унижения Турции, чем его французский соперник, и что она никогда не даст своего королевского согласия на какую-либо войну с Россией ради интересов какого-то Бонапарта.

Газета «Моrning Аdvеrtisеr» весьма деликатно касается этих слухов, которые нашли широкий отклик среди публики и довольно осторожный отголосок в еженедельной печати.

«Не желая строить слишком широкие предположения», — пишет «Lеаdеr»[244], — «взглянем просто на факты. Княгиня Ольга приехала в Англию со своим супругом и своей сестрой, герцогиней Лейхтенбергской, наиболее дипломатичной из дочерей императора. Она была встречена бароном Брунновым, и ей сразу же был оказан радушный прием при дворе, она была окружена представителями высшего английского общества, в числе которых был и лорд Абердин».

Даже «Ехаminеr»[245], первая среди перворазрядных еженедельных лондонских газет, сообщила о прибытии русских гостей под лаконичным заголовком: «Снова русские». В одной из передовиц этой газеты мы находим следующие слова:

«Ныне не существует решительно никаких причин, препятствующих новому появлению на сцене Общества мира в наиболее авторитетном виде под покровительством его королевского высочества принца Альберта».

Более ясного намека не может себе позволить такая газета, как «Ехаminеr». Статья, из которой я привел последнюю цитату, заканчивается следующим сопоставлением английской монархии с заатлантической республикой:

«Если американцы будут стремиться занять то место, которое мы некогда занимали в Европе, то это нас не касается. Пусть они пожинают в настоящее время почет, а в конечном счете и выгоду от того, что укрепляют международное право и вызывают к себе уважение как защитники слабых против сильных. Англию заботит лишь то, чтобы консоли шли по нарицательной стоимости и чтобы ее берега были ограждены от непосредственного нападения чужеземной армии».

В связи с голосованием по вопросу об ассигновании в текущем году, кончающемся 31 марта 1854 г., 5820 ф. ст. на покрытие расходов по строительным работам, ремонту, меблировке и т. д. в резиденции британского посла в Париже г-н Уайз задал вопрос: куда ушли ежегодные ассигнования в 1100 ф. ст., выделявшиеся в течение последних тридцати лет для поддержания в надлежащем порядке резиденции британского посла в Париже? Сэр Уильям Молсуорт вынужден был признать, что общественными деньгами злоупотребляли и что согласно сообщению архитектора Албано, посланного правительством в Париж, резиденция британского посла находится в крайне запущенном состоянии. Веранда, окружающая дом, обвалилась; стены разрушаются; здание не красилось в течение нескольких лет; лестницы ненадежны; сточные колодцы выделяют самые отвратительные испарения; комнаты полны паразитов, которые ползают по столам; мебель и занавески повсюду усыпаны их личинками, а ковры испачканы нечистотами собак и кошек.

Внесенный лордом Пальмерстоном билль о мерах борьбы с копотью прошел через второе чтение. Если это предложение будет проведено, то столица Англии приобретет новый вид, и в городе больше не останется ни одного грязного дома, кроме палаты лордов и палаты общин.

Написано К. Марксом 12 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3854, 24 августа 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. УРКАРТ. — БЕМ. — ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС В ПАЛАТЕ ЛОРДОВ.

Лондон, вторник, 16 августа 1853 г.

Давид Уркарт опубликовал по восточному вопросу четыре статьи[246] с целью рассеять четыре заблуждения: первое относительно тождественности восточной и русской церквей, второе о наличии дипломатического конфликта между Англией и Россией, третье о вероятности войны между Англией и Россией и четвертое о существовании якобы союза между Англией и Францией. Так как я намерен в будущем более подробно остановиться на этих статьях[247], то я ограничусь в данный момент тем, что сообщу вам следующее письмо Бема к Решид-паше, — письмо, впервые опубликованное г-ном Уркартом.

«Ваше превосходительство! Так как я еще не получал приказа, предписывающего мне прибыть в Константинополь, я считаю своим долгом сообщить Вашему превосходительству некоторые соображения, которые мне представляются неотложными. Я начну с заявления, что турецкие войска, которые мне удалось видеть, — кавалерия, пехота и полевая артиллерия, — превосходны. Выправка, выучка и воинский дух не могут быть лучше. Конница превосходит всякую другую европейскую кавалерию. Неоценимое значение имеет желание всех офицеров и всех солдат сражаться с русскими. С такими войсками я не преминул бы напасть на вдвое большие по численности русские силы и наверняка остался бы победителем. Поскольку же Оттоманская империя в состоянии выставить против России больше войск, чем эта держава может им противопоставить, то ясно, что султан может с удовлетворением увидеть возвращенными под свой скипетр все провинции, вероломно отобранные у его предков московскими царями… Бем».

Австрийский министр иностранных дел {Буоль-Шауэнштейн. Ред.} послал всем европейским дворам ноту по поводу поведения американского фрегата «Сан-Луи» в деле с Костой, в этой ноте он порицает американскую политику в целом. Австрия настаивает на своем праве насильно захватывать иностранцев на территории нейтральной державы, отрицая за Соединенными Штатами право принимать меры военного характера для их защиты.

В палате лордов в пятницу граф Малмсбери в своем запросе интересовался отнюдь не тайнами совещания в Вене и содержанием тех предложений, которые были сделаны этим совещанием царю, как и вообще теперешним состоянием переговоров; его любознательность носила скорее историко-антикварный характер. Он не пожелал ничего другого, как «простого перевода» обоих обращений императора, в мае и июне, к своим дипломатическим агентам, опубликованных в «С.-Петербургских ведомостях»[248]; его интересовал также ответ, «который должно было дать правительство ее величества на содержащиеся в этих документах утверждения». Граф Малмсбери — не древний римлянин. Его чувствам ничто так не претит, как римский обычай открыто выслушивать иностранных послов перед раtrеs соnsсriрt!.{18} При этом он сам констатирует, что.

«оба русских циркуляра были обнародованы русским императором на его родном языке открыто перед всей Европой и появились также в прессе на английском и французском языках».

Какую же пользу можно извлечь, переведя их с языка журналистов на язык клерков министерства иностранных дел?

«Французское правительство ответило на циркуляры тотчас же и весьма умело… Английский ответ последовал, как нам сообщают, вскоре за французским».

Граф Малмсбери, очевидно, жаждет знать, какой вид принимает заурядная проза г-на Друэн де Люиса, когда она переводится на благородную прозу графа Кларендона.

Он счел себя вынужденным напомнить «своему благородному другу, сидящему напротив», что Джон Буль после тридцати лет мира, торговой практики и промышленных занятий стал «несколько нервозно» относиться к войне и что эта нервозность с марта прошлого года «возросла вследствие того, что правительство в течение долгого времени продолжает окружать свои действия и переговоры глубокой тайной». Поэтому в интересах мира граф Малмсбери вносит свой запрос, но также в интересах мира правительство хранит молчание.

Никто не был так огорчен первыми признаками агрессии России против Европейской Турции, как сам благородный граф.

Он никогда и не подозревал о замыслах России в отношении Турции. Он не хотел верить своим собственным глазам. Для него прежде всего существовала «честь русского императора». Но разве расширение империи могло когда-либо причинить ущерб императорской чести? Далее, для него существовала «консервативная политика царя, которую последний так настойчиво проводил во время революции 1848 года». Действительно, самодержец не имел ничего общего с этими безнравственными революциями. В особенности же в 1852 г., когда благородный граф возглавлял министерство иностранных дел,

«ни один государь не давал столь неоднократно заверений относительно соблюдения договоров, связывающих Европу, и сохранения территориальных соглашений, существовавших в течение столь многих лет на благо Европы, и ни один государь не обнаруживал более искреннего стремления к этому».

Не подлежит сомнению, что, побуждая графа Малмсбери к подписанию договора от 8 мая 1852 г. о датском престолонаследии, барон Бруннов сумел завлечь его в свои сети неоднократными заверениями в том, что его августейший повелитель питает слабость ко всем существующим договорам. И когда он уговаривал графа, только что горячо приветствовавшего узурпацию Бонапарта, заключить тайный союз с Россией, Пруссией и Австрией против этого самого Бонапарта, он тем самым давал величайшее доказательство своего искреннего стремления к сохранению существующих территориальных соглашений.

Чтобы объяснить внезапную и неожиданную перемену, происшедшую в русском императоре, граф Малмсбери прибегает к психологическому анализу, рассматривая «настроения, повлиявшие на образ мыслей русского императора». «Чувства императора», — уверяет он, — «были задеты поведением французского правительства в отношении святых мест». Правда, Бонапарт, чтобы успокоить эти задетые чувства, послал в Константинополь г-на Делакура, «человека с чрезвычайно мягким и покладистым характером». «Но, — продолжает граф, — по-видимому, то, что произошло, не изгладилось из сознания русского императора», и у него остался осадок горечи против Франции. Следует признать, что г-н Делакур разрешил вопрос в окончательной форме и вполне удовлетворительно перед тем, как в Константинополь прибыл князь Меншиков. «Но, несмотря на это, умонастроение русского императора не изменилось». Эти настроения и проистекавшее из них ошибочное представление были так сильны, «что император все еще подозревает турецкое правительство в стремлении предъявить России такие условия, на которые оно не имеет никакого права». Граф Малмсбери признает, что не только «какому-либо человеческому существу», но даже и английскому лорду «не дано читать человеческих мыслей»; тем не менее «он не может не считать себя способным объяснить эти удивительные настроения, повлиявшие на образ мыслей русского императора». Наступил, говорит он, такой момент, который в течение многих поколений русский народ приучали рассматривать как «время, предопределенное для завоевания им Константинополя и восстановления Византийской империи». Он допускает также, что «нынешний император» разделяет «эти чувства». Первоначально проницательный граф рассчитывал объяснить дело тем, что император упорно подозревал турецкое правительство в намерении нарушить его права; теперь же он объявляет, что император только потому подозревает Турцию, что считает наступивший момент подходящим для того, чтобы ее проглотить. Дойдя до этого пункта, благородный граф принужден был изменить ход своих логических рассуждений. Вместо того, чтобы говорить о новых настроениях, повлиявших на образ мыслей русского императора и приведших к изменению прежних обстоятельств, он теперь ссылается на обстоятельства, которые сдерживали в течение некоторого времени честолюбивые умонастроения и старые традиционные чувства царя и не позволяли «открыть дорогу искушению». Эти обстоятельства сводились к одному весьма важному факту, а именно, что граф Малмсбери в тот период был «в составе» правительства, а в другой период — «вне» его.

Когда он был «в составе», он первый не только признал Бустрапу[249], но даже оправдывал его клятвопреступления, убийства и насилия. Но после этого.

«тогдашние газеты стали непрерывно нападать на то, что они называли раболепной и пресмыкательской политикой по отношению к французскому императору».

Пришло к власти коалиционное министерство, и с ним сэр Дж. Грехем и сэр Чарлз Вуд,

«которые клеймили на публичных собраниях политику и личность французского императора, а заодно клеймили и французский народ за то, что он избрал себе этого принца в государи».

Затем последовала черногорская история[250], и коалиционное министерство.

«позволило Австрии настаивать на том, чтобы султан не применял дальнейших насильственных мер против восставших черногорцев и даже не обеспечил турецкой армии безопасного и спокойного отступления, в результате чего Турция потерпела урон в 1500–2000 человек».

Позднее последовало отозвание полковника Роуза из Константинополя, и английское правительство проявило нежелание отправлять свой флот в Безикскую бухту или Смирну одновременно с Францией. Все эти обстоятельства, вместе взятые, породили определенное умонастроение у русского императора, решившего, что народ и правительство Англии враждебно относятся к французскому императору и что между обеими странами невозможен никакой действительный союз.

Изобразив с тонкостью, которая сделала бы честь любому романисту, описывающему изменчивые чувства своей героини, смену обстоятельств, повлиявшую на впечатлительный ум русского императора и совратившую его со стези добродетели, граф Малмсбери похваляется тем, что он якобы разрушил стену предрассудков и антипатий, отделявшую в течение веков французский народ от английского, посредством своего тесного союза с угнетателем французского народа. Он поздравляет теперешнее правительство с тем, что оно унаследовало от него этот дружественный союз с западным царем и пожало то, что посеяли тори. Он забывает добавить, что это был тот самый дружественный союз, под сенью которого султан был принесен в жертву России, когда французский император поддержал коалиционное министерство; ибо этот французский Сулук жадно стремится получить возможность на плечах мусульман пробраться на какой-нибудь Венский конгресс и таким путем стать респектабельным. Поздравляя министерство с его тесным союзом с Бонапартом, граф немедленно же начинает поносить политику, являющуюся плодом этого mеsаlliаnсе{19}.

Мы не будем следовать за всеми разглагольствованиями графа, в которых он распространяется о важности сохранения Турции в неприкосновенном виде, отрицает ее упадок, отказывается признать русский религиозный протекторат, а также воспроизводить его упреки правительству в том, что оно не сочло вторжение в Дунайские княжества за саsus bеlli и не ответило на переход русских через Прут посылкой своего флота. Он не привел ничего нового, кроме следующего письма князя Меншикова Решид-паше, которое было написано перед самым отъездом из Константинополя и «является неслыханным по своей наглости».

«Бююкдере, 9 (21) мая.

В момент отъезда из Константинополя нижеподписавшийся посол России узнал, что Высокая Порта объявила о своем намерении предоставить духовенству восточной церкви гарантии осуществления принадлежащих им духовных прав, что на деле поставило бы под сомнение сохранение других привилегий, которыми пользуется эта церковь. Каковы бы ни были мотивы для принятия этого решения, нижеподписавшийся считает себя вынужденным уведомить его превосходительство, министра иностранных дел, что любая декларация, или что-либо в этом роде, которая, сохраняя даже неприкосновенность чисто духовных прав православной восточной церкви, была бы направлена к тому, чтобы лишить силы другие права, привилегии и иммунитеты, признанные за вероисповеданием и духовенством этой церкви с самых древних времен и принадлежащие ей в настоящее время, — будет воспринята императорским кабинетом как акт, враждебный по отношению к России и ее религии. Нижеподписавшийся просит принять и т. д.

Меншиков.

Граф Малмсбери «с трудом может поверить, чтобы русский император одобрил поведение князя Меншикова или его образ действий». Ноты Нессельроде, последовавшие за отъездом Меншикова, и русская армия, последовавшая за нотами Нессельроде, подтверждают «обоснованность» этих сомнений.

«Молчаливый» Кларендон, «как это ни было ему прискорбно», был вынужден «давать постоянно все тот же ответ», то есть не давать никакого ответа. Он счел «своим долгом перед обществом не произнести ни единого слова», которого бы он уже не сказал раньше, и заявить, «что он не может представить никаких сообщений и не может предъявить никаких особых депеш». Благородный граф, таким образом, не мог прибавить ни йоты к тому, что нам было известно уже ранее. Его главная цель заключалась в том, чтобы установить, что в течение всего времени, когда австрийский и русский кабинеты вели свою наступательную политику, он находился с ними в «постоянном контакте». Так, он находился в постоянном контакте с австрийским правительством, когда последнее отправило князя Лейнингена в Константинополь[251], а свои войска к границе, «опасаясь возмущения своих собственных подданных в пограничных районах». Так по крайней мере гласило, по уверению невинного Кларендона, «приведенное основание». После того как султан уступил Австрии и увел обратно свои войска, энергичный Кларендон «опять установил контакт с Австрией, чтобы обеспечить точное соблюдение договора».

«Я полагаю», — продолжает лорд, — «что договор был соблюден, так как австрийское правительство заверило нас, что дело обстоит именно тал».

Великолепно, милорд! Что касается еntеntе соrdiаlе {сердечного согласия. Ред.} с Францией, то оно существует уже с 1815 года. Относительно решения, принятого английским и французским правительствами «об отправке их флотов», также «не было ни тени разногласий». Бонапарт дал приказ своему флоту отправиться в Саламин,

«полагая, что опасность велика», и «хотя он (Кларендон) говорил, что опасность не столь велика и что французскому флоту нет необходимости в данный момент покидать французские гавани», Бонапарт «все же дал приказ об отплытии французского флота; но это обстоятельство не вызывало ни малейшего разногласия, так как гораздо выгоднее и удобнее иметь один флот в Саламине и другой на Мальте, чем иметь один на Мальте и другой в Тулоне».

Лорд Кларендон заявляет далее, что в течение всего времени, когда Меншиков применял против Порты наглые меры давления,

«флот, как это следует с удовлетворением отметить, не получал приказа выйти в море, для того чтобы никто не смог утверждать, что турецкое правительство действовало под нашу диктовку».

После всего того, что произошло, представляется на самом деле вполне вероятным, что султан должен был бы отступить, если бы флот получил тогда приказ выйти в море. «Прощальное письмо» Меншикова Кларендон считает корректным, «однако он полагает, что такой язык при дипломатических переговорах с правительствами, к счастью, является редким и, как он надеется, еще долго будет редким». Что касается, наконец, вторжения в Дунайские княжества, то, по словам Кларендона, французское и английское правительства.

«дали султану совет пока отказаться от своего несомненного права рассматривать оккупацию княжеств как саsus bеlli».

О продолжающихся еще переговорах он может сказать только одно:

«От сэра Гамильтона Сеймура нынешним утром было получено официальное сообщение о том, что согласованные послами в Вене предложения будут приняты С.-Петербургом, если они будут несколько изменены».

Но он скорее умрет, чем позволит себе сказать хотя бы одно слово об условиях соглашения.

Благородному лорду отвечали лорд Бомонт, граф Хардуик, маркиз Кланрикард и граф Элленборо. Ни один голос не раздался, чтобы поздравить правительство ее величества по поводу курса, которого оно придерживается в этих переговорах. Со всех сторон высказывались весьма большие опасения, не была ли политика министерства ошибочной, не действовало ли оно как посредник в пользу России, вместо того чтобы защищать Турцию, и не находилось ли бы оно в лучшем положении, чем сейчас, если бы Франция и Англия гораздо раньше проявили твердость. Старый упрямый Абердин ответил им, что «легко гадать о том, что могло бы случиться, после того, как события уже произошли, и рассуждать о том, что могло бы быть, если бы действовали иначе». Но наиболее поразительным и многозначительным явилось его следующее заявление:

«Светлейшим лордам следует помнить, что они не связаны никакими договорами; я отрицаю, что Англия в силу условий какого-либо договора обязана принять участие в каких бы то ни было действиях военного характера в поддержку Турецкой империи».

Когда Англия и Франция впервые выразили свое намерение вмешаться в стоящий на повестке дня турецкий вопрос, русский император категорически отверг обязательную силу договора 1841 г. в отношении его собственных дел с Портой и вытекающие отсюда права на вмешательство западных держав. Но одновременно он, опираясь на тот же договор 1841 г., настаивал на недопущении в Дарданеллы военных судов других держав. Теперь же лорд Абердин на публичном торжественном заседании парламента подписывается под этим дерзким толкованием договора, который русский самодержец соглашается признать лишь тогда, когда Великобритания будет изгнана им из Понта Эвксинского {древнее название Черного моря. Ред.}.

Написано К. Марксом 16 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3862, 2 сентября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ТУРЕЦКИЙ ВОПРОС В ПАЛАТЕ ОБЩИН.

Лондон, пятница, 19 августа 1853 г.

Лорд Джон Рассел, который снова и снова откладывал свои объяснения по турецкому вопросу, пока, наконец, на его счастье, не наступила последняя неделя парламентской сессии, в прошлый понедельник вдруг выступил с заявлением, что столь долго откладываемое сообщение он сделает во вторник. Дело в том, что благородный лорд узнал об отъезде г-на Дизраэли в понедельник утром из Лондона. Таким же образом и сэр Чарлз Вуд, узнав об отсутствии в палате сэра Дж. Пакингтона и его сторонников, внезапно внес свой билль об Индии с поправками палаты лордов, и добился, пользуясь малочисленностью присутствовавших членов палаты, единогласного восстановления соляной монополии. Такого рода мелкие и низкие плутни являются главными пружинами парламентской тактики вигов.

Обсуждение восточного вопроса в палате общин представляло собой в высшей степени интересное зрелище. Лорд Рассел открыл спектакль в тоне, вполне соответствующем той роли, которую ему предстояло сыграть. Этот крошечный гном, считающийся последним представителем некогда могущественного вигского рода, говорил скучно, приглушенным голосом, в сухой, монотонной и плоской манере, не как министр, а как уголовный хроникер, ослабляющий впечатление от описываемых им ужасов тривиальной, обыденной и казенной формой изложения. То, что он говорил, было не «защитительной речью», а скорее исповедью. Если что и спасает эту речь, так это се прямолинейность; казалось, маленький человек стремился этим успокоить какое-то внутреннее болезненное чувство. Даже неизбежная фраза о «независимости и неприкосновенности Оттоманской империи» звучала как давнее воспоминание, вкравшееся по недосмотру в надгробную речь над этой империей. О впечатлении от этой речи, которая претендовала на то, чтобы объявить восточные осложнения улаженными, можно лучше всего судить по следующему факту: в Париже произошло падение ценных бумаг, как только она была передана туда по телеграфу.

Лорд Джон был прав, утверждая, что правительство не нуждается в его защите, ибо на него никто не нападал; напротив, палата обнаружила явную склонность целиком предоставить ведение переговоров исполнительной власти. И действительно, ни один член парламента не внес предложения, которое бы требовало от министров принять участие в дискуссии, а вне палаты не состоялось ни одного собрания, которое потребовало бы, чтобы члены парламента приняли такого рода предложение. Если политика министерства была полна таинственности и мистификаций, то это произошло с молчаливого согласия парламента и публики. Если не публикуются документы до окончания переговоров, то это, по уверению лорда Джона, — освященный веками закон, установившийся в силу парламентской традиции. Было бы утомительно следовать за лордом Джоном, пока он приводит перечень всем известных событий, которые в его изложении не становятся более интересными, ибо он не рассказывает, а перечисляет. Тем не менее, есть несколько важных пунктов, которые никем еще до лорда Джона не были официально отмечены.

Еще до приезда князя Меншикова в Константинополь русский посол известил лорда Джона, что царь намеревается послать в Константинополь специальную миссию, которая должна ограничиться предложениями по поводу святого креста и связанных с этим привилегий греко-православной церкви. Британский посол в Петербурге и британское правительство не подозревали никаких иных намерений со стороны России. Только в начале марта турецкий министр сообщил лорду Стратфорду (по уверению г-на Лейарда, полковник Роуз и многие другие лица в Константинополе были уже раньше посвящены в эту тайну), что князь Меншиков предложил тайный договор[252], несовместимый с независимостью Турции, заявив при этом, что, если Франция или Англия будут поставлены в известность об этом предложении, Россия будет рассматривать это как акт прямой враждебности по отношению к ней, Одновременно стало известно, — и не только по слухам, а из надежных донесений, — что Россия стягивает большое количество войск к турецкой границе и к Одессе.

Что касается ноты, с которой обратилось к царю венское совещание и которую он принял, то она была подготовлена в Париже г-ном Друэн де Люисом, положившим в ее основу ответ Решид-паши на последнюю русскую ноту[253]. Через некоторое время ее приняла Австрия, видоизменив и выдвинув 24 июля как свое собственное предложение, а свой окончательный вид нота получила 31 июля. Австрийский министр еще до этого передал ее русскому посланнику в Вене, который уже 24 июля, то есть еще до ее окончательной редакции, послал ее в С.-Петербург. И лишь 2 августа, после того как царь согласился с ней, она была отправлена в Константинополь. Таким образом, она по существу является русской нотой, адресованной султану при посредничестве четырех держав, а не нотой четырех держав, адресованной России и Турции. Лорд Джон Рассел уверяет, что эта нота то своей форме не совпадает в точности с нотой князя Меншикова», признавая тем самым, что по своему содержанию она в точности с ней совпадает. Чтобы на этот счет не оставалось никакого сомнения, он прибавляет:

«Император полагает, что цели его будут достигнуты».

Проект не содержит даже намека на эвакуацию Дунайских княжеств.

«Если даже Турция и Россия придут в конце концов к соглашению на основе этой ноты», — говорит лорд Джон, — «то все же остается нерешенным важный вопрос об эвакуации княжеств».

В то же время он добавляет, что английское правительство «считает эту эвакуацию в высшей степени важной», но просит позволения не говорить ничего о способе, посредством которого эту задачу можно разрешить. Все же он довольно ясно дает понять, что, может быть, английскому и французскому флотам придется оставить Безикскую бухту раньше, чем казаки уйдут из Дунайских княжеств.

«Мы не должны соглашаться на такого рода условия, по которым всякое продвижение флотов вблизи Дарданелл могло бы рассматриваться как акт, равносильный фактическому вторжению на территорию Турции. Но само собой разумеется, что когда дело будет улажено и мир будет обеспечен, Безикская бухта перестанет быть базой, имеющей какую-либо ценность для Англии и Франции».

Так как ни одному разумному человеку никогда не придет в голову, что английский и французский флоты должны вечно оставаться в Безикской бухте, или что Англия и Франция должны заключить формальный договор, запрещающий им продвижение в нейтральные воды близ Дарданелл, то эти двусмысленные и малопонятные фразы, — если они вообще имеют какой-либо смысл, — могут означать только то, что флоты будут уведены как только султан примет ноту и казаки дадут обещание очистить княжества.

«Когда русское правительство заняло княжества», — говорит лорд Джон, — «Австрия заявила, что по духу договора 1841 г. безусловно необходимо, чтобы представители держав собрались на конференцию и постарались мирным путем уладить создавшееся затруднение, которое в противном случае может угрожать миру в Европе».

В противоположность этому лорд Абердин несколько дней тому назад заявил в палате лордов, — а также, как нам сообщают из других источников, в официальной ноте, посланной в июне константинопольскому и санкт-петербургскому кабинетам, — что.

«договор 1841 г. никоим образом не налагает на подписавшие его державы обязательства оказывать действенную поддержку Порте» (зато налагает обязательство временно отказываться от вступления в Дарданеллы!), «и правительство ее величества британской королевы сохраняет за собой полное право самому решать, действовать или воздерживаться от действий, — в соответствии с его собственными интересами».

Лорд Абердин отрицает какие бы то ни было обязательства по отношению к Турции только для того, чтобы не иметь права выступать против России.

Лорд Джон Рассел заканчивает указанием на «прекрасную перспективу» приближения переговоров к успешному их завершению. Такой взгляд на дело представляется слишком радужным в настоящий момент, когда составленная в Вене русская нота, которую Турция должна передать царю, еще не одобрена султаном и когда условие sinе quа nоn {непременное. Ред.} западных держав, то есть эвакуация Дунайских княжеств, вообще еще не предъявлено царю в настойчивой форме.

Г-н Лейард, первый оратор, отвечавший лорду Джону, произнес несомненно самую лучшую и сильную речь — смелую, собранную, содержательную, богатую фактами; она показывает, что известный ученый столь же хорошо осведомлен о Николае, как и о Сарданапале, и столь же хорошо знает современные интриги на Востоке, как и таинственные предания его прошлого.

Г-н Лейард выразил сожаление по поводу того, что лорд Абердин «при различных обстоятельствах и в разных местах заявил, что его политика основывается в своем существе на мире». Если Англия избегает защищать свою честь и свои интересы вооруженной рукой, она этим поощряет в столь необузданной державе, как Россия, притязания, которые рано или поздно неизбежно должны будут привести к войне. Теперешнее поведение России должно рассматриваться не как случайное и преходящее явление, а как неотъемлемая часть широкого политического плана.

Что касается «уступок», сделанных Франции, и «интриг» г-на Лавалета, то их Россия не может выставить даже в качестве простого предлога, так как.

«Порта за несколько дней или даже недель до издания фирмана, содержащего уступки, вы звавшие недовольство России, представила г-ну Титову проект этого фирмана, текст которого не вызвал тогда никаких возражений».

Трудно не разгадать замыслы России относительно Сербии, Молдаво-Валахии и христианского населения Турции. Непосредственно вслед за своим официальным прибытием в Константинополь князь Меншиков потребовал смещения Гарашанина с поста сербского министра. Это желание было удовлетворено, несмотря на протест сербского синода. Г-н Гарашанин был одним из тех деятелей, которые выдвинулись благодаря восстанию 1842 г., благодаря тому национальному движению против русского влияния, которое привело к изгнанию правившего тогда в Сербии князя Михаила: последний и его семья были лишь простыми орудиями в руках России. В 1843 г. Россия потребовала себе права на вмешательство во внутренние дела Сербии. Не имея абсолютно никакого полномочия на это в силу какого-либо договора, она получила это полномочие от лорда Абердина, тогдашнего министра иностранных дел, объявившего, что «Россия имеет право толковать по своему разумению свои собственные договоры».

«Своим успехом в этом деле», — сказал г-н Лейард, — «Россия показала, что она является повелительницей Сербии и что она может воспрепятствовать любой национальности в ее борьбе за независимость».

Что касается Дунайских княжеств, то Россия прежде всего воспользовалась национальным движением 1848 г. в этих провинциях для того, чтобы побудить Порту изгнать оттуда всех сторонников либеральных и независимых взглядов. Затем она заставила султана подписать договор в Балта-Лимане, который устанавливал право России на вмешательство во все внутренние дела княжеств, «и их теперешняя оккупация доказала, что Молдавия и Валахия стали фактически русскими провинциями».

Остаются еще греки в Турции и славяне в Болгарии, исповедующие христианство.

«Среди греков стал распространяться дух критики и независимости, который, наряду с их торговыми сношениями со свободными странами Европы, вызвал большую тревогу у русского правительства. Для этого была еще и другая причина, а именно распространение протестантизма среди восточных христиан. Влиянию и проповедям американских миссионеров следует главным образом приписать то, что в Турции вряд ли найдется более или менее значительный город, в котором не было бы уже ядра протестантской общины». (Еще одно основание для американского вмешательства.) «Православное духовенство, поддерживаемое русской миссией, делало все, что было в его силах, чтобы помешать этому движению, и когда все преследования оказались бесполезными, в Константинополе появился князь Меншиков. Для России было чрезвычайно важно искоренить тот дух религиозной и политической независимости, который начал проявляться в последние годы среди христианских подданных Порты».

Касаясь проектов основания так называемой греческой империи с центром в Константинополе, г-н Лейард констатировал, что греков — имея в виду, разумеется, не православных, а национальность, отличную от славян, — наберется всего едва ли 1750000 человек; что славяне и болгары в продолжение многих лет усиленно стремятся порвать с ними всякую связь, отказываясь допускать к себе в качестве священников и епископов священнослужителей греческой национальности; что сербы учредили собственный патриархат вместо константинопольского и что дать грекам укрепиться в Константинополе — значит выдать всю Турцию России.

Тем членам палаты общин, которые объявляли, что вопрос о том, будет ли Константинополь в руках России или нет, не имеет серьезного значения, г-н Лейард ответил, что если Константинополь будет взят, то все крупные провинции, входящие в состав Турции, как, например, Малая Азия, Сирия, Месопотамия, окажутся в состоянии хаоса и анархии. Держава, в руки которой они попали бы, установила бы также господство над Индией. Держава, владеющая Константинополем, всегда рассматривалась бы на Востоке как владычица мира.

Россия, впрочем, убедилась, что ни одно европейское государство не позволит ей в настоящий момент захватить Константинополь. Между тем.

«она стремится к тому, чтобы сделать невозможным существование каких-либо независимых национальностей в этой стране, медленно, но верно подточить власть турок и показать всем, кто сопротивляется ее планам, что такое сопротивление не только бесполезно, но и навлечет на них ее месть. Одним словом, она хочет сделать невозможным в Турции всякое другое правительство, кроме своего собственного. Такого рода замыслы ей на этот раз удались в полной мере».

Г-н Лейард заявил, что после того, как князь Меншиков потребовал заключения тайного договора и после того, как Россия произвела большие военные приготовления на границах и в Одессе, правительство удовлетворилось данными ему в С.-Петербурге объяснениями и заверениями, упустив случай заявить, что Англия и Франция будут рассматривать переход через Прут как саsus bеlli {повод к войне. Ред.}; оно не заявило, что не допустит заключения Россией договоров или соглашений с Турцией без участия Англии.

«Если бы мы предприняли этот шаг, Россия никогда не осмелилась бы перейти через Прут».

Г-н Лейард изложил затем, каким образом независимые Дунайские княжества, объединенные с Бессарабией и опирающиеся на Венгрию, могли бы в конечном счете стать единственным средством защиты Константинополя от русских и разделения на две части великой славянской расы. Он придерживается того мнения, что Россия эвакуирует княжества.

«Россия решит, что не стоит ввязываться в войну с европейскими великими державами из-за провинций, которые фактически уже принадлежат ей. Россия и так без единого выстрела приобрела то, что ей могла бы дать только кровопролитная и дорогостоящая кампания; она укрепила свое могущество на Востоке; она унизила Турцию; она заставила ее нести все военные расходы и совершенно истощила ее ресурсы; а кроме того — и это гораздо важнее — она унизила Англию и Францию в глазах их собственных подданных и народов Востока».

Нота, выработанная венским совещанием, будет иметь, по мнению Лейарда, следующий результат:

«Если Порта откажется ее принять, то Россия повернет все ее острие против нас и сделает нас своими союзниками против Турции для того, чтобы принудить ее принять несправедливое предложение. Если же Порта ее примет, то это будет означать, что Англия прямо санкционирует право России на вмешательство в дела, касающиеся двенадцати миллионов христианских подданных Порты… Как бы мы ни относились к данному вопросу, ясно одно, что мы занимали в нем положение второстепенной державы, а роль первостепенной державы предоставили одной России… Мы упустили случай, который, может быть, никогда более не повторится, разрешить надлежащим образом великий восточный вопрос… Вместо этого России позволили нанести Турции такой удар, от которого последняя никогда больше не оправится… Но это будет не единственный результат политики нашей страны. Швеция, Дания и все слабые государства Европы, доверчиво рассчитывавшие до сих пор на поддержку нашей страны, увидят, что отныне бесполезно бороться против посягательств России».

После Лейарда сэр Джон Пакингтон сделал несколько замечаний, важных в том смысле, что они явились декларацией взглядов торийской оппозиции. Он выразил сожаление, что лорд Джон Рассел не может представить палате и стране более удовлетворительных сведений. Он заверил правительство, что его решение рассматривать эвакуацию княжеств как условие sinе quа nоn «будет поддержано не только мнением этой палаты, но и почти единодушным мнением народа Англии». До тех пор, пока не будут опубликованы документы, он воздержится от вынесения суждения о политике, в силу которой Турции советовали не рассматривать оккупацию княжеств как саsus bеlli, отказывались на ранних стадиях от энергичных и решительных действий и, затянув переговоры на шесть месяцев, создав атмосферу неуверенности, нанесли ущерб интересам и торговле Турции и Великобритании.

Лорд Дадли Стюарт разразился одной из своих обычных благодушных демократических декламации, которые безусловно доставляют больше удовольствия оратору, чем слушателям. Если сжать эти напыщенные фразы, подобные воздушным шарам, то в руках не останется ничего, даже воздуха, заставлявшего их раньше казаться чем-то. Дадли Стюарт повторил еще раз так часто повторявшиеся утверждения насчет реформ, проводимых в Турции, насчет того, что правление султана отличается гораздо большим либерализмом в отношении религии и торговли, чем правление русского царя. Он справедливо указал, что бесполезно хвастаться миром, пока несчастные жители Дунайских княжеств фактически испытывают ужасы войны. Он потребовал, чтобы Европа защитила жителей этих провинций от ужасного угнетения, которому они сейчас подвергаются. Ссылаясь на факты из парламентской истории, он доказывал, что члены палаты имеют право произносить речи, даже когда переговоры еще не закончились. Словом, он едва ли что-нибудь упустил из того, что хорошо известно каждому аккуратному и постоянному читателю «Dаilу Nеws». В его речи было два следующих момента, составляющих ее «соль»:

«Хотя объяснения благородного лорда» (Дж. Рассела) «не отличались большой полнотой, ибо он не сказал палате ничего такого, чего бы она не знала и до него, но, к сожалению, из того, о чем он умолчал, можно сделать заключение, что благородный лорд совершил что-то, чего он должен стыдиться».

Что касается графа Абердина, то:

«Хотя он и заявил нам, что мир обеспечен на тридцать лет к великой пользе для свободы и благоденствия Европы, однако я» (Дадли Стюарт) «отрицаю, чтобы мир оказался благодетельным для свободы Европы. Я спрашиваю, в каком положении находится Польша? Италия? Венгрия? Наконец, Германия?».

Увлеченный потоком своего собственного красноречия — роковая склонность подобных ораторов третьего разряда, — демократический лорд никак не мог закончить, пока от деспотов континента не перешел к собственной монархине, «царящей в сердцах своих подданных».

Г-н М. Милнс, один из тех приверженцев министерства, на лбу которого написано:

«Он может быть орудием — и только»{20},

Не осмелился произнести речь, целиком выдержанную в правительственном духе. Его речь состояла из «с одной стороны» и «с другой стороны». С одной стороны, он находил, что министры «действовали очень умно и осторожно», не сообщив палате документов; с другой стороны, он давал им понять, что их действия отличались бы большей энергией и твердостью, если бы они поступили иначе. С одной стороны, он полагал, что правительство было право, подчинившись требованиям России; с другой стороны, у него возникло сомнение, не получилось ли до некоторой степени так, что английское правительство побудило Турцию к проведению определенной политики, не будучи готово ее поддержать, и т. д. и т. д. В конечном счете он заявил, «что чем больше он размышляет об этой проблеме, тем более сознает ее крайнюю трудность», а чем менее он ее понимает, тем понятнее ему становится выжидательная тактика правительства.

После всех уловок, увиливаний и путаницы мыслей, продемонстрированных г-ном Монктоном Милнсом, на нас поистине освежающе подействовала грубоватая прямота г-на Мунца, члена парламента от Бирмингема и одного из заправил палаты 1831 г., проводившей реформу.

«Когда голландский посол сделал однажды Карлу II какое-то весьма предосудительное предложение, король воскликнул: «О боже! Вы никогда бы не сделали подобного предложения Оливеру Кромвелю». — «Разумеется, нет, — ответил посол, — но вы ведь совершенно другой человек, чем Оливер Кромвель». Если бы у нашей страны был сейчас такой человек, как Кромвель, мы бы имели других министров и совершенно другое правительство, а Россия никогда бы не вторглась в Дунайские провинции, Русский император знал, что Англию ничем нельзя побудить к войне; об этом свидетельствовал пример Польши и Венгрии. Англия теперь лишь пожинает плоды своего поведения в отношении этих стран. Я считаю положение Англии, поскольку речь идет о ее внешней политике, весьма уязвимым и неудовлетворительным. Я полагаю также, что английский народ чувствует, что престиж его страны упал и что правительство утратило всякое чувство чести, принимая во внимание одни лишь фунты, шиллинги и пенсы. Единственный вопрос, занимающий в настоящий момент правительство, это каковы будут расходы и будет ли война выгодна различным дельцам страны».

Так как Бирмингем является центром оружейного производства и торговли огнестрельным оружием, представители этого города, естественно, относятся насмешливо к миролюбивому хлопчатобумажному братству манчестерцев.

Г-н Блэкетт, депутат от Ньюкасла на Тайне, не верит, что русские эвакуируют Дунайские княжества. Он предостерегает правительство, «чтобы оно не позволило увлечь себя каким-либо династическим симпатиям и антипатиям».

Осаждаемые со всех сторон представителями всех направлений, министры сидели мрачные, поникшие, подавленные, упавшие духом, как вдруг на трибуну поднялся Ричард Кобден и со всей необычайной изобретательностью и искренней убежденностью, присущей маньяку, со всеми противоречиями, свойственными идеологу, и со всей трусливой расчетливостью лавочника, принялся расточать им похвалы за то, что они приняли его доктрину мира и применили ее в данном случае. Он проповедовал то, что открыто проводило в жизнь министерство, что молчаливо одобрял парламент и что господствующие классы позволяли делать правительству и принимать парламенту. Страх перед войной внушил ему в первый раз нечто вроде исторических идей. Он выдал тайну буржуазной политики, за что от него отреклись как от изменника. Он заставил английскую буржуазию как бы взглянуть на себя в зеркало, и так как изображение оказалось далеко не лестным, то он был с позором освистан. Он проявил непоследовательность, но в самой этой непоследовательности он был последователен. Разве это его вина, если традиционные воинственные фразы, унаследованные от аристократического прошлого, не гармонируют с проникнутыми малодушием фактами биржевого настоящего?

Он начал с заявления, что по существу самого вопроса нет различия во мнениях. «И тем не менее турецкие дела, очевидно, вызывают весьма большое беспокойство».

В чем же дело? За последние двадцать лет все больше распространялось убеждение, что европейские турки являются пришельцами, вторгшимися в Европу, что они не стали коренными жителями Европы и их отечеством является Азия, что в цивилизованных государствах не может существовать мусульманство, что мы не в состоянии отстаивать независимость какой-либо страны, которая неспособна отстаивать ее сама, и что, как сейчас известно, в Европейской Турции на каждого турка приходится трое христиан.

«Мы должны проводить политику, которая обеспечила бы Европейской Турции независимое положение по отношению к России только в том случае, если подавляющее большинство населения разделило бы наше желание помешать всякой другой державе овладеть этой страной… Нет сомнения, что мы могли бы послать наш флот в Безикскую бухту и заставить русских воздержаться, ибо Россия не захочет вступать в конфликт с морской державой; но этим мы лишь увеличили бы колоссальные вооружения, не разрешив все же восточного вопроса… Вопрос заключается в том, что будет с Турцией и ее христианским населением? Мусульманство не может быть сохранено, и мы бы очень сожалели, если бы наша страна выступила как борец за мусульманство в Европе».

Лорд Дадли Стюарт говорил о том, что Турции должна быть оказана поддержка в интересах торговли. Он (Кобден) никогда не вел бы войны из-за тарифов. Он слишком твердо верит в принципы свободы торговли, чтобы считать, что они нуждаются в проведении их военными методами. Размеры экспорта в Турцию многими переоцениваются. Только самая малая часть его потребляется в странах, находящихся под властью турок.

«Всей торговлей, которую мы вели в Черном море, мы обязаны продвижению России на турецком побережье. Мы получаем теперь хлеб и лен не из Турции, а из России. И разве Россия не будет по-прежнему охотно посылать нам свою пеньку, свой хлеб, свое сало, если даже она и будет продолжать свои нападения на Турцию? Мы вели торговлю с Россией и в Балтийском море… А какие перспективы открывает нам торговля с Турцией? Это — страна без дорог. Русские — гораздо лучшие торговцы: посмотрите на Санкт-Петербург с его причалами, товарными пристанями и складами… Какой национальный союз мы могли бы иметь с такой страной, как Турция?.. Говорят также о равновесии сил. Это политическая сторона вопроса… Очень много говорят о могуществе России и об опасности, возникающей для Англии в случае, если Россия оккупирует территории у Босфора. Насколько нелепо утверждать, что Россия попытается напасть на Англию! Россия не в состоянии перебросить свои войска через собственные границы, не прибегая к займу в Западной Европе… Эта столь бедная страна, представляющая собой, по сравнению с Англией, собственно говоря, только совокупность деревень, лишенная капитала и ресурсов, никогда не может нанести ущерба нам, или таким странам, как Америка, как Франция… Англия сейчас в десять раз могущественнее, чем когда-либо раньше, и в гораздо большей степени способна оказать противодействие нападению такой страны, как Россия».

Затем Кобден стал доказывать, что война в настоящее время представляет для Англии гораздо большую опасность, чем в прежние времена. Промышленное население Англии очень выросло. Значительно увеличилась зависимость англичан от вывоза своих товаров и ввоза сырья. Они не обладают уже больше промышленной монополией. Со времени отмены навигационных актов[254] Англия должна выдерживать мировую конкуренцию не только в области судоходства, но и во всех других отраслях.

«Я очень прошу г-на Блэкетта подумать о том, что ни один порт не пострадал бы больше, чем тот, представителем которого он здесь является. Правительство поступило мудро, не обращая внимания на громкие требования безрассудных людей… Я не хочу порицать выступления правительства в защиту сохранения целостности Турецкой империи, ибо это — унаследованная им традиционная политика… Нынешнее правительство заслуживает доверия, ибо оно проявляет миролюбие в тех пределах, в каких это позволяет ему народ».

Ричард Кобден был истинным драматическим героем и как таковой разделил судьбу всех истинных героев, которая может быть только трагичной. Но затем на трибуну поднялся мнимый герой, покровитель всяческого обмана, мастер элегантной лжи и учтивых обещаний, глашатай всех смелых слов, которые нередко произносят, обращаясь в бегство. Это был лорд Пальмерстон. Этот старый, опытный и хитрый полемист увидел с первого взгляда, что подсудимый может избежать приговора, если отречется от своего адвоката. Он понял, что министерство, осаждаемое со всех сторон, сможет в корне изменить положение, если оно со всем пылом обрушится на единственного человека, осмелившегося выступить в его защиту, и если оно откажется от единственных оснований, которые Могли бы в какой-то мере послужить оправданием его политики. Не было ничего легче, как найти у г-на Кобдена ряд противоречий. Г-н Кобден, указал Пальмерстон, начал с того, что выразил свое полное согласие с предыдущими ораторами, а кончил тем, что разошелся с ними в каждом пункте. Он высказался в защиту целостности Турции, а затем сделал все, чтобы доказать, что она не заслуживает никакой защиты. Он, апостол мира, оправдывал агрессивные действия России. Россия, утверждал он, слаба, но война с Россией, по его же мнению, означала бы для Англии неминуемое разорение. Правда, Россия представляет собой лишь совокупность деревень, но поскольку С.-Петербург более красивый город, чем Константинополь, то Россия должна получить право владеть обоими. Хотя г-н Кобден и сторонник свободы торговли, но он предпочитает русскую покровительственную систему турецкой фритредерской. Потребляет ли Турция сама ввозимые в нее товары или же она служит только каналом для их доставки в другие части Азии, — разве для Англии безразлично, сохранится или нет для них свободный транзит? Г-н Кобден, горячий защитник принципа невмешательства, хочет теперь парламентскими постановлениями определить судьбы мусульман, греков, славян и других народов, населяющих Турецкую империю. И тут лорд Пальмерстон стал превозносить прогресс, достигнутый Турцией, и силы, которыми она ныне располагает. «Правда, Турция не имеет Польши и Черкесии». Но так как Турция достаточно сильна, то лорд Пальмерстон может, разумеется, принудить ее согласиться на занятие некоторых провинций русскими. Сильная империя может все выдержать. Лорд Пальмерстон доказал Ричарду Кобдену, что не было ни одного разумного основания для той политики, которую проводили лорд Пальмерстон и его коллеги. И после этого старый комедиант, которого после каждой сказанной фразы прерывали восторженными аплодисментами, вернулся на свое место, произнеся в заключение следующие наглые, противоречащие всей его речи слова:

«Мне доставляет удовлетворение, что Турция носит в себе самой элементы жизни и процветания, и я полагаю, что политика, которую проводит правительство ее величества, является здоровой политикой, заслуживающей одобрения страны и что следовать ей и впредь должно быть долгом всякого английского правительства». (Аплодисменты.).

Пальмерстон был велик в своей «отваге напускной», употребляя выражение Шекспира{21}. Он проявил, говоря словами Сидни, «робкую смелость, которая отваживается делать только то, что, — как она заведомо знает, — она не знает, как делать».

Написано К. Марксом 19 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3862, 2 сентября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ПОЛОЖЕНИЕ ДЕЛ НА КОНТИНЕНТЕ И В АНГЛИИ[255]

Лондон, вторник, 23 августа 1853 г.

Немецкие и бельгийские газеты на основании телеграфных сообщений из Константинополя от 13 сего месяца утверждают, что Порта согласилась на предложения венского совещания. Однако французские газеты, получившие телеграммы из Константинополя за то же число, сообщают только, что Диван обнаружил склонность принять эти предложения. Окончательный ответ едва ли был получен в Вене ранее 20 августа. Остается открытым весьма важный вопрос: направит Порта своего посла в С.-Петербург до или после вывода русских войск из Дунайских княжеств.

Согласно последним сообщениям из района Черного моря, поднявшиеся норд-осты стали нарушать нормальное судоходство. Некоторые корабли, стоявшие на якоре в Пендерекли и в других пунктах побережья, были вынуждены покинуть свои якорные стоянки, чтобы не быть выброшенными на берег.

Вам уже известно, что после происшедших в Молдавии и Валахии событий султан {Абдул-Меджид. Ред.} приказал господарям {Гике (Молдавия) и Штирбею (Валахия). Ред.} покинуть княжества и прибыть в Константинополь, но господари отказались выполнить требование своего сюзерена. После этого султан отрешил от власти господаря Валахии на том основании, что тот оказал прием и поддержку русским войскам. Фирман об отрешении был зачитан 9 августа в собрании бояр, которое постановило просить господаря не отказываться от власти в настоящий критический момент. Князь так и сделал. Министр иностранных дел Ману и начальник департамента министерства внутренних дел Ивандис были также вызваны в Константинополь, но и они отказались выполнить приказ под тем предлогом, что их отъезд может вызвать беспорядки. В связи с этим французский и британский консулы немедленно прекратили все сношения с мятежным правительством.

Дела в Сербии принимают сложный оборот. Парижская газета «Соnstitutiоnnеl» в номере за прошлую пятницу поместила сообщение из Константинополя, согласно которому Австрия, пользуясь затруднениями султана, предъявила ему ряд требований.

Австрийский генеральный консул, совершивший недавно инспекционную поездку по Боснии и Сербии, заявил сербскому князю Александру, что Австрия готова оккупировать Сербию своими войсками в целях подавления всякого опасного движения среди населения. Князь отклонил предложение генерального консула и немедленно направил в Константинополь специального курьера с сообщением об этом предложении Австрии. Решид-паша обратился к барону де Бруку за объяснениями. Последний ответил, что генеральный консул имел с князем предварительную беседу в связи с возникшими у Австрии опасениями, что ее подданные, проживающие на границах с Сербией, могут быть вовлечены в какие-либо волнения, которые вспыхнут в этой провинции. Ответ Решид-паши сводился к тому, что любая оккупация Сербии войсками Австрии будет рассматриваться Портой как враждебный акт, ибо Порта сама отвечает за спокойствие в этой провинции; кроме того, Решид-паша обещал немедленно послать в Сербию специального чиновника с поручением изучить положение дел на месте и представить об этом отчет.

Через день в нескольких лондонских газетах появились сообщения о вступлении австрийских войск в Сербию. Эти сообщения, однако, не имели под собой никакой почвы. Вчера эти же газеты сообщили о контрреволюционном восстании в Сербии. Однако и эти сообщения оказались не более достоверными, так как они были основаны на ошибочном переводе немецкого слова Аuflаuf {сборище, мятеж, волнение. Ред.}; фактически имел место незначительный бунт. Немецкие газеты опубликовали сегодня сообщения из Константинополя от 9 августа, согласно которым состоялось несколько заседаний Дивана, посвященных сербским делам. Поведение князя Александра получило полное одобрение и было принято решение о том, что если австрийские войска сделают попытку оккупировать Сербию, то они в случае необходимости будут изгнаны оттуда силой. Одна дивизия уже отправлена к границам Боснии. Из частных писем, полученных в Константинополе 8 августа, там стало известно, что князь Александр, вследствие конфликта с австрийским консулом, апеллировал к мнению консулов Франции и Англии и временно покинул Белград. Утверждают, что он направился в Ниссу, где будет ожидать распоряжений Порты.

Г-н Уркарт в статье, опубликованной сегодня в «Моrning Аdvеrtisеr», пишет по поводу осложнений в Сербии следующее:

«Россия в настоящий момент не думает о войне с Турцией, так как, действуя совместно с Австрией, она потеряла бы своих православных союзников; зато она втягивает Австрию в назревающий конфликт, в результате которого Сербия окажется в положении, сходном с положением Дунайских княжеств. Это явится прелюдией к религиозной войне между католиками и православными… Внезапной переменой декораций Россия может сделать свою оккупацию Дунайских княжеств приемлемой для Турции в качестве меры защиты турок от австрийской оккупации Сербии и таким образом она может втянуть и Австрию и Турцию в планы расчленения как той, так и другой страны, оказывая им в этом поддержку».

Для покрытия чрезвычайных расходов, связанных с оккупацией княжества, господарь Молдавии намеревается сделать заем у русских банкиров.

Недостаток продовольствия в болгарских крепостях настолько велик, что проводится строжайшая экономия и гарнизоны испытывают суровые лишения.

Газета «Jоurnаl dе Соnstаntinорlе»[256] приводит следующее сообщение из Алеппо:

«Недавно была раскрыта шайка злонамеренных турок, готовившая нападение, как это имело место в 1850 г., на христианское население города. Однако, благодаря неослабной бдительности паши-губернатора и Али Ас-ми-паши — командующего войсками в Алеппо, эта попытка была подавлена и общественный порядок сохранен. В связи с этим греческий вселенский патриарх Деметрий и армянский патриарх Василий выразили в совместном письме от имени своих общин благодарность Решид-паше за защиту, оказанную правительством султана христианам».

Немецкая «С.-Петербургская газета»[257] в передовой, посвященной восточным делам, пишет следующее:

«Если в начале июля у друзей мира могла быть только надежда, то в последние дни у них появилась уверенность. Посредничество между Россией и Турцией теперь окончательно перешло в руки Австрии. В Вене будет намечено решение восточного вопроса, который в последнее время вызвал беспокойство на всем пространстве от Черного моря до Атлантического океана и явился единственной причиной, помешавшей европейским дипломатам воспользоваться своими обычными отпусками».

Обратите внимание на то, как старательно подчеркивается здесь, что Австрия одна, вместо четырех держав, является посредником и как беспокойство народов ставится, в истинно русском стиле, на одну доску с прерванными отпусками дипломатов.

Берлинская «Nаtiоnаl-Zеitung» опубликовала письмо из Грузии, датированное 15 июля, в котором сообщается, что Россия намеревается в конце месяца предпринять новую кампанию против кавказцев и что флот, находящийся в Азовском море, приведен в боевую готовность для поддержки действии сухопутной армии.

Парламентская сессия 1853 г. закончилась в прошлую субботу — парламент распущен до 27 октября. Комиссией была оглашена весьма бесцветная и бессодержательная речь, которая должна была представлять собой послание королевы. Отвечая г-ну Милнсу, лорд Пальмерстон заверил парламент, что он может не беспокоиться в отношении эвакуации Дунайских княжеств, но, тем не менее, он не дал в этом смысле никакой другой гарантии, кроме «своей веры в честность и личные качества русского императора», которые-де побудят его добровольно вывести свои войска из княжеств. Коалиционный кабинет отплатил, таким образом, сам себе за речь Пальмерстона против г-на Кобдена, принудив Пальмерстона торжественно заявить о своей «вере в честность и личные качества» царя. Тот же Пальмерстон принял в тот же день депутацию от аристократической фракции польской эмиграции в Париже и ее филиала в Лондоне[258], преподнесшую светлейшему лорду адрес и золотые, серебряные и бронзовые медальоны с портретами князя Адама Чарторыского, по-видимому, в знак благодарности за согласие лорда на конфискацию Кракова в 1846 г.[259] и другие проявления сочувствия с его стороны делу Польши. Вездесущий лорд Дадли Стюарт, покровитель лондонского филиала парижского общества, выполнял, конечно, роль церемониймейстера. Лорд Пальмерстон заверил посетивших его простаков «в своем глубоком интересе к польской истории, которая поистине была историей, полной страданий». При этом благородный лорд не преминул заметить, что он говорит не как член кабинета, а принимает их лишь как частное лицо, интересующееся вопросом.

Первая половина нынешней затянувшейся сессии были заполнена агонией министерства Дерби, образованием и окончательной победой коалиционного кабинета и пасхальными каникулами парламента. Что касается действительного содержания сессии, то ее наиболее замечательными чертами было разложение всех старых политических партий, коррупция членов парламента и полное оцепенение всех тех, кто пользуется привилегией избирать. Все это обнаружилось в весьма любопытном характере деятельности правительства, которое приняло в свое лоно все оттенки различных направлений и все таланты официального мира, провозгласило отсрочку как метод разрешения всех вопросов, пыталось уклониться от трудностей при помощи полумер, кормило обещаниями, объявило, что «исполнение есть своего рода завещание или завет, свидетельствующий о большом недомыслии тех, кто его оставил», брало обратно, видоизменяло, проваливало свои собственные законопроекты тотчас же после их внесения, жило наследием своих предшественников, которых сурово клеймило, отдавало инициативу в проведении своих собственных мероприятий палате, которой оно должно было руководить, и терпело неизбежный провал с теми немногими биллями, авторство которых неоспоримо принадлежит ему. Так, парламентская реформа, реформа народного образования и реформа в области права (не считая отдельных мелочей) были отложены. Билли о ссылке в каторжные колонии, о судоходстве и пр. были унаследованы от кабинета Дерби. Билль о канадском резервном фонде был совершенно изуродован самим правительством через несколько дней после его внесения. Что касается бюджета, то закон о налоге на наследство был предложен канцлером казначейства после того, как он сам же проголосовал против этого налога. Закон о налоге на объявления был проведен канцлером лишь после того, как палата дважды провалила его предложения. Новое положение о системе лицензий, претерпев различные изменения, было, в конце концов, положено под сукно. Претенциозно предложенное г-ном Гладстоном в качестве некоего грандиозного плана, это положение, вполне достойное бюджета в целом, оказалось в принятом палатой виде жалкой заплатой, простым конгломератом случайных, бессвязных и противоречивых мелочных пунктов. Единственная важная черта билля об Индии — невозобновление хартии Ост-Индской компании — была внесена министерством лишь после того, как оно предварительно объявило о продлении хартии на 20 лет. Два закона, автором которых действительно в полной мере является «министерство всех талантов», — об извозчиках и конверсии государственного долга, — не успели выйти за порог палаты, как уже были освистаны публикой, засвидетельствовавшей этим их провал. Внешняя политика «самого сильного правительства, которое когда-либо видела Англия», была, по признанию его собственных сторонников, nес рlus ultrа {верхом, крайней степенью. Ред.} беспомощности, неустойчивости и слабости. Тем не менее, союз, заключенный в Чешем-плейс между бюрократами-пилитами, вигскими олигархами и псевдорадикалами[260], еще более укрепился под влиянием угрожающего характера зарубежных дел и еще более грозных симптомов народного недовольства внутри страны, — недовольства, выразившегося в небывалом по интенсивности и масштабам забастовочном движении и в возрождении чартистской агитации. При оценке внешней политики правящих классов и кабинета мы не должны упускать из виду, что война с Россией чревата всеобщим революционным пожаром на континенте, который в настоящий момент легко может найти неизбежный отклик среди народных масс Великобритании.

Что касается палаты лордов, то ее деятельность можно резюмировать очень кратко. Она проявила свое ханжество отклонением билля об эмансипации евреев, свою враждебность к рабочему классу — погребением билля о рабочих союзах, свою корыстную ненависть к ирландскому народу — сдачей в архив ирландских земельных биллей, наконец свою тупую приверженность к злоупотреблениям в Индии — восстановлением соляной монополии. Палата лордов все время действовала в тайном сговоре с правительством относительно того, что если какое-либо прогрессивное мероприятие случайно пройдет через палату общин, оно будет провалено просвещенными лордами.

Среди документов, представленных парламенту до его роспуска, имеется объемистая переписка между английским и русским правительствами по вопросу о нарушении судоходства в Сулинском рукаве Дуная. Переписка началась с 9 февраля 1849 г. и закончилась в июле 1853 г. без всяких практических результатов. Дело дошло до того, что даже австрийское правительство вынуждено объявить, что устье Дуная стало недоступным для судоходства и что его почта в Константинополь будет впредь доставляться через Триест. Все это затруднение — результат потворства англичан захватам московитов. В 1836 г. английское правительство, молча согласилось с узурпацией устья Дуная Россией, хотя до этого оно предписало одной торговой фирме сопротивляться вмешательству чиновников русского правительства.

Так называемый мирный договор с Бирмой, о котором возвестила прокламация генерал-губернатора Индии от 30 июня 1853 г. и по поводу которого королева поздравила парламент, на самом деле является только перемирием. Король Авы {Мендон. Ред.}, вынужденный к подчинению голодом, выразил желание прекратить военные действия, освободил английских пленных, попросил о снятии речной блокады и запретил своим войскам нападать на территории Мекадей и Тунгао, куда английское правительство ввело свои гарнизоны, подобно тому как турецкое правительство запретило своим войскам атаковать русские войска в Дунайских княжествах. Однако король Авы отказывается признать притязания Англии на Пегу или какую-либо другую часть Бирманской империи. Единственно, чего добилась Англия в войне с Бирмой, это установления подверженной опасности и спорной границы вместо надежной и признанной. Англия устремилась за этнографические, географические и политические пределы своих индийских владений, и теперь сама Небесная империя уже не составляет естественной преграды для ее завоевательных сил. Англия утратила свой центр тяжести в Азии, ее повлекло к беспредельным захватам. Она больше не в состоянии контролировать свои собственные движения и остановится лишь там, где кончается суша и начинается море. Таким образом, Англии суждено, по-видимому, открыть отдаленнейшие страны Востока для сношения с Западом, но не суждено овладеть ими и удержать их в своих руках.

Крупные забастовки углекопов в Южном Уэльсе не только продолжаются, но и вызвали новые забастовки среди рабочих, занятых в железных рудниках. Ожидается всеобщая забастовка британских моряков к моменту вступления в силу билля о торговом судоходстве, который разрешает набор иностранцев в судовые команды исключительно, как утверждают моряки, с целью понижения их заработной платы. Значение происходящих забастовок, на которое я не раз обращал внимание ваших читателей, начинает теперь понимать даже лондонская буржуазная пресса. Так, газета «Wеекlу Тimеs»[261] в прошлую субботу отмечала:

«Отношения между работодателями и рабочими чрезвычайно обострились. По всей стране труд смело выступает против капитала, и можно с полной уверенностью утверждать, что вызванная этим борьба еще только начинается. Рабочий класс твердо решил испытать свои силы. В настоящий момент движение пока еще ограничивается рядом разрозненных стычек, но, судя по некоторым признакам, уже недалек день, когда эти разрозненные военные действия перерастут в систематический, всеобщий и объединенный поход против капитала».

Написано К. Марксом 23 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3864, 5 сентября 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. МИХАИЛ БАКУНИН.

РЕДАКТОРУ ГАЗЕТЫ «МОRNING АDVЕRТISЕR» Милостивый государь!

Гг. Герцен и Головин пожелали замешать выходившую в 1848 и 1849 гг. под моей редакцией «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» в полемику, которая происходит между ними и «Ф. М.» {Фрэнсисом Марксом. Ред.} по поводу Бакунина[262]. Они объявляют английской публике, что клевете на Бакунина было положено начало на столбцах этой газеты, которая-де даже осмелилась сослаться на свидетельство Жорж Санд. Меня нисколько не трогают инсинуации гг. Герцена и Головина. Но, так как это может содействовать разрешению спора, поднятого вокруг имени Михаила Бакунина, то позвольте мне установить, как фактически обстояло дело.

5 июля 1848 г. «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» получила из Парижа два письма: одно представляло собой оригинал корреспонденции агентства Гавас, другое было частной корреспонденцией, исходившей от польского эмигранта, совершенно не связанного с этим агентством; в обоих сообщениях утверждалось, что Жорж Санд имела в своем распоряжении документы, компрометирующие Бакунина, как человека, установившего в последнее время связи с русским правительством.

6 июля «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» опубликовала письмо своего парижского корреспондента {Эвербека. Ред.}.

Бакунин, со своей стороны, заявил в «Nеuе Оdеr-Zеitung»[263] (газете, издающейся в Бреславле), что еще до появления в «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» этой парижской корреспонденции подобные слухи тайно распространялись в Бреславле, что они исходят от русских посольств и что лучшим ответом на них будет его обращение к Жорж Санд. Письмо Бакунина к Жорж Санд было опубликовано одновременно с его заявлением. Как заявление, так и письмо были немедленно перепечатаны в «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» (см. номер от 16 июля 1848 года). 3 августа 1848 г. «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» получила от Бакунина через г-на Косцельского письмо Жорж Санд, адресованное редактору «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung», которое и было опубликовано в тот же день со следующими вводными замечаниями:

«В № 36 нашей газеты мы сообщали, что в Париже распространился слух, будто Жорж Санд имеет в своем распоряжении документы, рисующие русского эмигранта Бакунина как агента императора Николая. Мы сообщили об этом, потому что эти сведения были нам переданы одновременно двумя корреспондентами, совершенно не связанными друг с другом. Поступая таким образом, мы лишь выполнили долг, лежащий на публичной печати, которая должна проявлять строгую бдительность по отношению к общественным деятелям. В то же самое время мы предоставили г-ну Бакунину возможность рассеять подозрения, выдвигаемые против него в некоторых парижских кругах. Мы даже перепечатали из «Nеuе Оdеr-Zеitung» заявление г-на Бакунина и его письмо, адресованное Жорж Санд, не дожидаясь его просьбы. Теперь мы публикуем текстуальный перевод письма Жорж Санд, адресованного редактору «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung», которое полностью исчерпывает этот инцидент» (см. «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» от 3 августа 1848 г.).

В последних числах августа 1848 г. я, проездом через Берлин, виделся с Бакуниным и возобновил с ним тесную дружбу, которая соединяла нас до февральской революции.

В номере от 13 октября 1848 г. «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» выступила с осуждением прусского министерства за изгнание Бакунина и угрозу выдать его России, если он осмелится снова вернуться в прусские земли.

В номере от 15 февраля 1849 г. «Nеuе Rhеinisсhе Zеitung» поместила передовую статью по поводу брошюры Бакунина «Призыв к славянам», в начале которой были следующие слова: «Бакунин — наш друг. Но это не помешает нам подвергнуть критике его брошюру»[264]

В своих статьях на тему «Революция и контрреволюция в Германии», печатавшихся в «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе», я, насколько мне известно, первым из немецких писателей воздал Бакунину должное за его участие в нашем движении, и особенно в дрезденском восстании[265], осуждая в то же самое время германскую печать и германский народ за то, что они проявили величайшую трусость, допустив выдачу Бакунина своим и его врагам.

Что касается «Ф. М.», то, поскольку он исходит из навязчивой идеи, будто революции на континенте благоприятствуют тайным замыслам России, он должен, если он хочет быть в какой-то море последовательным, осудить не только Бакунина, но и любого континентального революционера как русского агента. В его глазах сама революция является русским агентом. Почему бы не быть им и Бакунину?

Лондон, 30 августа 1853 г.

Карл Маркс.

Напечатано в газете «Тhе Моrning Аdvеrtisеr» 2 сентября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ПОВЫШЕНИЕ ХЛЕБНЫХ ЦЕН. — ХОЛЕРА. — ЗАБАСТОВКИ. — ДВИЖЕНИЕ СРЕДИ МОРЯКОВ[266]

Лондон, вторник, 30 августа 1853 г.

«Вrеslаuеr Zеitung»[267] сообщает, что вывоз хлеба из Валахии окончательно запрещен.

В настоящее время назревает вопрос в известном смысле более важный, чем восточный, а именно продовольственный вопрос. Цены на хлеб поднялись в Кенигсберге, Штеттине, Данциге, Ростоке, Кёльне, Гамбурге, Роттердаме и Антверпене и, само собой разумеется, вообще на всех значительных рынках. На главных провинциальных рынках Англии цена на пшеницу поднялась с 4 до 6 шилл. за квартер. Постоянно повышающиеся цены на пшеницу и рожь в Бельгии и Франции и вызванная этим дороговизна хлеба порождают серьезное беспокойство. Французское правительство закупает зерно в Англии, Одессе и Прибалтике. Окончательные данные о размерах урожая в Англии будут получены не ранее следующей недели. Болезнь картофеля приняла в Англии более повсеместный характер, чем в Ирландии. Вывоз зерна запрещен всеми правительствами в Италии, в том числе и ломбардскими властями.

В течение прошлой недели в Лондоне были обнаружены несомненные случаи заболевания азиатской холерой. Мы также слышали, что холера достигла уже Берлина.

Сражение между трудом и капиталом, между заработной платой и прибылью продолжается. В Лондоне имели место новые забастовки среди грузчиков угля, парикмахеров, портных, дамских сапожников, рабочих, обтягивающих зонтики, белошвеек и вообще рабочих, изготовляющих белье, а также занятых в магазинах готового платья и в оптовых экспортных фирмах. Вчера объявили забастовку многие каменщики, а также рабочие, занятые перевозкой грузов на баржах с кораблей, стоящих на Темзе, на пристань. Забастовка углекопов и металлургов в Южном Уэльсе продолжается. К этому перечню нужно еще прибавить новую забастовку углекопов в Резолвене и т. д., и т. д.

Было бы утомительно перечислять в каждой из моих статей различные забастовки, сведения о которых поступают ко мне еженедельно. Поэтому я буду лишь от случая к случаю отмечать те из них, которые выделяются особенно интересными чертами; среди них заслуживает упоминания, хотя это еще не забастовка, продолжающийся конфликт между полицейскими констеблями и их начальником, сэром Ричардом Мейном. Сэр Ричард Мейн в своем циркуляре, адресованном в различные отделения столичной полиции, запретил полицейским собираться на митинги или создавать союзы и в то же время заявил, что он сам готов разбирать каждую индивидуальную жалобу. Полицейские ответили ему, что считают право собраний неотъемлемым правом англичан. Сэр Мейн напомнил им, что их оклады были установлены в то время, когда предметы продовольствия были намного дороже, чем в настоящее время. Они ответили, что «их требование основывается не только на цене предметов продовольствия, но и на убежденности в том, что живые люди стали не так дешевы, как они были раньше».

Самым значительным событием во всей этой истории забастовок является декларация, выпущенная «Объединенной дружественной ассоциацией моряков» и именуемая ими биллем о правах англосаксонских моряков. Декларация касается билля о торговом судоходстве, аннулирующего статью навигационного акта, согласно которой британские судовладельцы были обязаны комплектовать команды своих судов по крайней мере на три четверти из британских подданных. Новый билль открывает доступ в каботажное судоходство иностранным морякам даже там, где не допускаются иностранные суда. Авторы декларации заявляют, что это не билль о правах моряков, а билль о правах судовладельцев. При его проведении ни с кем, кроме судовладельцев, не советовались. Статья о наборе судовых команд действовала сдерживающим образом на хозяев, заставляя их лучше обращаться с экипажем судов и заботиться о его содержании. Новый закон отдает команду всецело во власть любого плохого капитана. Этот закон основывается на том принципе, что «все 17000 хозяев — люди благонравные, исполненные великодушия, милосердия и мягкости, а все моряки — люди несговорчивые, неблагоразумные и от природы злые». Моряки заявляют, что в то время как судовладельцы могут отправлять свои корабли, куда им заблагорассудится, труд моряков может применяться только в пределах собственной страны, ибо правительство отменило навигационный акт, не позаботившись предварительно выговорить также и для них право наниматься на иностранные суда.

«Так как парламент принес моряков в жертву судовладельцам, мы, как класс, должны объединиться и принять меры для самозащиты».

Эти меры сводятся главным образом к намерению моряков отстаивать касающуюся их часть статьи о наборе судовых команд. В то же время они заявляют, что.

«моряки Соединенных Штатов Америки должны рассматриваться как британцы, к ним предполагается обратиться с призывом поддержать наш союз. Поскольку же после 1 октября, когда войдет в силу вышеупомянутый закон, плавание в качестве английских подданных не будет больше связано с какими-либо преимуществами, а наоборот, служба на британских судах в мирное время и в качестве иностранцев гарантирует свободу от призыва и от обязанности служить во время войны в военно-морском флоте ее величества, и поскольку обладание американской свободой даст гораздо большую защиту во время мира, то моряки будут обзаводиться удостоверениями о гражданстве Соединенных Штатов по прибытии в любой порт этой республики»[268].

Написано К. Марксом 30 августа 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 38 73, 15 сентября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. РЕДАКТОРУ «РЕОРLЕ'S РАРЕR»[269]

Милостивый государь!

Газета «Моrning Аdvеrtisеr» от 3-го числа сего месяца опубликовала прилагаемую ниже статью «Как следует писать историю (от иностранного корреспондента)», отказавшись в то же время поместить мой ответ этому «иностранному корреспонденту». Вы обяжете меня, поместив в «Реорlе's Рареr» обе статьи — как русскую статью, так и мой ответ на нее.

Преданный Вам.

Д-р Карл Маркс.

Лондон, 7 сентября.

«КАК СЛЕДУЕТ ПИСАТЬ ИСТОРИЮ.

(От иностранного корреспондента).

Бакунин русский агент, — Бакунин не русский агент. Бакунин умер в Шлиссельбургской крепости, подвергнувшись там чрезвычайно суровому обращению, — Бакунин не умер, он еще жив. Его отдали в солдаты и сослали на Кавказ, — нет, его не отдавали в солдаты, он все еще сидит в Петропавловской крепости. Таковы те противоречивые сведения, которые поочередно появлялись в печати относительно Михаила Бакунина.

В наши дни, когда все предается широкой огласке, мы приходим к истинному, лишь утверждая ложное. Но доказано ли, наконец, что Бакунин не находится на жаловании у русского военного ведомства?

Есть люди, которые не знают, что гуманность делает людей зависимыми друг от друга, что, освобождая Германию от влияния, которое имеет на нее Россия, мы оказываем также обратное воздействие на последнюю, снова толкая ее в объятия деспотизма, до тех пор пока она не станет уязвимой для революции. Таких людей напрасно было бы убеждать, что Бакунин является одним из самых чистых и великодушных представителей прогрессивного космополитизма.

«Клевещите, клевещите, — гласит французская пословица, — от клеветы всегда что-нибудь останется». Клевета на Бакунина, поддержанная в 1848 г. одним из его друзей, в 1853 г. вновь распространяется неизвестным лицом.

«Предает всегда свой, — говорит другая пословица, — и лучше иметь дело с умным врагом, чем с глупым другом». Не консервативные газеты взяли на себя распространение клеветы на Бакунина, эту заботу взяла на себя дружественная газета.

У людей, которые могут хотя бы на мгновение забыть, — как забыл г-н Маркс, — что Бакунин сделан не из того теста, из которого делаются полицейские шпионы, очевидно, слабо развито революционное чувство. Почему он, по крайней мере, не поступил так, как поступают обыкновенно английские газеты, и не опубликовал того письма польского эмигранта, в котором выдвигались обвинения против Бакунина? Ему не пришлось бы сожалеть о том, что его имя связывается с ложным обвинением».

ОБ ИНОСТРАННОМ КОРРЕСПОНДЕНТЕ, ВЫСТУПИВШЕМ В СУББОТНЕМ НОМЕРЕ «МОRNING АDVЕRТISЕR».

«Лучше иметь дело с умным врагом, чем с глупым другом». Совершенно верно. Разве не «глупый друг» тот, кто удивляется как открытию, что полемика предполагает противоположные мнения и что историческая истина может быть выведена не иначе как из противоречивых утверждений.

Разве не «глупый друг» тот, кто находит нужным в 1853 г. придираться к объяснениям, которыми удовлетворился сам Бакунин в 1848 году; кто «снова толкает Россию в объятия деспотизма», от которого она никогда не освобождалась, и называет французской банальную латинскую пословицу.

Разве не «глупый друг» тот, кто уверяет, будто газета, поместив сообщение своего иностранного корреспондента без всяких оценок со стороны редактора, «поддержала» его.

Сообщение.

Разве не «глупый друг» тот, кто выставляет «консервативные газеты» в качестве образца «революционного чувства», которое в момент высшего напряжения изобрело lоis dеs susресts {закон о подозрительных. Ред.} и заподозрило даже таких людей, как Дантон, Камилль Демулен и Анахарсис Клоотс в том, что они сделаны из «теста» предателей; кто осмеливается нападать на третье лицо от имени Бакунина и не осмеливается выступить в его защиту от своего собственного имени.

В заключение позвольте мне заявить любителю избитых пословиц, что на этом я прекращаю полемику с ним и ему подобными друзьями Бакунина.

Лондон, 4 сентября 1853 г.

Карл Маркс.

Напечатано в газете «Тhе Реорlе's Рареr» № 71, 10 сентября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

К. МАРКС. ВЕНСКАЯ НОТА. — США И ЕВРОПА. — ПИСЬМА ИЗ ШУМЛЫ. — БАНКОВСКИЙ АКТ ПИЛЯ.

Лондон, пятница, 9 сентября 1853 г.

Когда в своей статье от 30 августа[270] я сообщил вам, что Венская нота по существу отвергнута Портой, поскольку предложенные Портой изменения и требование немедленной предварительной эвакуации[271] нельзя рассматривать иначе как отказ удовлетворить притязания России, я разошелся во мнении со всей прессой, утверждавшей, что предлагаемые изменения незначительны, что о них вообще не стоит говорить и что вопрос в целом можно считать урегулированным. Несколько дней спустя «Моrning Сhrоniсlе» удивила доверчивых биржевиков сообщением, что изменения, предлагаемые Портой, очень серьезны и уладить дело будет далеко не просто. В настоящее время существует только одно мнение, а именно, что весь восточный вопрос возвратился к своей исходной точке, и такое впечатление отнюдь не ослаблено опубликованием во вчерашних газетах полного текста официальной ноты, с которой Решид-паша 19 августа 1853 г. обратился к представителям Австрии, Франции, Великобритании и Пруссии.

В том, что русский император отклонит турецкие «изменения», можно не сомневаться. Газета «Аssеmblее nаtiоnаlе», этот парижский «Моnitеur» {официальный орган. Ред.} русского императора, уже сообщила нам, что.

«согласно известиям, полученным сегодня в Париже, первое впечатление у петербургского кабинета сложилось отнюдь не в пользу предложенных Портой изменений. Каковы бы ни были решения этого кабинета, мы должны заранее быть готовыми к тому, чтобы встретить их хладнокровно и не выказывать опасений. Нам следует принять во внимание, что если даже русский кабинет не согласится принять предложенные Портой изменения в Венской ноте, то остается выход в виде новых переговоров в Константинополе».

Содержащийся здесь намек на то, что Россия попытается еще раз отсрочить разрешение спора, подтверждает и берлинская газета «Litоgrарhiс Соrrеsроndеnсе»:

«Австрийское правительство предъявило меморандум императору Николаю, содержащий новые предложения относительно изменений, и оно предпринимает шаги к ликвидации кризиса совершенно иным путем, чем это делалось при всех предыдущих попытках».

Венская газета «Wаndеrеr»[272] поместила письмо из Одессы от 26 августа, в котором сказано, что «разрешение восточного вопроса еще не так близко, как некоторые ожидали». Кронштадтский «Sаtеllitе» категорически утверждает, что русские войска расположатся в Дунайских княжествах на зимние квартиры.

Едва ли даже нота, полученная из Вашингтона, могла произвести в Европе большую сенсацию, чем ваши редакционные замечания о капитане Ингрехеме[273]. Их перепечатала, с комментариями или без комментариев, почти вся еженедельная лондонская пресса, многие французские газеты, брюссельская «Nаtiоn», туринская «Раrlаmеntо», «Ваslеr Zеitung» и все либеральные газеты Германии. Поскольку ряд немецких газет одновременно перепечатал и вашу статью о швейцарско-американском союзе, вы можете считать, что следующее место из статьи в берлинской «Litоgrарhiс Соrrеsроndеnсе» обращено отчасти и к вам:

«Некоторое время тому назад пресса имела различные поводы для того, чтобы высказать свое мнение относительно американской теории вмешательства. Совсем недавно возобновились споры в связи с делом Косты в Смирне. Это дело еще не закончилось, а иностранные и местные газеты уже рассматривают возможность вмешательства Соединенных Штатов на стороне Швейцарии, если последняя окажется под угрозой нападения. Сегодня мы получили сведения, что некоторые державы намерены выступить с коллективным заявлением протеста против доктрины международного права, выдвинутой Соединенными Штатами, и что мы можем надеяться на достижение полного согласия между кабинетами этих стран. Если американская теория вмешательства не будет отвергнута самым решительным образом, искоренение революционного духа в Европе натолкнется на непреодолимое препятствие. К этому сообщению мы можем добавить тот важный факт, что одной из держав, готовых подписаться под этим протестом, является Франция».

Газета «Соnstitutiоnnеl» в своем номере за вторник позаботилась о том, чтобы не оставить никаких сомнений в отношении этого последнего пункта:

«Нужно говорить обо всем без обиняков. Представители американской республики защищают Косту от Австрии не как гражданина Соединенных Штатов, а как революционера. Но ни одна европейская держава не примет в качестве принципа международного права положение, что правительство Соединенных Штатов вправе защищать революцию в Европе силой оружия. Ни в коем случае недопустимо, чтобы какому-нибудь правительству чинились препятствия в осуществлении его юрисдикции под тем смехотворным предлогом, что преступник изменил свое подданство, а на самом деле — потому, что он восстает против политического строя своей страны. Флоту Американского союза не всегда удастся одерживать столь легкие победы, а в другой раз такое своеволие, какое проявил капитан парохода «Сен-Луи», может привести к очень прискорбным последствиям».

8 полученном нами сегодня номере выходящей в Смирне газеты «Imраrtiаl» опубликованы следующие интересные письма из Шумлы:

«Шумла, 8 авг. 1853 г.

Главнокомандущий Омер-паша так умело распределил свои войска, что при первой же необходимости он может в 24 часа сосредоточить в любом пункте Дуная 65 тысяч пехоты и кавалерии и 180 орудий. Согласно письму, полученному мною из Валахии, тиф производит огромные опустошения в рядах русской армии, которая с момента начала кампании потеряла не менее 13 тысяч человек. Мертвых стараются хоронить ночью. Очень большой падеж лошадей. А в нашей армии нет никаких болезней. Время от времени на противоположном берегу Дуная появляются одетые в молдавскую форму русские отряды, насчитывающие от 30 до 60 человек. Все их передвижения известны нашему генералу. Вчера прибыла тысяча албанцев-католиков. Они являются авангардом отряда в 13 тысяч человек, который должен прибыть со дня на день. Все они прекрасные стрелки. Вчера прибыло также 3 тысячи кавалерии — все до одного старые служаки, прекрасно вооруженные и оснащенные. Численность наших войск растет с каждым днем. Ахмет-паша вчера отбыл в Варну, где он будет ожидать египетские войска, с тем чтобы направить их в пункты, которые они должны занять.

Шумла, пятница, 12 авг. 1853 г.

9 августа два полка пехоты и одна батарея легкой артиллерии, принадлежащие к гвардии султана, выступили в направлении Разграда. 10 августа мы получили сообщение о том, что 5600 русских расположились лагерем на берегу Дуная у порта Тутракан, в результате чего аванпосты обеих армий оказались всего лишь на расстоянии ружейного выстрела друг от друга. Доблестный полковник Искандер-бей отправился к этому пункту с несколькими офицерами. Омер-паша установил телеграфную связь, чтобы в любое время дня и ночи в штаб-квартиру передавались сообщения о событиях, происходящих на любом участке реки.

В течение последних нескольких дней беспрерывно шли дожди, но несмотря на это фортификационные работы продолжались весьма энергично. Два раза в день, на рассвете и на закате, производится артиллерийский салют. На противоположном берегу реки нет ничего подобного.

После того как египетские войска пройдут карантин в Константинополе, они погрузятся на суда и отправятся в Варну, откуда их должны направить в Бабадаг. Там их ждет бригадный генерал Изет-паша. В округе Добруджа-Овасси сосредоточилось 20 тысяч татар, чтобы принять участие в войне против русских. Большей частью это бывшие эмигранты, которые уехали из Крыма во время завоевания его Россией. Оттоманская армия, численность которой возрастает с каждым днем благодаря прибытию новых войск, как регулярных, так и иррегулярных, устала от бездействия и горит желанием начать военные операции. Следует опасаться, что на днях будет осуществлена переправа через Дунай без приказа свыше; вероятность этого особенно велика теперь, когда появление русских на противоположном берегу еще больше возбуждает армию. Несколько дней тому назад группа врачей, мусульман и христиан, выехала организовывать военные госпитали европейского типа в Плевне, Разграде, Видине и Силистрии. 11-го числа из Варны прибыли два высших английских офицера. У них была продолжительная беседа с Омер-пашой. В сопровождении нескольких турецких офицеров они осмотрели укрепления и нашли, что они прекрасно подготовлены к обороне, снабжены достаточным количеством пороховых погребов, пекарен, запасов свежей воды и т. д. Все эти укрепления построены в высшей степени прочно. Среди наших войск царит самая строгая дисциплина.

Шумла, понедельник, 15 авг. 1853 г.

13-го числа из Константинополя прибыл английский генерал О'Доннел. Он имел двухчасовую беседу с Омер-пашой и на следующий день в сопровождении адъютанта главнокомандующего уехал инспектировать укрепления. Вчера из Варны прибыли три батареи и огромное количество боеприпасов. Завтра в порт Расова отправятся подкрепления в составе одной батареи, двух батальонов пехоты и 1000 человек кавалерии. В Расове инженерные войска усиленно работают по восстановлению укреплений, разрушенных русскими в 1828 году. Турция может быть абсолютно уверена в своей армии».

В прошлый четверг граф Фицуильям направил письмо собранию ножовщиков Шеффилда, в котором он протестует против высказанного доблестным Пальмерстоном при закрытии парламентской сессии чудовищного предположения о том, что «следует полагаться на честность и личные качества русского императора».

Г-н Дизраэли назначил на 14 сентября встречу со своими избирателями в Эйлсбери. Во вчерашнем номере «Dаilу Nеws» напечатана длинная и скучная статья, в которой делается попытка парировать то, что, по предположению газеты, г-н Дизраэли вероятно скажет своим избирателям. Я полагаю, что для «Dаilу Nеws» было бы гораздо более уместным предоставить совершать такие подвиги своему почтенному предку — лондонскому «Рunсh»[274].

В настоящее время Английский банк в четвертый раз, начиная с января месяца, повысил учетную ставку. 4 сентября она была установлена в 4 %. Лондонская газета «Sun»[275] восклицает по этому поводу:

«Предпринята еще одна попытка сократить средства обращения страны, сделано еще одно усилие задержать развитие народного благосостояния».

С другой стороны, газета утешает себя тем соображением, что в результате акта 1844 г., проведенного Пилем, Английский банк утратил значительную долю своего вредоносного могущества.

Газета «Sun» ошибается как в том, чего она опасается, так и в том, на что возлагает надежды. Английский банк столь же мало способен увеличить или сократить денежное обращение страны, как и любой другой банк. Реальное же вредоносное могущество, которым обладает этот банк, отнюдь не было ослаблено, а напротив, было усилено актом Пиля 1844 года.

Поскольку банковский акт 1844 г. понимается обычно неправильно и поскольку в условиях приближающегося кризиса его влияние будет иметь весьма серьезное значение не только для Англии, но и для всего коммерческого мира, я намерен кратко разъяснить существо этого акта.

Банковский акт Пиля 1844 г. исходит из предположения, что единственным нормальным денежным обращением является металлическое денежное обращение; что количество денег в обращении регулирует цены; что в условиях чисто металлического денежного обращения оно расширяется при благоприятном валютном курсе и притоке золота в слитках и сокращается при неблагоприятном валютном курсе и отливе золота в слитках; что обращение банкнот должно в точности копировать металлическое денежное обращение; что поэтому между изменениями в количестве золота в подвалах Английского банка и изменениями в количестве его банкнот, обращающихся среди населения, должно быть определенное соответствие; что выпуск банкнот должен увеличиваться при благоприятном валютном курсе и сокращаться при неблагоприятном валютном курсе; и наконец, что Английский банк контролирует количество своих, находящихся в обращении, банкнот.

Из всех этих предпосылок нет ни одной, которая не была бы совершенно ошибочной и не противоречила бы фактам. Даже если предположить наличие чисто металлического денежного обращения, то количество денег в обращении не могло бы определять цены, как не могло бы оно определять и число торговых и промышленных сделок; напротив, цены определяли бы количество денег, находящихся в обращении. Неблагоприятный валютный курс и утечка золота не привели бы к сокращению даже чисто металлического денежного обращения, так как они оказали бы влияние не на количество денег, находящихся в обращении, а лишь на количество денег, находящихся в резерве, лежащих в качестве вкладов в банках или в виде сокровищ у частных лиц. С другой стороны, благоприятный валютный курс и сопровождающий его приток золота увеличил бы не количество денег, находящихся в обращении, а количество денег, лежащих в банках или припрятанных у частных лиц. Поэтому акт Пиля, который исходит из ложной концепции чисто металлического денежного обращения, естественно приходит к неправильному копированию его в бумажном денежном обращении. Сама мысль о том, что эмиссионный банк контролирует количество выпущенных им в обращение банкнот, совершенно абсурдна. Банк, выпускающий банкноты, обмениваемые на золото, или вообще банкноты, авансируемые под коммерческое обеспечение, не в силах расширить естественные размеры обращения или сократить их хотя бы на одну-единственную банкноту. Банк может, конечно, выпустить любое количество банкнот, которое примут его клиенты, но если эти банкноты не требуются для обращения, они будут возвращены в банк либо в виде вкладов, либо в уплату долгов, либо в обмен на металлические деньги. С другой стороны, если банк вознамерится в принудительном порядке сократить размеры эмиссии, то вклады будут изыматься обратно в размерах, необходимых для заполнения вакуума, образовавшегося в обращении. Таким образом, банк не имеет никакой власти над количеством денег, находящимся в обращении, каковы бы ни были его возможности злоупотреблять капиталами других лиц. Так, хотя в Шотландии банковое дело до 1845 г. фактически не подвергалось ограничениям, и количество банков с 1825 г. значительно увеличилось, денежное обращение там сократилось, и на душу населения приходилось только по 1 ф. ст. (в бумажных деньгах), в то время как в Англии на душу населения приходилось по 2 ф. ст. — и это несмотря на то, что обращение денежных единиц достоинством ниже 5 ф. ст. в Англии в целом было металлическим, а в Шотландии — бумажным.

Иллюзорным является представление, будто количество денег в обращении должно соответствовать размерам золотого запаса. Если золотой запас в подвалах банка увеличивается, то, разумеется, этот банк всеми силами будет пытаться расширить обращение своих банкнот, но это, как учит опыт, бесполезно. За период с 1841 по 1843 г. золотой запас Английского банка возрос с 3965000 ф. ст. до 11054000 ф. ст., но общая сумма его бумаг, находящихся в обращении, сократилась с 35660000 до 34094000 фунтов стерлингов. Французский банк на 25 марта 1845 г. имел в обращении выпущенные им банкноты на сумму в 256000000 франков при золотом запасе в 234000000 франков, а на 25 марта 1846 г. у него были в обращении банкноты на сумму в 249404000 франков, при золотом запасе, равном только 9535000 франков.

Не менее ошибочно и предположение, будто внутреннее денежное обращение должно сокращаться в случае утечки золота. В настоящий момент, например, в то время как такая утечка продолжается, на монетный двор доставлено 3000000 долларов, которые присоединены к денежному обращению страны.

Но самое главное заблуждение основано на предположении, что спрос на денежные ссуды, то есть на заем капитала, должен означать спрос на дополнительные средства денежного обращения, как будто гораздо большее количество коммерческих сделок не производится при помощи векселей, чеков, аккредитивов, клирингов и других форм кредита, совершенно не связанных с так называемым денежным обращением. Лучшим мерилом кредитоспособности банка является рыночная ставка учетного процента, а наиболее точным показателем для определения количества операций, действительно произведенных банком, служит оборот векселей, подлежащих учету. Обратимся к этому двоякому способу измерения. Между мартом и сентябрем 1845 г., когда вместе со спекулятивной горячкой рост фиктивного капитала достиг наивысшей степени и всевозможные операции, совершавшиеся в огромных масштабах, буквально захлестнули страну, ставка учетного процента равнялась около 21/2%, а обращение банкнот осталось почти неизменным, между тем как в более поздний период, в 1847 г., когда учетная ставка достигла 41/2%» когда акции понизились в цене до крайнего предела и когда повсюду широко наблюдался отказ в кредитах, обращение банкнот достигло своей максимальной цифры.

Обращение банкнот Английского банка на 17 апреля 1847 г. составляло 21152853 ф. ст., на 15 мая 1847 г. — 19998227 ф. ст. и на 21 августа 1847 г. — 18943079 фунтов стерлингов.

Но в то время как происходило это сокращение обращения, рыночная ставка учетного процента понизилась с 7 и 8 до 5 %. Начиная с 21 августа по 23 октября 1847 г. обращение банкнот возросло с 18943079 ф. ст. до 21265188 фунтов стерлингов. В это же время рыночная ставка учетного процента поднялась с 5 до 8 %. На 30 октября обращение банкнот составляло сумму в 21764085 ф. ст., а процент, уплачиваемый на Ломбард-стрит, поднялся до 10. Обратимся к другому примеру.

АНГЛИЙСКИЙ БАНК.

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Таким образом, банковых ссуд в апреле 1847 г. было на 6000000 ф. ст. больше, чем в сентябре 1846 г., но эти ссудные операции осуществлялись с помощью меньшего количества банкнот, находившихся в обращении.

Выяснив основные принципы банковского акта Пиля, я перехожу теперь к его практическим деталям. Этот акт предполагает, что банкноты на сумму в 14000000 ф. ст. составляют необходимый минимум для денежного обращения. Все банкноты, выпускаемые Английским банком сверх этой суммы, должны обеспечиваться соответствующим золотым запасом. Сэр Роберт Пиль вообразил, что он открыл автоматически действующий принцип эмиссий банкнот, который с механической точностью определяет количество денег в обращении и расширяет или сокращает его в точно такой же пропорции, в какой увеличивается или сокращается золотой запас. Для того чтобы осуществить этот принцип на практике, банк был разделен на два отделения — эмиссионное отделение и банковое отделение. Первое — это просто фабрика банкнот, второе — подлинный банк, принимающий вклады от государства и от публики, выплачивающий дивиденды, учитывающий векселя, предоставляющий займы и вообще ведущий операции с клиентурой по общим принципам любого иного банковского учреждения. Эмиссионное отделение передает, выпускаемые им банкноты банковому отделению на сумму, равную 14000000 ф. ст. плюс стоимость золотого запаса, хранящегося в подвалах банка. Банковое отделение распространяет эти банкноты среди публики. Золотой запас, необходимый для покрытия банкнот, выпущенных на сумму сверх 14000000 ф. ст., остается в эмиссионном отделении, остальная же часть его сдается в банковое отделение. Если золотой запас сократится настолько, что перестанет покрывать находящееся в обращении количество банкнот сверх 14000000 ф. ст., то банкноты, возвращающиеся в банковое отделение в счет погашения ссуд или в форме вкладов, вновь не выпускаются и не заменяются, а аннулируются. Если бы, например, в обращении имелось банкнот на 20000000 ф. ст., а металлический запас равнялся бы только 7000000 ф. ст., то в случае дальнейшей утечки 1000000 ф. ст. золотом, весь наличный золотой запас был бы затребован эмиссионным отделением и в банковом отделении не осталось бы ни одной золотой монеты.

Отсюда каждому будет понятно, что вся эта механика, с одной стороны, носит иллюзорный, а с другой — в высшей степени пагубный характер.

Взять, например, отчеты Английского банка в бюллетене за последнюю пятницу. Вы найдете там под рубрикой: «Эмиссионное отделение» сведения о том, что количество банкнот, находящихся в обращении, составляет 30531650 ф. ст. или 14000000 ф. ст. плюс 16962918 ф. ст. — последняя цифра соответствует золотому запасу в последнюю неделю. Но обращаясь к данным под рубрикой: «Банковое отделение», вы обнаружите в его активе банкноты на сумму 7755345 фунтов стерлингов. Это та часть общей суммы в 30531650 ф. ст., которая не была принята публикой. Таким образом, проявление автоматически действующего принципа ограничивается только передачей 30531650 ф. ст. в банкнотах из эмиссионного отделения в банковое отделение. Но и там они лежат без движения. Как только банковое отделение приходит в соприкосновение с публикой, количество денег в обращении регулируется не актом Пиля, а потребностями деловой жизни. Поэтому влияние автоматически действующего принципа не распространяется дальше подвалов банка.

С другой стороны, бывают моменты, когда Английский банк благодаря своему исключительному положению оказывает действительное влияние не только на английскую, но и на мировую торговлю. Это имеет место в периоды всеобщего недостатка в кредитах. В такие периоды, повышая, согласно акту Пиля, минимальную учетную ставку в соответствии с отливом золота и отказывая в ссудах, банк может обесценить государственные бумаги, понизить цены на все товары и в огромной степени усилить разрушительный характер торгового кризиса. Чтобы приостановить отлив золота и изменить валютные курсы, банк может превратить любой торговый застой в угрозу для денежного обращения. И подобным образом Английский банк в 1847 г. действовал и был вынужден действовать в силу акта Пиля.

Однако это еще не все. В любом банковском учреждении самые тяжелые обязательства связаны не с определенным количеством банкнот, находящихся в обращении, а с определенным количеством банкнот и металлических денег, помещенных в виде вкладов. Голландские банки, например, как заявил г-н Андерсон в комиссии палаты общин, имели до 1845 г. вкладов на сумму 30000000 ф. ст. и только 3000000 ф. ст. в обращении.

«Во время всех торговых кризисов», — говорит г-н А. Беринг, — «например, во время кризиса 1825 г. самыми грозными требованиями были требования не владельцев банкнот, а требования вкладчиков».

В настоящее время, когда акт Пиля предписывает, чтобы золотой запас хранился как резерв для обеспечения обмена банкнот на золото, директорам банка представляется полная возможность обращаться с вкладами так, как им заблагорассудится. Более того. Именно установленный этим актом порядок, как я показал, может заставить банковое отделение приостановить выдачу вкладов и дивидендов, в то время как какое-то количество золота будет лежать в подвалах эмиссионного отделения. Так в 1847 г. действительно и произошло. Эмиссионное отделение располагало золотым запасом в 61000000 ф. ст. в момент, когда банковое отделение было спасено от банкротства только благодаря вмешательству правительства, приостановившего 25 октября 1847 г. под свою ответственность действие акта Пиля.

Таким образом, результатом акта Пиля явилось то, что Английский банк в течение кризиса 1847 г. менял учетную ставку тринадцать раз, тогда как в период кризиса 1825 г. он изменил ее лишь дважды; далее, то, что в разгар самого кризиса он вызвал ряд финансовых паник — в апреле и в октябре 1847 года; и наконец, то, что банковое отделение вынуждено было бы прекратить свою деятельность, если бы не было приостановлено действие самого акта. Не может быть, поэтому, сомнения в том, что акт Пиля усилит превратности и остроту надвигающегося кризиса.

Написано К. Марксом 9 сентября 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3881, 24 сентября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

К. МАРКС. ПОЛИТИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ. — НЕДОСТАТОК ХЛЕБА В ЕВРОПЕ.

Лондон, вторник, 13 сентября 1853 г. Газета «Sundау Тimеs»[276] опубликовала в последнем номере депешу лорда Кларендона сэру Г. Сеймуру, являющуюся ответом на ноту графа Нессельроде от 2 июля. Депеша помечена 16 июля. Она представляет собой просто «dоubliеrе» {«дубликат», «копию». Ред.} ответа г-на Друэн де Люиса. Автор одной корреспонденции в «Lеаdеr» за прошлую субботу в следующей смелой манере высказывается об «антагонизме» между лордом Абердином и Пальмерстоном:

«Лорд Абердин никогда не мог понять притворства лорда Пальмерстона; он не видит, что благодаря этому притворству лорд Пальмерстон умел безболезненно проводить русофильскую политику даже лучше, чем сам лорд Абердин… Лорд Пальмерстон скрывает цинизм под маской склонности к примирению… Лорд Абердин, в противоположность лорду Пальмерстону, выражает свои убеждения открыто… Лорд Пальмерстон понимает, а лорд Абердин не понимает выгоды от разговоров о вмешательстве при невмешательстве на деле… Лорд Абердин знает, на основании близкого знакомства с правящими классами, как добываются места и покупаются голоса, и поэтому он не считает английскую конституцию наиболее совершенным из человеческих институтов; и, полагая, что население континентальной Европы отличается не большим дружелюбием и честностью, чем население Великобритании, он не настаивает перед континентальными правительствами на отмене отеческого деспотизма в пользу самоуправления правящих классов… Лорд Абердин знает, что мощь Великобритании основана на покорении других национальностей, и он презирает внешнюю политику, притворно провозглашающую дружеское сочувствие борющимся национальностям. Лорд Абердин не видит, почему Англия, которая завоевала и ограбила Индию и угнетает ее во имя блага самой же Индии, должна ненавидеть царя Николая, который является добрым деспотом для России и угнетает Польшу безусловно во имя блага самой Польши. Лорд Абердин не понимает, почему Англия, которая задушила ряд восстаний в Ирландии, должна фанатически ненавидеть Австрию за подавление Венгрии, и зная, что Англия насильно навязывает Ирландии чуждую ей церковь, он понимает горячее стремление папы водворить кардинала Уайзмена в Вестминстер. Он знает, что мы вели войну с кафрами, и не считает Николая негодяем за то, что он истребляет свою армию в войнах с кавказцами; он знает, что мы периодически отправляем мятежных Митчелов и О'Брайенов на Вандименову землю, и не ужасается тому, что Луи-Наполеон устроил каторгу в Кайенне. Когда ему приходится писать неаполитанскому правительству о сицилийских делах, он не впадает в исступленный либерализм, так как он помнит, что Великобритания имеет своего проконсула в Корфу… Как все великолепно устроено в этом коалиционном правительстве, в котором есть и лорд Абердин для русофильских действий и лорд Пальмерстон для речей в духе бермондсийской политики».

В доказательство того, что я не преуменьшил героизм Швейцарии, я могу привести письмо, отправленное ее Союзным советом властям кантона Тессин. В этом письме говорится, что.

«дело капуцинов[277] представляет собой чисто кантональный вопрос и что, следовательно, кантон Тессин сам должен решить, что для него лучше: сопротивляться и продолжать подвергаться суровым мерам Австрии или же обратиться к правительству с просьбой о возобновлении переговоров».

Это, таким образом, означает, что швейцарский Союзный совет пытается свести свой спор с Австрией к масштабам простого кантонального дела. Тот же Совет издал только что приказ о высылке итальянцев Клементи, Кассолы и Грилленцони, хотя присяжные заседатели в Куре признали их невиновными в содействии миланскому восстанию[278] путем перевозки оружия через границу кантона Тессин.

Поддержка, оказываемая англичанами храму Джаггернаута, по-видимому, все еще окончательно не прекращена. 5 мая 1852 г. Советом директоров была отправлена следующая депеша губернатору Индии:

«Мы продолжаем считать, что желательно полностью освободить английское правительство от каких-либо связей с храмом, и уполномочиваем Вас поэтому принять соответствующие меры для достижения этой цели путем недопущения какой бы то ни было периодической денежной поддержки храма; взамен этого должен быть произведен окончательный расчет в форме компенсации всем тем лицам, которые могли бы иметь на это право в силу прошлых обязательств или соглашений при их соответственно широком толковании».

Однако к 11 апреля 1853 г. индийскими властями еще ничего не было сделано в этом направлении, и вопрос до сих пор остается открытым.

Целая неделя ушла на правительственное расследование жестокостей, которым подвергались заключенные в Бирмингемской тюрьме, — жестокостей, доведших некоторых из них до самоубийства, а других — до попыток покончить с собой, Обнаруженные зверства, не уступающие всему, что творится в каком-нибудь австрийском или неаполитанском саrсеrе durо {застенке. Ред.}, поистине потрясающи, но, с другой стороны, нельзя не изумиться в то же время и тому рабскому доверию, с каким посетившие тюрьму должностные лица отнеслись к показаниям заинтересованной стороны, а также их крайнему равнодушию к жертвам злодеяний. Их забота о варваре-тюремщике простиралась настолько далеко, что они регулярно предупреждали его о своем предстоящем посещении. Главный виновник злодейств, лейтенант Остин, принадлежит к числу тех, кого Карлейль назвал в своих «Образцовых тюрьмах»[279] подлинными главарями бродяг и преступников.

Одним из злободневных вопросов является вопрос о морали железнодорожных компаний. Правление Йоркширско-Ланкаширской железной дороги специально извещает на своих железнодорожных билетах, что.

«правление не несет никакой юридической ответственности за все несчастные случаи или повреждения, которые могут произойти по его собственной непредусмотрительности или по небрежности его служащих».

В то же время правление Бирмингем-Шрусберийской железной дороги предстало в субботу перед судом вице-канцлера по обвинению в обмане своих собственных акционеров. Между Большой Западной и Северо-Западной железными дорогами идет борьба за поглощение упомянутой, Бирмингем-Шрусберийской, железной дороги. Большинство акционеров стоит за слияние с Северо-Западной железной дорогой, а члены правления — за включение в состав Большой Западной дороги; и вот последние решили использовать некоторое количество вверенных им под отчет акций компании для приобретения фиктивных голосов. С этой целью акции были переданы ряду номинальных держателей — в нескольких случаях без ведома соответствующих лиц, чьи имена фигурировали как подставные, а в одном случае это был даже девятилетний ребенок, — и эти держатели, не возмещая стоимости акций, передали их затем обратно членам правления, снабжая последних как номинальные акционеры определенным количеством голосов для обеспечения большинства в пользу объединения с Большой Западной железной дорогой.

Ученый судья заметил, что «более вопиющего и более грубого обмана нельзя себе представить, а способ, каким план был приведен в исполнение, еще того грубее». С этим нравоучением он отпустил виновных, как это обычно бывает, когда преступник принадлежит к буржуазии, в то время как бедняга-пролетарий был бы наверняка отправлен на каторгу, если бы был уличен в краже свыше пяти фунтов.

Любопытно наблюдать, как бурно английская публика негодует против морали то фабричных магнатов, то шахтовладельцев, то мелких торговцев фальсифицированными наркотическими средствами, то владельцев железных дорог, заменивших собой вышедших из моды разбойников с большой дороги, — словом, против морали капиталистов. Если же взять весь класс в целом, то у капитала имеется, очевидно, своя собственная мораль, нечто вроде высшего закона, диктуемого rаisоn d'еtаt {благом государства. Ред.}, обыкновенная же мораль считается подходящей только для бедняков.

Парламентские реформаторы из рядов манчестерцев, по-видимому, попали в весьма пикантное положение. Разоблачения злоупотреблений на выборах, сделанные в течение последней парламентской сессии, коснулись почти исключительно городских избирательных округов, причем в таких крупных городах, как Гулль, Ливерпуль, Кембридж и Кентербери. Либеральный маклер по избирательным делам, г-н Коппок, признался в припадке откровенности: «Каким был Сент-Альбан, такими оказались все остальные городские избирательные округа». Теперь олигархия задумала использовать эти разоблачения для проведения реформы в пользу графств за счет городских избирательных округов. Манчестерские реформаторы, которые добиваются расширения избирательного права не вообще, а лишь в пределах городских избирательных округов, должны были, разумеется, прикусить язык при таком предложении. Жалко смотреть, как их орган, «Dаilу Nеws», старается выпутаться из этого затруднения.

14 января 1846 г. учетная ставка Английского банка была повышена до 31/2%, 21 января 1846 г. — до 4 % и только к апрелю 1847 г. она достигла 5 %. Неизвестно, что за последние три недели апреля 1847 г. почти все кредитные операции замерли. В 1853 г. повышение учетной ставки Английского банка шло несравненно быстрее. С 2 %, какой она была к 24 апреля 1852 г., она поднялась до 21/2% к 8 января 1853 г., до 3 % — к 22 числу того же месяца, до 31/2% — к 4 июня, до 4 % — к 1 сентября, и уже по городу ходят слухи, что она скоро будет повышена до 5 %. В ноябре 1846 г. средняя цена на пшеницу была 56 шилл. 9 пенсов за квартер; за последние недели августа 1853 г. она возросла до 65–66 шиллингов. Приблизительно в это же время в прошлом году в подвалах Английского банка.

Было 21 852 000 ф. ст.

Имеется теперь 16 500 068»».

Разница составляет 5 351 932 ф. ст.

Золотой запас сократился за предыдущую неделю на 208 875 ф. ст., а за истекшую — на.

462 852 фунтов стерлингов. Это оказало немедленное действие на цены на фондовой бирже,

И котировка ценных бумаг неизменно идет на понижение. В финансовом обзоре «Тimеs» за.

Прошлую среду мы читаем:

«Несмотря на депрессию, на рынке ценных бумаг векселя казначейства продолжают учитываться из 2 %, с премией в 1 %, но создается впечатление, что канцлер казначейства ради того, чтобы удержать их в цене, распорядился о покупке их на правительственный счет, ввиду одновременной продажи трехпроцентных бумаг в ущерб сберегательным кассам, поскольку под рукой сейчас нет каких-либо других ценных бумаг, пригодных для этой цели».

Это было бы поистине шедевром со стороны г-на Гладстона! Продавать консоли по низкому курсу и покупать векселя казначейства по высокому, потерять половину дохода от трехпроцентных бумаг, обменяв их на векселя, приносящие не многим более 11/2%.

Как можно совместить неблагоприятный валютный курс и сокращение золотого запаса с небывалым ростом британского экспорта, который в конце года превзойдет на 16000000 ф. ст. даже экспорт 1852 года?

«Так как мы при экспорте своих товаров предоставляем кредит всему миру и платим наличными за наш импорт, то исключительное расширение нашей торговли неизбежно должно когда-нибудь привести к весьма неблагоприятному для нас платежному балансу, но все эти платежи должны будут к нам вернуться, когда истечет срок кредита по нашему экспорту и за него нам будут переведены деньги».

Так говорит «Есоnоmist». Согласно этой теории, если экспорт 1854 г. превзойдет экспорт 1853 г., то валютный курс должен будет по-прежнему оставаться неблагоприятным для Англии, и торговый кризис будет единственным регулирующим средством. «Есоnоmist» полагает, что о крахах, подобных краху 1847 г., не может быть речи, так как в настоящее время значительная часть капиталов не вкладывается в железные дороги и т. п., как это имело место тогда. Он забывает, что капиталы вкладываются в фабрики, машинное оборудование, пароходы и т. п. С другой стороны, газета «Оbsеrvеr» жалуется на «бессмысленные вложения в иностранные железные дороги и другие предприятия весьма сомнительного и подозрительного характера». «Есоnоmist» полагает, что расширившиеся торговые операции, поскольку речь идет о Европе, могут испытать благотворную задержку вследствие высоких цен на хлеб, но что Америка и Австралия и т. д. надежны. «Тimеs» уверяет в то же самое время, что напряженность нью-йоркского денежного рынка вызовет благотворную задержку в американских операциях. «Lеаdеr» восклицает:

«Мы не должны рассчитывать на такое же количество заказов из Соединенных Штатов, которыми мы до сих пор обычно располагали».

Остается Австралия. Здесь выступает «Оbsеrvеr»:

«Экспорт был доведен до крайних пределов вопреки здравому смыслу. По поводу 74000 тонн морских грузов, которые прибыли в настоящее время в Лондон для отправки в южные колонии, полученные нами неблагоприятные сведения из Аделаиды, Мельбурна и других мест подтверждаются. Нельзя отрицать, что теперешние перспективы не являются обнадеживающими».

Что касается китайского рынка, то все отчеты единодушно отмечают, что там имеется большое стремление продавать, но столь же большое нежелание покупать, поскольку драгоценные металлы припрятаны; и не может быть и речи о каком-либо изменении этого положения вещей, пока революционное движение в этой исполинской империи не осуществит свои цели.

А внутренний рынок?

«Большое число ткачей, работающих на механических станках в Манчестере и его окрестностях, последовали примеру Стокпорта, забастовав для того, чтобы добиться повышения своей заработной платы на 10 %… Фабричные главари, вероятно, еще до конца зимы обнаружат, что речь пойдет не о согласии на прибавку в 10 %, а о том, согласятся ли фабриканты возобновить работу при сохранении нынешнего уровня заработной платы».

В таких недвусмысленных выражениях «Моrning Сhrоniсlе» предупреждает о предстоящем сокращении внутреннего рынка.

Я уже не раз писал об огромном расширении старых фабрик и неслыханно быстром строительстве новых. Я сообщал вам о некоторых вновь построенных предприятиях, образующих теперь, так сказать, целые промышленные города. Я отмечал, что никогда прежде такое количество свободного капитала, накопленного в период процветания, не вкладывалось непосредственно в промышленное производство[280]. Сопоставьте теперь эти факты, с одной стороны, и симптомы перенасыщения внутренних и внешних рынков, с другой, и не забудьте при этом, что неблагоприятный валютный курс является самым верным средством вызвать чрезмерный избыток экспортируемых товаров на заграничных рынках.

Однако толчком для вспышки большого торгового и промышленного кризиса, элементы которого давно уже накапливаются, явится прежде всего неурожай. Для всех других видов продукции вздорожание влечет за собой падение спроса; но когда повышается в цене хлеб, это вызывает лишь еще больший спрос на него и приводит к падению цен на все остальные товары. Самые цивилизованные народы, как и самые неразвитые дикари, должны обеспечить себя питанием, прежде чем позаботиться о чем-нибудь другом; рост богатства и прогресс цивилизации происходят обыкновенно в той же пропорции, в какой сокращаются труд и издержки производства, потребные для получения предметов питания. Общий неурожай приводит сам по себе к общему сужению рынков, внутренних и внешних. А урожай нынешнего года в южной части Европы, в Италии, Бельгии, Рейнской Пруссии по меньшей мере столь же неудовлетворителен, как в 1846–1847 годах; на северо-западе и северо-востоке он тоже не обещает ничего хорошего. Что касается Англии, то вот что пишет «Маrк-Lаnе Ехрrеss»[281], этот «Моnitеur» лондонской хлебной биржи, в номере за прошлую неделю:

«Не подлежит никакому сомнению, что сбор пшеницы в Соединенном королевстве будет в этом году наименьшим за многие годы. Урожай будет гораздо ниже среднего почти во всех частях королевства; а кроме того надо еще помнить, что посевная площадь была в этом году, по крайней мере, на одну четверть меньше обычных размеров вследствие неблагоприятной погоды во время сева».

Это положение не улучшишь посредством иллюзии, будто расстройство торговли, промышленное перепроизводство и неурожай одним ударом устраняются свободой торговли. Наоборот.

«Фермеры», — замечает тот же «Маrк-Lаnе Ехрrеss», — «все еще не могут освоиться с мыслью о недостатке хлеба при режиме свободной торговли. Поэтому лишь немногие склонны были сделать крупные запасы. Если нужда заставит нас ввозить хлеб в большем количестве, нам вероятно придется дорого платить за него».

Во вчерашнем номере «Маrк-Lаnе Ехрrеss» добавляет:

«За границей так много хлеба еще на корню, что состояние погоды в ближайшие недели должно будет оказать большое влияние на торговлю.

Качество неснятых хлебов уже пострадало от последних дождей, и если сырая погода продлится еще некоторое время, это может повлечь за собой огромные бедствия… Окончательный итог уборки урожая грозит оказаться еще менее удовлетворительным, чем можно было думать неделю или две тому назад… Сведения, полученные нами за последние дни о состоянии картофеля, менее благоприятны, чем полученные ранее… Несмотря на огромные заграничные поставки, полученные на прошлой неделе (88833 квартера), влияние их на цены было незначительным, понижение по сравнению с высшей точкой произошло не более чем на 1–2 шилл. с квартера… Вероятные итоги урожая в балтийских странах в общем неблагоприятны… Согласно последним данным, пшеница шла по 60 шилл. франко борт в Данциге, по 56 шилл. 9 пенсов — в Кёнигсберге, по 54 шилл. — в Штеттине, по 58 шилл. — в Ростоке».

Последствия дороговизны уже начинают сказываться, как в 1847 г., и в политической области. В Неаполе городские власти не имеют средств нанимать рабочих для общественных работ, у казны нет денег для выплаты жалованья чиновникам. В Папской области в Толентино, Терни, Равенне и Трастевере произошел ряд хлебных бунтов, отнюдь не усмиренных недавними арестами, вторжением австрийцев и угрозой учинить палочную расправу. В Ломбардии графу Страссольдо не удастся предотвратить политические последствия дороговизны и промышленного застоя введением дополнительного налога в 61/2 крейцеров с флорина, который должен быть взыскан к 20 сентября и 10 октября этого года со всех плательщиков прямых налогов, включая подоходный налог и налог на жалованье. О повсеместном бедственном положении в Австрии говорит заминка с новым займом, выпущенным с обычным заверением, что государству нужны деньги только ввиду расходов по сокращению армии. О лихорадочной озабоченности французского правительства можно судить по его фальшивым отчетам об урожае, по введенной в Париже искусственной таксе на хлеб и по громадным закупкам хлеба на всех рынках. Провинция недовольна тем, что Бонапарт кормит Париж за ее счет; буржуазия недовольна тем, что он вмешивается в деловую жизнь от имени пролетариев; пролетарии недовольны тем, что он дает солдатам белый хлеб вместо черного в такой момент, когда крестьянам и рабочим грозит опасность остаться совсем без хлеба; наконец, солдаты недовольны унизительной, антинациональной позицией Франции в восточном вопросе. В Бельгии вспыхнул ряд продовольственных беспорядков в ответ на нелепые пышные празднества, которыми Кобурги чествовали австрийскую эрцгерцогиню. В Пруссии страх правительства настолько велик, что для вида оно арестовало нескольких хлеботорговцев, а остальные были вызваны к полицейпрезиденту, который «потребовал», чтобы они продавали хлеб по «справедливой» цене.

В заключение выскажу еще раз свое мнение, что отнюдь не декламации демагогов и не празднословие дипломатов приведут дело к кризису; надвигающиеся экономические бедствия и социальные потрясения — вот что является верным предвестником европейской революции. С 1849 г. торговое и промышленное процветание было тем ложем, на котором безмятежно покоилась контрреволюция.

Написано К. Марксом 13 сентября 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3886, 30 сентября 1853 г.

Перевод с английского.

Печатается по тексту газеты.

Подпись: Карл Маркс.

К. МАРКС. ЗАПАДНЫЕ ДЕРЖАВЫ И ТУРЦИЯ. — НАДВИГАЮЩИЙСЯ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС. — ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО В ИНДИИ[282]

Лондон, вторник, 20 сентября 1853 г.

В своей статье от 19 июля я писал:

«Западные державы начинают с того, что поощряют султана к сопротивлению царю из страха перед завоеваниями России, а кончают тем, что вынуждают султана к уступкам из страха перед всеобщей войной, которая послужит толчком ко всеобщей революции».

В настоящий момент мощь соединенных эскадр собираются использовать в интересах России против Турции. Если англофранцузская эскадра и войдет в Дарданеллы, то не для того, чтобы бомбардировать Севастополь, а чтобы принудить к повиновению мусульман, способных помешать султану безоговорочно принять Венскую ноту.

«13 сентября», — говорит Д. Уркарт, — «четыре министра иностранных дел{22} спокойно собрались на Даунинг-стрит и решили направить в Константинополь требование, чтобы Порта отказалась от принятых европейским совещанием изменений в прежних условиях. Не довольствуясь этим, они на случай, если бы султан оказался не в силах сопротивляться возмущению своего народа, отдали приказ эскадре направиться в Босфор для оказания султану поддержки против его подданных. Не довольствуясь и этим, они послали Омер-паше предписание, воспрещающее ему передвижение из одной провинции в другую во владениях его государя. Они, следовательно, ожидали, что в результате их требования вспыхнет восстание, и позаботились о средствах, необходимых для его подавления. Этими средствами явилась союзная эскадра»[283].

Английская публика узнала эту новость из воскресного номера «Jоurnаl dеs Dеbаts». Эта газета сообщила, что г-н Рив, выехавший из Лондона 13-го сего месяца с депешами на имя лорда Стратфорда де Редклиффа, прибыл в Париж утром 14-го и отбыл в тот же день вечером, ознакомив французское правительство с содержанием доставляемых инструкций. Согласно этим инструкциям, английский посол должен требовать полного присоединения Порты к венским предложениям и отказа от изменений, внесенных в них 19 августа. Он должен пригрозить Порте лишением ее поддержки четырех держав в случае войны, которая возникла бы из-за ее отказа пойти на уступки, и предложить ей помощь французского и английского флотов для подавления восстания, которое может вспыхнуть в Константинополе в ответ на принятие Портой Венской ноты, а также против Омер-паши, если он решится действовать наперекор приказам Порты. До получения воскресного номера «Jоurnаl dеs Dеbаts» нам стало известно, что венское совещание, узнав об отрицательном ответе императора, обратилось к султану с предложением взять обратно свои слова, подписать ноту, которую он ранее отказывался подписывать, и удовольствоваться заверением, что совещание примет такое толкование ноты, какое будет приемлемо для самого султана. «Тimеs» избегает говорить о компрометирующих разоблачениях, сделанных «Jоurnаl dеs Dеbаts». Так же поступают «Моrning Сhrоniсlе», «Моrning Роst» и вся правительственная лондонская печать. В то же время «Моrning Роst» клеймит фанатизм константинопольской черни. «Моrning Сhrоniсlе» возбуждает своих тупых читателей романтическими описаниями свирепых и недисциплинированных азиатских орд, которые наводняют Европейскую Турцию и за счет которых широко пополняется армия Омер-паши; доблестный «Glоbе» публикует изо дня в день тщательно подобранные выдержки из спекулирующей на мире прессы манчестерской школы, и таким образом в нужный момент респектабельные классы Англии будут вполне готовы «искоренять язычество» и восклицать вместе с князем Горчаковым: «Да здравствует царь! Да здравствует бог православных!».

В своем сегодняшнем номере «Тimеs» делает открытие, что «турецкий вопрос стал чисто словесным вопросом». Вывод, который должен быть сделан из этой предпосылки, заключается в том, что султана, готового рисковать всеобщим миром ради пустых слов, надлежит насильно образумить более здравомыслящим Пальмерстонам и Абердинам. Царь, — говорит нам «Тimеs», — предъявил султану несправедливые требования, которые султан отклонил; тогда царь захватил Дунайские княжества; Англия и Франция послали свои эскадры в Безикскую бухту, а представители этих двух держав встретились в Вене с представителями Австрии и Пруссии.

С какой целью они встретились в Вене? В интересах Турции, — говорит «Тimеs».

«У них не только не было никакого желания принуждать оттоманское правительство, но не было и никакого повода для такого образа действий».

Следовательно, если теперь у четырех держав есть желание принуждать оттоманское правительство, то вызывается это просто тем, что «теперь есть» повод для «такого образа действий». Разве было бы ошибкой предположить, что единственная и главная цель венского совещания и вмешательства Пальмерстона и Абердина состояла в создании такого повода, который давал им возможность оказывать только показное сопротивление России для того, чтобы иметь предлог заставить Турцию подчиниться русским требованиям?

«Требования России», — продолжает «Тimеs», — «были сочтены другими великими державами несправедливыми, несовместимыми с суверенными правами султана», и посему великие державы составили ноту, которую султан должен был послать царю и в которой санкционировались все требования царя и даже кое-что сверх того.

«Язык, которым написан этот документ», — говорит «Тimеs», — «мог дать повод для неправильного толкования, но два пункта были в нем сформулированы с безукоризненной ясностью: во-первых, четыре державы намерены поддерживать территориальные и административные права Порты и, во-вторых, в случае конфликта.

они будут считать себя связанными этими намерениями».

Почему бы султану не подписать ноту, ущемляющую его суверенные права и отдающую протекторат над двенадцатью миллионами его подданных в руки русского самодержца, раз он может быть уверен, что будет поддержан добрыми «намерениями» четырех держав и тем, что они считают себя связанными этими тайными «добрыми намерениями» в случае конфликта? Как султан уже имел возможность убедиться, четыре державы не считают себя связанными ни международным правом, ни ясными условиями договоров, согласно которым они должны защищать его в случае конфликта с Россией; почему бы ему не положиться на их отвагу в случае конфликта, вспыхнувшего из-за ноты, которая наделяет Россию явными правами, а Турцию — «тайными намерениями»?

«Возьмем», — говорит «Тimеs», — «крайний случай. Предположим, что после раr еt simрlе {безоговорочного. Ред.} принятия первоначальной Венской ноты царь воспользовался бы теми возможностями, которые ему, как полагают, предоставляет эта нота».

Что случилось бы тогда?

«Султан заявил бы протест, и конфликт возник бы на почве применения соглашения 1853 года».

Как будто не возникало никаких конфликтов на почве применения соглашений 1840 и 1841 гг., на почве применения Балта-Лиманской конвенции[284], а также на почве того нарушения международного права, которое сам лорд Кларендон назвал «актом пиратства»!

«Двусмысленность», — говорит «Тimеs», — «только ввела бы в заблуждение русского императора».

Совершенно так же, как его «ввел в заблуждение» договор 1841 г., ссылаясь на который, он не допустил в Дарданеллы соединенные эскадры и в то же время сам занял Дунайские княжества.

Однако султан проявляет упорство. Он отказался согласиться с нотой, авторы которой сумели выразить свои добрые намерения по отношению к Турции только тем, что выдали ее России. Султан предложил внести некоторые изменения в эту ноту, и, по словам «Тimеs», «четыре державы показали принятием предложенных Турцией изменений, что они считают их совпадающими с их собственными предложениями». Но так как русский император придерживается противоположного мнения и так как «Тimеs» считает совершенно несомненным, что «поведение царя в этом конфликте не может иметь каких-либо оправданий», то «Тimеs» приходит к заключению, что если Россия не желает согласиться на разумные условия, предлагаемые Турцией, то Турция должна согласиться на неразумные условия, предлагаемые Россией, и что.

«государство, вынужденное вследствие собственного бессилия искать защиты у Европы при всякой угрозе нападения извне или восстания внутри, должно расплачиваться за свою слабость по крайней мере тем, что необходимая для его существования помощь оказывается ему на условиях, наименее обременительных для его защитников».

Четыре державы, разумеется, должны стать на сторону России против Турции, потому что Турция, очевидно, нуждается в их помощи против России, а Турция должна «расплачиваться за свою слабость», раз она обратилась за помощью к четырем великим державам, к которым она обязана апеллировать в силу существующих договоров.

«Одно из двух: либо законы Англии должны быть со всей их карающей силой применены персонально к четырем изменникам» (Абердину, Кларендону, Пальмерстону и Расселу), «либо над миром владычествует русский царь».

Тирады, подобные этому заявлению Д. Уркарта в «Моrning Аdvеrtisеr», не имеют никакого смысла. Кто должен судить четырех изменников? Парламент. Из кого состоит этот парламент? Из представителей биржевых дельцов, промышленных магнатов и аристократов. Какую внешнюю политику отстаивают эти представители? Политику раiх раrtоut еt tоujоurs {мира во что бы то ни стало. Ред.}. А кто проводит в жизнь их программу внешней политики? Те самые четыре человека, которых они должны будут осудить как изменников, по мнению простоватого «Моrning Аdvеrtisеr». Одно по крайней мере должно быть ясно, а именно, что биржевые дельцы и спекулирующая на мире буржуазия, представленные в правительстве олигархией, выдают Европу России, и, следовательно, для того чтобы дать отпор посягательствам царя, нужно прежде всего свергнуть бесславное царство этих низких, раболепных и бесчестных почитателей vеаu d'оr {золотого тельца. Ред.}.

Тотчас же после получения в Константинополе Венской ноты Порта призвала под ружье 80000 из редифа[285]. Согласно телеграфному сообщению из Константинополя от 5 сентября, турецкое правительство решило после совещания, состоявшегося в доме великого визиря {Мустафа-паши. Ред.}, настаивать на своей последней ноте, невзирая на опасность войны. Энтузиазм мусульманского населения достиг крайних пределов. На смотре египетских войск султан был встречен громовыми приветствиями, а после смотра толпа сняла его с коня и торжественно пронесла по улицам Стамбула. Он снова послал приказы господарям Молдавии и Валахии, предписывающие поддерживать спокойствие в княжествах. Решид-паша сделал предупреждение русскому консулу по поводу некоторых проживающих в Константинополе русских подданных, уличенных в интригах против турецкого правительства. Одна константинопольская газета сообщает, что еврейская община в Константинополе предложила султану миллион пиастров на покрытие расходов, связанных с военными приготовлениями империи. Смирнские евреи приняли, как сообщают, подобное же решение. Из напечатанной в венской «Рrеssе» корреспонденции нам стало известно, что в Галаце было арестовано несколько бояр за тайную переписку с Омер-пашой, которого они самым детальным образом информировали о состоянии русских войск в Дунайских княжествах. Было найдено письмо Омер-паши, в котором он предлагал этим боярам вербовать на военную службу как можно больше иностранцев.

Князь Меншиков прибыл в Вену 13 сентября в сопровождении своего секретаря для того, чтобы предъявить новую декларацию императора Николая, адресованную европейским державам и объясняющую мотивы отклонения им изменений, предложенных Турцией. Сам император прибудет в Ольмюц 21-го сего месяца в сопровождении графа Нессельроде и барона Мейендорфа. Прусский король, которого он вызвал через барона Ливена на Ольмюцкую конференцию, отказался прибыть на том основании, что при сложившихся обстоятельствах такой шаг с его стороны вызвал бы слишком много есlаt {шума. Ред.}. Русский армейский корпус численностью в 30000 человек расквартирован в настоящий момент в Крайове на болгарской границе. До сих пор существовало только восемь армейских интендантских управлений в Российской империи. Теперь учреждено девятое постоянное интендантское управление в Бухаресте — верный признак того, что русские и не думают об эвакуации Дунайских княжеств.

15 сентября Английский банк повысил учетную ставку до 41/2 процента. Помеченная этим же числом статья по финансовому вопросу в «Тimеs» сообщает, что «это мероприятие вызвало всеобщее удовлетворение». Однако в той же статье говорится, что.

«около 2 часов дня операции на фондовой бирже фактически почти совсем прекратились, и, когда вскоре после этого было сообщено о повышении учетной ставки до 41/2%, курсы ценных бумаг упали до 95 % за наличные деньги и до 951/8—951/4%за бумаги, срок погашения которых истекает 13 октября. Общее мнение таково, что если бы учетную ставку повысили не до 41/2, а до 5 %, то это, вероятно, оказало бы на рынок не такое неблагоприятное влияние, поскольку публика сочла бы тогда, что мероприятий подобного рода в дальнейшем уже нельзя больше ожидать… Торговля акциями железнодорожных компаний испытала сильнейший спад после закрытия заседания правления банка, и курсы разных других акций были до конца дня крайне неустойчивыми».

Автор статьи, помещенной в «Тimеs», поздравляет директоров банка с тем, что они следовали в своей политике акту Пиля.

«Соответственно уменьшению количества находящихся в обращении денег вследствие отлива золота, директора потребовали более высокой цены за реализацию остатка и таким образом обеспечили то свободное проведение акта сэра Р. Пиля о хартии Английского банка, посредством которого только и можно доказать правильность этого акта, чему помешали безрассудные действия директоров в 1847 году».

В одной из предыдущих статей я показал, что безрассудство директоров в 1847 г. состояло как раз в их чрезмерной приверженности акту Пиля, «свободное проведение» которого правительству пришлось прервать, чтобы спасти банковое отделение от необходимости прекратить платежи. В газете «Glоbе» мы читаем:

«В высшей степени маловероятно, чтобы причины, вызвавшие наше теперешнее процветание, продолжали действовать в таких же масштабах. Отрицательные последствия уже сказались в Манчестере, где некоторые крупные фирмы были вынуждены сократить объем своего производства… Все отделы фондовой биржи находятся в состоянии сильной депрессии. В торговле железнодорожными акциями царит паника… Отлив золота на континент продолжается, и в ближайшие день или два почти полмиллиона отправятся морем в С.-Петербург… Одна из причин, побуждающих его (банк) экономить свои запасы металлических денег, заключается, вероятно, в желании оказать канцлеру казначейства помощь в размере семи или восьми миллионов, которые ему потребуются для расчетов с владельцами облигаций Компании Южных морей и другими недовольными».

«Моrning Роst» от 13 сентября сообщает из Манчестера:

«Торговля тканями и пряжей идет вяло, цены на все виды фабричных изделий едва удерживаются на прежнем уровне. Отсутствие спроса почти на всех заграничных рынках и ожидаемые финансовые затруднения внутри страны — вот что главным образом привело к создавшемуся положению вещей, которое следует признать в высшей степени ненормальным, если сопоставить его с повсеместно распространяемыми сообщениями о процветании».

Та же газета от 15 сентября следующим образом заканчивает передовую статью о накоплении элементов приближающегося кризиса:

«Мы предупреждаем коммерческие круги, что мы вступили в такую фазу, когда постоянная тщательность и осторожность являются непременными требованиями при основании и ведении предприятий. Помимо того, по нашему мнению, положение наших финансов полно еще более серьезных и трудно преодолимых опасностей, чем положение нашей торговли».

Из приведенных выше, дополняющих одно другое высказываний «Glоbе» и «Моrning Роst» следует, что в то время как, с одной стороны, происходит сокращение спроса, с другой — налицо избыток предложения. Фабриканты попытаются прикрыть свое отступление путем обострения конфликта между ними и рабочими. Репортер по вопросам промышленности и торговли пишет из Манчестера во вчерашнем номере «Моrning Сhrоniсlе»:

«Фабриканты начинают относиться совершенно безразличное достижению соглашения, так как они убеждены, что значительную часть фабрик, если не все фабрики, придется приостановить, прежде чем может быть урегулирован вопрос о заработной плате. В течение последних дней в различных частях фабричных округов по этому вопросу состоялись совещания предпринимателей. Ясно, что чрезмерные требования, предъявленные рабочими, а также неистовые попытки последних навязать свой диктат, заставляют фабрикантов позаботиться о создании общего объединения для самозащиты».

В статье по финансовому вопросу, опубликованной в «Тimеs», мы читаем:

«Хозяева организуют союзы самозащиты во всех округах: только за последние пять дней в Аштоне, Стей-либридже, Хайде и Глоссопе около 100 фирм поставили свои подписи под актом об основании такого союза. В Престоне фабриканты взяли на себя суровое обязательство: оказать сопротивление рабочим путем закрытия своих фабрик на три месяца».

Согласно телеграфным сообщениям из Марселя, цены на пшеницу снова повысились на 2 франка 25 сантимов за гектолитр. Повышение процентов на облигации казначейства, о чем объявлено в «Моnitеur», произвело самое неблагоприятное впечатление на бирже; это мероприятие повсеместно рассматривается как признак того, что правительство нуждается в деньгах. Поговаривают о займе, к заключению которого правительство вынуждено будет прибегнуть. Министр финансов {Бино. Ред.} разослал большому количеству землевладельцев циркуляр, предлагающий им уплатить налоги за полгода вперед, в знак благодарности за те большие благодеяния, которые им оказало теперешнее правительство, а также за то, что оно подняло стоимость их земельной собственности. «Это, — замечает газета «Оbsеrvеr», — начало конца».

В одной из предыдущих статей я говорил о жизненно важном значении железных дорог для Индии. Сейчас я считаю уместным сообщить о появившихся в печати новейших сведениях относительно развития и дальнейших перспектив строительства железнодорожной сети. Первой индийской железной дорогой была ныне уже действующая линия между Бомбеем и Тханой. Другая железнодорожная линия будет теперь проведена из Калькутты в Раджма-хал на Ганге, протяжением в 180 миль; далее она пойдет по правому берегу реки к Патне, Бенаресу и Аллахабаду. Из Аллахабада она пройдет через Доаб в Агру и оттуда в Дели. Таким образом, она пересечет пространство в 1100 миль. Предполагается установить паровые паромы через Сон и Тунону, чтобы в конечном счете довести калькуттскую линию от Дели до Лахора. В Мадрасе предполагается в ближайшие дни начать строительство железнодорожной линии, которая, следуя на протяжении 70 миль прямо на запад, разделится далее на два ответвления: одно пойдет вдоль Гатов и конечным пунктом его будет Каликут, другое будет проведено через Беллари и Пуну до Бомбея. Завершающим звеном этого костяка будущей железнодорожной сети явится железная дорога Бомбей — Барода — Центральная Индия, для сооружения которой уже сейчас производятся предварительные геодезические работы с санкции Совета директоров. Эта железнодорожная линия пройдет из Бомбея через Бароду в Агру, где она соединится с железнодорожной магистралью Калькутта — Дели, благодаря чему Бомбей — столица Западной Индии и лучший порт всего Индостана для сообщения с Европой — будет связан с одной стороны с Калькуттой, а с другой — с Пенджабом и северо-западными провинциями. Инициаторы этого плана намереваются также провести ветки в крупные хлопковые районы во внутренних частях страны. В то же время принимаются меры, чтобы распространить по всему Индостанскому полуострову телеграфную сеть.

Написано К. Марксом 20 сентября 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3889, 4 октября 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке полностью публикуется впервые.

К. МАРКС. ЗАПАДНЫЕ ДЕРЖАВЫ И ТУРЦИЯ. — СИМПТОМЫ ЭКОНОМИЧЕСКОГО КРИЗИСА.

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Страница из книжки Женни Маркс с пометками об отправке статей Маркса и Энгельса в «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе».

Лондон, пятница, 23 сентября 1853 г. Газета «Glоbе» в номере от 20 сентября отрицает достоверность содержащегося в «Jоurnаl dеs Dеbаts» утверждения относительно миссии г-на Рива, а «Тimеs» перепечатал в среду статью из «Glоbе» под заголовком «Gоbеmоuсhеriе» {«В расчете на простаков». Ред.}, обвиняя французскую печать в распространении уток. Но разве передовая статья самого «Тimеs», разобранная мной в моей последней статье, не подтверждает целиком сообщение «Jоurnаl dеs Dеbаts»? Разве появилось какое-нибудь опровержение в парижском «Моnitеur»? Разве газета «Аssеmblее nаtiоnаlе» не повторила в тот самый день, когда «Glоbе» уличал во лжи «Dеbаts», что.

«лорд Редклифф должен был уведомить султана, что если он не возьмет обратно предложенных им изменений, то английская эскадра войдет в Дарданеллы и французская эскадра не замедлит последовать за ней»?

Разве «Тimеs», перепечатывая из «Glоbе» опровержение французской версии, прямо не заявил в том же номере, что.

«Англия и Франция могут вмешаться в русско-турецкий конфликт только на условиях, предложенных четырьмя союзными державами и принятых Россией, — независимо от того, приемлемы эти условия для турецкого высокомерия или нет»?

Разве газета «Моrning Роst» не сообщала нам еще до появления «Jоurnаl dеs Dеbаts» в Лондоне, что.

«по получении ответа русского императора на предложение об изменениях в Венской ноте немедленно состоялось совещание представителей великих держав, пославшее 4-го сего месяца курьера в Константинополь с определенными сообщениями Дивану, которые, можно надеяться, заставят Порту принять Венскую ноту»?

И, наконец, в одной сегодняшней утренней газете мы читаем:

«Г-н Рив направлен в Константинополь; он доставит несколько депеш от лорда Кларендона лорду Стратфорду де Редклиффу; между Ривом и министерством иностранных дел существует самая тесная связь, поскольку он является соединительным звеном между Даунинг-стрит и Принтинг-хаус-сквер».

Верно и то, что со времени последних разоблачений, сделанных французской прессой, восточный вопрос опять принял совершенно новый оборот и что позорные решения английского министерства могут быть опрокинуты событиями вопреки всем его расчетам и надеждам.

Австрия отказалась от совместных выступлений со своими мнимыми союзниками. Венское совещание сорвано, по крайней мере на ближайшее время. Россия сбросила с себя маску, в которой она больше не видит надобности, и английское министерство оказалось вытесненным из своих последних укрепленных позиций.

«Лорд Абердин», — справедливо замечает «Livеrрооl-Соuriеr», — «рекомендовал, чтобы султан прибегнул к явному и низкому обману; чтобы участники венского совещания сделали в отношении ноты молчаливую оговорку; чтобы султан понял эту ноту в превратном смысле, — ибо условия ноты сами по себе ясны и определенны, — и чтобы державы были готовы в случае решительного отказа русского императора согласиться с изменениями, предложенными султаном, действовать так, как если бы согласие на эти изменения было дано».

Г-н Друэн де Люис предложил венскому совещанию послать Порте объяснительную ноту, составленную в таком же лицемерном духе, но граф Буоль отклонил это предложение, заявив, что оно «носит чересчур дружеский характер по отношению к Порте, что время совместных выступлений прошло и что теперь каждая держава может действовать по своему усмотрению». Таким образом, английское министерство лишилось возможности прикрываться общими решениями европейского ареопага, этой акционерной компании, которая исчезает по одному слову австрийского министра, будучи вызванной к жизни его же заклинанием. Сначала, до перехода русских войск через Прут, Австрия вообще не нуждалась в каком-либо совещании. После вступления России в Дунайские княжества Австрия уже больше не нуждалась в совещании, во всяком случае в совещании на прежних основах. С другой стороны, граф Нессельроде опубликовал два циркулярных послания, которые делают в дальнейшем невозможным продолжать оправдывать первоначальную Венскую ноту тайными «добрыми намерениями» или толковать ее наперекор ее буквальному смыслу.

Предложенные Портой изменения свели весь вопрос «к чисто словесному вопросу», — вопила вся правительственная печать.

Вовсе нет, заявляет Нессельроде. Царь толкует первоначальный текст ноты так же, как султан. Первоначальная нота никогда не была и не претендовала быть чем-то иным, кроме как вторым изданием ноты Меншикова, и мы твердо придерживаемся ее текста, полного текста и одного только текста. Правительственный орган «Glоbе», конечно, изумлен тем, что, как оказывается, царь и султан одинаково видят смысл первоначальной ноты «в окончательном признании тех требований, которые были предъявлены Россией и отклонены Турцией и которых не собирались (?) поддерживать четыре державы», и что «Россия настаивает на безусловном удовлетворении претензий, выдвинутых ею с самого начала». А почему бы ей на этом не настаивать? Раз она нашла в себе достаточно смелости выдвинуть их четыре месяца тому назад, почему ей отказываться от них сейчас, когда она уже выиграла первую кампанию?

Тот же самый «Glоbе», который несколько дней тому назад называл изменения, предложенные Турцией, схоластическим крючкотворством и ненужными тонкостями, вынужден теперь признать, что «русское толкование доказывает их необходимость».

Первая депеша Нессельроде еще не опубликована, но «Моrning Роst» уверяет нас, что в ней объявляется о «равноценности Венской ноты и ноты князя Меншикова». К этому «Glоbе», вечерняя газета, добавляет, что, согласно этой депеше,

«император считает, что Венская нота обеспечивает ему признание его требований к Турции и его влияние на турецкое правительство, в чем ему отказывала Порта при поддержке четырех держав и для противодействия чему она и обратилась к их посредничеству; мы узнаем также, что император никогда не намерен отказываться от своего права иметь дело непосредственно с Турцией, обходясь без посредников, которых он признавал лишь для вида».

Русский император никогда и для вида не признавал их в качестве посредников. Он разрешил трем из них плестись в хвосте Австрии, а самой Австрии дозволил явиться к нему в качестве смиренной просительницы.

Что касается второй депеши, отправленной из С.-Петербурга 7 сентября, опубликованной в берлинской «Zеit» 18 сентября и адресованной в Вену на имя барона Мейендорфа, то в ней Нессельроде совершенно правильно сообщает, что первоначальная нота была представлена ему австрийским посланником как «ультиматума, на который Россия обязалась дать свое согласие при непременном условии принятия его Портой без каких бы то ни было изменений, «Кто откажется воспринять это не иначе как свидетельство о лояльности императора?» Правда, он учинил небольшой «пиратский акт» по отношению к Дунайским княжествам: он вторгся в них, захватил их, обложил их налогами, управляет ими, разорил их, присвоил их себе, можно сказать, проглотил их, несмотря на все прокламации Горчакова. Но ведь это не так важно. Разве он вместе с тем «не сообщил по телеграфу, тотчас же по получении первого проекта ноты, о своем полном согласии с ним, не дожидаясь известий о том, одобрен ли он в Лондоне и в Париже?» Действительно, мог ли он сделать что-нибудь большее, нежели сообщить по телеграфу, что нота, продиктованная русским министром в Вене, не будет отвергнута русским министром в С.-Петербурге! Мог ли он сделать что-нибудь большее для Парижа и Лондона, нежели одобрить ноту, даже не дожидаясь их одобрения! И тем не менее он сделал большее. Проект ноты, о принятии которого он соблаговолил известить по телеграфу, был «изменен» в Париже и Лондоне. И что же? «Взял ли он обратно свое согласие, создал ли он хотя бы малейшее затруднение?» Правда, по его собственному утверждению, нота «в ее окончательном виде» является не более и не менее как «равноценным вариантом ноты князя Меншикова». Но этот равноценный вариант при всем том «отличается» от своего оригинала. А разве он «не поставил условием принятие ноты Меншикова без всяких изменений»? Разве он не мог бы «на одном этом основании отказаться от рассмотрения новой ноты»? Но он этого не сделал. «Можно ли было проявить большее миролюбие?» Ультиматум венского совещания его ни в какой мере не касается; это дело самого совещания. «Его дело — подумать о тех проволочках, которые последуют» из-за отказа султана принять ультиматум. Он же, со своей стороны, ничего не имеет против того, чтобы продолжать занимать в течение нескольких месяцев Дунайские княжества, где его войска безвозмездно получают обмундирование и продовольствие.

Одесса не пострадала от того, что устье Дуная оказалось блокированным, а если оккупация Дунайских княжеств и способствует вздорожанию пшеницы на лондонском Марклейне[286], то это только облегчит возвращение нечестивых империалов в святую Русь. Поэтому Австрия и другие державы должны.

«прямо и твердо заявить Порте, что, после того как они тщетно пытались открыть ей единственный путь, который мог бы привести к немедленному восстановлению ее отношений с нами, они отныне умывают руки в этом деле».

Державы достаточно сделали для султана, открыв царю путь к Дунаю и преградив путь к Черному морю союзной эскадре. «Августейший повелитель» графа Нессельроде клеймит далее «воинственные замыслы, которые, по-видимому, воодушевляют сейчас султана и большинство его министров». Он, со своей стороны, разумеется, предпочел бы, чтобы султан не горячился, чтобы канонеркам он противопоставлял мирные предложения, а казакам — учтивые фразы. «Он исчерпал меру возможных уступок, между тем как Порта не сделала еще ни одной уступки. Его величество не может идти дальше по этому пути». Несомненно, царь не может идти дальше, не перейдя через Дунай. Нессельроде резюмирует всю свою аргументацию в следующей искусной дилемме, от которой никак не отвертишься. Либо изменения, предложенные Портой, не имеют никакого значения, либо они какое-то значение имеют. Если они не имеют никакого значения, почему Порта настаивает на них? А если они имеют какое-то значение, «вполне понятно, что мы отказываемся их принять».

«Эвакуация Дунайских княжеств, — заявил лорд Кларендон, — есть предварительное sinе quа nоn {непременное условие. Ред.} всякого соглашения». Как раз наоборот, — возражает Нессельроде. «Соглашение», то есть приезд турецкого посла для вручения австрийской ноты без всяких изменений, «есть предварительное sinе quа поп эвакуации Дунайских княжеств».

Одним словом, великодушный царь готов прекратить канитель с венским совещанием, так как оно ему больше не нужно для окончания его первой кампании; но тем крепче он будет держать в своих руках Дунайские княжества, так как это ему необходимо, чтобы начать вторую кампанию.

Если верно полученное сегодня по телеграфу сообщение о возобновлении совещания, державы повторят в адрес Николая песенку, которой парижская толпа приветствовала Александра:

Vivе Аlехаndrе,
Vivе lе rоi dеs rоis,
Sаns riеn рrеtеndrе
Il nоus dоnnе dеs lоis.
{О царь царей Александр!
Мы славим имя его,
Он нам дарует законы,
Взамен не прося ничего. Ред.}

Впрочем, сам царь уже не властен, как прежде, над восточными осложнениями. Султан был вынужден вызвать старый фанатизм и побудить снова двинуться на Европу грубые воинственные племена Азии, которых не успокоишь ни дипломатическими нотами, ни трафаретной ложью; и даже в дерзкой московитской ноте чувствуется что-то вроде опасения того «воинственного духа», которым охвачен Стамбул. В своем манифесте к мусульманам султан объявил, что России не будет больше сделано ни одной уступки. Как сообщают, депутация улемов[287] обратилась к султану с требованием либо отречься от престола, либо объявить войну без дальнейшего промедления. Разногласия в Диване достигли крайнего напряжения, и склоняющее Диван к миру влияние Решид-паши и Мустафа-паши начинает уступать влиянию сераскира {военного министра. Ред.} Мехмед-Али.

Так называемая радикальная лондонская печать проявляет прямо-таки невероятное недомыслие. Заявив несколько дней тому назад, что «законы Англии должны быть со всей их карающей силой применены персонально к четырем изменникам» (Абердину, Кларендону, Пальмерстону и Расселу), «Моrning Аdvеrtisеr» во вчерашнем номере заканчивает одну из своих передовиц следующими словами:

«Лорд Абердин должен поэтому уступить место своему преемнику. Нужно ли называть этого преемника? Есть только один человек, на которого страна взирает в этот ответственный момент как на лицо, достойное стать у кормила правления. Этот человек — лорд Пальмерстон».

Если редакторы «Моrning Аdvеrtisеr» не способны следить за событиями и фактами, то им следовало бы хотя бы следить за статьями г-на Уркарта, печатающимися изо дня в день в их же собственной газете.

Во вторник вечером был созван митинг жителей Шеффилда по их требованию, адресованному к мэру города, с целью «обсудить современное неурегулированное и неудовлетворительное состояние восточного вопроса и целесообразность подачи петиции правительству по этому поводу». Такой же митинг должен состояться в Стаффорде. Делается много других попыток организовать публичные демонстрации против России и министерства «всех талантов». Но внимание общества пока в основном поглощено учетным процентом, хлебными ценами, забастовками, неблагоприятными коммерческими прогнозами, а еще больше холерой, которая уже свирепствует в Ньюкасле и борьба с которой ведется при помощи разъяснительных циркуляров лондонского Совета по охране здоровья., Издан указ от имени королевы и Тайного совета о том, что на ближайшие шесть месяцев по всему королевству вступают! в силу предписания закона об эпидемических заболеваниях; в Лондоне и других крупных городах делаются спешные приготовления для принятия надлежащих мер против надвигающегося бедствия. Если бы я разделял взгляды г-на Уркарта, я сказал бы, что холера прислана в Англию царем с «секретной миссией» уничтожить последние остатки того, что называется англосаксонским духом.

Поразительная перемена произошла в промышленных округах за последние четыре недели. В июле и в начале августа на горизонте было лишь одно безоблачное процветание; обстановку омрачали лишь тень, исходившая от отдаленной тучки— восточного вопроса и, пожалуй, в большей степени, опасения, как бы недостаток рабочих рук не помешал нашим хлопчатобумажным лордам использовать до конца неиссякаемый источник рисовавшихся им прибыльных дел. Восточный конфликт как будто был улажен; урожай мог, конечно, оказаться не совсем удовлетворительным, но на то ведь и существует свобода торговли, чтобы держать цены на низком уровне с помощью неистощимых американских, черноморских и балтийских запасов. Изо дня в день спрос на промышленные товары возрастал. Калифорния и Австралия оплодотворяли британскую промышленность потоками своего золота. «Тimеs», позабыв про Мальтуса и про свои собственные недавние разглагольствования о перенаселении, всерьез пустился в обсуждение вопроса, не приведет ли недостаток рабочих рук и вызванное им повышение заработной платы к росту — в определенной пропорции — издержек производства английских промышленников и не прекратится ли в результате этого процветание промышленности и торговли, если только с континента не будут доставлены рабочие-переселенцы. Рабочему классу, по уверениям предпринимателей, жилось чересчур хорошо, настолько хорошо, что он в своих требованиях преступил всякие пределы, его «бесстыдство» становилось несноснее с каждым днем. Но это уже само по себе свидетельствовало об огромном, неслыханном процветании, переживаемом страной; а что могло послужить причиной этого процветания, как не свобода торговли! Но самое ценное заключалось в уверенности, что вся эта гигантская торгово-промышленная деятельность покоится на здоровых началах, что в ней нет места биржевому ажиотажу и необузданной спекуляции. Так утверждали в один голос английские промышленники, и они действовали в соответствии с этой точкой зрения: они строили сотни фабрик, заказывали паровые машины в тысячи лошадиных сил, заказывали тысячи ткацких станков и сотни тысяч веретен. Никогда еще машино- и станкостроение не было такой прибыльной отраслью производства, как в 1853 году. Предприятия, понесшие тяжелый ущерб во всех своих звеньях в результате большой забастовки 1851 г.[288], восстановили теперь свое положение и даже улучшили его, и я мог бы назвать не одну первоклассную и широко известную машиностроительную фирму, которая никогда не оправилась бы от удара, нанесенного ей рабочими-машиностроителями во время упомянутой большой стачки, если бы не это небывалое деловое оживление.

Приходится, однако, констатировать, что на ясном небе процветания в настоящий момент появились мрачные тучи. Этому, без сомнения, в известной степени способствовал тот оборот, который принял восточный конфликт, но влияние этого обстоятельства на внутреннюю, американскую и колониальную торговлю все же весьма незначительно. Повышение учетного процента не причина, а скорее симптом того, что «гнило что-то в королевстве датском»{23}. Что касается неурожая и вздорожания предметов продовольствия, то тут мы несомненно имеем причины, которые понизили и еще сильнее понизят спрос на промышленные товары на рынках, подверженных действию этих причин, и в первую очередь на внутреннем рынке, этом оплоте британской промышленности. Однако повышение цен на продовольствие в настоящий момент в большинстве районов Англии и Шотландии пока еще компенсируется целиком или почти целиком повышением заработной платы, так что едва ли можно говорить о том, что уже произошло значительное падение покупательной способности потребителя. Повышение заработной платы привело к увеличению издержек производства в тех отраслях, в которых преобладает ручной труд; но благодаря большому спросу рост цен почти на все промышленные товары к августу значительно опередил рост издержек производства. Все перечисленные причины содействовали, конечно, ослаблению деловой жизни, но одних этих причин все же еще недостаточно, чтобы объяснить ту всеобщую тревогу, которая охватила деловые сферы промышленных округов.

Ведь это факт, что чары фритредерских иллюзий начинают рассеиваться и отважные промышленные авантюристы начинают смутно осознавать, что вопреки их грезам в стране, где господствует свобода торговли, вовсе не исключены экономические потрясения, торговые кризисы и новое проявление перепроизводства. Что касается перепроизводства, то оно бывало, есть и должно быть, ибо «запасы товаров» — этот жупел газеты «Маnсhеstеr Guаrdiаn», — продолжают существовать и даже возрастают. Спрос на товары определенно падает, а предложение увеличивается с каждым днем. Из вновь построенных промышленных предприятий самые крупные по масштабу и количеству рабочих только теперь постепенно вводятся в действие. Недостаток рабочих рук, забастовки строителей, невозможность удовлетворить огромное количество заказов на машинное оборудование вызвали многочисленные непредвиденные задержки с пуском их в ход и отсрочили на время появление тех симптомов промышленного изобилия, которые без этого дали бы о себе знать уже раньше. Так, фабрика г-на Т. Солта близ Брадфорда, крупнейшее промышленное предприятие в мире, должна была начать работать только на этой неделе, и пройдет еще немало времени, прежде чем ее производственная мощь полностью выявит себя на рынке. Очень многие из новых крупных предприятий в Ланкашире смогут начать работу не раньше зимы, а результат этого нового огромного прироста производительных сил в полной мере скажется на рынках только весной и, может быть, даже позднее. Согласно последним сведениям из Мельбурна и Сиднея, в импортной торговле наблюдается значительный спад, отправка многих грузов откладывается на неопределенный срок. Что же касается безудержной спекуляции [оvеr-sресulаtiоn], то мы еще часто будем слышать о ней, когда будут опубликованы отчеты. Спекуляция распространилась в последнее время на такое множество самых разнообразных товаров, что она теперь меньше бросается в глаза, чем прежде, несмотря на то, что идет полным ходом.

Написано К. Марксом 23 сентября 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3892, 7 октября 1853 г.

Подпись: Карл Маркс.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

К. МАРКС. ПАНИКА НА ЛОНДОНСКОЙ БИРЖЕ. — ЗАБАСТОВКИ[289]

Лондон, вторник, 27 сентября 1853 г. Известие о том, что соединенные эскадры прошли Дарданеллы, в сочетании со слухами об изменениях в составе министерства и о затруднениях в торговле, вызвало в субботу настоящую панику на лондонской фондовой бирже.

«Было бы весьма нелегкой задачей описать положение с английскими ценными бумагами или охарактеризовать те сцены, которые, как правило, разыгрывались на фондовой бирже. Редко можно наблюдать подобное возбуждение, и хорошо, что это бывает нечасто… Вероятно мы не преувеличим, если скажем, что игра на понижение идет теперь почти в таких же масштабах, как это имело место во время французской революции… На этой неделе ценные бумаги шли по курсу 911/2%; на таком низком уровне они не были с 1849 года… Железнодорожные акции непрерывно падают».

Так пишет правительственная газета «Оbsеrvеr». Все наиболее солидные железнодорожные акции продаются на 68–80 шилл. дешевле по сравнению с их ценой на прошлой неделе. Что касается внезапного наводнения рынка акциями, то само по себе оно еще ни о чем серьезном не говорит, поскольку одни только спекулянты на текущих курсах в любой момент могут произвести переполох на бирже и запугать bоnа fidе {честных, добропорядочных. Ред.} держателей акций. Но поскольку сильное колебание курса ценных бумаг, даже если оно носит чисто спекулятивный характер, совпадает с общими симптомами торгового кризиса, оно будет иметь весьма пагубные последствия. При всех обстоятельствах эта паника на денежном рынке обрекает на провал все проектируемые на будущее государственные займы, в особенности австрийские. Более того, капиталистам приходит на память, что в 1811 г. Австрия платила в качестве дивидендов по своим обязательствам всего 1 шилл. 71/4 пенса за фунт; что несмотря на искусственное увеличение доходов Австрии с 12000000 до 18000000 ф. ст., достигнутое путем огромного усиления налогового бремени в Венгрии и Ломбардии после 1849 г., ее ежегодный дефицит в среднем составляет больше четверти всех ее доходов; что с 1846 г. государственный долг Австрии вырос на 50000000 ф. ст. и что от очередного банкротства ее спасла лишь корыстная снисходительность сынов Израиля, которые все еще надеются освободить свои сундуки от скопившейся в них груды австрийских бумаг.

«Торговля до некоторой степени вышла за пределы своих возможностей», — пишет «Оbsеrvеr», — «и наши коммерческие обязательства отчасти превысили наши средства».

«Моrning Роst» восклицает:

«Незачем дольше обходить этот вопрос, ибо хотя предстоящий кризис будет отличаться некоторыми благоприятными особенностями, которых не было в 1847 г., для каждого вдумчивого наблюдателя, следящего за ходом событий, должно быть ясно, что дела теперь приняли, мягко выражаясь, крайне неприятный оборот».

Золотой запас Английского банка вновь уменьшился на 338954 ф. ст., а его резервный фонд банкнот, то есть ценные бумаги, предназначенные для учетных операций, составляет всего семь миллионов, иначе говоря сумму, которая целиком нужна канцлеру казначейства для уплаты строптивым держателям облигаций Компании Южных морей. О состоянии хлебного рынка мы узнаем из последнего номера «Маrк-Lаnе Ехрrеss» следующее:

«В течение ряда лет при средних урожаях мы ежегодно потребляли несколько миллионов квартеров импортной пшеницы. Какое же количество ее нам потребуется при нынешних условиях? Сбор пшеницы в этом году в лучшем случае составит не более трех четвертей среднего сбора, к тому же ни одна из прочих культур не дала излишков урожая. Картофель серьезно пострадал от болезни и ввиду его непригодности для длительного хранения так усиленно потребляется, что в скором времени будет ощущаться недостаток в этом продукте питания. Наше потребление стало таким огромным, что несмотря на импорт 3304025 квартеров зерна и 3337206 центнеров пшеничной муки за восемь месяцев, закончившихся 5 сентября, запасы зерна отнюдь нельзя назвать значительными… У нас, разумеется, нет никакого желания преувеличивать затруднения, с которыми может встретиться наша страна, но отрицать наличие этих затруднений было бы глупостью… Отчеты говорят о весьма неудовлетворительном урожае пшеницы; там, где был произведен пробный обмолот, во многих случаях полученное количество зерна едва превышает половину того, на что можно было рассчитывать».

В то время как на ясном небе торгового и промышленного процветания появились мрачные предвестники бури, забастовки все еще составляют и довольно долго будут составлять важную особенность нашего промышленного развития; правда, характер забастовок начал изменяться соответственно тем изменениям, какие происходят теперь в общем положении страны.

В Бери прядильщики вновь потребовали прибавки в 2 пенса с каждой тысячи мотков. Так как хозяева отказали им в этом, они прекратили работу; их примеру последуют ткачи, как только обработают имеющуюся у них на руках пряжу. В Престоне, где ткачи, которых поддерживают рабочие близлежащих округов, продолжают требовать десятипроцентной прибавки, шесть владельцев предприятий уже закрыли свои фабрики и остальные, по всей вероятности, последуют их примеру. Две тысячи рабочих, таким образом, уже лишились работы. В Блэкберне все еще бастуют механики чугунолитейного завода г-на Дикинсона. На одной фабрике в Уигане бастуют мотальщики, требуя прибавки в 1 пенни на 20 ярдов, а на другой фабрике отказались приступить к работе прядильщики, пока им не будет увеличена заработная плата. Обе фабрики закрылись. В том же месте происходит забастовка углекопов, охватившая около пяти тысяч человек. В среду вечером граф Крофорд и другие крупные шахтовладельцы из этой же округи уволили всех своих рабочих. После этого был созван многочисленный митинг углекопов в Скэйлс-Орчарде. В Манчестере все еще бездействуют 5000 ткацких станков, не говоря уже о мелких стачках — красильщиков бумазеи, красильщиков пряжи, валяльщиков, изготовляющих фетровые шляпы, и т. д. В Болтоне прядильщики хлопка проводят митинги, требуя повышения заработной платы. В Трентеме, Бриджуотере и других городах бастуют сапожники, в Глазго — извозчики, в Килмарноке — каменщики, в Олдеме угрожает забастовать полиция и т. д. В Бирмингеме гвоздильщики требуют десятипроцентной прибавки; плотники Вулвергемптона требуют шестипенсовой прибавки в день; лондонские плотники требуют такой же прибавки и т. д. Одновременно в главных промышленных центрах Ланкашира, Чешира, Дербишира и других графств рабочие устраивают открытые митинги и принимают решения относительно мер по оказанию помощи их голодающим братьям. Хозяева со своей стороны твердо решили закрыть на неопределенное время свои предприятия с тем, чтобы голодом принудить своих рабочих к подчинению.

«Мы видим», — пишет «Sundау Тimеs», — «что, вообще говоря, требуемая рабочими прибавка не превышает 6 пенсов в день; и, если учесть нынешние цены на продукты питания, трудно утверждать, что это требование является неразумным. Мы знаем, что существует мнение, будто одной из целей, которую ставят себе теперешние забастовщики, является получение своего рода коммунистической доли в действительных или предполагаемых прибылях предпринимателя; но сравнение между требуемым повышением заработной платы и вздорожанием предметов первой необходимости полностью опровергает это обвинение».

Когда рабочие требуют больше, чем стоят «предметы первой необходимости», когда они претендуют на «долю» в прибылях, созданных их же трудом, их обвиняют в коммунистических стремлениях. Что общего имеют цены на продукты питания с «вечным и высшим законом спроса и предложения»? В 1839, 1840, 1841 и 1842 гг., то есть в то время, когда цены на продукты питания непрерывно росли, заработная плата падала, до тех пор пока не достигла голодного уровня. «Заработная плата», — говорили в то время те же фабриканты, — «зависит не от цен на продукты питания, а от вечного закона спроса и предложения». «Sundау Тimеs» утверждает:

«Требования рабочих могут быть удовлетворены тогда, когда они предъявляются в почтительной форме».

Что общего имеет почтение с «вечным законом спроса и предложения»? Слыхал ли кто-нибудь о том, чтобы цена на кофе на Минсинг-лейн[290] повышалась оттого, что подобное требование «предъявлялось в почтительной форме»? Торговля человеческой плотью и кровью ведется теми же методами, что и торговля любым другим товаром, так, по крайней мере, предоставьте ей те же условия.

Движение за повышение заработной платы продолжается уже в течение шести месяцев. Сделаем попытку применить к нему критерий, признанный самими владельцами предприятий, — «вечный закон спроса и предложения». Или, может быть, нам следует считать, что вечные законы политической экономии подлежат такому же толкованию, как вечные мирные договоры, заключаемые Россией с Турцией?

Шесть месяцев тому назад рабочие — даже если бы они не пришли еще тогда к выводу, что их позиции, усилились благодаря возросшему спросу на их труд и непрерывной огромной эмиграции на золотые прииски и в Америку, — должны были убедиться в увеличении прибылей промышленников уже по тому всеобщему крику о процветании, который подняла буржуазная пресса, прославлявшая на все лады благодатное действие свободы торговли. Рабочие, разумеется, потребовали своей доли в этом, столь громко возвещенном процветании, но хозяева дали им жестокий отпор. Тогда рабочие объединяются в союзы, грозят забастовками и, в более или менее миролюбивом тоне, настаивают на своих требованиях. Повсюду, где происходят забастовки, предприниматели и их приспешники с церковных кафедр, с трибуны собраний и в печати разражаются неистовой бранью по поводу «наглости и глупости» тех, кто «подобным образом пытается диктовать условия». Но что же доказали забастовки, как не то, что рабочие предпочитают проверять соотношение между спросом и предложением собственным методом, вместо того чтобы полагаться на пристрастные заверения своих работодателей? При известных обстоятельствах для рабочего единственный способ удостовериться в том, действительно ли он получает рыночную стоимость своего труда[291], — это забастовка или угроза прибегнуть к забастовке. В 1852 г. разница между ценой сырья и ценой готового товара — например, разница между ценой хлопка-сырца и ценой пряжи, между ценой пряжи и ценой хлопчатобумажных изделий — в среднем была больше, а следовательно, и прибыли владельцев прядилен и промышленных предпринимателей вообще были выше, чем в 1853 году. Ни цена на пряжу, ни цены на готовые товары не поспевали затем до самого недавнего времени за ростом цен на хлопок. Так почему же предприниматели сразу не повысили заработную плату в 1852 году? Соотношение спроса и предложения не оправдывало такое повышение в 1852 г., утверждают они. Так ли это? Год тому назад незанятых рабочих было действительно больше, чем сейчас, но эта разница совершенно не пропорциональна тому внезапному и неоднократно повторявшемуся повышению заработной платы, которое с тех пор были вынуждены провести предприниматели в силу действия закона спроса и предложения, смысл которого был им разъяснен забастовками. Работающих фабрик, конечно, в настоящее время больше, чем в прошлом году, и много квалифицированных рабочих за этот год эмигрировало; но в то же время никогда еще наши «промышленные ульи» не получали такого пополнения фабричных рабочих за счет наплыва людей, занятых ранее в сельском хозяйстве или в других отраслях, как это было за последние двенадцать месяцев.

Дело в том, что «рабочие руки» как всегда слишком поздно обнаружили, что стоимость их труда уже много месяцев назад выросла на 30 %, и только тогда — не ранее лета прошлого года — они начали бастовать, требуя сначала 10 % прибавки, потом еще 10 % и так далее, разумеется, в пределах того, что они могли получить. Неизменный успех этих забастовок, способствуя их распространению по всей стране, явился лучшим доказательством их законности, а частое повторение забастовок в одной и той же отрасли промышленности, являвшихся делом одних и тех же «рабочих рук», которые требовали все новых прибавок, исчерпывающим образом показало, что, по закону спроса и предложения, рабочие уже давно имели право на более высокую заработную плату и не получали ее только потому, что предприниматели пользовались их неосведомленностью о положении на рынке труда. Когда же рабочие наконец уяснили себе это положение, то предприниматели, все это время проповедовавшие «вечный закон спроса и предложения», вернулись к доктрине «просвещенного деспотизма» и потребовали права поступать со своей собственностью как им заблагорассудится; они заявили в форме злобного ультиматума, что рабочие не знают сами, что для них хорошо, а что плохо.

Изменение в общих экономических перспективах должно привести и к изменению в положении рабочих и работодателей по отношению друг к другу. Внезапное наступление этой перемены совпало с многочисленными забастовками, которые уже начались, и с еще большим числом тех, которые еще подготовляются. Несмотря на депрессию, они, без сомнения, будут продолжаться и проходить под тем же лозунгом повышения заработной платы, ибо в ответ на заявление предпринимателя, что он не может увеличить заработную плату, рабочие сошлются на вздорожание продуктов; а оба эти довода имеют одинаковую силу. Однако, если, как я предполагаю, депрессия затянется, рабочие пострадают от нее сильнее всего, и им придется бороться — без шансов на успех — уже против снижения заработной платы. Но тогда их деятельность быстро перейдет в область политики, и новая организация — тред-юнионы, — завоеванная в ходе забастовок, приобретет для них огромное значение.

Написано К. Марксом 27 сентября 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3900, 17 октября 1853 г.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

Подпись: Карл Маркс.

Ф. ЭНГЕЛЬС. РУССКИЕ В ТУРЦИИ.

Так как война неизбежна и каждый прибывающий из Европы пароход может доставить известия о передвижениях армий и результатах сражений, то сейчас более чем когда-либо необходимо тщательно уяснить себе положение противников и соотношение их сил, а также различные обстоятельства, которые будут определять ход кампании. Такая потребность побуждает нас дать краткий анализ тех возможностей, которыми та и другая сторона располагают для наступления и обороны, а также тех основных стратегических соображений, которые, вероятно, будут влиять на решения командования воюющих сторон.

Русские войска, оккупировавшие Дунайские княжества, состояли вначале из двух пехотных корпусов и обычного количества резервной кавалерии и артиллерии. В состав русского пехотного корпуса входят три дивизии, то есть шесть бригад пехоты, несколько полков легкой кавалерии и одна артиллерийская бригада — всего около 55000 человек и приблизительно сто орудий. На каждые два пехотных корпуса имеются «резервный кавалерийский корпус» и известное количество резервной артиллерии, включая сюда тяжелую осадную артиллерию. Таким образом, первоначально оккупационная армия насчитывала, по штатному расписанию, приблизительно 125000 человек. Сейчас уже началась переправа через Прут третьего пехотного корпуса, и можно, следовательно, после всех необходимых вычетов, определять численность сосредоточенных на Дунае русских сил в 140–150 тысяч бойцов. Сколько из них в нужный момент окажется в состоянии стать в строй, зависит от санитарного состояния местности, от большей или меньшей расторопности русского интендантства и от иных обстоятельств подобного порядка, учесть которые, не будучи на месте, невозможно.

По всем данным, которыми мы располагаем, турецкая армия, противостоящая русским на Дунае, насчитывает самое большее 110–120 тысяч человек. До прибытия египетских контингентов численность ее по общему утверждению не превышала 90000. Таким образом, насколько мы можем судить, в численном отношении турецкая сторона заметно уступает русской. Что же касается действительного качества и боеспособности той и другой армий, то следует признать, что и в этом отношении превосходство равным образом на стороне русских. Правда, турецкая артиллерия, созданная прекрасными французскими и прусскими офицерами, пользуется хорошей репутацией, в то время как русские артиллеристы слывут не очень меткими стрелками; но зато, несмотря на все усовершенствования последнего времени, турецкая пехота не может идти в сравнение с русскими гренадерами, и турецким кавалеристам все еще недостает той дисциплины и упорства в бою, которые позволяют атаковать и во второй и в третий раз после того, как первая атака отбита.

Генералы той и другой стороны — сравнительно новые люди. Мы уже имели возможность рассказать нашим читателям о военных достоинствах русского командующего князя Горчакова и о причинах, побудивших императора назначить его на этот пост[292]. Он честный человек и ревностный защитник «особого предназначения» России, однако предстоит еще убедиться, сумеет ли он вести кампанию таких масштабов, как та, которая теперь начинается. Омер-паша, турецкий главнокомандующий — более известная фигура, и то, что мы о нем знаем, в общем говорит в его пользу. Его экспедиция в Курдистан увенчалась успехом, несмотря на трудные условия, а экспедиция в Черногорию была превосходно задумана и несомненно закончилась бы почти бескровной победой, если бы не вмешательство дипломатии[293]. Итак, главный козырь турок, возможно, будет состоять в превосходстве военного руководства; почти во всех остальных отношениях преимущество на стороне русских.

Несмотря на то, что войну объявили турки, и они, вероятно, более страстно, чем русские, жаждут первыми нанести удар; им, очевидно, как более слабой стороне, будет выгоднее предпринимать оборонительные действия, а русским — наступательные. При этом, разумеется, не принимаются во внимание шансы на успех, которые могли бы появиться в результате грубых ошибок в действиях того или другого командующего.

Если бы турки были достаточно сильны для того, чтобы предпринять наступление, их тактика была бы ясна. Им нужно было бы в таком случае ввести русских в заблуждение ложными маневрами на верхнем Дунае, быстро сосредоточить свои силы между Силистрией и Гирсовой, форсировать нижний Дунай и напасть на противника в том месте, где его позиция слабее всего, а именно, на узкой полосе земли, составляющей границу между Валахией и Молдавией, а затем, разделив русские войска в обоих княжествах на две части, сосредоточенным ударом отбросить корпус, расположенный в Молдавии, и разгромить другой корпус, который оказался бы изолированным и отрезанным в Валахии. Но поскольку у турок нет никаких шансов на успех при наступлении, они могли бы предпринять подобную операцию только в случае вопиющих промахов со стороны русского командующего.

Если русские захотят использовать возможность наступательных действий, то прежде чем проникнуть в сердце Турецкой империи, им предстоит преодолеть два естественных препятствия: сначала Дунай, а затем Балканы. Форсирование большой реки, даже на виду у неприятеля, является военным подвигом, настолько часто совершавшимся во время революционных и наполеоновских войн, что в настоящее время любой лейтенант может рассказать, как оно должно быть осуществлено. Несколько ложных передвижений, хорошо оснащенный понтонный парк, несколько батарей для прикрытия мостов, тщательно продуманные мероприятия для обеспечения отступления и храбрый авангард — вот, примерно, все необходимые для этого условия. Но переход через высокий горный хребет, в особенности при таком ограниченном количестве перевалов и годных дорог, как на Балканах, — куда более серьезная операция. А когда еще горная цепь тянется параллельно реке, на расстоянии не более 40–60 миль от нее, — а именно на таком расстоянии Балканы отстоят от Дуная, — это еще больше осложняет дело, так как войска, потерпевшие поражение в горах, могут быть в результате энергичного преследования отрезаны от своих мостов и сброшены в реку еще до того, как подоспеет помощь; армия, разбитая таким образом в большом сражении, погибла бы неминуемо. Именно в этой близости Дуная к Балканам и в их параллельном расположении и заключается естественная военная сила Турции. Балканский хребет, от македоно-сербской границы до Черного моря, то есть собственно Балканы, «Vеliкi Ваlкаn» {«Великие Балканы». Ред.}, имеет пять перевалов; два из них расположены на больших трактах, или вернее на дорогах, которые в Турции называются этим именем. Это— Ихтиманский перевал на дороге из Белграда через Софию, Филиппополь, Адрианополь к Константинополю, и перевал Добрал на дороге из Силистрии и Шумлы. Остальные три перевала, из которых два находятся между вышеупомянутыми, а третий — ближе к Черному морю, можно считать непроходимыми для большой армии и войсковых обозов. Через них могут пройти лишь более мелкие военные отряды, возможно даже легкая полевая артиллерия, но они не могут быть использованы как операционные и коммуникационные линии главных сил армии вторжения.

В 1828 и 1829 гг. русские войска действовали на линии Силистрия — перевал Добрал — Адрианополь — Айнадшик, и, поскольку это кратчайший и наиболее прямой путь от русской границы к столице Турции, он действительно является наиболее естественным для любой русской армии, которая движется с севера, которую поддерживает флот, безраздельно господствующий на Черном море, и которая ставит себе целью быстро закончить кампанию победоносным маршем на Константинополь. Чтобы пройти по этой дороге, русская армия, форсировав Дунай, должна овладеть сильной позицией, прикрываемой с флангов двумя крепостями — Шумлой и Варной, — блокировать или взять обе эти крепости и затем перейти Балканы. В 1828 г. турки на этой позиции рискнули своими главными силами. Они были разбиты у Кулевчи; Варна и Шумла пали, оборона Балкан была слаба, и русские достигли Адрианополя, правда, весьма обессиленные, но не встречая больше сопротивления, так как турецкая армия совершенно разложилась и для защиты Константинополя не было в наличии даже бригады. Турки в этом случае допустили большую ошибку. Любому офицеру должно быть ясно, что защищать горную цепь следует не на оборонительной позиции, расположенной впереди нее, и не распыляя обороняющуюся армию для блокирования всех проходов; напротив того, следует занять центральную позицию позади горной цепи, ведя наблюдение за всеми проходами и, выждав, когда намерения противника ясно определятся, наносить сосредоточенные удары по передовым колоннам при выходе их из ущелий, прорезающих горный хребет. Наличие сильной позиции, расположенной поперек операционной линии русских в районе между Варной и Шумлой, побудило турок дать решающее оборонительное сражение именно в этом месте, тогда как им следовало бы дать его, еще больше сосредоточив силы и имея дело с противником, неизбежно ослабленным болезнями и отставанием отдельных частей, только на Адрианопольской равнине.

Таким образом мы видим, что при обороне линии Силистрия — Адрианополь переправу через Дунай нужно защищать, не отваживаясь на решающее сражение. Последующее сопротивление нужно оказать за Шумлой и Варной, а не между ними, причем на решающее сражение можно пойти лишь в том случае, если шансы на победу весьма велики. Далее должно следовать отступление за Балканы, причем для охраны перевалов необходимо оставить отряды, способные оказывать сопротивление противнику до тех пор, пока это окажется возможным без вступления в решающую схватку. Русские тем временем будут растрачивать свои силы на осаду крепостей и, — если они последуют своей предыдущей практике, — они снова будут брать их штурмом, то есть понесут при этом значительные потери, ибо для русской армии характерен следующий примечательный факт: ей до сих пор никогда не удавалось без посторонней помощи провести регулярную осаду. Недостаток в опытных инженерах и артиллеристах, невозможность создать в варварской стране большие военные склады и надлежащие осадные средства, или хотя бы доставлять, преодолевая огромные пространства, имеющиеся материалы — все это всегда вынуждало русских брать любой укрепленный пункт штурмом после непродолжительного, мощного, но редко достаточно эффективного артиллерийского обстрела. Таким путем Суворов взял Измаил и Очаков[294]; таким же образом в 1828 и 1829 гг. русские штурмовали турецкие крепости в Европе и в Азии; и таким же путем в 1831 г. они овладели Варшавой. В любом случае русская армия достигнет балканских перевалов, будучи уже ослабленной, в то время как у турок хватит времени стянуть со всех сторон свои войска. Если вторгшийся противник не будет отброшен ударом всей турецкой армии при попытке перехода через Балканы, то решающее сражение можно будет дать под стенами Адрианополя, а если и в этом случае турки потерпят поражение, то, по крайней мере, можно будет констатировать, что они целиком использовали все представлявшиеся им возможности.

Но при нынешних обстоятельствах победа русских под Адрианополем не может иметь сколько-нибудь решающего значения. Британская и французская эскадры находятся у Константинополя, и перед лицом такой силы ни один русский командующий не сможет двинуться на эту столицу. Русские, остановленные у Адрианополя, лишенные поддержки своего флота, который к тому же и сам оказался бы под угрозой, стали бы вскоре нести огромные жертвы, теряя тысячи людей от болезней, и были бы вынуждены отступить за Балканы. Таким образом, даже одержав победы, они потерпели бы неудачу в достижении своей главной цели в войне. Есть, однако, еще одна операционная линия, которую они могли бы выбрать и, пожалуй, с большей выгодой для себя. Эта линия идет вдоль дороги от Видина и Никопола через Софию на Адрианополь. Если отбросить политические соображения, то ни одному здравомыслящему русскому генералу не пришло бы в голову следовать этим путем. Но пока Россия может рассчитывать на Австрию, пока появление русской армии поблизости от сербской границы в сочетании с русскими интригами в Сербии может вызывать повстанческое движение в этой стране, а также в Черногории и среди греко-славянского населения, преобладающего в Боснии, Македонии и Болгарии, пока о завершающей операции чисто военной кампании, о взятии Константинополя, не может быть и речи из-за присутствия там европейского флота, — до тех пор этот план кампании будет единственным, который русские могут принять с большими шансами на успех; принимая его, они избегнут решительных военных действий со стороны Англии и Франции, которые мог бы вызвать слишком откровенный поход на Константинополь.

Действительно, из нынешней дислокации русской армии явствует, что существует что-то вроде этого плана. Правое крыло армии растянуто до Крайовы близ западной границы Валахии, и ее боевые порядки в целом оказались сдвинутыми вверх по Дунаю. Так как этот маневр полностью исключает предположение, что операционная линия будет проходить через Силистрию и Шумлу, то целью его может быть только установление связи русских с Сербией, этим центром славянской национальности и православия в Турции. Удерживание оборонительной позиции на нижнем Дунае — в сочетании с наступлением через верхний Дунай на Софию — было бы вполне обеспеченным делом при условии поддержки Австрии и одновременного развертывания движения за национальную независимость среди проживающих в Турции славян; а такое движение вернее всего может быть вызвано походом русской армии в самый центр славянских областей Турции. Таким путем царь гораздо легче и менее вызывающим образом добьется того, на что он претендовал в течение всего конфликта, а именно — организации всех проживающих в Турции славян в отдельные княжества, какими являются ныне Молдавия, Валахия и Сербия. При номинальном суверенитете султана в Болгарии, Черногории и Македонии и фактическом протекторате над ними царя, европейские владения Турции свелись бы к окрестностям Константинополя, и она лишилась бы Албании — питомника ее солдат. Это было бы для России куда лучшим результатом, чем если бы она одержала решительную победу под Адрианополем, за которой последовало бы топтание ее армии на одном месте. Судя по всему, она собирается сделать попытку добиться именно такого результата. Трудно сказать, ошибается ли она, полагаясь на славянское население Турции, хотя не было бы ничего удивительного, если бы все оно высказалось против нее.

Написано Ф. Энгельсом 29 сентября 1853 г.

Напечатано в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» № 3900, 17 октября 1853 г. в качестве передовой.

Печатается по тексту газеты.

Перевод с английского.

На русском языке публикуется впервые.

К. МАРКС. ЛОРД ПАЛЬМЕРСТОН[295]

Написано К. Марксом в октябре — начале декабря 1853 г.

Напечатано в «Тhе Реорlе's Рареr» №№ 77, 78. 79, 80, 81, 84, 85 и 86; 22 и 29 октября, 5, 12 и 19 ноября, 10, 17 и 24 декабря 1853 г. за подписью: Д-р Маркс; в неполном виде опубликовано в качестве передовых в газете «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» №№ 3902, 3916, 3930 и 39 73; 19 октября, 4 и 21 ноября 1853 и 11 января 1854 г., а также отдельными брошюрами, вышедшими в Лондоне в 1853–1854 гг.

Печатается по тексту «Тhе Реорlе's Рареr», сверенному с текстом газеты «Nеw-Yоrк Dаilу Тribunе» и с текстами отдельных брошюр.

Перевод с английского.

Собрание сочинений. К. Маркс, Ф. Энгельс, том 9

Часть страницы «Реорlе's Рареr» с первой статьей К. Маркса из серии «Лорд Пальмерстон».

СТАТЬЯ ПЕРВАЯ{24}

Руджьеро все снова и снова пленяется ложными прелестями Альчины, за которыми, как он знает, скрывается старая ведьма —

«Без глаз и без зубов, без вкуса, без всего»{25}.

Странствующий рыцарь не может не влюбиться в нее снова, хотя и знает, что она превратила всех своих прежних поклонников в ослов и других животных. Английская публика — новый Руджьеро, и Пальмерстон — новая Альчина. Хотя Пальмерстону уже под семьдесят и он с 1807 г. почти непрерывно подвизается на политической арене, он умудряется всегда придавать себе прелесть новизны, снова и снова возбуждать все те надежды, которые обычно возлагаются на неискушенных, многообещающих юношей. И хотя он уже стоит одной ногой в могиле, все еще считают, что его настоящая карьера — впереди. Если бы он завтра умер, вся Англия с удивлением узнала бы, что он уже целых полвека был министром.

Если он не для всякого дела хорош как государственный деятель, то, по крайней мере, как актер он годится для любой роли. Ему одинаково хорошо дается как комический, так и героический стиль, как пафос, так и фамильярный тон, как трагедия, так и фарс, впрочем, фарс, пожалуй, больше всего соответствует его душевному складу. Он не первоклассный оратор, но совершенный полемист. Обладая удивительной памятью, большим опытом, непревзойденным тактом, никогда не изменяющим ему рrеsеnсе d'еsрrit {присутствием духа, находчивостью. Ред.}, гибкостью светского человека, будучи тончайшим знатоком всех парламентских махинаций, интриг, партий и деятелей, он великолепным образом и с приятной непринужденностью действует при сложных обстоятельствах, приспосабливаясь к предрассудкам и используя впечатлительность своей публики. При этом его циничная наглость служит ему защитой от всяких неожиданностей, его эгоизм и ловкость предохраняют его от всяких признаний в порыве откровенности; его крайняя фривольность, его полное равнодушие, его аристократическая пренебрежительность оберегают его от запальчивости. Своими исключительно удачными шутками он умеет всех расположить в свою пользу. Никогда не теряя самообладания, он постоянно оставляет разгоряченного противника в дураках. Если он и неспособен овладеть каким-нибудь предметом, то все же умеет им играть, а если ему недостает общих воззрений, то зато он всегда готов плести изящный узор из общих фраз.

Наделенный беспокойным, неутомимым духом, он не терпит бездействия и жаждет если не деятельности, то хотя бы возбуждения. Такая страна, как Англия, естественно, доставляет ему возможность действовать в любом уголке земного шара. То, к чему он стремится, является не самим успехом, а лишь его видимостью.

Если он ничего не может сделать, то он что-либо изобретает. Когда он не осмеливается вмешаться, он играет роль посредника. Если он не способен помериться силами с сильным врагом, он создает себе врага слабого.

Не будучи человеком широких планов, далеко идущих комбинаций, не преследуя никаких великих целей, он ввязывается в затруднения только для того, чтобы затем эффектно из них выпутываться. Ему нужны осложнения, ибо они дают ему возможность проявить свою деятельность, и, если их не оказывается налицо, он сам их создает. Он находит наслаждение в мнимых конфликтах, в мнимых битвах с мнимыми противниками, в обменах дипломатическими нотами, в приказах к отплытию судов, пока, наконец, вся эта суматоха не заканчивается для него бурными парламентскими дебатами, которые непременно принесут ему минутный успех, составляющий постоянную и единственную цель всех его стремлений. Он действует в международных конфликтах как артист, доводя дело до определенной грани, отступая, когда положение становится угрожающим, но при всех обстоятельствах достигая той драматической напряженности, в которой он нуждается. В его представлении само историческое развитие является не более как развлечением, изобретенным специально для личного удовольствия благородного виконта Пальмерстона оф Пальмерстон{26}.

Уступая иностранному влиянию на деле, он противится ему на словах. Он перенял по наследству от Каннинга доктрину о миссии Англии распространять конституционализм на континенте, и потому у него никогда не бывает недостатка в поводах для того, чтобы возбуждать национальные предрассудки и противодействовать революции в других странах, поддерживая в то же время ревнивую подозрительность иностранных держав. После того как ему удалось таким удобным способом сделаться bеtе nоirе{27} всех континентальных дворов, он без труда сумел прослыть у себя в стране истинно английским министром. Несмотря на то, что он первоначально был тори, он сумел внести в управление иностранными делами все то притворство и противоречивость, которые составляют сущность вигизма. Он умеет сочетать демократическую фразеологию с олигархическими воззрениями, прикрывать политику спекулирующей на мире буржуазии кичливыми тирадами старой аристократической Англии; он умеет казаться нападающим, когда на самом деле потворствует, и защитником, когда на самом деле предает; он умеет ублажать показного врага и доводить до отчаяния мнимого союзника; он умеет в надлежащий момент спора оказаться на стороне сильного против слабого и обладает искусством произносить смелые слова, обращаясь в бегство.

Одни обвиняют его в том, что он состоит на жаловании у России, другие подозревают его в карбонарстве. В 1848 г. ему пришлось защищаться от грозившего привлечением к суду обвинения в том, что он действовал как министр царя Николая; зато в 1850 г. он, к своему удовлетворению, стал объектом преследования со стороны иностранных послов, составивших против него заговор, который имел успех в палате лордов, но потерпел провал в палате общин[296]. Если он предавал чужие пароды, то делал это с величайшей вежливостью, ибо вежливость — это мелкая монета чёрта, которой чёрт оплачивает кровь обманутых им простаков. Если угнетатели всегда могли рассчитывать на его действенную помощь, то угнетенных он щедро одаривал своим ораторским великодушием. Подавление поляков, итальянцев, венгров, немцев всегда совпадало с его пребыванием у власти, но расправлявшиеся с ними деспоты всегда подозревали его в тайных сношениях с жертвами, которых они преследовали с его же соизволения. До сих пор, имея его своим противником, можно было при всех обстоятельствах рассчитывать на вероятный успех, а имея его своим другом — всегда ожидать верного поражения. Но если подобное дипломатическое искусство не увенчало его переговоры с иностранными государствами сколько-нибудь блестящими результатами, то тем более блестяще обнаружил он его в умении навязать английскому народу определенное толкование этих результатов, заставляя его принимать фразы за дела, фантазии за реальность и за возвышенными предлогами не видеть низменных мотивов.

Генри Джон Темпл, виконт Пальмерстон, унаследовавший свой титул от ирландского пэра, был в 1807 г. назначен лордом адмиралтейства при образовании министерства герцога Портленда. В 1809 г. он стал секретарем по военным делам и оставался на этом посту до мая 1828 года. В 1830 г. он чрезвычайно ловко перебежал к вигам, которые сделали его своим бессменным министром иностранных дел. Не считая промежутков времени, когда у власти были тори, то есть с ноября 1834 до апреля 1835 г. и с 1841 по 1846 г., он несет ответственность за всю внешнюю политику Англии с момента революции 1830 г. до декабря 1851 года.

Не кажется ли весьма странным на первый взгляд видеть этого Дон-Кихота «свободных учреждений», этого Пиндара «прославленной конституционной системы» в качестве непременного и видного члена торийских кабинетов г-на Персивала, графа Ливерпула, г-на Каннинга, лорда Годрича и герцога Веллингтона? И именно в течение того продолжительного периода, когда велась антиякобинская война, когда государственный долг достиг чудовищных размеров, когда были изданы хлебные законы[297], когда иностранные наемники находились на английской земле[298], когда народу, — пользуясь выражением коллеги Пальмерстона, лорда Сидмута, — время от времени «пускали кровь», когда прессе был заткнут рот, собрания были воспрещены, а народные массы обезоружены, когда были отменены свобода личности и нормальное судопроизводство и вся страна находилась по существу на осадном положении, — одним словом, в самую позорную и реакционную эпоху английской истории!

Весьма характерен парламентский дебют Пальмерстона. 3 февраля 1808 г. он взял слово. В защиту чего? В защиту тайны дипломатических переговоров и самого позорного акта насилия, который когда-либо совершала одна нация над другой, а именно бомбардировки Копенгагена и захвата датского флота в то самое время, когда Англия официально открыто заявляла, что находится с Данией в состоянии нерушимого мира[299]. По первому вопросу он заявил:

«В этом особом случае министры его величества обязаны» (кто их обязал?) «сохранять тайну». Но он пошел еще дальше:

«Да и вообще я против того, чтобы предавать гласности деятельность дипломатии, так как раскрытие тайны в этой области обычно влечет за собой прекращение дальнейшей информации из данного источника»,

Видок защищал бы такое же дело теми же словами. Что касается пиратского нападения на Данию, то, признавая, что Дания не проявила никакой враждебности по отношению к Великобритании, Пальмерстон все же утверждал, что англичане были вправе бомбардировать столицу Дании и присвоить ее флот, так как необходимо было предотвратить возможное превращение датского нейтралитета — под давлением Франции — в открытую вражду. Таково было новое международное право, возвещенное милордом Пальмерстоном.

Следующее ораторское творение этого английского министра раr ехсеllеnсе {по преимуществу, в истинном значении слова. Ред.} было посвящено защите пребывания в Англии иностранных войск, привезенных с континента явно для того, чтобы силой поддержать тот олигархический режим, для основания которого Вильгельм прибыл в 1688 г. из Голландии со своими голландскими войсками. На вполне обоснованные «опасения за вольности страны», вызванные присутствием немецкого королевского легиона, Пальмерстон ответил весьма вызывающим образом: а почему бы нам не иметь 16000 иностранцев у себя в стране, если, как известно, мы содержим «гораздо большее количество иностранных войск в других странах?» (Палата общин, 10 марта 1812 года.).

Когда подобные же опасения за неприкосновенность конституционного режима были высказаны в связи с сохранением после 1815 г. большой постоянной армии, Пальмерстон счел, что «достаточной гарантией конституционного устройства является само устройство пашей армии», офицеры которой большей частью «люди с состоянием и связями». (Палата общин, 8 марта 1816 года.).

Когда против содержания большой постоянной армии выступили с финансовой точки зрения, Пальмерстон сделал любопытное открытие, что «многие из наших финансовых затруднений были вызваны незначительным мирным контингентом нашей армии в прошлое время». (Палата общин, 25 апреля 1816 года.).

Когда ему указывали на контраст между «налоговым бременем страны» и «нищетой народа», с одной стороны, и расточительными военными расходами — с другой, он напоминал парламенту, что это налоговое бремя и нищета являются «той ценой, которую мы» (то есть английская олигархия) «согласились уплатить за свою свободу и независимость». (Палата общин, 16 мая 1820 года.).

По его мнению опасность военного деспотизма существует только в результате стараний.

«заблуждающихся лиц, именующих себя сторонниками реформы, требующих для страны такого рода реформ, которые согласно самым элементарным правилам государственной деятельности неизбежно привели бы, в случае их осуществления, к военному деспотизму». (Палата общин, 14 июня 1820 года.).

Если в больших постоянных армиях он, таким образом, видел всеисцеляющее средство для поддержания порядка в стране, то в телесных наказаниях он видел всеисцеляющее средство для поддержания порядка в армии. Он защищал телесные наказания 5 марта 1824 г. при обсуждении билля о мятежах[300], он объявил их «абсолютно необходимыми» 11 марта 1825 г., он рекомендовал их снова 10 марта 1828 г., он отстаивал их во время дебатов в апреле 1833 г. и в дальнейшем по всякому поводу выказывал себя горячим сторонником этой меры.

Не было такого злоупотребления в армии, которое он не оправдывал бы какими-либо основательными доводами, если только оказывалось, что в этих злоупотреблениях заинтересованы аристократические паразиты. В качестве примера можно привести прения о продаже патентов на офицерский чин. (Палата общин, 12 марта 1828 года.).

Лорд Пальмерстон любит изображать себя неутомимым борцом за установление свободы совести. Однако он голосовал против резолюции лорда Рассела об отмене актов о присяге и о корпорациях[301]. А почему? Да потому, что он «как ревностный и горячий друг свободы совести» не мог допустить, чтобы диссентеров[302] «избавляли от воображаемых притеснений, в то время как католики страдают от действительных зол». (Палата общин, 26 февраля 1828 года.).

В доказательство своего ревностного стремления к свободе совести он нам сообщает, что «огорчен ростом числа диссентеров и желает, чтобы государственная церковь получила полное преобладание в Англии». Он также желает, «чтобы государственная церковь содержалась за счет инаковерующих». Склонный к шуткам светлейший лорд сетует на богатых диссентеров за то, что они содержат специальные церкви для бедных, в то время как.

«в англиканской церкви одним только беднякам приходится страдать от недостатка места в церкви… Было бы нелепо утверждать, что бедняки должны уделять средства на церковь из своих скудных доходов». (Палата общин, 9 апреля 1824 года.).

Разумеется, было бы еще более нелепо утверждать, что богачи, принадлежащие к государственной церкви, должны уделять средства на церковь из своих обильных доходов.

Посмотрим теперь, каким образом Пальмерстон боролся за эмансипацию католиков[303], ибо это одно из тех дел, по поводу которых он особенно «претендует» на благодарность со стороны ирландского народа. Я не буду останавливаться на том обстоятельстве, что, объявив себя сторонником эмансипации католиков в качестве члена кабинета Каннинга, он тем не менее вошел в министерство Веллингтона, которое с открытой враждебностью относилось к этой эмансипации. Может быть, лорд Пальмерстон считал, что свобода совести — это одно из тех прав человека, в которые не должно вмешиваться законодательство? Предоставим слово ему самому:

«Хотя я и желаю, чтобы считались с требованиями католиков, но я никогда не соглашусь с тем, что эти требования основаны на праве… Если бы я считал, что католики отстаивают свои права, то я отказался бы войти в комитет». (Палата общин, 1 марта 1813 года.).

Но почему он возражал против того, чтобы католики отстаивали свои права?

«Потому, что законодательная власть страны правомочна лишить любой класс общества тех или иных политических прав, если это признается необходимым для безопасности и благосостояния целого… Это один из основных принципов, на которых покоится цивилизованное правление». (Палата общин, 1 марта 1813 года.).

Здесь перед вами самое циничное из когда-либо сделанных признаний, что масса народа не имеет вообще никаких прав, что она может пользоваться известными свободами лишь в той мере, в какой сочтет нужным предоставить эти свободы народу законодательная власть, или, другими словами, правящий класс. Сообразно с этим, лорд Пальмерстон объявляет без обиняков, что «эмансипация католиков должна быть делом милости и благорасположения». (Палата общин, 10 февраля 1829 года.).

Он, следовательно, только из соображений целесообразности соблаговолил положить конец ограничению католиков в правах. Но что же скрывалось за этой целесообразностью?

Пальмерстон является одним из крупных землевладельцев Ирландии и поэтому хочет поддержать иллюзию, будто против ирландских зол нет других средств, кроме эмансипации католиков, будто эта эмансипация исцелит Ирландию от бедствий, причиненных ей не проживающими в самой стране лендлордами, и заменит законодательство о бедных. (Палата общин, 18 марта 1829 года.).

Великий филантроп, который впоследствии произвел «очистку» своих имений в Ирландии от исконных ирландцев, не мог допустить, чтобы нищета ирландцев хотя бы на мгновение омрачила своими зловещими тучами безоблачный небосвод земельных и денежных магнатов{28}.

«Правда», — говорил он, — «крестьянство Ирландии не пользуется всеми теми благами, которыми пользуется все английское крестьянство» (стоит только подумать, что это за блага, которыми пользуется семья с доходом в 7 шиллингов в неделю!), «Но все же», — продолжал он, — «и у ирландского крестьянина есть свои блага… Он хорошо обеспечен топливом и лишь изредка» (только четыре дня из шести!) «бывает без пищи».

Какое благо! Но это еще не все, что имеет ирландский крестьянин. «Он обладает гораздо более веселым характером, чем его английский собрат по несчастью». (Палата общин, 7 мая 1829 года.).

О вымогательствах со стороны ирландских лендлордов Пальмерстон говорит в таком же шутливом топе, как о благах, которыми обладает ирландское крестьянство.

«Говорят, что ирландские лендлорды добиваются самой высокой арендной платы, какая только возможна. Но, милостивый государь, я думаю, что в этом нет ничего особенного; в Англии лендлорды, наверное, поступают точно так же». (Палата общин, 7 марта 1829 года.).

Следует ли после всего этого удивляться тому, что человек, так глубоко привязанный к таинствам «прославленной английской конституции» и к «преимуществам английских свободных учреждений», стремится распространить их по всему континенту?

СТАТЬЯ ВТОРАЯ.

Когда движение за реформу[304] стало непреодолимым, лорд Пальмерстон покинул тори и перебежал в лагерь вигов. Хотя он считал, что опасность возникновения военного деспотизма исходит не от присутствия немецкого королевского легиона на английской земле и не от сохранения большой постоянной армии, но исключительно от «лиц, именующих себя сторонниками реформы», он тем не менее уже в 1828 г. благосклонно относился к распространению избирательного права на такие большие промышленные города, как Бирмингем, Лидс и Манчестер. Но почему?

«Не потому, что в принципе я друг реформы, а потому, что я ее решительный враг».

Он убедился в том, что некоторые уступки, своевременно сделанные бурно развивавшемуся промышленному капиталу, могли бы явиться наиболее надежным средством предотвращения «всеобщей реформы». (Палата общин, 27 июня 1828 года.) Став союзником вигов, он сразу же перестал делать вид, будто целью их билля о реформе было преодоление узких рамок венецианской конституции; наоборот, реформа должна была придать силу и прочность последней, оторвав буржуазию от народной оппозиции.

«Настроения буржуазии будут меняться, и ее недовольство конституцией превратится в приверженность к последней, отчего конституция значительно укрепится и усилится».

Он утешал пэров, уверяя их, что осуществление билля о реформе на деле не угрожает «влиянию палаты лордов» и ее «воздействию на выборы». Аристократии он говорил, что конституция не утратит своего феодального характера, ибо «землевладение — это тот великий фундамент, на котором покоятся здание общества и учреждения страны». Он рассеивал ее страх и с помощью брошенных невзначай иронических намеков: «нас упрекали в том, будто у нас нет серьезного и искреннего желания дать народу подлинное представительство», или — «уверяли, будто мы хотим лишь предоставить аристократии и землевладению влияние в другой форме». Он даже дошел до признания, что наряду с неизбежными уступками буржуазии «главным и руководящим принципом билля о реформе» является «упразднение избирательных привилегий», то есть избирательных привилегий старых торийских «гнилых местечек» в пользу новых вигских. (Палата общин, 24 марта 1831 и 14 марта 1832 года.).

Но теперь настало время вновь обратиться к деяниям благородного лорда в области внешней политики.

Когда в 1823 г., в соответствии с постановлениями Веронского конгресса, в Испанию вступила французская армия, чтобы уничтожить конституцию страны и выдать народ беспощадной мести идиота-Бурбона {Фердинанда VII. Ред.} и его свиты из монахов-ханжей, лорд Пальмерстон отверг идею какого бы то ни было «донкихотского крестового похода во имя абстрактных принципов», какого бы то ни было выступления в «пользу народа», героическое сопротивление которого в свое время спасло Англию от подчинения ее власти Наполеона. Слова, с которыми он обратился по этому поводу к своим тогдашним вигским противникам, живо и верно отражают его собственную внешнюю политику с того момента, когда он сделался бессменным министром иностранных дел своих тогдашних оппонентов. Он сказал:

«Кое-кто хотел бы, чтобы мы уже во время переговоров прибегали к угрозам, не будучи готовыми к войне в случае неудачи этих переговоров. Если бы мы твердили о войне, думая на самом деле о нейтралитете, если бы мы угрожали армией, а потом спрятались бы за какую-нибудь официальную бумагу, если бы мы вызывающе размахивали мечом в момент обсуждения вопроса, а кончили бы тем, что в час битвы взялись бы за перо, чтобы настрочить кучу протестов, — мы поступали бы как хвастливые трусы, навлекли бы на себя презрение всей Европы и стали бы посмешищем в ее глазах». (Палата общин, 30 апреля 1823 года.).

Наконец, мы подходим к прениям по греко-турецкому вопросу, впервые доставившим лорду Пальмерстону возможность проявить свой несравненный талант неутомимого и непоколебимого защитника русских интересов как в кабинете министров, так и в палате общин. Одну за другой воспроизвел он, словно эхо, все ходячие фразы, пущенные в ход Россией о турецких зверствах, греко-православной цивилизации, свободе совести, христианстве и т. д. Но прежде всего мы видим, как он в качестве министра отвергает всякую попытку осудить.

«похвальное поведение адмирала Кодрингтона», послужившее причиной разгрома турецкого флота при Наварине, признав при этом, что «это сражение произошло с державой, с которой мы не находимся в состоянии войны», и что оно является «прискорбным событием». (Палата общин, 31 января 1828 года.).

После того как он затем покинул свой пост, он обрушился с целой серией нападок на лорда Абердина, упрекая его в том, что тот слишком медленно выполняет приказы России.

«Где были наша быстрота и энергия, когда дело шло о выполнении наших обязательств по отношению к Греции? Уже приближается июль 1829 г., а все еще не выполнен договор, заключенный в июле 1827 года… Правда, из Мореи турки вытеснены… Но почему были приостановлены военные действия французов на Коринфском перешейке?.. Последовало вмешательство со стороны Англии с ее узколобой политикой и их дальнейшее успешное продвижение было задержано… И почему бы союзникам не поступить с областями к северу от перешейка так же, как поступили они с областями к югу от него, и не занять сразу всю территорию, которая должна быть предоставлена Греции? Я полагаю, что союзники вели с Турцией достаточно много переговоров о Греции». (Палата общин, 1 июня 1829 года.).

Общеизвестно, что в это время князь Меттерних оказывал противодействие посягательствам России, и русским дипломатическим агентам было поэтому поручено — вспомним депеши Поццо-ди-Борго и князя Ливена — изображать Австрию как непримиримого врага освобождения Греции и европейской цивилизации, успехи которой были-де единственной целью русской дипломатии. Благородный лорд естественно следует по этой проторенной дорожке.

«Вследствие узости ее взглядов и злосчастных предрассудков, господствующих в ее политике, Австрия почти опустилась до уровня второстепенной державы».

Вследствие же колеблющейся политики Абердина Англия выглядит.

«главным звеном в той цепи, составными частями которой являются Мигел, Испания, Австрия и Махмуд… В задержке с выполнением июльского договора народ усматривает не столько страх перед турецким сопротивлением, сколько непреодолимую неприязнь к свободе Греции». (Палата общин, 1 июня 1829 года.).

Снова и снова нападает он на Абердина за антирусский характер его дипломатии:{29}

«Я, с своей стороны, не удовлетворен некоторыми депешами английского правительства; хотя они, без сомнения, хорошо читаются, достаточно отшлифованы, отстаивают в общих чертах целесообразность примирения с Россией; по вместе с тем они сопровождаются чересчур, быть может, сильным выражением чувств, которые Англия питает к Турции и, если их будет читать заинтересованная сторона, то легко может показаться, что они означают большее, чем на самом деле желали сказать их авторы… Я бы хотел, чтобы Англия приняла твердое решение — и это почти единственно приемлемый курс — ни при каких обстоятельствах и ни в коем случае не становиться в этой войне на сторону Турции и чтобы она открыто и чистосердечно заявила об этом Турции… Существуют три наиболее безжалостные вещи: время, огонь и султан». (Палата общин, 16 февраля 1830 года.).

Здесь я должен напомнить читателю некоторые исторические факты, чтобы не оставить никаких сомнений насчет характера филэллинских чувств благородного лорда.

Россия заняла Гокчу, полосу земли, граничащую с озером Севан, — бесспорное персидское владение, — и в качестве возмещения за ее эвакуацию потребовала от Персии отказа от притязаний на другую часть персидской территории, на Капан. Когда Персия отказалась уступить, Россия начала против нее войну, одержала победу и принудила ее в феврале 1828 г. подписать Туркманчайский договор. По этому договору Персия должна была выплатить России возмещение в два миллиона фунтов стерлингов и уступить провинции Эривань и Нахичевань, включая крепости Эривань и Аббасабад. Единственной целью этого договора, по словам Николая, являлось установление общей границы по Араксу, что, по его утверждению, являлось якобы единственным средством к устранению всяких будущих споров между обоими государствами. Но в то же время он отказался возвратить Персии Талыш и Моган, расположенные на персидском берегу Аракса. Наконец, Персия обязалась также не держать военного флота на Каспийском море. Таково было происхождение русско-персидской войны и таковы были ее результаты.

Что касается религии и свободы Греции, то Россия заботилась о них в то время так же мало, как мало в настоящее время заботится бог православных о судьбе ключей церкви «гроба господня» или знаменитого «купола»[305]. Традиционная политика России издавна состояла в том, чтобы побуждать греков к восстанию, а затем покидать их, предоставляя мести султана. Симпатии России к возрождению Эллады были столь сильны, что на Веронском конгрессе она рассматривала греков как мятежников и признавала за султаном право отвергать всякое иностранное вмешательство в отношения между ним и его христианскими подданными. Более того, царь предлагал свою «помощь Порте в деле подавления мятежников» — предложение, которое, само собой разумеется, было отклонено. После провала этой попытки он обратился уже к великим державам с прямо противоположным предложением: «послать в Турцию армию, которая продиктовала бы мир под стенами Сераля». Для того чтобы связать царю руки чем-то вроде общего выступления, другие великие державы заключили с ним в Лондоне 6 июля 1827 г. договор[306], по которому они взаимно обязались, в случае необходимости, уладить спор между султаном и греками силой оружия. За несколько месяцев до подписания этого договора Россия заключила с Турцией договор — Аккерманскую конвенцию[307], — обязавшись по нему отказаться от всякого вмешательства в греческие дела. До заключения этого договора Россия побудила персидского наследника престола напасть на Оттоманскую империю и осыпала Порту самыми грубыми оскорблениями с целью толкнуть ее на разрыв. Посло всего этого английский посол предъявил Порте условия Лондонского договора от 6 июля 1827 года; он действовал опять-таки от имени России и других держав. С помощью затруднений, вызванных этим нагромождением лжи и обмана, Россия нашла, наконец, предлог к войне 1828–1829 годов. Эта война закончилась Адрианопольским договором, содержание которого резюмируют следующие выдержки из известной брошюры Мак-Нейла «Продвижение России на Востоке»:

«По Адрианопольскому договору царь приобрел Анапу и Поти и значительную территорию на черноморском побережье, часть Ахалцихского пашалыка с крепостями Ахалкалаки и Ахалцих, а также острова в устье Дуная; он выговорил себе такое условие, как разрушение турецкой крепости Журжево и очищение турками территории на правом берегу Дуная на расстоянии многих миль от реки… Много тысяч армянских семей были переселены из азиатских провинций Турции на территорию царя отчасти насильно, а отчасти в результате влияния духовенства… Для своих подданных, находящихся в Турции, царь добился освобождения от всякой ответственности перед местными властями и наложил на Порту огромную контрибуцию под видом возмещения военных издержек и торговых убытков, наконец, в качестве залога, гарантирующего уплату этих сумм, удержал Молдавию, Валахию и Силистрию… Обязав этим договором Турцию признать протокол от 22 марта, который закреплял за султаном права сюзерена Греции и получение от нее ежегодной дани, Россия в то же время использовала все свое влияние для того, чтобы добиться независимости Греции. Греция была превращена в независимое государство, и ее президентом был назначен граф Каподистрия, бывший русский министр»[308].

Таковы факты. Посмотрим, как отображены они в картине, нарисованной рукой лорда Пальмерстона:

«Вполне правдоподобно, что русско-турецкая война возникла в результате посягательств Турции на торговлю и права России и нарушений Турцией договоров». (Палата общин, 16 февраля 1830 года.).

Когда Пальмерстон сделался воплощением вигизма в министерстве иностранных дел, он усовершенствовал эту точку зрения:

«Почтенный и доблестный член парламента» (полковник Эванс) «представил поведение России с 1815 г. до нынешнего дня как постоянную агрессию против других государств. Он указывал в особенности на войны России с Персией и Турцией. Ни в одном из этих случаев Россия не была нападающей стороной, и если в результате персидской войны произошло увеличение ее силы, то это случилось не потому, что она этого добивалась… И в войне с Турцией Россия также не была нападающей стороной. Я не хочу утомлять палату перечислением всех провокаций, которые позволила себе Турция по отношению к России; но нельзя, я полагаю, отрицать, что Турция изгнала со своей территории русских подданных, задержала русские суда, нарушила все постановления Аккерманской конвенции и после сделанных ей представлений отказалась возместить ущерб. Таким образом, если вообще существуют справедливые основания для войны, то Россия имела их в войне с Турцией. Несмотря на это, она не приобрела никаких новых территорий, — по крайней мере, в Европе. Я знаю, что некоторые пункты были оккупированы в течение продолжительного времени» (Молдавия и Валахия — только пункты, а устье Дуная — сущая безделица!) «и что были сделаны некоторые дополнительные приобретения на азиатском побережье у Черного моря, но имелось соглашение между Россией и другими европейскими державами, согласно которому успех России в этой войне не должен был привести к какому-либо расширению ее территории в Европе». (Палата общин, 7 августа 1832 года.).

Ваши читатели теперь поймут, почему сэр Роберт Пиль заявил благородному лорду на открытом заседании палаты общин, что «ему не ясно, чьим представителем он является»[309].

СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ{30}

Благородный виконт широко известен как рыцарственный защитник поляков. Он ни разу не упустил случая выразить чувство своей скорби по поводу судьбы Польши перед депутацией, ежегодно приводимой к нему «добрым, смертельно скучным» Дадли Стюартом{31},

«этим достойным мужем, который произносит речи, проводит резолюции, ставит на голосование адреса, сопровождает депутации, в любое время питает нужную меру доверия к нужному лицу и может также всегда, когда это требуется, провозгласить троекратное «ура» в честь королевы».

Когда лорд Пальмерстон приступил к своим министерским обязанностям в ноябре 1830 г., поляки уже почти целый месяц вели вооруженную борьбу. А 8 августа 1831 г. г-н Хант уже представил палате общин от Вестминстерского объединения петицию в пользу поляков с требованием «удаления лорда Пальмерстона из кабинета ее величества». В тот же день г-н Юм констатировал, что из молчания благородного лорда надо сделать тот вывод, что правительство «ничего не намерено предпринять для поляков и хочет отдать их судьбу на милость России». На это лорд Пальмерстон возразил, что «любые обязательства, возложенные на нас существующими договорами, будут все время находиться в поле зрения правительства». В чем же, по его мнению, состояли обязательства, возложенные на Англию существующими договорами? На этот вопрос он сам дает ответ:

«Притязания России на владение Польшей носят дату Венского договора». (Палата общин, 9 июля 1833 года.).

Но этот договор ставит владение Польшей в зависимость от сохранения царем польской конституции. Однако.

«один только факт участия Англии в Венском договоре еще не означает гарантии с нашей стороны, что Россия не станет нарушать этот договор». (Палата общин, 25 марта 1834 года.).

Итак, если вы гарантируете договор, это ни в коем случае не означает, что вы гарантируете его соблюдение. Именно таким образом ответили миланцы императору Фридриху Барбароссе: «Мы принесли Вам присягу, но, вспомните, мы не присягали соблюдать ее»[310].

Впрочем, в одном отношении Венский договор был хорош. Он давал британскому правительству как одной из договаривающихся сторон.

«право иметь и высказывать свое мнение о всяком действии, которое ведет к нарушению этого договора… Державы, участницы Венского договора, имели право требовать неприкосновенности польской конституции, и это было моим мнением, которое я не скрывал от русского правительства. Я предусмотрительно сообщил это мнение русскому правительству еще до взятия Варшавы и до того, как стали известны результаты военных действий. Я сообщил его еще раз, когда Варшава пала. Тем не менее русское правительство придерживалось другого взгляда на этот счет». (Палата общин, 9 июля 1833 года.).

Итак, он спокойно предусмотрел падение Польши и ждал этого удобного случая для того, чтобы высказать и развить свое мнение о некоторых статьях Венского договора, будучи убежденным в том, что великодушный царь стремится сокрушить польский народ вооруженной силой лишь для того, чтобы воздать должное той самой конституции, которую он попрал, когда народ еще обладал многими средствами для сопротивления. В то же время благородный лорд обвинял поляков в том, что они «сделали неуместный и, по его мнению, не имеющий оправдания шаг, свергнув императора». (Палата общин, 9 июля 1833 года.).

«Я мог бы также сказать, что поляки были нападающей стороной, ибо они начали борьбу». (Палата общин, 7 августа 1832 года.).

Когда опасения, что Польша будет окончательно уничтожена, переросли в тревогу, он заявил, что.

«уничтожение Польши как в моральном, так и в политическом отношении настолько невыполнимо, что я считаю всякие опасения насчет попытки подобного рода излишними». (Палата общин, 28 июня 1832 года.).

Впоследствии ему напомнили про эти своеобразные предположения, высказанные им в такой манере, но он стал уверять, что его неправильно поняли, что он употребил эти слова не в политическом, а в житейском смысле, полагая, что русский император не в состоянии.

«ни номинально, ни фактически уничтожить многие миллионы людей, проживающие в разделенном на части Царстве Польском». (Палата общин, 20 апреля 1836 года.).

Когда во время кампании в пользу поляков палата сделала попытку к вмешательству, Пальмерстон сослался на свою ответственность как министра. А когда то, чего опасались, совершилось, он холодно заявил, что.

«никакое голосование палаты не может хотя бы в малейшей степени побудить Россию отменить свое решение». (Палата общин, 9 июля 1833 года.).

Когда после падения Варшавы были разоблачены жестокости, совершенные русскими, Пальмерстон рекомендовал палате отнестись к русскому императору возможно мягче. Он заявил, что.

«никто больше него не сожалеет о некоторых выражениях, употребленных во время дебатов» (палата общин, 28 июня 1832 года), что «нынешний император России — человек возвышенного образа мыслей», что «если имели место случаи, когда русское правительство допускало по отношению к полякам чрезмерную жестокость, то мы можем рассматривать это как доказательство того, что власть русского императора фактически игнорировалась, и можем с уверенностью утверждать, что в этих случаях император скорее поддавался влиянию других, нежели действовал по велению своих непосредственных чувств». (Палата общин, 9 июля 1833 года.).

В момент, когда, с одной стороны, была решена участь Польши, а с другой стороны, в результате мятежа Мухаммеда-Али, Турецкой империи неминуемо угрожал распад, Пальмерстон уверял палату, что «события развиваются в общем весьма удовлетворительно». (Палата общин, 26 января 1832 года.).

По случаю внесенного предложения об оказании помощи польским эмигрантам.

«ему было в высшей степени тягостно возражать против выдачи денежных субсидий этим лицам, ибо естественное, стихийное чувство должно побуждать каждого великодушного человека согласиться на это; но предлагать какие-либо денежные субсидии этим несчастным было бы несовместимо с его долгом». (Палата общин, 25 марта 1834 года.).

Как мы вскоре увидим, этот столь мягкосердечный человек принял на счет британского народа значительную часть расходов по подавлению Польши.

Благородный лорд приложил все усилия к тому, чтобы скрыть от парламента все официальные документы о польской катастрофе. Тем не менее в палате общин были сделаны заявления, которые — а он ни разу даже не пытался их опровергнуть — не оставляют никакого сомнения относительно его роли в то роковое время.

После того как вспыхнула польская революция, австрийский консул не покинул Варшавы, а австрийское правительство решилось даже послать в Париж польского агента, г-на Валевского, поручив ему вступить в переговоры с правительствами Англии и Франции о восстановлении Царства Польского. Тюильрийский двор заявил, что он «готов действовать совместно с Англией, если она одобрит этот план». Лорд Пальмерстон отклонил это предложение. В 1831 г. г-н Талейран, французский посол при сент-джемском дворе, предложил план совместного выступления Франции и Англии, но получил достаточно ясный отказ, а также ноту благородного лорда, в которой говорилось, что.

«дружеское посредничество в польском вопросе было бы отклонено Россией. Державы недавно отклонили подобное же предложение Франции. Вмешательство обоих дворов, французского и английского, могло бы носить лишь насильственный характер в случае отклонения посредничества со стороны России, но сердечные и доброжелательные отношения, существующие между сент-джемским и санкт-петербургским кабинетами, не позволили бы его величеству королю Великобритании решиться на вмешательство подобного рода. Еще не наступило такое время, когда можно было бы, рассчитывая на успех, предпринять подобные действия против воли государя, права которого бесспорны».

Но это еще не все. 23 февраля 1848 г. г-н Ансти сделал в палате общин следующее заявление:

«Швеция мобилизовала свой флот для того, чтобы предпринять диверсию в пользу Польши и вернуть себе свои прибалтийские провинции, столь несправедливо отторгнутые от нее во время последней войны. Наш посол при стокгольмском дворе получил от благородного лорда инструкции в духе, противоположном этим планам, и Швеция прекратила свои военные приготовления. С аналогичной целью персидский двор послал армию под командованием персидского наследного принца, которая в течение трех дней уже двигалась по направлению к русской границе. Секретарь посольства при тегеранском дворе, сэр Джон Мак-Нейл, выехал вслед за принцем, и, несмотря на то, что находился на расстоянии трехдневного пути от главной квартиры, нагнал его; в соответствии с инструкциями благородного лорда он стал от имени Англии грозить Персии войной, если принц продвинется хотя бы еще на один шаг к русской границе. Подобные же побудительные средства благородный лорд применил и для того, чтобы воспрепятствовать Турции возобновить с своей стороны войну».

Возражая против требования полковника Эванса, чтобы были представлены документы относительно нарушения Пруссией ее мнимого нейтралитета в русско-польской войне, лорд Пальмерстон заявил, что.

«министры Великобритании не могут взирать на эту борьбу без глубочайшего сожаления, и они получат величайшее удовлетворение, если увидят ее окончание». (Палата общин, 16 августа 1831 года.).

Разумеется, он хотел увидеть ее окончание как можно скорее, и Пруссия разделяла его чувство.

Позднее по другому поводу г-н Г. Галли Найт в следующих словах резюмировал все поведение благородного лорда по отношению к польскому восстанию:

«Как только дело касается России, в поведении благородного лорда проявляется любопытная непоследовательность… В польском вопросе благородный лорд нас все время разочаровывал. Вспомним, что благородный лорд, когда от него настойчиво требовали употребить свое личное влияние в пользу Польши, вполне признавал справедливость ее дела и наших жалоб, но говорил нам: проявите только сдержанность в настоящий момент — вот-вот должен отправиться посол, известный своим либеральным образом мыслей, и вы можете быть уверены, что мы сделаем все как следует; вы только помешаете его переговорам, если рассердите державу, с которой ему придется иметь дело, а потому последуйте моему совету и сохраните сейчас спокойствие; будьте уверены, что этим будет достигнуто многое. Мы поверили этим уверениям; либеральный посол уехал; вел он когда-либо переговоры по этому вопросу или нет, мы так и не узнали. Единственное, что мы получили, это были красивые фразы благородного лорда и больше ничего». (Палата общин, 13 июля 1840 года.).

После того как так называемое Царство Польское исчезло с карты Европы, оставался еще призрачный остаток польской национальной самостоятельности в виде вольного города Кракова. Во время общей анархии, последовавшей за падением Французской империи, царь Александр не то чтобы завоевал герцогство Варшавское, но просто-напросто конфисковал его и, разумеется, стремился удержать его в своих руках вместе с Краковом, который включен был Бонапартом в состав герцогства. Австрия, некогда владевшая Краковом, желала получить его обратно. Царь, видя, что он не может получить Краков, но не желая уступить его Австрии, предложил сделать его вольным городом. Ввиду этого в VI статье Венского договора было постановлено:

«Город Краков с принадлежащей ему территорией объявляется на вечные времена вольным, независимым и совершенно нейтральным городом, под покровительством России, Австрии и Пруссии».

Согласно IХ статье Венского договора,

«дворы российский, австрийский и прусский обязуются уважать сами и требовать, чтобы всегда уважался другими нейтралитет вольного города Кракова и принадлежащей ему территории. Никакая военная сила, никогда, ни под каким предлогом не может быть введена на эту территорию».

Сразу же после окончания польского восстания 1830–1831 гг. русские войска неожиданно вступили в Краков, и эта оккупация продолжалась два месяца. Однако она рассматривалась как временная необходимая мера, вызванная войной, и была скоро забыта среди бурных событий того времени.

В 1836 г. Краков снова был оккупирован войсками Австрии, России и Пруссии под предлогом необходимости принудить краковские власти к выдаче лиц, принимавших участие в польской революции, которая произошла пять лет тому назад. Конституция Кракова была упразднена, находившиеся там три консула присвоили себе верховную власть, полиция была вверена австрийским шпионам, сенат был свергнут, суды распущены, университет обречен на бездействие запрещением приезжать студентам из соседних провинций, а торговля вольного города с окружающими странами прекращена{32}.

Когда 18 марта 1836 г. благородному виконту был сделан запрос по поводу оккупации Кракова, он объявил, что эта оккупация носит лишь временный характер. Толкование, какое он давал действиям своих трех северных союзников, было настолько снисходительным и апологетичным, что он сам почувствовал необходимость остановиться на середине и прервать гладкое течение своей речи для того, чтобы сделать следующее торжественное заявление:

«Я нахожусь здесь не для того, чтобы защищать меры, которые я, напротив, должен порицать и осуждать. Я упомянул об этих фактах только потому, что они, если и не оправдывают насильственной оккупации Кракова, то, быть может, являются извиняющими обстоятельствами и т. п.».

Он признал, что Венский договор обязывал упомянутые три державы не предпринимать какого-либо шага без предварительного согласия Англии. Однако.

«с полным правом можно сказать, что они невольно воздали должное справедливости и откровенности нашей страны, предположив, что мы никогда не одобрим подобного поведения».

Г-н Патрик Стюарт счел, однако, что для сохранения Кракова существует средство лучшее, чем «воздержание от протестов», и внес 20 апреля 1836 г. предложение, предписывающее правительству направить в вольный город Краков представителя в качестве консула, так как там уже находятся три консула трех северных держав. Одновременное прибытие в Краков французского и английского консулов явилось бы крупным событием{33}. Когда благородный виконт увидел, что большинство палаты общин одобрительно относится к этому предложению, он побудил Стюарта взять его обратно, торжественно заверив палату, что у правительства есть «намерение послать в Краков агента с консульскими полномочиями». 22 марта 1837 г. лорд Дадли Стюарт напомнил ему о его обещании, но благородный лорд ответил на это, что он «переменил свое намерение и не послал в Краков агента с консульскими полномочиями и что и в настоящий момент у него нет такого намерения». Тогда лорд Дадли Стюарт объявил, что он внесет предложение о представлении документального объяснения по поводу этого странного заявления; однако благородный виконт сорвал принятие этого предложения попросту тем, что не явился в палату и вынудил ее отложить заседание из-за отсутствия кворума{34}.

В 1840 г. «временная» оккупация все еще продолжалась, ввиду чего население Кракова обратилось к правительствам Франции и Англии с меморандумом, в котором, между прочим, говорилось:

«Бедствия, которые обрушились на вольный город Краков и его население, таковы, что нижеподписавшимся и их согражданам не на что более надеяться, кроме как на могущественную и просвещенную защиту со стороны правительств Франции и Англии. Положение, в котором они находятся, дает им право взывать к вмешательству каждой державы, подписавшей Венский договор».

Когда благородного виконта запросили 13 июля 1840 г. по поводу этой краковской петиции, он заявил:

«Для Австрии и британского правительства вопрос об эвакуации Кракова есть только вопрос времени».

Что касается нарушения Венского договора, то, по его словам,

«не было бы никаких возможностей силой отстоять точку зрения Англии, если бы даже последняя была готова взяться за оружие, ибо очевидно что Краков является местом, где действия со стороны Англии неосуществимы».

Следует обратить внимание на то, что через два дня после этого заявления благородный лорд заключил с Россией, Австрией и Пруссией договор, закрывший для английского военного флота Черное море[311], — может быть, для того, чтобы и в этом районе для Англии стали неосуществимыми какие-либо действия. Это было как раз то время, когда благородный лорд возобновил Священный союз Англии с упомянутыми державами против Франции. Касаясь потерь, понесенных английской торговлей в результате оккупации Кракова, благородный лорд сослался на то, что «общая сумма экспорта в Германию не уменьшилась» — аргумент, который, по справедливому замечанию сэра Роберта Пиля, не имел никакого отношения к Кракову. О своих действительных намерениях в этом вопросе, а также по поводу посылки в Краков агента с консульскими полномочиями, Пальмерстон заявил, что.

«печальный опыт, который он имел в отношении того способа, каким достопочтенные представители оппозиции использовали его злополучное заявление о намерении назначить в Краков британского консула» (заявление, которое благородный лорд сделал в 1836 г., чтобы избежать осуждения враждебно настроенной к нему палаты), «дает ему право решительно отказываться от всякого ответа на такие вопросы, чтобы снов а не подвергнуться подобным же несправедливым нападкам».

17 августа 1846 г. он заявил, что.

«от пребывания в Кракове агента с консульскими полномочиями совершенно не зависит, будет Венский договор соблюдаться и выполняться великими державами Европы или нет».

28 января 1847 г., когда от Пальмерстона снова потребовали представления документов относительно причин отказа от назначения британского консула в Краков, он заявил, что.

«этот вопрос не стоит ни в какой необходимой связи с прениями по вопросу об аннексии Кракова, и он не видит никакой пользы в том, чтобы возобновлять острые дебаты о предмете, имевшем лишь преходящий интерес».

Таким образом, он остался верен высказанному им еще 17 марта 1837 г. взгляду относительно представления парламенту государственных документов:

«Если документы относятся к вопросам, которые еще рассматриваются, их представление опасно; если же они относятся к вопросам, отошедшим в прошлое, то они, очевидно, не принесут никакой пользы».

Британское правительство было очень хорошо осведомлено о том, какое значение имеет Краков не только в политическом, но и в торговом отношении. Его собственный консул в Варшаве полковник Дьюпла сообщал ему:

«С тех пор как Краков был возведен в ранг самостоятельных государств, он постоянно служил складочным пунктом для весьма значительного количества английских товаров, которые поступали туда через Черное море, Молдавию и Галицию и даже через Триест, а потом расходились в окружающие страны. С течением времени он окажется связанным железнодорожными линиями с крупными железнодорожными магистралями Богемии, Пруссии, Австрии… Он является также центральным пунктом важного железнодорожного пути между Адриатическим и Балтийским морями. С Варшавой у него будет установлено прямое железнодорожное сообщение… Поскольку можно почти с уверенностью предвидеть, что каждый важный пункт Леванта и даже Индии и Китая будет соединен с Адриатическим морем, то нельзя отрицать, что и для Англии было бы крайне важно в торговом отношении иметь в центре великой железнодорожной сети, соединяющей западный континент с восточным, такой пункт, как Краков».

Лорд Пальмерстон сам был вынужден признать в палате общин, что краковское восстание в 1846 г.[312] было сознательно спровоцировано тремя державами.

«Я полагаю, что первоначальное вступление австрийских войск на территорию Кракова произошло по просьбе краковского правительства. Но потом эти австрийские войска были выведены. Причины их ухода до сих пор еще не объяснены. Вместе с ними удалились правительство и власти Кракова, и непосредственным или, по крайней мере, ближайшим последствием этого ухода было создание в Кракове временного правительства». (Палата общин, 17 августа 1846 года.).

22 февраля 1846 г. австрийская армия, а за ней русская и прусская заняли Краков. 26-го того же месяца префект Тарнова выпустил прокламацию, в которой призывал крестьян убивать своих помещиков, обещая им за это «приличное денежное вознаграждение». За этой прокламацией последовали галицийские эксцессы и убийство около двух тысяч помещиков. 12 марта появилась австрийская прокламация к «верноподданным галичанам, которые поднялись на защиту порядка vs. закона и уничтожили врагов порядка». В официальной «Gаzеttе»[313] от 28 апреля князь Фридрих фон Шварценберг заявил, что «события, которые имели место, были санкционированы австрийским правительством», а оно, несомненно, действовало по общему плану с Россией и лакеем царя — Пруссией. После всех происшедших мерзостей лорд Пальмерстон счел уместным сделать в палате общин следующее заявление:

«Я слишком глубоко верю в то, что правительства Австрии, России и Пруссии должны будут руководствоваться чувством справедливости и уважения к праву, чтобы предположить, что у них появится склонность или намерение поступить с Краковом не так, как он вправе рассчитывать на основании договорных обязательств». (Палата общин, 17 августа 1846 года.).

У благородного лорда была тогда одна лишь забота: отделаться от парламента, сессия которого как раз приближалась к концу. Он уверял палату общин, что «со стороны британского правительства будет сделано все для того, чтобы обеспечить должное уважение к условиям Венского договора». Но когда г-н Юм выразил сомнение в том, «намерен ли лорд Пальмерстон потребовать удаления австрийских и русских войск из Кракова», благородный лорд просил парламент не придавать значения мнению г-на Юма, так как он располагает гораздо лучшей информацией и убежден, что оккупация Кракова является «временной». От парламента 1846 г. отделались таким же образом, как впоследствии от парламента 1853 г., но тут появилась австрийская прокламация от 11 ноября 1846 г. о включении Кракова в состав австрийских владений. Когда 19 января 1847 г. парламент снова собрался, он узнал из тронной речи, что Кракова больше не существует, но что вместо него имеется протест доблестного Пальмерстона. Но чтобы лишить этот протест даже тени какого-либо значения, благородный лорд именно в это время умудрился втянуть Англию в спор с Францией из-за испанских браков[314], — спор, который едва не вызвал столкновение между двумя странами. Эта политика была беспощадно раскритикована г-ном Смитом О'Брайеном. Французское правительство обратилось к Пальмерстону с предложением принять участие в совместном протесте против захвата Кракова. На это лорд Норманби, согласно инструкциям благородного виконта, ответил, что правонарушение, которое совершила Австрия, осуществляя аннексию Кракова, не больше того, которое совершила Франция, устроившая бракосочетание герцога Монпансье с испанской инфантой: первый акт является нарушением Венского договора, второй — Утрехтского договора[315]. Но ведь Утрехтский договор, хотя и возобновленный в 1782 г., был окончательно аннулирован антиякобинской войной и потому с 1792 г. потерял всякую силу. Никто в парламенте не знал этого лучше благородного лорда, который сам в связи с дебатами о блокаде Мексики и Буэнос-Айреса[316] сообщил парламенту, что.

«условия Утрехтского договора давно уничтожены превратностями войны, за исключением одного только пункта о границах Бразилии и Французской Гвианы, так как этот пункт прямо включен в Венский договор».

Мы еще не исчерпали перечня усилий, сделанных благородным лордом для противодействия посягательствам России на Польшу.

Между Англией, Голландией и Россией существовало любопытное соглашение: так называемый русско-голландский заем. Во время антиякобинской войны царь Александр сделал заем у гг. Гопе и К° в Амстердаме. После падения Бонапарта король Нидерландов {Вильгельм I. Ред.}, «желая должным образом вознаградить союзные державы за освобождение его страны», а также за аннексию Бельгии, на которую он не имел ни малейшего права, предложил России — другие державы отказались от своих претензий в ее пользу, ибо она испытывала тогда острую финансовую нужду, — заключить с ней договор, по которому он обязывался оплатить долг России гг. Гопе и К° в 25 миллионов гульденов, выплачивая его по частям. Чтобы компенсировать Голландию за учиненный по отношению к ней грабеж — захват ее колоний у мыса Доброй Надежды, а также Демерары, Эссекибо и Бербиса, Англия присоединилась к этому соглашению и обязалась уплачивать определенную часть назначенной России субсидии. Это соглашение было включено в Венский договор, но вместе с определенным условием, что «платежи прекратятся, если до погашения всего долга уния между Голландией и Бельгией будет разорвана». Когда Бельгия, в результате революции, отделилась от Голландии[317], последняя, разумеется, отказалась от дальнейшей выплаты России своей доли{35}. С другой стороны, не оставалось никаких оснований для того, чтобы, как констатировал г-н Херрис, «Россия могла предъявить хотя бы малейшие претензии на продолжение уплаты долга со стороны Англии». (Палата общин, 26 января 1832 года.).

Однако лорд Пальмерстон нашел вполне естественным, что.

«Россия в одном случае получает вознаграждение за то, что поддерживает унию между Бельгией и Голландией, а в другом случае за то, что она поддерживает разделение этих двух стран». (Палата общин, 16 июля 1832 года.).

Трагическим тоном призывал он к честному соблюдению договоров, и прежде всего Венского договора. Он постарался подписать новое соглашение с Россией, от 16 ноября 1831 г., в преамбуле которого прямо говорилось, что оно заключено «на основании общих постановлений Венского конгресса, которые остаются в полной силе».

Когда соглашение о русско-голландском займе было включено в Венский договор, герцог Веллингтон воскликнул: «Это — дипломатический шедевр лорда Каслри, ибо теперь денежное обязательство вынуждает Россию соблюдать Венский договор». Когда после этого Россия отказалась соблюдать Венский договор, заняв Краков, г-н Юм предложил прекратить дальнейшие платежи России из британского казначейства. Однако благородный виконт полагал, что если Россия и имела право нарушать Венский договор в отношении Польши, то Англия все-таки должна и дальше считать себя связанной договором в отношении России.

Но не это еще является самым удивительным фактом в поведении благородного лорда. После того. как вспыхнула бельгийская революция и еще до того как парламент утвердил новый русский заем, Пальмерстон уже принял на себя расходы России в войне против Польши под фальшивым предлогом уплаты старого долга, принятого на себя Англией в 1815 году. И он поступил так несмотря на то, что, по авторитетному заявлению самого известного английского юриста, сэра Э. Сагдена, нынешнего лорда Сент-Леонардса, «в этом вопросе не было ни одного спорного пункта и правительство не имело ни малейшего права уплачивать хотя бы один шиллинг». (Палата общин, 26 января 1832 года.) Мы можем также сослаться на авторитет сэра Роберта Пиля, который заявил, что «благородный лорд не имел законных полномочий выдавать эти деньги». (Палата общин, 12 июля 1832 года.).

Итак, теперь нам понятно, почему благородный лорд по всякому поводу повторяет, что «для человека достойного образа мыслей нет ничего более тягостного, чем дебаты по поводу Польши»{36}.

СТАТЬЯ ЧЕТВЕРТАЯ{37}

Вечную и неисчерпаемую тему для самовозвеличения доставляют благородному виконту те услуги, которые он оказал делу конституционной свободы на всем континенте. Действительно, мир обязан ему изобретением трех «конституционных» королевств: Португалии, Испании и Греции — трех политических фантомов, которые можно сравнить лишь с гомункулом доктора Вагнера из «Фауста». Португалия, находящаяся под гнетом жирной бабы, донны Марии да Глориа, за которой скрывается один из Кобургов {Фердинанд-Август. Ред.},

«должна рассматриваться как одна из самостоятельных держав Европы». (Палата общин, 10 марта 1837 года.).

В то самое время, когда благородный виконт произносил эти слова, в Лиссабонском порту бросили якорь шесть английских линейных кораблей, посланных туда для того, чтобы защитить «самостоятельную» дочь дон Педру от португальского народа и помочь ей аннулировать ту конституцию, которую она поклялась охранять. Испания, отданная другой Марии {Марии-Кристине. Ред.}, которая хотя и известна как грешница, но никогда не сделается Магдалиной,

«предстает перед нами в виде прекрасной, процветающей и даже грозной державы среди европейских королевств». (Речь лорда Пальмерстона в палате общин 10 марта 1837 года.).

Разумеется, грозная держава для владельцев испанских ценных бумаг. Благородный лорд находит достаточно оснований даже для того, чтобы оправдать передачу родины Перикла и Софокла под номинальную власть баварского мальчишки-идиота.

«Король Оттон происходит из страны, где существует свободная конституция». (Палата общин, 8 августа 1832 года.).

Свободная конституция в Баварии, этой немецкой Бастилии! Это превосходит даже liсеntiа роеtiса {поэтическую вольность. Ред.} других пышных риторических фраз, вроде фразы о «законных надеждах», вселяемых Испанией, и о Португалии как «самостоятельной державе». Что касается Бельгии, то все сделанное лордом Пальмерстоном для нее сводится к обременению ее частью голландского долга, отобранию у нее провинции Люксембург и навязыванию ей династии Кобургов. В отношении еntеntе соrdiаlе {сердечного согласил. Ред.} с Францией следует сказать, что оно начало сходить на нет уже с того момента, когда Пальмерстон, якобы желая придать этому согласию законченный вид, основал в 1834 г. четверной союз[318]. Мы уже видели, как плодотворно благородный лорд сумел использовать это согласие в польском вопросе, и увидим из дальнейшего, во что оно превратилось в его руках.

Одним из тех фактов, которые едва обращают на себя внимание современников, но образуют четкие вехи исторических эпох, является военная оккупация Константинополя русскими в 1833 году.

Наконец-то исполнилась старинная мечта России. Варвар с берегов хладной Невы держал в своих цепких объятиях пышную Византию и залитые солнцем берега Босфора. Самозванный наследник греческих императоров владел теперь — хотя и временно — восточным Римом.

«Оккупация Константинополя русскими войсками решила судьбу Турции как независимого государства. Самый факт оккупации Россией Константинополя, хотя бы с целью его защиты (?), явился таким же решающим ударом для турецкой независимости, как если бы русский флаг уже развевался над Сералем». (Речь сэра Роберта Пиля в палате общин 17 марта 1834 года.).

В результате неудачной войны 1828–1829 гг. Порта потеряла свой престиж в глазах своих собственных подданных. И тогда, — как это обычно бывает в восточных империях, когда верховная власть ослабевает, — вспыхнули успешные восстания пашей. Уже в октябре 1831 г. начался конфликт между султаном {Махмудом II. Ред.} и Мухаммедом-Али, египетским пашой, который поддерживал Порту во время греческого восстания. Весной 1832 г. его сын Ибрагим-паша вступил с своей армией в Сирию, завоевал эту провинцию после сражения под Хомсом, переправился через Тавр, уничтожил в сражении при Конье последнюю турецкую армию и двинулся прямо на Стамбул. 2 февраля 1833 г. султан вынужден был обратиться за помощью в С.-Петербург. 17 февраля в Константинополь прибыл французский адмирал Руссен, через два дня он сделал Порте представление и обязался на определенных условиях, в том числе на условии отказа Порты от помощи России, принять меры к тому, чтобы паша отступил. Но так как Руссена никто не поддержал, он, конечно, не был в состоянии справиться с Россией.

«Звал меня ты, и я явился»{38}. 20 февраля русская эскадра отплыла из Севастополя, высадила на берегу Босфора большой отряд русских войск и осадила столицу. Россия так жаждала защитить Турцию, что одновременно к трапезундскому и эрзерумскому пашам был послан русский офицер, чтобы сообщить им, что эти обе местности немедленно будут взяты под защиту русской армией в случае, если войска Ибрагима продвинутся к Эрзеруму. В конце мая 1833 г. из С.-Петербурга прибыл граф Орлов и объявил султану, что он привез с собой маленький листок бумаги, который тот должен подписать, не посоветовавшись со своими министрами и без ведома кого-либо из дипломатических представителей, аккредитованных при Порте. Так возник знаменитый Ункяр-Искелесийский договор, заключенный на восемь лет. Согласно его условиям, Порта вступила в оборонительный и наступательный союз с Россией, отказалась от права заключать какие-либо новые договоры с другими державами без согласия России и подтвердила прежние русско-турецкие договоры, в особенности Адрианопольский. В секретной статье, приложенной к договору, Порта обязалась.

«в пользу императорского российского двора закрыть Дарданельский пролив, то есть не дозволять никаким иностранным военным кораблям входить в оный под каким бы то ни было предлогом».

Кому же царь был обязан тем, что он смог занять своими войсками Константинополь и перенести в силу Ункяр-Искелесийского договора престол Оттоманской империи из Константинополя в С.-Петербург? Не кому иному, как достопочтенному виконту Генри Джону Пальмерстону, барону Темпл, пэру Ирландии, члену высокочтимого Тайного совета его величества, кавалеру Большого креста высокочтимого ордена Бани, члену парламента и первому государственному секретарю его величества по иностранным делам.

Ункяр-Искелесийский договор был заключен 8 июля 1833 года. 11 июля 1833 г. г-н Г. Л. Булвер внес предложение о представлении палате документов, касающихся турецко-сирийских дел. Благородный лорд возражал против этого предложения,

«ибо дело, к которому относятся требуемые документы, еще не завершено, а характер всего этого дела в целом будет зависеть именно от того, как оно будет завершено. Так как результаты еще не известны, то предложение является преждевременным». (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

Обвиненный г-ном Булвером в том, что он не выступил в защиту султана против Мухаммеда-Али и не помешал тем самым продвижению русской армии, благородный лорд впервые применил, ту своеобразную систему оправданий и признаний, которую он впоследствии развил дальше. Я хочу сейчас собрать воедино mеmbrа disjесtа {разбросанные члены, разрозненные части. Ред.} этой системы.

«Я не могу отрицать, что во второй половине прошлого года султан обратился к Англии за помощью». (Палата общин, 11 июля 1833 года.) «В августе месяце Порта официально обратилась за помощью». (Палата общин, 24 августа 1833 года.).

Но нет, не в августе.

«Просьба Порты об оказании ей помощи военно-морскими силами имела место в октябре 1832 года». (Палата общин, 28 августа 1833 года.).

Но нет, не в октябре.

«Порта просила о помощи в ноябре 1832 года». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Благородный лорд так же легко меняет дату обращения к нему Порты с мольбой о помощи, как Фальстаф число напавших на него сзади молодчиков, оказывавшихся то в клеенчатых плащах, то в куртках из кендальского сукна{39}. Правда, он не может отрицать того, что предложенная Россией вооруженная помощь была Портой отклонена и что последняя обратилась к нему. Он отказался выполнить просьбы Порты.

Тогда Порта снова обратилась к благородному лорду. Она отправила в Лондон сначала г-на Маврогени, а потом Намык-пашу, который умолял о посылке на помощь эскадры военно-морского флота на условиях, что султан будет нести все расходы по содержанию этой эскадры и что он обяжется пожаловать британским подданным в будущем, в виде вознаграждения за эту помощь, новые торговые привилегии и преимущества. Россия была настолько уверена в отказе со стороны благородного лорда, что она даже присоединилась к просьбе турецкого уполномоченного, умолявшего светлейшего лорда о помощи. Он сам говорит нам об этом:

«Чувство справедливости заставляет меня констатировать, что Россия была весьма далека от того, чтобы проявлять какую-либо ревнивую подозрительность в отношении оказания этой помощи со стороны английского правительства; русский посол официально обратился ко мне в момент, когда просьба еще только рассматривалась, сообщив, что он узнал об этой просьбе Турции и что Россия, заинтересованная в поддержании и сохранении Турецкой империи, с удовлетворением встретила бы решение министров о выполнении этой просьбы, если бы они были готовы пойти на это». (Палата общин, 28 августа 1833 года.).

Тем не менее, благородный лорд остался неумолим ко всем просьбам Порты, несмотря на то, что последняя нашла себе столь бескорыстного ходатая в лице самой России. Затем, конечно, Порта уразумела, чего от нее ожидают. Она поняла, что ей суждено сделать волка пастухом. Но она еще колебалась и только через три месяца решилась принять помощь России.

«Великобритания», — сказал благородный лорд, — «никогда не выражала недовольства по поводу того, что Россия оказала эту помощь; напротив, она была рада, что Турция получила действительную поддержку откуда бы то ни было». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Но к какой бы дате ни относились обращенные к лорду Пальмерстону просьбы Порты о помощи, он не мог не сделать следующего признания:

«Нет никакого сомнения в том, что если бы Англия сочла возможным вмешаться, то этим продвижение вторгнувшейся армии было бы приостановлено, и русские войска не были бы призваны в страну». (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

Почему же он не «счел возможным» вмешаться и удержать русских?

Прежде всего он ссылается на недостаток времени. Но, по его же собственным словам, конфликт между Портой и Мухаммедом-Али начался еще в октябре 1831 г., между тем как решающее сражение при Конье произошло только 21 декабря 1832 года. Неужели у него не было времени в продолжение всего этого периода? Ибрагим-паша выиграл крупное сражение в июле 1832 г.[319], и с июля до декабря у Пальмерстона опять-таки не было времени. Однако в течение всего этого срока он ожидал со стороны Порты формальной просьбы, которая, согласно его последней версии, последовала только 3 ноября.

«Но», — спросим вместе с сэром Робертом Пилем, — «разве он был настолько неосведомлен о событиях, происходивших в Леванте, что должен был ожидать формальной просьбы?» (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Да и с ноября, когда уже последовала формальная просьба, до конца февраля — выступление России произошло не раньше 20 февраля — протекло четыре долгих месяца. Почему же он ничего не предпринял за это время?

Но у него в запасе имеются еще лучшие оправдания.

Египетский паша был ведь лишь мятежным подданным, а султан — суверенным монархом.

«Так как это была война подданного против его монарха, и этот монарх является союзником короля Англии, то было бы несовместимым с нормами добропорядочности вступать с пашой в какие бы то ни было сношения». (Палата общин, 28 августа 1833 года.).

Итак, задержать армии Ибрагима благородному лорду не позволил этикет. Тот же этикет запретил ему дать инструкции своему консулу в Александрии, чтобы тот употребил свое влияние для воздействия на Мухаммеда-Али. Подобно испанскому гранду, благородный лорд дал бы скорее королеве сгореть дотла, нежели позволил бы себе нарушить этикет и дотронуться до ее юбок. Но, увы! Оказывается, что благородный лорд уже в 1832 г. без согласия султана аккредитовывал консулов и дипломатических агентов при «подданном» султана, что он заключал с Мухаммедом-Али договоры, меняющие существующие торговые и таможенные правила и соглашения и устанавливающие на место них новые. И все это он проделывал, не заботясь о предварительном согласии Порты или о ее последующем одобрении. (Палата общин, 23 февраля 1848 года.).

В соответствии с этим граф Грей, тогдашний шеф благородного виконта, сообщает нам, что.

«Англия имела в этот момент обширные торговые сношения с Мухаммедом-Али, порывать которые было не в ее интересах». (Палата лордов, 4 февраля 1834 года.).

Как, торговые сношения с «мятежным подданным»! Но ведь флот благородного лорда был тогда занят на Дуэро и на Тахо, он должен был блокировать Шельду и в качестве повивальной бабки облегчать муки родов конституционных королевств Португалии, Испании и Бельгии. Поэтому благородный лорд не мог тогда послать ни одного корабля. (Палата общин, 11 июля 1833 г. и 17 марта 1834 года.).

А между тем султан все время настаивал именно на оказании помощи военно-морскими силами. Отдавая дань аргументам благородного лорда, предположим, что он действительно не имел в своем распоряжении ни одного корабля. Но крупные авторитеты уверяют нас, что от благородного лорда не требовалось ни одного корабля, от него требовалось всего-навсего одно слово{40}. К числу этих авторитетов принадлежит и адмирал Кодрингтон, уничтоживший турецкий флот при Наварине.

«В свое время», — констатировал он, — «когда дело шло об очищении Мореи, Мухаммед-Али почувствовал, какой вес имеют наши представления. Он получил тогда от Порты распоряжения сопротивляться всем требованиям об эвакуации Мореи и должен был отвечать за это головой. Он и оказал соответствующее сопротивление, но в конце концов благоразумно уступил и очистил Морею». (Палата общин, 20 апреля 1836 года.).

Далее, согласно заявлению герцога Веллингтона,

«если бы во время сессии 1832 или 1833 г. Мухаммеду-Али было бы ясно сказано, что он не должен вести борьбы в Сирии и Малой Азии, войне был бы этим положен конец, и мы не рисковали бы тем, что русский император получит возможность послать в Константинополь флот и армию». (Палата лордов, 4 февраля 1834 года.).

Но имеется еще более надежный авторитет. Это — сам благородный лорд. Он утверждал:

«Хотя правительство его величества и не удовлетворило просьбу султана об оказании помощи военно-морскими силами, однако Англия оказала ему моральную поддержку. Те заявления, которые британское правительство сделало египетскому паше и Ибрагим-паше, командующему его войсками в Малой Азии, существенно содействовали достижению соглашения» (в Кютахье) «между султаном и пашой, что привело к окончанию войны». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Наконец, лорд Дерби, в то время еще лорд Стэнли и коллега Пальмерстона по кабинету, заявил, что он может.

«смело утверждать, что дальнейшее продвижение Мухаммеда-Али было остановлено только благодаря недвусмысленному заявлению Англии и Франции, что они не допустят оккупации Константинополя его войсками». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Итак, по словам лорда Дерби и самого лорда Пальмерстона, не русская эскадра и не русские войска в Константинополе, а недвусмысленное заявление британского консула в Александрии заставило Ибрагима приостановить свое победоносное продвижение к Константинополю и привело к заключению соглашения в Кютахье, по которому Мухаммед-Али получил в придачу к Египту еще и сирийский пашалык, Адану и другие территории. Но благородный лорд счел возможным разрешить своему консулу в Александрии сделать это недвусмысленное заявление лишь после того, как турецкая армия была уничтожена, Константинополь наводнен казаками, а Ункяр-Искелесийский договор подписан султаном и положен царем в карман.

Если недостаток времени и военных кораблей не позволил благородному лорду оказать султану помощь, а чрезмерная приверженность к этикету помешала ему остановить пашу, то предписал ли он, по крайней мере, своему послу в Константинополе противодействовать чрезмерному усилению влияния России и стремиться ограничить это влияние более узкими рамками? О нет, наоборот. Чтобы не помешать свободе действий России, благородный лорд позаботился о том, чтобы вообще не иметь в Константинополе посла в наиболее острый период кризиса.

«Ни в одной стране положение и авторитет посла не могли принести такую пользу и ни в один период это положение и этот авторитет не могли быть использованы с таким успехом, как в Турции в продолжение шести месяцев, кончая 8 июля». (Речь лорда Махона в палате общин 20 апреля 1836 года.).

Лорд Пальмерстон сообщает нам, что британский посол сэр Стратфорд Каннинг покинул Константинополь в сентябре 1832 г., что лорд Понсонби, бывший тогда посланником в Неаполе, был назначен на его место в ноябре, что «во время необходимых для переезда приготовлений возникли трудности», хотя военный корабль и ожидал его, что «неблагоприятная погода помешала ему прибыть в Константинополь раньше конца мая 1833 года». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Поскольку русские еще не прибыли, лорду Понсонби было приказано употребить на переезд из Неаполя в Константинополь семь месяцев{41}.

Да и зачем было благородному лорду препятствовать русским оккупировать Константинополь?

«У меня, со своей стороны, было сильное сомнение в том, входило ли вообще в политику русского правительства какое-либо намерение осуществить раздел Оттоманской империи». (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

О, конечно, нет! Россия не хотела раздела империи, она предпочитала удержать ее за собой целиком. Кроме уверенности, которую лорд Пальмерстон черпал в этом сомнении, другую уверенность давало ему «сомнение в том, направлена ли политика России уже в данный момент к немедленному достижению этой цели», а третью «уверенность» он находил в третьем «сомнении», а именно:

«Сомнительно, подготовлена ли русская нация» (подумать только — русская нация!) «к такому перемещению своих сил, центров и правительственной власти в южные провинции, которое было бы необходимым последствием завоевания Константинополя Россией». (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

Кроме этих отрицательных аргументов у благородного лорда имелся еще один положительный:

«Если члены правительства его величества спокойно взирали на оккупацию турецкой столицы русскими вооруженными силами, то это происходило потому, что они полностью доверяли честности и добропорядочности России… Предоставляя султану свою помощь, русское правительство ручалось при этом своей честью, и к этому ручательству я питал безграничное доверие»{42}. (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

Доверие благородного лорда было столь непостижимым и несокрушимым, столь полным, постоянным, непреодолимым, неописуемым, ни с чем несоизмеримым, неисцелимым, столь беспредельным, бесстрашным и беспрецедентным, что еще 17 марта 1834 г., когда Ункяр-Искелесийский договор был уже fаit ассоmрli {совершившимся фактом. Ред.}, он все еще уверял, что «министры не обманулись в своем доверии». Действительно, не его вина, если природа развила у него бугор доверчивости до размеров почти сверхъестественных.

СТАТЬЯ ПЯТАЯ.

Содержание Ункяр-Искелесийского договора было опубликовано в «Моrning Неrаld» от 21 августа 1833 года. 24 августа сэр Роберт Инглис запросил в палате общин лорда Пальмерстона о том,

«действительно ли между Россией и Турцией заключен оборонительно-наступательный договор? Я надеюсь, что благородный лорд будет в состоянии еще до закрытия парламентской сессии представить палате не только текст заключенных договоров, но и всю информацию, относящуюся к заключению этих договоров между Турцией и Россией».

Лорд Пальмерстон ответил, что.

«когда британское правительство будет уверено в том, что упоминавшийся договор действительно существует, и когда оно будет располагать текстом этого договора, тогда оно должно будет решить, какого политического курса ему надлежит придерживаться… Нельзя порицать его за то, что пресса подчас опережает правительство». (Палата общин, 24 августа 1833 года.).

Спустя семь месяцев он уверял парламент, что для него.

«было абсолютно невозможно получить уже в августе официальные сведения об Ункяр-Искелесийском договоре, который подлежал ратификации в Константинополе лишь в сентябре». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Правда, он знал о договоре, но только неофициально.

«Британское правительство было удивлено, узнало том, что русские войска покинули Босфор с этим договором в руках». (Речь лорда Пальмерстона в палате общин, 1 марта 1848 года.).

Больше того, благородный лорд имел у себя договор еще до того, как он был подписан:

«Как только Порта получила его» (то есть проект Ункяр-Искелесийского договора), «она передала его текст английскому посольству в Константинополе с просьбой к Англии оказать защиту как от Ибрагим-паши, так и от Николая. Просьба была отклонена, но дело этим не ограничилось. Об этом факте с дьявольским вероломством было сообщено русскому послу.

И на следующий день последний вручил Порте тот самый экземпляр копии договора, который она передала английскому посольству, иронически посоветовав при этом выбирать в следующий раз поверенных понадежнее». (Палата общин, 8 февраля 1848 года.)[320]

Но благородный виконт достиг всего, чего он хотел. Его запросили в палате общин 24 августа 1833 г. по поводу Ункяр-Искелесийского договора, когда в существовании этого договора он еще не был уверен. 29 августа был объявлен перерыв между сессиями парламента, получившего в тронной речи утешительные заверения, что.

«военные действия, нарушившие мир в Турции, закончились, и депутаты могут быть уверены в том, что король с величайшим вниманием следит за любым событием, которое могло бы нанести ущерб нынешнему положению Турецкой империи или ее будущей независимости».

Здесь, таким образом, мы имеем ключ к знаменитым июльским договорам России. Они были заключены в июле, а в августе кое-какие сведения о них дошли до публики через печать. Лорда Пальмерстона запрашивают по этому поводу в палате общин; разумеется, оказывается, что он ничего не знает; парламентская сессия закрывается, а когда парламент собирается снова, договор уже стал делом прошлого, или, как и в 1841 г., уже оказался введенным в действие вопреки общественному мнению.

Сессия парламента окончилась 29 августа 1833 г., а 5 февраля 1834 г. парламент собрался вновь. В промежутке между закрытием одной сессии и началом другой произошло два события, теснейшим образом связанных друг с другом. Во-первых, соединенные французская и английская эскадры прибыли в Дарданеллы и, продемонстрировав там трехцветное знамя и знамя Соединенного королевства, отправились в Смирну и оттуда вернулись на Мальту. Во-вторых, 29 января 1834 г. между Россией и Турцией был заключен новый договор — в С.-Петербурге[321]. Едва этот договор был подписан, как соединенные эскадры отплыли обратно.

Этот совместный маневр был предпринят с целью одурачить английский народ и Европу, заставив их поверить, что враждебная демонстрация в турецких водах и у турецких берегов была направлена против Порты в связи с заключением ею Ункяр-Искелесийского договора и что она вынудила Россию подписать новый договор в С.-Петербурге. Этот договор, по-видимому, освободил Порту от некоторых обязательств, навязанных ей Адрианопольским договором, так как он содержал обещание эвакуировать Дунайские княжества и сокращал контрибуцию, уплачиваемую Турцией, до одной трети установленной суммы. Во всех других пунктах он являлся лишь ратификацией Адрианопольского договора, совершенно не касаясь Ункяр-Искелесийского договора и ни словом не упоминая о проходе через Дарданеллы. Наоборот, облегчения, которые он принес Турции, послужили платой за то, что Ункяр-Искелесийским договором Дарданеллы были закрыты для Европы.

«В тот самый день, когда происходила демонстрация» (британского флота), «благородный лорд заверил русского посла при английском дворе, что это совместное движение эскадр ни в коем случае не было предпринято с враждебными намерениями по отношению к России и не должно рассматриваться как враждебная демонстрация против нее, да и вообще оно в действительности ничего не означает. Я сообщаю это, опираясь на авторитетное свидетельство лорда Понсонби, собственного коллеги благородного лорда, посла в Константинополе». (Речь г-на Ансти в палате общин 23 февраля 1848 года.).

После того как был ратифицирован С.-Петербургский договор, благородный лорд выразил свое удовлетворение умеренностью тех условий, на которых настояла Россия.

После того как парламент был снова созван, в «Glоbе» — органе министерства иностранных дел — появилась заметка, утверждавшая, что С.-Петербургский договор является.

«доказательством либо умеренности и разумного образа мыслей России, либо же того влияния, которое оказали на высшие круги С.-Петербурга союз Англии и Франции, а также твердый и согласованный язык, употребленный обеими державами». («Glоbе», 24 февраля 1834 года.).

Таким образом, общественное мнение должно было быть отвлечено от Ункяр-Искелесийекого договора, и враждебность к России, которую этот договор вызвал в Европе, должна была быть ослаблена{43}.

Но как ни хитроумна была эта уловка, она не удалась. 17 марта 1834 г. г-н Шил внес предложение, чтобы.

«палате были представлены копии всех договоров, заключенных между Россией и Турцией, и всей корреспонденции между английским, турецким и русским правительствами, которая относится к этим договорам».

Благородный лорд отчаянно сопротивлялся этому предложению и сумел его провалить, уверив палату, что «мир может быть обеспечен только в том случае, если палата окажет полное доверие правительству» и отклонит внесенное предложение. Но доводы, которыми он обосновывал свой отказ представить документы, были столь нелепыми и неуклюжими, что сэр Роберт Пиль назвал его, выражаясь на своем парламентском языке, «оратором, прибегающим к совершенно нелогичным аргументам», а его собственный приверженец, полковник Эванс, не мог удержаться от восклицания:

«Речь благородного лорда кажется ему самой неудовлетворительной из всех произнесенных им речей, какие ему когда-либо довелось слышать».

Лорд Пальмерстон старался убедить палату в том, что, согласно уверениям России, Ункяр-Искелесийский договор следует рассматривать «как договор, основанный на взаимности». Эта взаимность состоит якобы в том, что, в случае войны, Дарданеллы должны быть закрыты не только для Англии, но также и для России. Утверждение это уже само по себе неверно; но если даже предположить, что оно верно, то эта взаимность безусловно была бы подобна взаимности англо-ирландской, то есть предоставляла бы все преимущества одной стороне. Ибо для России проход через Дарданеллы является путем, ведущим не в Черное море, а наоборот, из него.

Не будучи в состоянии опровергнуть утверждение г-на Шила, что «последствия Ункяр-Искелесийского договора окажутся такими же, как если бы Порта уступила России Дарданеллы», лорд Пальмерстон признал, что договор закрыл Дарданеллы для британских военных судов и что «по условиям этого договора фактически может быть закрыт доступ в Черное море даже торговым судам» в случае войны между Англией и Россией. Но если правительство будет сохранять «выдержку», если оно «не будет проявлять ненужного недоверия», то есть молчаливо согласится со всеми дальнейшими захватами России, то он.

«склонен полагать, что может и не возникнуть случая, когда этот договор должен будет вступить в действие, и что поэтому договор практически останется мертвой буквой». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Кроме того, утверждает он, «уверения и разъяснения», полученные британским правительством от договаривающихся сторон, в значительной степени побудили правительство отказаться от своих возражений против договора. Таким образом, по мнению Пальмерстона, следует принимать во внимание не статьи Ункяр-Искелесийского договора, но уверения, данные по поводу этих статей Россией, не дела России, а ее слова. Но когда в тот же день его внимание обратили на протест французского поверенного в делах, г-на Лагрене, против Ункяр-Искелесийского договора и на оскорбительные и наглые слова графа Нессельроде, ответившего в «Jоurnаl dе St.-Реtеrsbоurg»[322], что «русский император будет поступать так, как будто заявления, содержащегося в ноте г-на Лагрене, не существовало», тогда благородный лорд отрекся от своих собственных слов и стал развивать противоположную доктрину, заявив, что.

«английское правительство при всех обстоятельствах обязано прежде всего принимать во внимание дела иностранных держав, а не слова, которые они в отдельных случаях употребляют по тому или другому поводу».

Таким образом, он то призывает обращаться к словам России, невзирая на ее дела, то призывает обращаться к ее делам, невзирая на ее слова. В 1837 г. он все еще уверял палату, что.

«Ункяр-Искелесийский договор является договором между двумя независимыми державами». (Палата общин, 14 декабря 1837 года.).

А десятью годами позже, когда договор давно перестал существовать и благородный лорд только что приготовился играть роль истинно английского министра и «сivis rоmаnus sum»[323], он заявил палате напрямик, что.

«Ункяр-Искелесийский договор, без сомнения, до известной степени был навязан Турции русским уполномоченным графом Орловым при таких обстоятельствах» (созданных самим же благородным лордом), «которые делали для Турции затруднительным его отклонение… Фактически договор предоставил русскому правительству такую возможность вмешиваться в дела Турции и диктовать ей условия, которая несовместима с независимостью этого государства». (Палата общин, 1 марта 1848 года.).

В продолжение всего хода дебатов об Ункяр-Искелесийском договоре благородный лорд, как шут в комедии, имел наготове всеобъемлющий ответ, который мог удовлетворить любое требование и сойти за ответ на любой вопрос. Этим ответом служили слова: англофранцузский союз. Когда его осыпали насмешками по поводу его потворства России, он отвечал совершенно серьезно:

«Если эти насмешки направлены против установившихся ныне отношений между Англией и Францией, то я должен только сказать, что мое участие в достижении этого доброго согласия наполняет меня чувством гордости и удовлетворения». (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

Когда от него потребовали представления документов, относящихся к Ункяр-Искелесийскому договору, он ответил:

«Англия и Франция ныне скрепили между собой дружбу, которая стала еще теснее». (Палата общин, 17 марта 1834 года.).

Сэр Роберт Пиль, выступая, воскликнул:

«Я хочу лишь заметить, что как только благородный лорд попадает в затруднительное положение из-за какого-либо вопроса нашей европейской политики, он тотчас же находит готовое средство выпутаться из него, а именно он поздравляет палату с тесным союзом между Англией и Францией».

Но в то же время благородный лорд давал своим противникам — тори все больший повод подозревать, что «Англия была вынуждена потворствовать нападению на Турцию, которое прямо поощрялось Францией».

Выставляемый в тот период напоказ союз с Францией должен был, таким образом, прикрыть тайную зависимость от России, подобно тому как сопровождавшийся таким шумом разрыв с Францией в 1840 г. должен был прикрыть официальный союз с Россией.

В то время как благородный лорд утомлял мир объемистыми фолиантами публикуемых документов о переговорах по поводу дел конституционного королевства Бельгии и многочисленными разъяснениями, устными и документальными, по поводу «самостоятельной державы» Португалии, от него до настоящего времени нельзя было вырвать какой-либо документ, относящийся к первой сирийско-турецкой войне и к Ункяр-Искелесийскому договору. Когда 11 июля 1833 г. от него в первый раз потребовали представления документов по этому вопросу, то выяснилось, что «предложение внесено преждевременно, дело еще не завершено и результаты еще неизвестны». 24 августа 1833 г. он заявил, что «договор еще официально не подписан и он еще не имеет его текста в своем распоряжении». 17 марта 1834 г. он утверждал, что «переговоры все еще ведутся… дискуссии, если можно так выразиться, еще не закончены». Даже в 1848 г., когда г-н Ансти заявил ему, что, требуя документов, он уверен, что в них есть доказательство существования тайного сговора между благородным лордом и царем, рыцарственный министр предпочел убить время пятичасовой речью, нежели убить подозрение документами, которые говорили бы сами за себя. И, несмотря на все это, он еще с циничной наглостью уверял г-на Т. Атвуда 14 декабря 1837 г.{44}, что «документы, связанные с Ункяр-Искелесийским договором, были предоставлены палате еще три года тому назад», то есть в 1834 г., в то самое время, когда он заявлял, что «мир может быть обеспечен только в том случае», если документы не будут переданы палате. В тот же день он заявил гну Атвуду, что.

«этот договор в настоящий момент — дело прошлого; он был заключен только на ограниченный срок, и этот срок уже истек. Достопочтенный член парламента поднял о нем вопрос без всякой на то надобности и совершенно неуместно».

Согласно первоначальному условию, срок действия Ункяр-Искелесийского договора должен был истечь 8 июля 1841 года. 14 декабря 1837 г. лорд Пальмерстон заявил г-ну Атвуду, что этот срок уже истек.

«Какую же хитрость, какую уловку или лазейку придумаешь ты теперь, чтобы прикрыть свой очевидный и явный позор? Ну, Джек, какую же хитрость ты придумаешь?»{45}

СТАТЬЯ ШЕСТАЯ.

В русском лексиконе отсутствует слово «честь». Само это понятие считается французской иллюзией. «Что такое hоnnеur? Это — французская сhimеrе»{46} — гласит русская поговорка. Открытием русской чести мир обязан исключительно милорду Пальмерстону, который в продолжение целой четверти века в каждый критический момент самым решительным образом ручался за «честь» царя. Он поступил так в 1853 г. при закрытии парламентской сессии, как и при закрытии сессии в 1833 году.

Но случилось так, что благородный лорд как раз в момент своих откровений о том, что он «безгранично доверяет честности и добропорядочности царя», получил документы, которые держались в тайне от остального мира и которые не оставляют никакого сомнения, если бы оно и существовало, относительно характера честности и добропорядочности России. Благородному лорду даже не надо было скоблить московита, чтобы найти в нем татарина. Ему достался этот татарин{47} во всем его неприкрытом безобразии. Он получил в свое распоряжение признания руководящих русских министров и дипломатов, сбросивших с себя маски, раскрывших свои самые тайные помыслы, совершенно откровенно делившихся своими планами завоевания и покорения, презрительно издевавшихся над глупым легковерием европейских дворов и министров, насмехавшихся над всеми этими Виллелями, Меттернихами, Абердинами, Каннингами и Веллингтонами. С грубым цинизмом варвара, сдобренным жестокой иронией придворного, они совместно придумывали, как сеять недоверие в Париже против Англии, в Лондоне против Австрии, в Вене против Лондона, как натравливать всех друг на друга и превращать всех в простое орудие России.

Во время варшавского восстания в руки победоносных поляков попали архивы наместников, хранившиеся во дворце великого князя Константина и содержавшие секретную переписку русских министров и послов с начала столетия до 1830 года. Польские эмигранты привезли эти документы сначала во Францию, а потом граф Замойский, племянник князя Чарторыского, вручил их лорду Пальмерстону, который по-христиански предал их забвению. Имея эти документы в кармане, благородный виконт особенно ревностно возвещал британскому сенату и всему миру о том, что он «безгранично доверяет честности и добропорядочности русского императора».

Не по вине благородного лорда эти сенсационные документы были опубликованы в конце 1835 г. в известном «Роrtfоliо». Каков бы ни был король Вильгельм в других отношениях, он во всяком случае являлся наиболее решительным врагом России. Его личный секретарь, сэр Герберт Тейлор, был близко знаком с Давидом Уркартом и представил этого господина королю. С этого момента его королевское величество состояло в заговоре с обоими друзьями против политики «истинно английского» министра.

«Вильгельм IV приказал благородному лорду выдать вышеупомянутые документы; после их выдачи они были сразу же изучены в Виндзорском замке, и было признано желательным обнародовать их в печатном виде. Несмотря на сильное сопротивление со стороны благородного лорда, король заставил его дать этой публикации санкцию министерства иностранных дел, так что издатель, на которого была возложена подготовка документов к печати, не опубликовал ни одного слова, которое не было бы скреплено подписью или инициалами лорда. Я сам видел инициалы благородного лорда под одним из этих документов, хотя благородный лорд отрицает эти факты. Лорд Пальмерстон вынужден был передать эти документы для опубликования г-ну Уркарту. Последний и был действительным издателем «Роrtfоliо»». (Речь г-на Ансти в палате общин 23 февраля 1848 года.).

После смерти короля лорд Пальмерстон отказался уплатить владельцу типографии за печатание «Роrtfоliо»; он публично и торжественно опроверг какую-либо причастность министерства иностранных дел к этой публикации, заставив — неизвестно каким путем — своего заместителя, г-на Бакхауса, поставить свою фамилию под этим опровержением. В «Тimеs» от 26 января 1839 г. было напечатано следующее:

«Мы не знаем, что чувствует лорд Пальмерстон, но для нас совершенно ясно, что чувствовал бы всякий другой человек, считавшийся джентльменом и занимавший пост министра, после того, как во вчерашнем номере «Тimеs» была предана гласности переписка между г-ном Уркартом, которого лорд Пальмерстон отстранил от должности, и г-ном Бакхаусом, за которым благородный виконт сохранил его должность. Как в этом можно убедиться, эта переписка служит самым лучшим подтверждением того факта, что вся серия официальных документов, содержащихся в известной публикации под названием «Роrtfоliо», была напечатана и распространена с санкции лорда Пальмерстона и что светлейший лорд несет за опубликование этих документов ответственность и как государственный деятель — перед политическими кругами Англии и других стран — и как лицо, нанимающее типографов и издателей, по отношению к которым он имеет денежные обязательства».

В результате истощения турецких финансов во время неудачной войны 1828–1829 гг., а также задолженности России в связи с платежами, установленными по Адрианопольскому договору, Турция вынуждена была еще больше расширить отвратительную систему монополий, в силу которой продажа почти всех товаров разрешалась только тем лицам, которые покупали у правительства лицензии. Благодаря этому нескольким ростовщикам удалось захватить в свои руки почти всю торговлю страны. Г-н Уркарт предложил королю Вильгельму IV заключить с султаном торговый договор, который гарантировал бы большие выгоды британской торговле и одновременно способствовал бы развитию производительных сил Турции, оздоровил бы ее финансы и, таким образом, освободил бы ее от русского ига. Любопытную историю этого договора лучше всего передать словами г-на Ансти.

«Вся борьба между лордом Пальмерстоном и г-ном Уркартом сосредоточилась вокруг этого торгового договора. 3 октября 1835 г. г-н Уркарт получил назначение на пост секретаря посольства в Константинополе; эта должность была предоставлена ему с единственной целью, чтобы он на месте обеспечил принятие Турцией торгового договора. Но он тянул со своим отъездом до июня или даже июля 1836 года. Лорд Пальмерстон торопил его. Но на все многочисленные предложения об отъезде он неизменно отвечал следующее: я поеду лишь тогда, когда торговый договор будет окончательно согласован с министерством торговли и министерством иностранных дел; я лично отвезу его в Турцию и добьюсь его принятия Портой… Наконец, лорд Пальмерстон апробировал договор, и последний был отправлен лорду Понсонби, послу в Константинополе». (В то же время лорд Пальмерстон дал последнему указание совершенно отстранить г-на Уркарта от переговоров и целиком взять их в свои руки, что противоречило договоренности с г-ном Уркартом.) «Но как только Уркарт был удален из Константинополя в результате интриг благородного лорда, договор был тотчас же выброшен за борт. Два года спустя благородный лорд снова вернулся к нему, причем в парламенте он стал расточать г-ну Уркарту комплименты, называя его автором договора и отрицая какие-либо заслуги в этом деле со своей стороны. Но благородный лорд извратил этот договор, фальсифицировал его во всех его частях и превратил в договор, гибельный для торговли. Первоначальный договор г-на Уркарта ставил подданных Великобритании в Турции в равное положение с гражданами наиболее благоприятствуемой нации», то есть с русскими. «Измененный лордом Пальмерстоном договор ставил подданных Великобритании на одну доску с обремененными налогами и угнетенными турецкими подданными. Договор г-на Уркарта предусматривал отмену всех транзитных пошлин, монополий, налогов и любых других пошлин, кроме тех, которые установлены в самом договоре. Фальсифицированный лордом Пальмерстоном договор содержал особую статью, признававшую за Высокой Портой абсолютное право издавать любые правила или ограничения, касающиеся торговли, какие ей только заблагорассудится. В договоре г-на Уркарта ввозная пошлина оставалась, как и раньше, равной трем процентам; в договоре благородного лорда она была повышена с трех до пяти процентов. Договор г-на Уркарта регулировал пошлину аd vаlоrеm {с объявленной ценности. Ред.} следующим образом: если предметы торговли произведены исключительно в Турции и им обеспечен легкий сбыт в иностранных портах по ценам, обычно назначавшимся при системе монополий, то вывозная пошлина, устанавливаемая двумя уполномоченными, турецким и английским, могла быть достаточно высокой, чтобы, сохраняя прибыль, доставлять доход казначейству; если же товары произведены где-либо вне Турции и цены на них в иностранных портах недостаточно высоки, чтобы можно было покрыть высокую пошлину, то пошлина может быть установлена в более низких размерах. Договор лорда Пальмерстона устанавливал постоянную пошлину аd vаlоrеm для всех видов товаров в двенадцать процентов независимо от того, могут они выдержать такую пошлину или нет. Первоначальный текст договора распространял на турецкие корабли и товары преимущества свободы торговли; подтасованный договор не содержал на этот счет вообще никаких условий… Я обвиняю благородного лорда в том, что он совершил эту фальсификацию, я обвиняю его в том, что он скрыл это, и я обвиняю его, наконец, в том, что он обманул палату, утверждая, будто это и есть тот самый договор, который выработал г-н Уркарт». (Речь г-на Ансти в палате общин 23 февраля 1848 года.).

Договор, измененный благородным лордом, оказался столь благоприятным для России и столь вредным для Великобритании, что некоторые английские купцы в странах Леванта решили с этого времени вести торговлю под покровительством русских фирм, а других, как сообщает г-н Уркарт, от этого удержало только своего рода чувство национальной гордости.

О тайных отношениях между благородным лордом и королем Вильгельмом IV г-н Ансти рассказал палате общин следующее:

«Король потребовал, чтобы благородный лорд обратил внимание на вопрос о все усиливающихся посягательствах России на Турцию… Я могу доказать, что благородный лорд вынужден был в этом вопросе принимать указания личного секретаря покойного короля и что его пребывание на своем посту зависело от того, уступит ли он желаниям монарха или нет… Благородный лорд иногда пытался по тому или иному поводу оказывать сопротивление, насколько у него хватало смелости, но за каждой такой попыткой неизменно следовало унизительное выражение раскаяния и угодливости. Не берусь утверждать, действительно ли благородный лорд был однажды отставлен от должности на день или несколько дней, но я могу с уверенностью сказать, что в этом случае благородный лорд подвергался опасности быть прогнанным со своего поста самым бесцеремонным образом. Я имею в виду тот случай, когда покойный король обнаружил, что благородный лорд при назначении английских послов при санкт-петербургском дворе руководствуется чувствами русского правительства и что сэр Стратфорд Каннинг, первоначально назначенный на этот пост, был отстранен, чтобы уступить место покойному графу Дергему, как послу, более угодному царю». (Палата общин, 23 февраля 1848 года.).

Одним из наиболее удивительных фактов является то, что пока король тщетно боролся с русофильской политикой благородного лорда, последний вместе со своими вигскими коллегами умел поддерживать среди публики подозрение, будто король, — известный как приверженец тори, — парализовал антирусские усилия «истинно английского» министра. Приписываемая монарху торийская склонность к деспотическим принципам русского двора должна была, разумеется, служить объяснением иначе совершенно необъяснимой политики Пальмерстона. Вигские олигархи загадочно улыбались, когда Г. Л. Булвер рассказывал палате, что.

«не далее, как в прошлое рождество граф Аппоньи, австрийский посол в Париже, говоря о восточных делах, заявил, что английский двор больше опасается французских принципов, чем русского честолюбия». (Палата общин, 11 июля 1833 года.).

И они вновь улыбались, когда г-н Т. Атвуд запрашивал благородного лорда о том,

«какой прием был оказан графу Орлову при дворе его величества, когда граф прибыл в Англию после заключения Ункяр-Искелесийского договора?» (Палата общин, 28 августа 1833 года.).

Документы, которые умиравший король и его секретарь, покойный сэр Герберт Тейлор, доверили г-ну Уркарту «для того, чтобы при удобном случае реабилитировать память Вильгельма IV», прольют, когда их опубликуют, новый свет на прежнюю деятельность благородного лорда и всей вигской олигархии, — деятельность, о которой публика знает как правило лишь по истории тех претензий, фраз и так называемых принципов, выставлявшихся этой олигархией, словом по ее театральной и обманчивой стороне, по ее маскировке.

Здесь следует воздать должное г-ну Давиду Уркарту, который в течение двадцати лет является неутомимым противником лорда Пальмерстона. Он показал себя как единственный его настоящий противник, который не замолчал, несмотря на запугивание, не дал себя склонить к уступчивости подкупом и не превратился в поклонника, поддавшись чарам. А между тем всех остальных своих врагов Альчина-Пальмерстон ухитрился одурачить с помощью то лести, то соблазна. Мы только что слышали из уст г-на Ансти яростные обвинения против светлейшего лорда, а вот что сообщает Уркарт:

«Весьма знаменательно, что обвиненный министр искал сближения с членом парламента» — г-ном Ансти — «и выразил готовность сотрудничать и поддерживать личную дружбу с ним, не требуя от него никакого формального отказа от своих слов или извинения. Недавнее официальное назначение г-на Ансти теперешним правительством говорит само за себя». (Д. Уркарт. «Продвижение России»[324].).

А 8 февраля 1848 г. тот же г-н Ансти сравнивал благородного виконта.

«с бесчестным маркизом Кармартеном, тем самым министром Вильгельма III, которого царю Петру I, при его посещении английского двора, удалось подкупить в свою пользу с помощью золота британских купцов». (Палата общин, 8 февраля 1848 года.).

Кто защищал в этом случае лорда Пальмерстона от обвинений г-на Ансти? Г-н Шил, тот самый г-н Шил, который в 1833 г. при заключении Ункяр-Искелесийского договора играл ту же роль обвинителя по отношению к светлейшему лорду, какую в 1848 г. играл г-н Ансти. Г-н Робак, бывший когда-то ярым противником лорда, в 1850 г. добился для него вотума доверия палаты. Сэр Стратфорд Каннинг, обличавший в продолжение целого десятилетия благородного лорда за его потворство царю, был доволен, когда от него отделались, отправив его послом в Константинополь. Даже сам Дадли Стюарт, столь любезный сердцу благородного лорда, в результате интриг последнего в течение нескольких лет не допускался в парламент за то, что осмелился быть в оппозиции к благородному лорду. Когда же он снова вернулся в парламент, он стал аmе dаmnее {верным соратником. Ред.} «истинно английского министра». Кошут, который из Синих книг мог бы знать, что Венгрия была предана благородным виконтом, по прибытии в Саутгемптон назвал его «своим дорогим, сердечным другом».

СТАТЬЯ СЕДЬМАЯ[325]

Бросив беглый взгляд на карту Европы, мы на западном побережье Черного моря увидим устье Дуная, единственной реки, которая, начинаясь в самом сердце Европы, образует, можно сказать, естественный путь в Азию. Как раз напротив, на восточном побережье Черного моря, к югу от реки Кубани начинается Кавказский хребет, который тянется на протяжении около 700 миль в юго-восточном направлении от Черного моря к Каспийскому, отделяя Европу от Азии.

Тот, кто держит в своих руках устье Дуная, господствует и над самим Дунаем — этим путем в Азию, — а вместе с тем в значительной мере и над торговлей Швейцарии, Германии, Венгрии, Турции и главным образом Молдавии и Валахии. Если эта держава владеет к тому же еще и Кавказом, тогда ей принадлежит Черное море, и ей не хватает только Дарданелл и Константинополя, чтобы закрыть вход в это море. Обладание Кавказскими горами непосредственно обеспечивает ей господство над Трапезундом, а благодаря ее господствующему положению в Каспийском море — и над северным морским побережьем Персии.

Россия устремила свои жадные взоры и на устье Дуная, и на Кавказский хребет. В одном месте ей предстояло еще установить свое владычество, в другом — удержать его. Кавказские горы отделяют Южную Россию от богатейших провинций Грузии, Мингрелии, Имеретии и Гурии, отвоеванных московитами у мусульман. Таким образом ноги гигантской империи отрезаны от туловища. Единственная военная дорога, заслуживающая это название, вьется от Моздока к Тифлису, проходя через теснины Дарьяльского ущелья; она защищена непрерывной цепью укреплений, но подвергается с обеих сторон беспрестанным нападениям кавказских племен. Если бы все эти кавказские племена объединились под властью одного военного вождя, они могли бы даже представить опасность для соседних казачьих областей. «Становится страшно при мысли об ужасных последствиях, которые имело бы для юга России объединение враждебных черкесов под властью одного вождя», — восклицает немец г-н Купфер, возглавлявший комиссию ученых, которая сопровождала в 1829 г. экспедицию генерала Эммануэля к Эльбрусу[326].

В данный момент наше внимание одинаково приковано и к берегам Дуная, где Россия овладела двумя житницами Европы, и к Кавказу, где России угрожает потеря Грузии. Захват Молдавии и Валахии Россией был подготовлен Адрианопольским договором; по этому же договору были признаны ее притязания на Кавказ.

Статья IV этого договора устанавливает, что:

«Все земли, расположенные к северу и востоку от демаркационной линии между обеими империями» (Россией и Турцией) «по направлению к Грузии, Имеретии и Гурии, а равно и все побережье Черного моря от устья Кубани до пристани св. Николая включительно — пребудут во владении России».

Относительно Дуная договор содержит следующее постановление:

«Пограничная линия будет проходить по течению Дуная до устья рукава св. Георгия, так что все острова, образованные различными рукавами реки, будут принадлежать России. Правый берег останется по-прежнему во владении Порты. Однако постановлено, что этот правый берег, начиная с того места, где рукав св. Георгия отделяется от Сулинского рукава, должен на расстоянии двух часов пути» (шести миль) «от реки оставаться незаселенным, и там не должны быть возводимы постройки какого бы то ни было рода. То же самое относится к островам, которые остаются во владении российского двора. Не считая карантинных станций, которые там будут возведены, на них не разрешается устраивать никаких заведений или укреплений».

Оба эти параграфа, поскольку они обеспечивают России «расширение территории и исключительные торговые привилегии», открыто нарушают подписанный герцогом Веллингтоном в С.-Петербурге протокол от 4 апреля 1826 г. и договор от 6 июля 1827 г., заключенный в Лондоне между Россией и другими великими державами[327]. Поэтому английское правительство отказалось признать Адрианопольский договор. Герцог Веллингтон заявил против него протест. (Речь лорда Дадли Стюарта в палате общин 17 марта 1837 года.) Лорд Абердин также протестовал против него, как сообщает лорд Махон:

«В депеше к лорду Хейтсбёри от 31 октября 1829 г. он высказался с немалым недовольством по поводу многих разделов Адрианопольского договора, обратив особое внимание на условия, касающиеся островов на Дунае. Он отрицает, что этот мир» (Адрианопольский) «основан на уважении к суверенным территориальным