Содружество кольца.

Джон Рональд Роэл. Толкин. ВЛАСТЕЛИН. КОЛЕЦ. Летопись первая. СОДРУЖЕСТВО. КОЛЬЦА. Содружество кольца

Из предисловия автора к «Властелину Колец».

Я начал писать ее вскоре после окончания «Хоббита», точнее, перед тем, как «Хоббит» был сдан в печать в 1937 году. Но потом я отложил этот труд, потому что хотел сначала собрать воедино и упорядочить мифы и легенды Незапамятных Времен, которые уже несколько лет накапливались в моем воображении, — мне это нужно было для собственного удовлетворения; на то, что моя работа кого-нибудь заинтересует, было мало надежды, тем более, что вначале она носила характер лингвистического исследования: я занялся созданием «исторического» фона, необходимого для понимания… эльфийских языков!..

К эпопее я вернулся, в основном, потому, что читатели требовали новых сведений о хоббитах и их приключениях. Но она по своему характеру увлекла меня в Незапамятные Времена и стала повестью об их закате и конце раньше, чем я смог заговорить о начале и расцвете. Этот процесс заметен еще в «Хоббите», где есть намеки на более ранние события: Элронд, Гондолин, Эльфы Высокого Рода, орки… через поверхностную канву рассказа проникают непрошеные упоминания о делах более высоких, глубоких и тайных: Дарин, Мория, Гэндальф, злой чародей Саурон, Кольцо… Значение этих понятий и вовлекаемых ими эпизодов, а также их связь с древней историей проясняется по ходу повествования и помогает полнее раскрыть смысл середины Третьей Эпохи и Войны за Кольцо, которая стала кульминационным событием этой эпохи.

Читатели, ожидавшие продолжения и подробных сведений о хоббитах, в конце концов получили свое, хотя ждать им пришлось долго, потому что работа над «Властелином Колец» продолжалась с перерывами с 1936 по 1949-й год…

…С момента выхода из печати «Властелин Колец» имел много читателей. Я хотел бы здесь кое-что сказать по поводу различных мнений и догадок, высказанных в письмах и рецензиях касательно мотивов и основной идеи моей книги.

Основным мотивом было желание автора отдельных басен и сказок попробовать свои силы в произведении с широким размахом; я хотел написать длинное повествование, которое бы приковало внимание читателей, развлекало бы их, захватывало, а иногда вдохновляло и до глубины души волновало. Пытаясь заинтересовать и взволновать читателя, я руководствовался только своим чутьем; я, конечно, понимаю, что многих вел не туда, куда они хотели бы: некоторые в своих рецензиях называли мою книгу скучной, нелепой и бестолковой… Но самым строгим читателем являюсь я сам и вижу в своей работе множество крупных и мелких недостатков, к счастью, мне не надо ни рецензировать, ни повторно писать всю книгу, следовательно, я обойду молчанием замеченные недостатки, а назову лишь один, на который мне указывали другие: книга слишком сжата.

Что же касается основной идеи этого произведения, то заявляю, что у автора не было никаких особых намерений на этот счет. Мой рассказ не является аллегорией и в нем нет намеков на действительные события или ситуации. Первоначально фабула была обозначена выбором Кольца в качестве центра сюжета и связующего мотива — Кольцо проходит из «Хоббита» через всю трилогию; повесть пустила корни в прошлое, а, начав расти, стала выбрасывать ветви в самые неожиданные стороны. Очень существенная глава «Тень Прошлого» написана раньше других, задолго до того, как собрались грозные тучи, возвестившие катаклизм 1939 года; если бы миру удалось избежать военной катастрофы, нить моего рассказа в своей основе развивалась бы точно так же.

Книжка родилась из мыслей, давно меня занимавших и частично уже высказанных в других моих произведениях. Война, начавшаяся в 1939 году, а также ее результаты не повлияли на содержание книги, а если в мелочах что-то из-за этого изменилось, то совсем не многое.

Настоящие и легендарные войны ведь непохожи друг на друга ни в своем течении, ни в итогах. Если бы действительность вмешалась в легенду и стала ее формировать, то противники Саурона наверняка бы захватили кольцо, использовали бы его в борьбе с Врагом, а его самого не уничтожили бы, а поработили…

Можно было придумать множество разнообразных вариантов сюжета, в угоду вкусам любителей намеков на действительность, но я ненавижу иносказания в любых проявлениях и всегда стараюсь их избежать, особенно с тех пор, как с возрастом обрел предусмотрительность, которая помогает мне их обнаруживать. Я предпочитаю историю, настоящую или выдуманную, которая дает читателю возможность строить различные ассоциации в меру его интеллекта и опыта…

…Надеюсь, что те, кто прочитал «Властелина Колец» с удовольствием, поймут, как я им признателен. Главной моей целью было доставить им это удовольствие; убедиться, что цель достигнута — для меня большая награда. Пусть в книге чего-то не хватает и есть что-то лишнее, она — результат многолетнего труда, и я, как простодушный хоббит, считаю, что пока я жив, она — моя.

Дж. Р. Р. Толкин.

              ТРИ КОЛЬЦА ― ВЛАДЫКАМ ЭЛЬФОВ               ПОД ВЫСОКИМ НЕБОМ;               СЕМЬ — ДЛЯ ГНОМЬИХ КОРОЛЕЙ               В КАМЕННЫХ ДВОРЦАХ;               ДЕВЯТЬ — СМЕРТНЫМ, ОБРЕЧЕННЫМ               МАЛО ЖИТЬ И КАНУТЬ В НЕБЫЛЬ,               И ОДНО ― ДЛЯ ВЛАСТЕЛИНА,               ЧЕЙ ПРЕСТОЛ — ЧЕРНЫЙ ПРАХ               В МОРДОРЕ, ГДЕ ЗАЛЕГАЕТ МРАК.               ЕДИНОЕ, ЧТОБ ВСЕМИ ПРАВИТЬ,               ЕДИНОЕ, ЧТОБ ВСЕ СЫСКАТЬ,               ЕДИНОЕ, ЧТОБ ИХ СОБРАТЬ               И В ЦЕПЬ СКОВАТЬ               В МОРДОРЕ, ГДЕ ЗАЛЕГАЕТ МРАК.
Содружество кольца Содружество кольца

ПРОЛОГ.

1. О хоббитах.

Немало страниц этой книги отведено хоббитам. Здесь и о них самих изрядно сведений, и об их истории.

О народе этом уже рассказывалось в избранных главах Красной Книги Новой Марчии, изданных ранее под названием «Хоббит». Начал Красную Книгу сам Бильбо, первый хоббит, прославившийся за пределами Хоббитшира в широком мире. Свои записки он назвал «Туда и обратно», ибо они повествуют о его путешествии на Восток и возвращении домой. А после того самого Путешествия все хоббиты вдруг оказались участниками великих событий Эпохи, о которых говорится здесь.

Может быть, многим захочется с самого начала побольше узнать об этом удивительном народе; наверное, не у всех есть предыдущая книжка. Для таких читателей здесь собраны выписки из Хоббитских хроник о самых важных событиях и вкратце пересказывается давнее приключение хоббита Бильбо.

Хоббиты — народ безобидный и очень древний. Некогда их было много, теперь осталось гораздо меньше, но живут они по-прежнему тихо и незаметно, любят покой и хорошо ухоженную землю и всего охотнее селятся там, где можно с успехом заниматься сельским хозяйством. Они никогда не любили и не понимали машин сложнее кузнечных мехов, водяной мельницы и прялки, хотя среди них попадались умелые ремесленники, и мелкими орудиями они пользовались ловко.

Людей они называют Громадинами и встречаться с нами, как правило, избегают. Они и в древности нас сторонились, а сейчас совсем пугливо прячутся, и обнаружить их не так-то просто. У них прекрасный слух, зрение острое, и, несмотря на склонность к полноте и нелюбовь к спешке, они умеют быть весьма проворными, если надо.

Искусством быстро и бесшумно исчезать при появлении неуклюжих Громадин они владеют с древнейших времен и так наловчились, что нам это кажется колдовством. Но хоббиты просто сроднились с землей и никогда они колдовству не обучались, а способность ускользать у них наследственное свойство, доведенное упражнением до совершенства, недоступного их большим и неуклюжим соседям.

Хоббиты ведь маленькие, меньше гномов: встречаются почти такие же, но не такие плотные, и в плечах поуже. Ростом они неодинаковы: от двух до четырех футов по нашим меркам. Сейчас редко кто вырастает до трех футов, выродились; а раньше были выше. В Красной Книге рассказывается, что Бандобрас Тук (он же Бычеглас), сын Исенгрима второго, был ростом четыре с половиной фута и мог сесть верхом на коня. Хоббитские Хроники говорят, что за всю историю только два богатыря переросли Бычегласа. Кстати, об этом интересном факте вы прочитаете в нашей книжке.

Что касается хоббитов из Хоббитшира, о которых пойдет наш рассказ, то в дни покоя и довольства это был веселый народец. Одевались они в яркие и светлые цвета, особенно любили желтое и зеленое; обувь почти не носили, потому что кожа у них на ступнях была толстая, а ноги обрастали густой волнистой шерсткой, чаше всего каштановой, и волосы на голове были такие же. Сапожное ремесло у них, понятно, не процветало, но длинными ловкими пальцами хоббиты умели делать множество полезных и красивых вещей. Красавцами их, пожалуй, не назовешь: широколицые, ясноглазые, краснощекие, с большими ртами, которые отлично годились для того, чтобы добродушно улыбаться, громко хохотать, есть и пить. Они и смеялись, и ели, и пили с удовольствием в любое время (по шесть раз на день, если еды хватало), любили простую добрую шутку, очень любили принимать гостей, а дарить подарки обожали не меньше, чем получать!

Понятно, что, несмотря на теперешнюю оторванность от людей, хоббиты — родственное нам племя, гораздо ближе, чем эльфы и даже гномы. Некогда они говорили на языке людей, правда, переиначив его на свой лад; любили и ненавидели то же, что и мы. Но откуда взялись наши родственные связи, теперь не установишь. Хоббиты появились на свет в древнюю эпоху, давным-давно позабытую. Одни эльфы сохранили записи о том исчезнувшем времени, но их предания говорят только об их собственной истории, про людей там почти нет сведений, а о хоббитах и вовсе не упоминается. Отсюда вывод, что хоббиты жили себе тихо в Средиземье долгие века, и никто просто не знал об их существовании. В мире хватало странных созданий, среди которых маленькие невысоклики не имели особого значения, и никто их не замечал. Но во времена Бильбо и его наследника Фродо они вдруг, сами того не желая, получили известность, стали важны и значительны и привели в волнение советы Мудрых и Великих мира.

Те дни Третьей Эпохи Средиземья прошли давным-давно, и земля с тех пор изменилась; но хоббиты, по-видимому, по сей день живут в тех же местах, где они жили тогда: на северо-западе Старого Мира, к востоку от Моря. О своей исконной родине хоббиты уже во времена Бильбо никаких сведений не сохранили.

Особой любовью к знаниям (если не считать уважения к генеалогии) они никогда не отличались. Некоторые хоббиты из старых семей изучали рукописи о своем происхождении и иногда собирали у эльфов, гномов и людей сведения о давних годах и дальних странах. Собственные их летописи, за редким исключением, начинаются с заселения Хоббитшира. О событиях, происходивших до Дней Странствий, редко упоминается даже в древнейших преданиях. Однако из этих преданий и отдельных сохранившихся в народе слов и обычаев становится понятно, что хоббиты, подобно многим другим народам, в далеком прошлом пришли с востока.

Древнейшие летописи позволяют предположить, что в одну из давних эпох предки хоббитов жили в верховьях Великой Реки Андуин между Великим Зеленолесьем и Мглистыми Горами. О причинах трудного и опасного перехода через горы в Эриадор ничего точно не известно. Хоббитские источники говорят, что тогда в тех краях стали множиться люди, сообщают и о какой-то зловещей Тени, упавшей на Лес, после чего он стал называться Лихолесьем.

Еще до перехода через горы невысоклики делились на три племени, слегка отличавшиеся друг от друга: это были мохноноги, сторы и прятлинги.

Смуглые мохноноги были невысоки ростом и узки в плечах, не носили ни бород, ни сапог; ладони и ступни у них были небольшие и хорошей формы, пальцы гибкие; жили они большей частью в горах и на склонах холмов.

Сторы были массивного сложения, склонные к полноте, большеногие и большерукие. Жилища они себе строили на равнинах и по берегам рек.

Прятлинги были светлее других, выше ростом, стройнее и любили деревья и лес.

Мохноноги жили в дружбе с гномами у подножия гор, а затем раньше всех продвинулись на запад и расселились по всему Эриадору до самой горы Заверть, пока остальные продолжали обитать в Глухоманье. Самые типичные хоббиты, а также самые многочисленные происходят от мохноногое. Они первыми перешли к оседлой жизни, и до сих пор их потомки не любят переезжать с места на место и сберегают старые привычки, например рытье глубоких нор и подземных туннелей.

Сторы дольше всех держались на берегах Великой Реки Андуин и меньше всех прятались от людей. Они перебрались на запад позже мохноногов и, найдя лучшие земли уже занятыми, опустились по реке Гремучей к югу. Там большинство из них осело надолго, заняв долины между Тарбадом, Дубаином и Дунландом. Затем они двинулись на север к реке Берендуин, которую они потом стали называть Брендидуим.

Малочисленные прятлинги с самого начала жили севернее остальных. В отличие от других хоббитов, они дружили с эльфами, проявляли незаурядные способности к музыке и к языкам, но меньше занимались ремеслами, а земледелию предпочитали охоту. Они перешли горы севернее Райвендела и обосновались на берегах реки Хмурой. В Эриадоре они быстро смешались с хоббитами из других родов, а будучи храбрее и предприимчивее своих сородичей, часто становились вожаками мохноногов и сторов. Даже во времена Бильбо можно было заметить влияние крови прятлингов в самых знаменитых семьях, например, у Туков или старых Брендибаков.

В западной части Эриадора на пути от Мглистых Гор к Синему Хребту хоббитам встретились и эльфы, и люди. В ту пору еще жили здесь последние дунаданы[1],высокородные потомки мореходов с Заокраинного Запада; но их становилось все меньше, их Северное Королевство постепенно обращалось в руины и пустоши. Места хватало, пришельцев-хоббитов не обижали, и они быстро обжились на новых землях (большинство тех первых поселений уже во времена Бильбо сравнялось с землей, только одно уцелело — Пригорье, примерно в сорока милях от границ Хоббитшира, за Старым Лесом. Раньше оно было больше и занимало Прилесье тоже).

Вероятно, в те же далекие времена, когда складывался Хоббитшир, хоббиты освоили буквенное письмо, переняв его у дунаданов, которые когда-то давным-давно переняли письменность у эльфов. Научившись писать, хоббиты постепенно забыли свои прежние наречия и стали говорить на Всеобщем языке, или Вестроне, распространившемся повсюду — от Арнора до Гондора и от Золотистого Взморья до Великой Реки Андуин и Рунного Моря. Впрочем, отдельные древние слова хоббиты все же сохранили: названия месяцев, дней недели и, разумеется, имена собственные.

Примерно в ту же эпоху был введен счет времени. Легенды переходили в историю. История Хоббитшира началась с того, что в 1601 году Третьей Эпохи два прятлинга, братья Марчо и Бланко, вышли из Пригорья.

Получив разрешение Верховного Короля в Форносте[2], они с многочисленным отрядом хоббитов перешли бурную реку Берендуин по Мосту Каменных Арок, построенному во времена расцвета Северного Королевства, и заняли обширный район между рекой и дальними холмами. Обосновавшись там, они должны были содержать в порядке Главный Мост и другие мосты и дороги, оказывать помощь королевским гонцам и признавать свою подчиненность Властителю.

Год перехода через Брендидуимский Мост (так хоббиты его переназвали) и через реку Берендуин стал Первым Годом Хоббитского Календаря, и все дальнейшие даты стали считать от него[3]. Осев в западных землях, хоббиты сразу полюбили свою новую родину, и уже никуда не двигались; а так как жили они тихо, то вскоре оказались как бы выключенными из истории людей и эльфов.

Пока существовало Северное Королевство, хоббиты считались подданными Короля, но только номинально, потому что правили ими собственные выбранные правители, а в события, происходившие за пределами их земель, хоббиты старались не вмешиваться.

Во время последней битвы под Форностом против Чернокнижника, Хозяина Ангмара, хоббиты будто бы послали на помощь Северному Королю горсточку лучников; так, во всяком случае, они сами рассказывают, — в хрониках людей об этом нет ни слова. В той войне Северное Королевство пало. Земли, на которых жили хоббиты, остались им в полное владение, и они выбрали из своих достойнейших граждан Тана, который поддерживал порядок в отсутствие Короля.

Затем по меньшей мере тысячу лет хоббиты жили в неомраченном покое и мире. После Великого Мора (в 37 году по Хоббитскому Календарю) наступил период достатка и довольства, когда население Хоббитшира значительно увеличилось. Потом пришла трудная Долгая Зима, и после нее голод. Весь край почти вымер, погибло много тысяч, но хроники не очень подробно об этом рассказывают, только страшное название Голодные Годы сохранилось в них рядом с датами 1158–1160. Ко времени описываемых событий все это ушло в далекое прошлое, и хоббиты давно успели снова привыкнуть к благополучию. Земля была жирной, климат опять стал ласковым, они взялись за дело с удвоенным старанием, привели в порядок поля и восстановили фермы (Северные Короли некогда тоже имели здесь фермы, поля, виноградники и пасеки).

На сорок гонов простирались хоббитские земли от Западного Лисогорья до Брендидуимского Моста, а от северных холмов до южных болот — на все пятьдесят. Они назвали эту территорию Хоббитширом и в своем уютном закоулке жили по-своему, подчиняясь Тану, всячески поддерживая порядок и не обращая внимания на безобразия за рубежами, где появлялись темные твари. Хоббиты совершенно искренне считали, что мир и благоденствие — закон Средиземья, и что всякое разумное существо имеет на него право. Они забыли или намеренно не вспоминали то немногое, что им было известно о Стражах-Следопытах и трудах тех, кто обеспечивал длительный мир Хоббитширу. На самом деле хоббитов оберегали, но они давно не думали об этом.

Хоббиты — народец миролюбивый, их кланы никогда не враждовали между собой. В древности им, конечно, приходилось бороться за то, чтобы выжить, и иногда они дрались с соседями. Но уже при Бильбо войны стали для хоббитов древней историей. Последнее и единственное сражение, произошедшее на территории Хоббитшира, известно только из исторических хроник. Речь идет о Битве на Зеленых Полях в 1147 году по Хоббитскому Календарю, когда Бычеглас разбил и отогнал орков. С тех пор даже климат потеплел, и про волков, которые в снежные зимы приходили с севера, только сказки рассказывали.

В Хоббитшире от давних времен оставалось, правда, немного оружия, но им украшали стены над каминами или отдавали его в музей в главном городе Хоббитшира Мичел Делвинге. Музей так и называли Дом Сдачи, потому что туда сдавали все, что в данный момент не было нужно, но жалко выбрасывать. Кроме этого, в хоббичьих домах были свои чуланы-музеи, где громоздились кучи всякой «сдачи», в том числе подарков на день рождения, частенько переходивших из рук в руки.

Удивительно, что, несмотря на покой и сытость, невысоклики оставались сильными и выносливыми. Не то что убить, а и запугать хоббита было трудно. Может быть, они так сильно любили земные блага именно потому, что были времена, когда приходилось обходиться без них; во всяком случае то, как невысоклики переносили войны, горести и непогоду, неизменно поражало тех, кто судил о них по внешнему виду, круглым щекам и животикам. Разозлить их было непросто, охоту ради убийства живых существ они не признавали, но при необходимости становились хорошими бойцами и неплохо владели оружием. Они отлично стреляли из луков. Звери и птицы, забиравшиеся к ним в огороды, желая поживиться, знали также, что надо поскорее удирать, если хоббит нагибается за камнем.

Первоначально все хоббиты жили в норах, во всяком случае, они сами в этом уверены и до сих пор лучше всего себя чувствуют в вырытых жилищах; но со временем техника домостроительства у них менялась, ибо пришлось приспосабливаться к обстоятельствам. Старых обычаев во времена Бильбо придерживались только самые богатые и самые бедные хоббиты. Бедняки продолжали жить в примитивнейших норах, сущих ямах с одним окном или вовсе без окон, а зажиточные хоббиты выкапывали себе обширные жилища с разветвленной сетью переходов и множеством подземных помещений. Для строительства смайелов (так их называли) не везде можно было найти подходящее место, и поэтому на равнинах невысокликам пришлось возводить наземные постройки.

Хоббитов становилось все больше, и постепенно даже в холмистых областях и старых городах, как, например, в Хоббиттауне, в Бакленде, где Брендигорка, и в столице Хоббитшира Мичел Делвинге на Белых Холмах появилось много деревянных, кирпичных и каменных строений. Они оказались особенно удобными для мельников, кузнецов, канатчиков, каретников и прочих ремесленников; тем более, что и живя в норах, хоббиты порой строили мастерские отдельно. А на болотах и в низинах у Берендуина давно были хлева и сараи отдельно от нор, теперь опыт этого строительства пригодился и для жилых домов.

Хоббиты, жившие в Восточном Уделе, были плотного сложения, с толстыми ляжками, а в дождливую погоду носили сапоги, как гномы. В их жилах явно текла кровь сторов, об этом свидетельствовала растительность на лице: у мохноногов и прятлингов бород не было.

Большинство хоббитов, заселявших восточные болота и Бакленд, пришло в Хоббитшир с далекого юга и позже остальных. У них попадались особенные имена, в их речи были отдельные слова, незнакомые другим хоббитам. И они раньше начали строить дома.

Может быть, искусство строительства, как и многие другие ремесла, было перенято от дунаданов. А может быть, хоббитов научили эльфы, Первые Учителя Человечества на рассвете мира. Ведь эльфы Высокого Рода долго жили в Средиземье в Серой Гавани и в других местах по соседству с Хоббитширом. За болотами на западе до сих пор сохранились три эльфийские башни, выстроенные в незапамятные времена; при луне их очертания словно светились. Самая высокая башня стояла отдельно на зеленом холме. Хоббиты из Западного Удела утверждали, что с нее видно Море, но никто не слыхал, чтобы хоть один хоббит на нее влез. Правда, несколько хоббитов видели Море и даже плавали по нему, но таких, которые бы вернулись и об этом рассказали, было совсем уж раз-два и обчелся. Вообще, хоббиты с опаской относились к воде, к рекам и лодкам, мало кто умел плавать. И чем дальше, тем реже хоббиты выходили в свет. Они уже, можно сказать, не встречались и не разговаривали с эльфами, даже начинали их бояться и подозрительно смотреть на тех, кто продолжал с ними водиться: слово «море» чаще применялось в качестве пугала и было символом смерти; хоббиты стали отворачивать взгляд и от гор на западе…

Трудно сказать, кто научил их строить, эльфы или люди, но в любом случае они все делали на свой лад. Дома себе строили низкие, длинные и удобные, башен не возводили никогда.

Самые старые Хоббитские жилые постройки, были спланированы как норы, только не под землей, а на земле. Крылись они соломой или дерном, а стены были выпуклыми — в общем, получался наземный «смайел». Впрочем, от таких построек хоббиты давно отказались; сейчас они строят, как гномы, только округлые формы по-прежнему любят — характерной чертой хоббитской архитектуры остались круглые окна и двери.

Дома и норы в Хоббитшире обычно вместительны, и почти всегда в них собирается множество родственников (холостяки Бильбо и Фродо Торбинсы составляли исключение, как, впрочем, и во многом другом: они, например, позволяли себе дружить с эльфами). Иногда (как было у Туков в Больших Смайелах или у Брендибаков в Брендихолле) вместе жило несколько родственных семей, для родичей рыли боковые туннели или строили дополнительные помещения.

У всех хоббитов развито чувство родственной привязанности, и они прекрасно разбираются в своих сложных родословных. В каждой семье можно найти тщательно нарисованное генеалогическое дерево с запутанными ветвями. Общаясь с хоббитами, всегда не вредно помнить, кто из них кому родственник и в каком колене. В этой книге невозможно привести генеалогию, которая бы охватила все самые знаменитые семьи из описываемой нами эпохи. Несколько родословных в конце Красной Книги Новой Марчии сами составляют целую книгу, но ее только хоббитам интересно читать, а всем остальным было бы скучно. А хоббиты ужасно любят такие сведения, особенно если они поданы сжато, и вообще любят находить в книжках то, что им давно известно и при этом излагается ясно и подробно.

2. О трубочном зелье.

Если уж зашла речь о старом Хоббитшире, стоит вспомнить о странном обычае хоббитов вдыхать через глиняные или деревянные трубки дым от горящих листьев растения, которое так и называлось трубочным зельем или просто зельем, вероятно, разновидность никотианы.

В глубокой тайне скрывалось происхождение этого обычая, или, как любили его называть хоббиты, искусства. Все, что в те времена удалось выяснить, тщательно собрал Мерриадок Брендибак (последний хозяин Брендихолла), а так как и он, и табак из Южного Удела играют определенную роль в нашем рассказе, то стоит обратить внимание хотя бы на Введение в его трактат «Хоббитширское Зелье».

«Мы можем с полной уверенностью утверждать, ― пишет Мерриадок Брендибак, — что это искусство — наше изобретение. Когда хоббиты впервые зажгли трубки — неизвестно, потому что уже в древних легендах и семейных хрониках этот обычай упоминается; значит, он сложился в давно минувшие времена. С незапамятных времен жители Хоббитшира курили различные травы; одни были горше, другие — слаще. Однако все свидетельства сходятся в том, что первое настоящее трубочное зелье вырастил у себя в саду Тобольд Дудстон из Долгодона в Южном Уделе. Это произошло во время правления Исенгрима Второго, около 1070 года по Хоббитскому летоисчислению. До сих пор самый лучшим отечественный табак поступает из тех мест, и больше всего славятся сорта «Долгодонский Лист», «Старый Тоби» и «Звезда Юга».

Как впервые старый Тоби добыл это растение, никто не знает, потому что он умер, никого не посвятив в свою тайну. Травы он знал и изучал, но никогда не путешествовал. В молодости, правда, частенько бывал в Пригорье, но точно известно, что нигде больше не был. Вполне возможно, что именно в Пригорье он впервые услышал об этом растении; говорят, что и в наше время оно попадается там в диком виде на южном склоне горы, и тамошние хоббиты уверяют, что они первыми закурили настоящее трубочное зелье.

Правда и то, что хоббиты из Пригорья считают себя во всем первыми, принижая заслуги хоббитов из Хоббитшира, которых называют «колонистами», но в данном конкретном случае они, похоже, правы. Не приходится отрицать, что именно у пригорян искусство курения настоящего трубочного зелья в последнем столетии переняли гномы и такие обитатели края, как Следопыты и Маги. Можно даже считать колыбелью и центром искусства курения старый пригорянский трактир «Гарцующий Пони», которым издавна владело почтенное семейство Медоваров.

Однако сделанные мною во время путешествия в южных краях наблюдения убедили меня, что настоящей родиной настоящего трубочного зелья является не наш Хоббитшир, а что привезено оно из долин в низовьях Великой Реки Андуин, куда его, вероятно, тоже завезли приплывшие из-за моря люди с Заокраинного Запада. Оно хорошо прижилось в Гондоре, где обильно растет и сейчас, и там оно пышнее и выше, чем у нас на севере. У нас ведь дикого зелья почти не встретишь; в основном его выращивают в тихих уголках вроде Долгодона. В Гондоре это растение называют Душистым Пасленом и ценят только за приятный аромат и красивые цветы. Оттуда его привезли к нам по Зеленому Тракту.

Даже дунаданы из Гондора признают, что в качестве трубочного табака это растение все-таки первыми применили хоббиты. Эта идея даже никому из магов в голову не пришла. Правда, один маг, с которым я был лично знаком, давно научился этому искусству и дошел в нем до великого совершенства, как, впрочем, и во всем, за что брался.

3. Об устройстве Хоббитшира.

Хоббитшир делился на четыре части, именовавшиеся Уделами: Северный, Южный, Восточный и Западный; а в каждом Уделе было по нескольку Земель, названия которых хранили фамильные имена старинных кланов, хотя эти Кланы могли уже не жить на своих исконных землях. Почти все Туки, например, продолжали селиться возле Тукборо, но Торбинсы и Боффины давно оторвались от земли предков.

Кроме четырех Уделов было еще два больших края — Бакленд с центром в Бакбурге на востоке и Западная, или Новая, Марчия, — которые были официально присоединены к Хоббитширу в 1462 году по Хоббитскому Календарю.

В те времена, о которых идет речь, в Хоббитшире, собственно, не было правительства в обычном смысле этого слова. Чаще всего семьи-кланы сами управлялись со своими делами. Почти все время хоббиты тратили, чтобы вырастить мясо и овощи-фрукты — и чтобы съесть то, что вырастили.

Хоббиты-обыватели были, в общем, не жадными и даже щедрыми, но вместе с тем и бережливыми. Они привыкли удовлетворяться тем, что имели, а имели они большие и малые земельные участки, мастерские и невеликие торговые лавки, переходившие без особых изменений из поколения в поколение.

У хоббитов еще жила легенда о могущественном Короле Форноста, или Северной Крепости.

От Крепости остались одни развалины, Короля уже тысячу лет не было, но хоббиты всегда с ужасом говорили о диких и злых созданиях (например, троллях), что те, дескать, «не знают настоящих Королей». Своим же давно умершим Королям хоббиты приписывали «соблюдение законности», которая, впрочем, давным-давно соблюдалась по их собственной воле, ибо законы, а лучше сказать, правила, у них были справедливыми и помогали сохранить порядок без нововведений. Они так и назывались: Правила Порядка.

Долгие годы в большей части Хоббитшира главенствовал род Туков. Несколько сот лет тому назад к одному из Туков перешел титул Тана (от Старобэка), и с тех пор старший в роде неизменно наследовал этот титул.

Тан был главой Великого Всехоббитского Сбора, председательствовал на судах и собраниях, проводил наборы и руководил военными силами. Суды и собрания собирались очень редко, в исключительных случаях, а военные силы применения вообще не находили, так что прошло много лет, а титул Тана оставался только почетным титулом и ничем больше.

Семья Туков наслаждалась почетом и уважением, ибо была многочисленна и богата, и все было бы замечательно, если бы в каждом ее поколении не появлялись сильные характеры, склонные к чудачествам, авантюрам и приключениям. Последние качества снисходительно прощались богачам, поэтому Туков не только терпели, но и по обычаю главу рода по-прежнему называли Старым Туком и при необходимости добавляли к его имени порядковый номер, например, Исенгрим Второй.

Но в Хоббитшире был и почти настоящий правитель — бургомистр города Мичел Делвинг. Его выбирали раз в семь лет на свободной ярмарке, проводившейся на Белых Холмах ежегодно, в День Середины Лета, который назывался Лит.

Обязанности Бургомистра заключались, в основном, в сидении во главе стола на банкетах по поводу бесчисленных хоббитских праздников. Заодно Бургомистр считался и Главным Почтмейстером и Первым Ширрифом, то есть должен был руководить почтальонами и полицейскими. Это были единственные более или менее упорядоченные общественные организации в Хоббитшире, причем почтальонов было гораздо больше, чем полицейских, и они пользовались большим уважением. Служба посыльных, как чаще именовали почтальонов, ценилась еще и потому, что не все хоббиты умели писать, а те, кто этим искусством овладел, неутомимо писали множеству своих друзей и отдельным родственникам, жившим на расстоянии, которое невозможно преодолеть за время послеобеденной прогулки.

Полицейских хоббиты называли ширрифами. Это, собственно, была не совсем настоящая полиция. Форму ширрифы не носили (о таких вещах, как мундир, хоббиты и вовсе не слыхали), отличить их можно было по перу на шляпе. Были они скорее пастухами, чем полицейскими, ибо главным их делом было разыскивать и приводить домой заблудившуюся скотину, так как беспорядков среди хоббитов не случалось. Во всем Хоббитшире ширрифов было всего двенадцать, по трое в каждом Уделе — считалось, что для поддержания внутреннего порядка хватит.

Вместо армии был один отряд, он обходил границы, узнавал новости и следил, чтобы никакие чужеземцы, будь они большие или маленькие, не причинили вреда хоббитам.

В то время, которое описано в нашей повести, число обходчиков — так их привыкли называть — было значительно увеличено, ибо обстановка на границе начала меняться.

По Хоббитширу поползли слухи о странных чужаках. Неведомые твари появились на границах, а то и проникали в страну; это было первым признаком того, что мир вокруг уже не тот, каким был всегда. Но серьезные перемены у хоббитов до сих пор происходили только в старых легендах, поэтому очень немногие обращали внимание на подобные скверные новости, и даже Бильбо не понял смутной угрозы надвигавшихся событий.

Прошло уже шестьдесят лет после его незабываемого Путешествия, он был стар даже с точки зрения хоббитов, а они частенько доживали до ста лет; но, по-видимому, от привезенного богатства у него еще кое-что оставалось. Много или мало — никто не знал, даже его любимый племянник Фродо. А находку — Кольцо — он по-прежнему держал в секрете.

4. О том, как было найдено Кольцо.

Как повествует книга «Хоббит», однажды к двери Бильбо подошел великий маг Гэндальф Серый, а за ним явились тринадцать гномов: сам гномий Король-изгнанник Торин Дубощит и двенадцать его соплеменников. С ними хоббит ушел, бесконечно удивляясь самому себе, апрельским утром 1341 года по хоббитскому летоисчислению, добывать великое сокровище Гномьих Королей из Одинокой Горы Эребор в Дейлских землях на востоке. Цель похода была достигнута, сокровище добыто, а Дракон, стерегший его, уничтожен. Хотя победа была одержана ценой гибели Торина в Битве Пяти Воинств и многих великих подвигов, эти события не изменили бы хода истории и в длинной летописи Третьей Эпохи были бы едва упомянуты, не случись по дороге незначительное вроде бы происшествие.

Переходя Мглистые Горы на пути в Глухоманье, гномы и хоббит подверглись нападению орков, и вышло так, что гномы потеряли Бильбо в черных орчьих пещерах глубоко под горами. Он пришел в себя в полной темноте, стал шарить руками по полу и наткнулся на колечко. Он его сунул в карман — просто как знак удачи.

В поисках выхода Бильбо опустился к корням гор и попал в тупик. Подземный ход привел его к холодному озеру, посреди которого на каменном острове жил Голлум, противный и скользкий, с белесыми светящимися глазами. Голлум плавал по озеру на лодочке, гребя плоскими лапами, ловил длинными пальцами слепую рыбу и ел ее сырой. Он всех ел, даже орков, если удавалось поймать и задушить жертву без борьбы. И была у него единственная ценность, которую он тайно берег много-много лет: золотое Кольцо, делавшее владельца невидимым. Он любил его, называя Прелестью и Сокровищем, разговаривал с ним, даже когда оставлял на острове, а надевал лишь в тех случаях, когда выслеживал орков.

Наверное, будь в тот момент Кольцо при нем, он бы тут же напал на Бильбо, но Кольца не было, а в руке у хоббита был эльфийский кинжал, который служил ему мечом. Поэтому, чтобы выиграть время, Голлум вызвал хоббита на состязание в загадках. Если Бильбо не отгадает хоть одну, значит, победа за Голлумом, и он его убьет и съест, а если победит Бильбо, Голлум выполнит его просьбу — выведет его из пещер.

Бильбо согласился, потому что безнадежно заблудился во мраке, и у него не было выхода ни вперед, ни назад. Они загадали друг другу множество загадок. В конце Бильбо выиграл, но его спасла не сообразительность, а случайная (как ему казалось) удача. Дошло до того, что он больше не мог вспомнить ни одной загадки, и, наткнувшись рукой на Кольцо, о котором уже было позабыл, произнес вслух: «Что там у меня в кармане?». А Голлум решил, что это загадка, потребовал три попытки, но все равно не отгадал.

Специалисты спорят, может ли такой заурядный вопрос считаться загадкой по всем правилам игры; но все сходятся в одном: согласившись отвечать, Голлум должен был выполнить уговор. И Бильбо стал требовать, чтобы Голлум сдержал слово, потому что догадывался, что скользкая тварь может обмануть, хотя подобные условия всегда свято соблюдались, и нарушать их осмеливались только самые злостные лиходеи. Но сердце Голлума почернело за века, проведенные во мраке и одиночестве, и в нем поселилось вероломство. Он бросил Бильбо и ускользнул на свой остров, где, как он думал, лежало Кольцо. Бильбо про остров не знал. Голлум был уже зол и голоден, а Кольцо могло спасти его от страшного меча.

Кольца на острове не оказалось: оно пропало, он его потерял! Голлум завизжал так, что у Бильбо мороз по коже прошел, хотя он все еще не понимал, что случилось. А Голлум, наконец, догадался, но было поздно. «Что у него в кармане?!» — вопил он. Глаза его загорелись зеленым огнем, он бросился назад, чтобы немедленно растерзать хоббита и отобрать свою Прелесть. Бильбо вовремя почувствовал опасность и бросился прочь от воды в черный туннель. Ему еще раз повезло: сунув руку в карман, он снова наткнулся на Кольцо, и оно тихонько скользнуло ему на палец. Голлум пронесся мимо, не заметив его, и поспешил к выходу, чтобы «вор» не удрал. Тогда Бильбо осторожно последовал за ним. Голлум бранился и ныл, разговаривал сам с собой, бормотал о своей Прелести, и из его бормотанья Бильбо, наконец, все понял, и ему блеснула надежда во мраке: он нашел Волшебное Кольцо, которое поможет ему удрать и от орков, и от Голлума.

Наконец, в полной темноте они остановились у прохода к Нижним Воротам пещер. Тут Голлум присел и насторожился, принюхиваясь и вслушиваясь. Бильбо чуть не поддался искушению пустить в ход меч и убить негодяя, но его удержала жалость.

В Кольце последняя надежда на спасение, он оставит его себе, но не воспользуется им для убийства жалкой твари, оказавшейся в еще худшем положении. Некоторое время он колебался, потом вдруг набрался храбрости, в темноте перепрыгнул через Голлума и побежал по коридору, а лиходей с отчаянной ненавистью вопил ему вслед: «Вор! Торбинс вор! Навсегда ненавидим!!».

Странно, что Бильбо сразу рассказал своим спутникам другую историю. Будто, если он победит, то Голлум, по уговору, отдаст ему подарок, а Голлум сплавал на свой остров и обнаружил, что сокровища там нет: пропало волшебное колечко, которое ему очень давно подарили на день рождения. Бильбо догадался, что это то самое колечко, которое он нашел, а раз он победил, так оно уже принадлежит ему по праву. Но находясь в очень тяжелом положении, он это скрыл, а Голлума заставил вместо подарка показать ему выход.

В таком виде Бильбо описал этот случай в своих мемуарах и ничего не изменил даже после Совета у Элронда. Таким он и остался в оригинале Красной Книги и в нескольких списках с нее. Наряду с этим существуют списки с правдивой историей, вероятно, скопированной с заметок Фродо или Сэммиума, которые знали правду, но, наверное, не хотели ничего вычеркивать из собственноручных записей старого хоббита.

Гэндальф же, как услышал рассказ Бильбо, так сразу и не поверил и стал еще больше интересоваться Кольцом. Без конца расспрашивая Бильбо, он постепенно узнал от него, как все было на самом деле; из-за этого у них временно получились натянутые отношения, но маг считал, что правда важнее всего. И еще очень важным и тревожным показалось ему то, что порядочный хоббит сразу соврал: это было совсем не в его привычках. Маг о своих подозрениях не сказал, а сам рассудил, что вранье было подсказано хоббиту подслушанным причитанием Голлума: тот ведь много раз назвал Кольцо своим «подарочком на день рождения». Это тоже было странно и подозрительно, но всю правду Гэндальф смог узнать лишь через много лет; об этом расскажет наша книга.

О дальнейших приключениях Бильбо здесь нечего много распространяться. С помощью Кольца он удрал от орков, карауливших Ворота, нашел своих спутников и присоединился к ним. Потом он не однажды применял Кольцо: чаще всего, чтобы помогать друзьям, но, пока мог, скрывал его даже от них. Вернувшись домой, хоббит никому не сказал о Кольце, кроме Фродо. Гэндальф тоже о нем знал, а больше никто во всем Хоббитшире, во всяком случае, Бильбо так думал. Заметки о Путешествии он тоже показывал только племяннику.

Свой меч, Жало, Бильбо повесил над камином, а чудесную кольчугу, дар гномов из драконьего сокровища, свез в музей, в Дом Сдачи в Мичел Делвинге. Старый плащ с капюшоном, в котором путешествовал, хоббит сунул в шкаф в Торбе-на-Круче, а для Кольца заказал красивую цепочку и носил его в кармане.

Домой в Торбу он вернулся 22 июня 1342 года по Хоббитскому Календарю, на 52-м году жизни; после этого в Хоббитшире ничего примечательного не происходило до тех самых пор, пока господин Торбинс не начал готовиться к празднованию своего стоодиннадцатилетия (год 1401 по хоббитскому счету).

С этого и начинается наша история.

5. Примечание о Хоббитских Хрониках.

Хоббиты сыграли столь важную роль в великих событиях, которые завершились под конец Третьей Эпохи включением Хоббитшира в Воссоединенное Королевство, что среди них вдруг проснулся всеобщий интерес к собственной истории. В результате многие устные предания оказались записанными. Хоббиты из самых знаменитых семей, теперь связанных с делами всего Королевства, изучали древние легенды. В конце 1-го века Четвертой Эпохи в Хоббитшире даже появилось несколько библиотек, в которых было особенно много исторических хроник.

Самые богатые книжные собрания были Под Башнями, в Больших Смайелах и в Брендихолле. Описания событий конца Третьей Эпохи в основном опираются на Красную Книгу Западного Удела. Название этой Книги происходит от рукописи, которая долго хранилась Под Башнями, в усадьбе Золотородов, Попечителей Новой Марчии.

Сначала это были личные записки Бильбо, в книге и на отдельных листах, которые он увез с собой в Райвендел. Назад в Хоббитшир их привез Фродо, и Фродо же в 1420–1421 годах (по Хоббитскому Календарю) заполнил в них все пустые страницы, добавив собственный отчет о Войне. Получился целый том.

В одной красной папке с этими записками помещались и три толстых тома, переплетенных в алую кожу. Их Бильбо оставил племяннику в качестве прощального подарка. К этим четырем томам, уже в Западной, или Новой, Марчии был добавлен пятый, завершающий том комментариев, содержащий генеалогию и другие материалы о тех хоббитах, которые входили в Содружество Кольца. К сожалению, оригинал Красной Книги пропал, но осталось несколько копий, причем чаще других переписывался первый том — по заказам многочисленных потомков господина Сэммиума.

У самой подробной копии совсем интересная история. Она хранилась в Больших Смайелах, а переписана была в Гондоре, вероятно, по поручению правнука Тана Перегрина, и закончена в 1592 году по хоббитскому счету (172 год Четвертой Эпохи). Переписчик оставил в конце запись: «Финдегил, королевский писец, закончил этот труд в 172 году Четвертой Эпохи. Это самая полная копия Книги Тана, а она была списана в Минас Тирите по приказу Короля Элессара с Красной Книги Ферианов, подаренной Королю Перегрином по возвращении его в Гондор в 64 году Четвертой эпохи».

Эта копия оказалась самой первой и действительно самой полной и содержала много сведений, позднее забытых или утраченных.

В Минас Тирите в текст были внесены многочисленные примечания и поправки, исправлены ошибки в написании имен, уточнены цитаты, написанные на языке эльфов, добавлены в сокращенном варианте те части «Повести об Арагорне и Арвен», которые не касаются истории войны. Автором полного текста этой легенды был, вероятно, Барахир, внук Наместника Фарамира, а записана она была, наверное, после смерти Короля. Но самое большое значение копии Финдегила — в том, что только в ней помещены «Переводы с эльфийского наречия», сделанные Бильбо Торбинсом.

Мерриадок и Перегрин стали главами больших семей и продолжали поддерживать близкие отношения с Роханом и Гондором, поэтому в библиотеках Бакбурга и Тукборо тоже собралось много материалов, не вошедших в Красную Книгу.

В Брендихолле хранилось много трудов, касающихся Эриадора и истории Рохана. Некоторые из них составил или, во всяком случае, начал собирать сам Мерриадок, который в памяти земляков остался прежде всего автором знаменитого трактата о хоббитширском Трубочном Зелье и труда «Счет Времени», в котором подробно рассмотрены сходства и различия календаря, принятого в Хоббитшире и Пригорье, и календарей Райвендела, Рохана и Гондора. Мерриадок написал также небольшое исследование «Старые слова и названия в Хоббитшире».

Книгохранилище в Больших Смайелах было собранием книг не столько о Хоббитшире, сколько о мире за его пределами. Перегрин сам неважно владел пером, но, как и его потомки, собирал манускрипты, переписанные гондорскими писцами; больше всего его интересовали выписки из исторических хроник и легенды об Элендиле и его наследниках.

Именно в Хоббитшире, таким образом, были собраны богатейшие сведения об истории Нуменора и возвышении Саурона. «Хроника Западных Королевств», вероятно, была составлена в Больших Смайелах по материалам, которые собрал Мерриадок. В ней иногда вызывают сомнение даты, особенно даты событий Второй Эпохи, но вся «Хроника», безусловно, заслуживает внимания. Мерриадок, видимо, пользовался информацией, которую получал в Райвенделе, частенько туда наезжая.

Элронд покинул свои земли, но его сыновья вместе с некоторыми эльфами Высокого Рода остались там надолго. Говорят, что туда же после ухода Галадриэли приехал Келеборн; жаль, что неизвестна точная дата его отъезда из Лориэна, и неизвестно, когда этот последний свидетель Предначальной Эпохи покинул Средиземье, увозя из Серой Гавани последнюю живую память о Давних Днях.

КНИГА ПЕРВАЯ.

Глава первая. ДОЛГОЖДАННОЕ УГОЩЕНИЕ.

Когда господин Бильбо Торбинс из Торбы-на-Круче объявил, что готовится вскоре отметить свой стоодиннадцатый День Рождения и устроит по этому поводу особо великое празднество, городок Хоббиттаун заволновался и загудел.

Бильбо был очень богат и славился чудачествами, удивляя хоббитов уже шестьдесят лет — с тех пор, как внезапно исчез, а потом неожиданно возвратился. О сокровищах, привезенных им из Путешествия, рассказывали легенды, и каждый верил, — что бы там ни говорили старики, — что Круча вокруг Торбы ну просто нашпигована тайниками, а в них всё сокровища! А взять его удивительную бодрость и здоровье! Время будто проходило мимо господина Торбинса. В девяносто лет он был похож на пятидесятилетнего, а с девяносто девяти его стали называть «хорошо сохранившимся», но правильнее было бы сказать, что он не изменился. Некоторые качали головами и про себя думали, что это уж слишком: где справедливость, когда одному достается и вечная молодость (очевидно), и неистощимое богатство (вероятно)…

— За все надо платить, — говорили они. — Это неестественно и добром не кончится!

Но пока ничего не кончалось, неприятности не начинались, а так как господин Торбинс был щедр, большинство соседей были готовы простить ему и его странности, и его удачу. С родственниками он доброжелательно обменивался положенными визитами (понятно, за исключением Сумкин-Торбинсов), а среди хоббитов из бедных и простых семей у него было много преданных поклонников. Но близких друзей долго не было, — пока не стали подрастать младшие племянники.

Больше всех Бильбо полюбил юного Фродо Торбинса. Когда Бильбо исполнилось 99 лет, он решил сделать Фродо своим наследником и пригласил в Торбу-на-Круче, разбив последние надежды Сумкин-Торбинсов.

Бильбо и Фродо родились в один день, 22 сентября.

— Переезжай ко мне, Фродо малыш! — сказал однажды Бильбо. — Вместе удобнее справлять дни рождения.

Фродо тогда был «двадцатиком» — так у хоббитов принято называть ответственный возраст между детством, которое длится до двадцати лет, и совершеннолетием, наступающим в 33.

Прошло еще 12 лет. Веселые вечеринки в совместные дни рождения Торбинсы устраивали на Круче каждый год, но в эту осень, похоже, готовилось что-то совершенно исключительное.

Бильбо собирался отметить 111 лет — три единицы — число интересное и для хоббита весьма почетное (даже Старый Тук дожил только до 130), а Фродо — тридцать три, очень важную дату: совершеннолетие.

В Хоббиттауне и Приречье заработали языки, слухи о предстоящем празднестве разнеслись по всему Хоббитширу. Господин Бильбо Торбинс со своими выходками снова стал главной темой разговоров, и, пересказывая в который раз его историю, старики с удовольствием отмечали, что слушателей у них все больше и больше.

Но никого не слушали с таким вниманием, как старого Хэмфаста Гэмджи, которого чаще всего называли просто Дедом. Дед обычно разглагольствовал в «Укромном Уголке», небольшом трактире у дороги в Приречье, и говорил он со знанием дела, потому что сорок лет ухаживал за садом в Торбе-на-Круче, а до этого служил там помощником садовника Холмана. Сейчас Дед был уже старым, и кости у него болели, так что он передал свое место садовника младшему сыну Сэммиуму. И отец, и сын были в самых дружеских отношениях с Бильбо и Фродо. Жили они на Круче, сразу за участком Торбинсов, в Исторбинке, что на Пронырной Улице в третьем номере.

— Господин Бильбо всегда был очень любезным и обходительным хоббитом, я это говорил и буду говорить, — объявил Дед Гэмджи.

Это была истинная правда: Бильбо относился к нему очень вежливо, всегда называл его «господин Хэмфаст» и часто советовался с ним по огородным делам: здесь уж Дед был знатоком из знатоков, особенно по части картошки, — так считали все соседи (и он сам).

— А как вам нравится этот Фродо, что живет вместе с ним? — спросил старый Ноукс из Приречья. — Он-то носит фамилию Торбинс, но говорят, что он больше Брендибак, чем Торбинс. Непонятно, зачем это Торбинсу из Хоббиттауна понадобилось искать жену в этом Бакленде, где живут одни чокнутые.

— А там другие никогда не водились, — вмешался папаша Двулап, ближайший сосед Деда. — И тот берег Брендидуима у Старого Леса — дурной, и живут там такие же. О тех местах такие россказни идут, — если хотя бы половина правда, и то жутко.

— Почти в точку, приятель, — поддержал его Дед. — Хотя Брендибаки жили не так уж и рядом со Старым Лесом, но вся семья у них, правда, немного чокнутая. Это что, нормально — возьмут лодку и давай по большой Реке туда-сюда кататься! Это что, нормально? От того-то и все беды. Но со своей стороны скажу, что господин Фродо — очень славный юный хоббит, лучшего хозяина трудно сыскать. Его отец, господин Дрого, был очень приличным и уважаемым хоббитом, из настоящих Торбинсов, и о нем-то никто не болтал. Пока он не утоп.

— Утоп?! — раздалось несколько голосов. Конечно, все знали и саму историю и прочие грустные рассказы и темные слухи в продолжение этой темы, но так как хоббиты обожают семейные сплетни, каждому захотелось услышать все заново.

— Ну да, — сказал Дед. — Вы ведь знаете, что господин Дрого женился на бедняжке Примуле Брендибак, двоюродной сестре нашего Бильбо Торбинса по женской линии, ее матерью была младшая дочь Старого Тука. Вот так они с Бильбо дважды породнились. Господин Дрого был троюродным братом господина Бильбо, а молодой господин Фродо стал ему одновременно двоюродным племянником по матери и троюродным по отцу, — как хотите, так и считайте. Однажды господин Дрого гостил в Брендихолле у своего тестя, старика Горбадока, к которому после женитьбы частенько захаживал (Дрого, знаете ли, любил хорошо покушать, а у Горбадока стол всегда ломился от еды). Ну, после обеда он выбрал себе лодочку, поплыл по реке, и оба утонули, и он, и его жена, а бедняга Фродо — совсем маленький — сиротой остался.

— Я слышал, что они пошли кататься после ужина, уже луна взошла, — сказал старый Ноукс, — и что лодка пошла ко дну, потому что Дрого был очень уж тяжелым.

— А я слышал, что его жена столкнула в воду, а он ее за собой потянул, — вставил Пескунс, мельник из Хоббиттауна.

— А ты не все слушай, что болтают, Пескунс! — обиделся Дед, который недолюбливал мельника. — И чего выдумывать, кто кого толкал, когда и так известно, что лодка — шутка коварная, даже если в ней совсем спокойно сидеть. И нечего виновных искать! Как случилось, так и случилось, а Фродо остался сиротой и, можно сказать, заблудился между родственниками у этих ненормальных Брендибаков из Бакленда. Его воспитывали в Брендихолле. А там толчея, как в кроличьей клетке: у старого господина Горбадока никогда меньше сотни родственников зараз не гостило. Господин Бильбо ничего лучшего и придумать не мог, — забрал мальца, тот, наконец, и вернулся в общество порядочных хоббитов.

— Ну, разумеется, для Сумкин-Торбинсов это было куда как огорчительно. Еще когда господин Бильбо надолго уехал, и все мы думали, что он умер, те-то считали, что Торба-на-Круче им достанется. А он вернулся и выгнал их из дома, и стал жить да жить, жить да жить, и все выглядит таким же, как когда… пусть здоров будет! А тут вдруг наследника себе нашел и все оформил, как полагается. Так что Сумкин-Торбинсам его дома не видать, как своих ушей. Во всяком случае, будем на это надеяться.

— В Торбе-на-Круче, слышно, большой клад закопан, — произнес заезжий хоббит, торговец из Западного Удела, из города Мичел Делвинг. — Мне рассказывали, что вся верхушка Кручи внутри изрыта, там туннели, набитые сундуками с серебром, золотом и драгоценностями.

— Ну так вы больше моего слышали, — отвечал Дед, — а я ничего не знаю ни про какие сокровища. Господин Бильбо никогда не скупился, и не похоже было, чтобы ему денег не хватало, но ни о каких туннелях и ходах в Круче мне неизвестно. Я видел, как господин Бильбо возвратился из Путешествия шестьдесят лет тому назад. Я еще тогда мальцом был. Старик Холман (он моему отцу двоюродный брат) как раз взял меня к себе учеником в Торбу-на-Круче, а в тот день меня позвали туда последить за клумбами и садом, чтобы их не вытоптали во время аукциона. Аукцион ведь устроили, потому как думали, что Бильбо не вернется. А он появился в самый разгар распродажи, так и пришел, и привел пони, навьюченного большими тюками и парой сундучков. Я не сомневаюсь, что там были сокровища, их господин Бильбо добыл в дальних странах, где, рассказывают, встречаются целые горы золота, но этих сундучков не хватило бы, чтобы туннели в Круче заваливать. Мой сынок Сэм об этих вещах, наверное, получше меня знает. Он все время крутится в Торбе-на-Круче. Любит всякие рассказы о давних временах, а уж господин Бильбо расскажет — он ничего не пропустит. Господин Бильбо его читать научил… Наверное, не по злому умыслу, и я думаю, что от этого ничего дурного не станет. А что до эльфов и драконов, так я всегда говорю сыну, что для меня и для тебя картофель и капуста важнее. И еще я ему говорю: «Не лезь в дела вышестоящих хоббитов, а то наживешь крупные неприятности на свою голову». И сыну я так говорю, и всем могу повторить, — добавил Дед, посмотрев на чужака и на мельника.

Но своих слушателей Дед, по-видимому, не убедил. Легенда о богатстве Бильбо уже крепко втемяшилась в головы молодого поколения.

— Ну, наверно, господин Бильбо добавил добра к тем богатствам, которые привез, — высказал мельник общее мнение. — Он ведь чаще других выезжал из дому. А еще все видели, какие заграничные гости у него бывают: по ночам к нему ходили гномы, и приходил этот старый странствующий маг Гэндальф, и много всяких других. Так что ты, Дед, говори, как хочешь, а Торба-на-Круче — место чудное, и живут там странные хоббиты.

— Вы можете молоть, что вздумается, но понимаете вы в этом не больше, чем в судоходстве, господин Пескунс, — ответил Дед, который в тот момент питал к мельнику еще меньше симпатии, чем обычно. — Если уж Торбинсов считать странными, то в наших местах многие по странностям их переплюнут. Не надо далеко ходить, у нас и такие есть, что кружку пива пожалеют для друзей, если сами переселятся в золотые норы. А Торбинсы не такие. И Торба-на-Круче — хозяйство хорошее. Мой Сэм говорит, что на Угощение всех до одного пригласят и каждому — понятно? — каждому дадут подарок. А Угощение в этом месяце будет.

Стоял сентябрь, и было тепло, как никогда.

Примерно через два дня после беседы в трактирчике разнеслась весть (распространенная, без сомнения, всезнающим Сэмом), что на Угощении у господина Бильбо будет фейерверк, да такой, какого в Хоббитшире сто лет не видели, с самой смерти Старого Тука.

Проходили дни за днями, все ближе была Дата. Как-то вечером в Хоббиттаун въехал странный фургон, нагруженный товаром в необычной упаковке, и с трудом вкатился на Кручу, к самой Торбе. Взбудораженные грохотом колес, хоббиты торчали в освещенных дверях и пялили глаза на чужестранцев, длиннобородых гномов в надвинутых капюшонах, которые пели незнакомые песни. Некоторые из них остались в Торбе, когда фургон уехал. В конце второй недели месяца по Приреченской дороге со стороны Брендидуимского Моста приехала повозка, в которой сидел старик в синей островерхой шляпе и сером плаще до пят. У него была длинная седая борода, и кустистые брови торчали из-под полей шляпы. За ним и его повозкой через весь Хоббиттаун на Кручу бежали хоббитята, правильно догадавшись, что старик везет ракеты для фейерверка.

У парадного входа в Торбу старик сгрузил большие связки ракет и шутих всех сортов и размеров, и на каждой связке — большая красная метка «Г» и эльфийский рунический знак.

Метка принадлежала магу Гэндальфу, а старик, конечно, был сам Гэндальф, прославившийся искусством устраивать фейерверки, зажигать огни и пускать цветные дымы. Его настоящие дела были гораздо труднее и опаснее, но хоббиты о них не знали, для них он был всего лишь частью предстоящего развлечения, поэтому и шумели хоббитята, для которых буква «Г» означала «Горячий», «Гэндальф» и «Гром».

— Горит-Гремит!.. — выкрикивали они, а старик улыбался.

Его узнали, хотя в Хоббиттаун он наведывался нечасто, и не только эти хоббитята, но даже их родители уже не видели знаменитых фейерверков, ставших легендарными.

Бильбо и несколько гномов помогли старому магу разгрузить повозку, и Бильбо раздал ребятишкам мелкие монеты — но ни одной ракеты, к разочарованию окружающих, они даже не развернули.

— Теперь марш отсюда! — сказал Гэндальф. — Будут вам ракеты, и предостаточно, но всему свое время.

И он вместе с Бильбо скрылся за дверью. Дверь они за собой заперли, хоббитята еще некоторое время не сводили с нее глаз, но, поняв, что ждать нечего, разошлись, вздыхая про себя, что праздник, наверное, никогда не начнется.

А Бильбо с Гэндальфом сидели у открытого окна в маленькой комнатке и смотрели на запад через сад.

Был мирный и светлый предвечерний час. Ярко-красные и золотые цветы горели на зеленых клумбах, — Бильбо любил подсолнухи и львиный зев, — а по стене, выложенной бархатным зеленым дерном, вились, заглядывая в окна, огненно-рыжие настурции.

— Веселенький у тебя садик! — сказал Гэндальф.

— Да, — сказал Бильбо. — Я очень люблю его и вообще весь родной Хоббитшир, но чувствую, что мне нужен отпуск.

— Все-таки стоишь на своем?

— Да. Я уже несколько месяцев назад все решил и ничего менять не собираюсь.

— Отлично. Значит, нечего и болтать. Делай, что задумал — только учти, делай все до конца! — и, как мне кажется, всем будет лучше, и тебе, и нам.

— Надеюсь. Но в любом случае в четверг я решил развлечься, готовлю одну шуточку.

— Интересно, кто над кем посмеется, — сказал Гэндальф, качая головой.

— Увидим, — сказал Бильбо.

На следующий день повозки подкатывали к Торбе одна за другой. Хоббиты начали было ворчать, что нечего заключать сделки только с чужаками, но на этой же неделе из Торбы повалили заказы на разнообразнейшие продукты и товары, даже предметы роскоши, которые только можно было найти в Хоббиттауне, Приречье и вообще во всей округе. Народ воодушевился. Хоббиты начали зачеркивать дни в календарях и нетерпеливо выпытывали у почтальонов, где приглашения.

Вот уже посыпались и приглашения, да так, что на Хоббиттаунской почте стало тесно, а в Приреченское отделение — не войти; почтальоны набрали добровольных помощников, и они, как муравьи, целый день сновали по Круче, доставляя в Торбу сотни вежливых карточек с вариациями на тему: «Спасибо, приду непременно…».

На воротах в Торбу появилась табличка: «Вход только по делу касательно Угощения». Но туда не всегда пускали даже тех, у кого такое дело (настоящее или вымышленное) было. Бильбо был занят: писал приглашения, отмечал в списках имена тех, кто ответил, заворачивал подарки и занимался какими-то собственными приготовлениями.

Проснувшись однажды утром, хоббиты обнаружили, что на широком лугу с южной стороны от дверей Торбы вкопаны столбы и натягиваются веревки для шатров и навесов. В насыпи, отделявшей усадьбу от дороги, раскопали проход, сделали широкие ступени и поставили большие белые ворота. Три хоббичьи семьи, жившие рядом, на Пронырной Улице, примыкавшей к лугу, вызывали всеобщую зависть, тем, что все время висели на заборах. Дед Гэмджи даже и не притворялся, что работает у себя в огороде.

Поднялись шатры. Один павильон был такой большой, что захватил дерево, росшее посреди луга, и оно оказалось как раз во главе стола. Все его ветки украсили фонариками. Самым многообещающим сооружением (с хоббичьей точки зрения) была огромная летняя кухня, возведенная на северном краю луга, в стороне от шатров. Готовить угощение прибыли повара из всех трактиров и харчевен на много миль вокруг, пополнив бригаду гномов и прочих странных чужаков, собравшихся в Торбе. Возбуждение достигло высшей точки.

Тут испортилась погода. В среду, накануне Угощения, все небо затянулось тучами. Хоббиты встревожено заволновались… Наконец, наступил рассвет 22-го сентября. Встало солнце, тучи уплыли, на шестах заполоскались флажки — и началось!

Бильбо Торбинс назвал свой праздник Угощением, но получилось множество разнообразных развлечений, слившихся в один счастливый День Забав. Приглашены были все, кто жил поблизости. Некоторым случайно забыли послать приглашения, но они все равно явились; съехались родственники и друзья из других Уделов Хоббитшира и даже из-за границы. Бильбо лично встречал гостей (приглашенных и неприглашенных) у новых Белых Ворот. Подарки дарились всем без исключения — даже тем, кто потихоньку выходил через задние двери и снова входил в Ворота. У хоббитов принято дарить друзьям подарки в свой день рождения. Как правило, подарки бывают недорогие и раздаются не столь щедро, как тогда в Торбе, но обычай неплохой. В Хоббиттауне и Приречье каждый день отмечается чье-нибудь появление на свет, так что каждому хоббиту достается хоть один подарок в неделю. Это им пока не надоело.

А в тот раз подарки были необычайно хороши. Хоббитята пришли в такой восторг, что даже про Угощение ненадолго забыли. В подарках были невиданные игрушки, одна лучше другой, а некоторые — явно волшебные. Многие игрушки заказывались за год вперед, их привезли из Дейла и Подгорного Королевства, а сделали их гномы.

Когда все гости прошли в ворота и оказались на лугу, начались песни, музыка и танцы, игры — ну и, конечно, еда и питье. По распорядку все вместе садились за стол три раза — были объявлены второй завтрак, чай и обед (он же ужин). А в остальное время ели и пили, кто что хотел и где хотел, — без перерыва с одиннадцати до полседьмого, а потом начался фейерверк.

Фейерверком занимался Гэндальф. Он не только все привез, но сам придумал и изготовил ракеты, а особо эффектные и красивые сам и запускал. Кроме этого он устроил щедрую раздачу ракетниц, шутих, хлопушек, петард, факелов, гномьих свечей, эльфийских искрометов и гоблинских грохоталок. Все были высшего качества, с годами Гэндальф становился искуснее.

В небо взлетали светящиеся птицы и пели звонкими голосами; вырастали огромные деревья со стволами из темного дыма — мгновенно распустив сверкающие зеленые кроны, они сбрасывали на хоббитов яркие цветы, которые гасли, не коснувшись поднятых лиц, оставляя в воздухе нежный аромат. Искрящиеся фонтаны рассыпались блестящими бабочками; цветные огни взвивались вверх и там превращались в орлов, корабли с парусами или стаи лебедей; были алые молнии и золотой дождь; потом раздался боевой клич, в небо взметнулся лес серебряных копий и обрушился в реку, шипя, как сотня рассерженных змей. Последний сюрприз в честь Бильбо совершенно потряс хоббитов, как, вероятно, и было задумано. Все огни погасли. Вверх поднялся мощный столб дыма, принял очертания дальней горы со светящейся вершиной, которая разгоралась, извергая зеленое и алое пламя. Из горы вылетел красно-золотой дракон — не такой большой, как настоящий, но совершенно как живой, — с огненной пастью и горящими глазами. Он взревел и трижды облетел луг. Все пригнули головы, многие упали ничком. Дракон мчался, как курьерский поезд, потом перевернулся и взорвался над Приречьем с оглушительным грохотом.

— Это сигнал к ужину! — произнес Бильбо.

Тут же все страхи пропали; лежавшие на траве хоббиты вскочили на ноги. Всех ждал великолепный ужин, а те, кто был приглашен на особое семейное торжество, направились в большой павильон с деревом.

В избранном кругу оказалось двенадцать дюжин хоббитов (это число — 144 — называлось гурт, хотя считать народ гуртами было бы не очень прилично); сюда попали ближние и дальние родственники Бильбо и Фродо и некоторые друзья (вроде Гэндальфа). Тут же крутилось много хоббитят с разрешения родителей. Хоббиты снисходительно относятся к молодежи и позволяют детям не ложиться спать, особенно если удается бесплатно поужинать в гостях: воспитание хоббитенка зависит от пропитания, а это дело серьезное и требует больших затрат.

За столом собралось множество Торбинсов и Боффинов, а также Туков и Брендибаков; были Ройлы (родня бабушки Бильбо), Ейлы и Пойлы (родичи деда со стороны Туков) были представители Закопансов, Болджеров, Тугобрюхов, Барсуксов, Дороднингов, Дудстонов и Шерстолапов. Некоторые вряд ли смогли бы точно определить свои родственные связи с Бильбо, а некоторые вряд ли бывали раньше в Хоббиттауне, так как жили на дальних окраинах Хоббитшира. Не были забыты даже Сумкин-Торбинсы: Отто с женой Лобелией. Бильбо они ненавидели, а Фродо презирали, но, получив роскошное приглашение, написанное золотыми чернилами, не смогли отказаться. К тому же двоюродный братец Бильбо слыл отменным кулинаром с многолетним опытом.

Все сто сорок четыре гостя предвкушали славный пир, хотя несколько побаивались послеобеденной Речи хозяина (обязательного приложения к еде). Вдруг он заговорит стихами, как он называл свои непонятные упражнения; а то еще, опрокинув стаканчик, начнет распространяться о нелепых приключениях в своем дурацком Путешествии.

Стол гостей не разочаровал, пир был очень славным, в самом деле лучшее развлечение дня: еда отличалась разнообразием, одно блюдо вкусней другого, всего полно, и есть можно долго. После него неделю во всей округе никто не покупал продуктов; но из торговцев никто не был в убытке, так как для обслуживания праздника Бильбо были опустошены почти все их погреба, подвалы и склады.

Пир подходил к концу, и подошло время Речи. Большинство гостей теперь пребывало в том благодушном состоянии, которое у них называлось «доливка до краешков».

Они потягивали любимые напитки, дожевывали любимые лакомства и забыли, чего опасались, готовые слушать все, что угодно, и одобрительно орать после каждой точки.

— Дорогие родственники!.. — начал Бильбо, вставая.

— Слушайте, слушайте!.. — закричали гости и принялись повторять свой призыв дружным хором, явно не спеша ему следовать.

Бильбо вышел из-за стола, прошел к Семейному Дереву и встал под ним на стул. Фонарики высветили его сияющее лицо, на вышитом шелковом жилете ярко блестели золотые пуговицы. Все видели, как он стоял, помахивая в воздухе одной рукой и держа другую в кармане штанов.

— Дорогие Торбинсы и Боффины, — начал он снова, — любезные Туки и Брендибаки, Ройлы, Ейлы и Пойлы, Закопансы и Дудстоны, Болджеры, Тугобрюхи, Дороднинги и Шерстопалы!..

— Шерстолапы! — заорал из дальнего угла пожилой хоббит, без сомнения, Шерстолап: лапы у него были крупные, невероятно заросшие, и он их обе вывалил на стол.

— Шерстолапы, — повторил Бильбо. — А также уважаемые Сумкин-Торбинсы, которых я рад снова видеть в Торбе-на-Круче. Сегодня мне стукнуло 111 лет: «Три Единицы».

— Ура! Урр-ра! Поздравляем! — закричали все и весело застучали кулаками по столам. Молодчина Бильбо: коротко и ясно, это всем понравилось.

— Надеюсь, что вы рады празднику не меньше, чем я!

Оглушительные хлопки, крики «Да!» (и «Нет!»), звуки труб, горнов, дудок и флейт, а также других музыкальных инструментов. Как уже говорилось, на пиру было полно хоббитят, которым достались музыкальные хлопушки с клеймом «Дейл». Что оно означало, большинству хоббитов было непонятно, но хлопушки были изумительные. Маленькие инструменты, спрятанные в них, прелестно звучали, так что несколько юных Туков и Брендибаков, решив, что дядя Бильбо кончил Речь, быстро собрали в углу оркестрик и заиграли веселый танец. Молодой Эверард Тук с юной Мелилот Брендибак влезли на стол и принялись плясать «Кольцепрыгу» с колокольчиками — довольно мило, но, пожалуй, чересчур энергично.

А Бильбо не кончил. Он выхватил у какого-то юнца рожок и трижды громко протрубил. Стало тихо.

— Я вас задержу! — крикнул он. Все захлопали. — Я вас всех не просто так собрал! У меня была Цель!

Что-то в его голосе произвело впечатление на собравшихся, они почти унялись, и пара Туков даже навострила уши.

— Точнее, три цели! Во-первых, сказать вам, что я вас всех весьма уважаю, и 111 лет среди столь замечательных и превосходных хоббитов — очень краткий срок, и для меня пролетел слишком быстро! — взрыв аплодисментов. — Половину из вас я знаю вполовину хуже, чем мне хотелось бы, и почти половину уважаю вполовину меньше, чем вы того заслуживаете.

Это было неожиданно и не совсем понятно. Раздались жидкие хлопки, но большинство недоуменно пыталось сообразить, можно ли считать сказанное комплиментом.

— Во-вторых, отпраздновать мой День Рождения! — снова возгласы одобрения. — Следовало бы сказать: наш день рождения. Ибо это также день рождения моего племянника и наследника Фродо. Сегодня он стал совершеннолетним и вступает в права наследования.

Небрежные хлопки отдельных взрослых перекрыли громкие крики молодежи:

— Фродо! Фродо! Старина Фродо!..

Сумкин-Торбинсы помрачнели и стали думать, что означает «вступает в права».

— Нам с ним вместе исполнилось 144 года, и вас я сюда пригласил ровно столько же, замечательное число, с вашего позволения, гурт!

Никакого одобрения. Это что, насмешка? Многие гости, особенно Сумкинсы, обиделись, решив, что, значит ими заполнили павильон для счета, как коробку с товаром в лавке: «В самом деле, гурт! Как грубо!».

— Кроме того, если вы разрешите мне вспомнить историю, сегодня годовщина моего приплытия на бочке в Эсгарот на Долгом Озере, хотя тогда я про свой день рождения совсем забыл. Мне был всего 51 год, а молодежь обращает на дни рождения меньше внимания. Пир, однако, устроили замечательный, несмотря на то, что я тогда сильно простудился и мог сказать только «Пребдого благодаред». Это же я хочу повторить сейчас, уже правильно и с выражением: премного благодарен вам за то, что пришли ко мне на день рождения!

Упорное молчание. Все боялись, что сейчас будет песня или стихи, а они уже устали слушать. Почему он не закругляется, чтобы они выпили за его здоровье? Но Бильбо не запел и стихи читать не стал, а вместо этого сделал небольшую паузу.

— В-третьих и в-последних, — продолжал он после паузы, — я хочу сделать объявление. — Последнее слово он произнес так неожиданно громко, что все, кто смог выпрямиться, подняли головы. — Весьма сожалею, но должен вам объяснить, что, как я уже сказал, 111 лет среди вас — очень короткий срок, и он кончился. Я ухожу. И ухожу сейчас. Прощайте!

Он шагнул со стула и исчез. Ослепительная вспышка заставила всех зажмуриться, а когда они открыли глаза, Бильбо нигде не было. Сто сорок четыре ошеломленных хоббита потеряли дар речи. Старый Одо Шерстолап спустил ноги со стола и затопал. Потом наступила тишина, а потом, очнувшись и глотнув воздуха, все Торбинсы, Боффины, Туки, Брендибаки, Ройлы, Ейлы, Пойлы, Закопансы, Болджеры, Тугобрюхи, Барсуксы, Дороднинги, Дудстоны и Шерстолапы разом заговорили.

Все соглашались, что шутка получилась неприличная, и чтобы опомниться от такого удара, надо бы заесть и запить досаду.

— Да он сумасшедший. Я всегда это знал, — повторяли они, будто сговорившись. Даже Туки (правда, за некоторым исключением) сочли поведение Бильбо нелепым. В тот момент, правда, большинство думало, что его исчезновение было просто вздорной проказой.

Так не думал только старый Рори Брендибак. Ясность мысли у него не пропала ни от возраста, ни от обильной еды, и он сказал своей невестке Эсмеральде:

— Очень это подозрительно, милочка! Кажется ненормальный Торбинс опять сбежал. Старый дурень. Ну, а нам-то что? Он же еду с собой не взял! — и он громко окликнул Фродо, прося еще вина.

Один Фродо ничего не произнес. Он долго молча сидел рядом с пустым стулом Бильбо, словно не слыша криков и не отвечая на вопросы. Он заранее знал про шутку и одобрял ее. Он с трудом удержался от смеха, глядя на удивленных и негодующих гостей. И одновременно глубоко взволновался и понял, что очень любит старого хоббита.

Большинство гостей продолжало есть, пить и обсуждать прежние и нынешние чудачества Бильбо Торбинса, одни Сумкинсы в гневе ушли. Фродо почувствовал, что устал от праздника и больше не хочет никого видеть.

Он приказал принести гостям еще вина, встал, молча выпил свой бокал за здоровье Бильбо и незаметно вышел из павильона.

Что же касается Бильбо Торбинса, то, произнося Речь, он трогал пальцами колечко в кармане: Волшебное Кольцо, которое столько лет от всех прятал. А когда шагнул со стула, то сунул в кольцо палец, и больше в Хоббиттауне ни один хоббит его не видел.

Он быстро пошел к себе в нору, постоял немного на пороге, с улыбкой прислушиваясь к шуму в павильоне и к праздничному галдежу на лугу, а потом ступил внутрь и закрыл за собой дверь.

Праздничный костюм он снял, вышитый шелковый жилет аккуратно сложил и завернул в бумажную салфетку, быстро надел старое потрепанное платье и затянул потертый кожаный пояс. К поясу прицепил короткий меч в бывших когда-то черными кожаных ножнах. Открыл ключом ящик комода (оттуда сильно пахло нафталином) и вытащил старый плащ с капюшоном, которые, по-видимому, хранил, как большую ценность. И плащ и капюшон были в пятнах и настолько выцвели, что остались лишь намеки на первоначальный темно-зеленый цвет. И они были ему великоваты. Потом он прошел в кабинет, достал из сейфа плотный сверток в старой тряпке и рукопись в кожаном переплете, и еще большой толстый конверт. Сверток и рукопись он засунул в большой заплечный мешок, который был почти полон, а конверт раскрыл, опустил туда Кольцо на цепочке, снова закрыл, заклеил и адресовал Фродо. Сначала он положил его на камин, но потом вдруг снова взял и затолкал в карман. В этот момент открылась дверь и быстро вошел Гэндальф.

— Привет! — сказал Бильбо. — Я как раз думал, появишься ты или нет.

— Хорошо, что ты появился, — ответил маг, садясь в кресло. — Я хотел сказать тебе пару слов. Ты, наверное, думаешь, что все прошло прекрасно и по плану?

— Конечно, — сказал Бильбо. — Только вспышка неожиданная. Я даже испугался, а остальные и подавно. Это ты добавил, да?

— Я. Ты столько лет благоразумно держал Кольцо в секрете, что, по-моему, твоим гостям надо было дать отвлекающий намек, чтобы они не догадались, как ты исчез на самом деле.

— И испортить мне шутку. Вечно ты суешься не в свои дела, — засмеялся Бильбо. — Но, наверное, тебе видней.

— Безусловно, — ответил маг. — Когда хоть что-то видно, то видней. Я еще не все понял, но не очень-то мне нравится твоя шутка. Это уже крайность. Ты пошутил, а народ испугался и обиделся, и будет болтать о тебе девять или девяносто девять дней. На этом остановишься или дальше пойдешь?

— Пойду. Отпуск нужен. Я же тебе говорил, что мне нужен долгий отпуск. Может быть, бессрочный. Я, наверное, не вернусь. Собственно, я не собираюсь возвращаться, и все к этому подготовил. Я старею, Гэндальф. По мне не видно, но я нутром чувствую, что старый стал. А они говорят: «сохранился»! — он фыркнул. — Мне кажется, что я стал худой, словно меня на все эти годы растянули, как маленький кусочек масла намазывают на большой ломоть хлеба. Тут что-то неладно. Надо менять жизнь или что-то делать.

Гэндальф смотрел на него со странным любопытством.

— Да, похоже, тут в самом деле неладно, — задумчиво произнес он. — Но ты, наверное, все правильно решил.

— Во всяком случае, решил. Хочу снова повидать горы, Гэндальф. Горы. А потом найти место, где можно отдохнуть. Спокойно и мирно, чтобы рядом не было кучи любопытных родственников и на звонке не висели бесконечные посетители, будь они неладны! Может быть, найду такое место, где смогу кончить мою книгу. Я придумал для нее хорошую концовку: «…и с тех пор он жил счастливо до конца дней».

Гэндальф засмеялся.

— Надеюсь, что у него именно так и получится! Только книгу читать никто не будет, как бы она ни кончилась.

— Со временем, может быть, будут. Фродо уже прочитал все, что написано. Ты за Фродо присмотришь одним глазком, хорошо?

— Обоими, как только дела позволят.

— Если бы я его позвал, он бы, конечно, со мной пошел. Он ведь однажды просился, перед Угощением. Но он еще не по-настоящему захотел. Я хочу увидеть Глухоманье, Пустоши и горы, пока жив, а он влюблен в Хоббитшир, его леса, луга да речки. Ему здесь хорошо, пусть остается. Я ему все оставляю, кроме некоторых мелочей. Надеюсь, он будет счастлив, когда привыкнет жить один.

— Все ли? — спросил Гэндальф. — И Кольцо? Ты же согласился, помнишь?

— Ну, да… к-конечно, — промямлил Бильбо.

— Где оно?

— В конверте, если хочешь знать! — воскликнул Бильбо с раздражением. — Там на камине. Хотя нет! Тут, в кармане… — он замялся. — Странно… — и тихо сказал сам себе: — Ну, а почему бы нет? Нельзя, что ли?

Гэндальф устремил на Бильбо тяжелый взгляд, и глаза его сверкнули.

— Бильбо, — проговорил он негромко, — лучше оставь его здесь. Или ты передумал?

— Ну да. То есть, нет. Как доходит до дела, так я чувствую, что не хочу с ним расставаться. И не совсем понимаю, зачем это нужно. А зачем тебе надо, чтобы я его бросил? — спросил он, и голос у него странно изменился, стал резким и раздраженно-подозрительным. — Ты все время ко мне из-за него пристаешь! А до остального, что я привез, тебе дела нет.

— Конечно нет, — сказал Гэндальф. — А приставать приходится. Мне надо было знать правду. Это очень важно. Магические Кольца — они, видишь ли, волшебные. Редкие и любопытные. У меня к твоему колечку, так сказать, профессиональный интерес — был и остался. Если ты опять уходишь, мне надо знать, где оно. И мне кажется, что ты им слишком долго владел. Вряд ли я ошибаюсь, говоря, что тебе пора с ним расстаться.

Бильбо залился краской, в его глазах блеснули злые огоньки, а добродушное лицо стало лицом скупердяя.

— А зачем? — вскрикнул он. — Тебе-то какое дело? Моя вещь, моя! Я его нашел. Оно само ко мне попало.

— Да-да, — сказал Гэндальф. — Но тебе незачем злиться.

— С тобой разозлишься, — сказал Бильбо. — Говорю же тебе, что оно мое. Собственное. Мое, моя Прелесть!

Лицо Гэндальфа оставалось суровым и спокойно-внимательным, только неожиданно блеснувшие глаза выдали тревогу.

— Его так уже называли, — сказал он. — Это не твои слова.

— А теперь их говорю я. Почему бы нет? Раньше Голлум так говорил, оно было его, а теперь мое. И я его не отдам, вот!

Гэндальф встал и заговорил строго и твердо.

— Не делай глупостей, Бильбо, — сказал он, — ты сейчас каждым словом подтверждаешь, что тебе нельзя брать Кольцо. Оно уже овладевает тобой. Брось его, а сам уходи — и освободишься.

— Что хочу, то и сделаю, как захочу, так и пойду, — упрямо возразил Бильбо.

— Ну-ну, не петушись! — сказал Гэндальф. — Всю долгую жизнь ты был мне другом и кое-что мне обязан. Давай, делай, как обещал, — оставь Кольцо!

— Если сам его хочешь, так сразу и скажи! — закричал Бильбо. — Но ты его не получишь! Не отдам мою Прелесть, слышишь? — и он потянулся рукой к рукояти меча.

Глаза Гэндальфа вспыхнули.

— Я скоро рассержусь, — сказал он. — Еще раз такое скажешь, будет плохо. Тогда увидишь Гэндальфа Серого без плаща!

Маг шагнул к хоббиту и будто вырос и стал грозным. Его тень заполнила всю комнату. Бильбо, тяжело дыша, отступил к стене, а его рука словно прикипела к карману. Некоторое время они, не двигаясь, стояли друг против друга, и было так тихо, что в ушах звенело. Гэндальф не отводил взгляда. Потом руки хоббита разжались, он весь обмяк и задрожал.

— Что ты, что ты, Гэндальф, — проговорил он. — Ты никогда таким не был. Из-за чего? Разве оно не мое? Я его нашел, а если бы не оставил себе, Голлум меня убил бы. Я не вор, что бы он ни говорил.

— Я никогда не называл тебя вором, — ответил Гэндальф. — Я тоже не вор. И не собираюсь грабить тебя, а хочу тебе помочь. Хочу, чтобы ты мне верил, как раньше.

Маг отвернулся, тень растаяла. Перед хоббитом опять стоял седой ссутуленный старик с тревожным взглядом. Бильбо прикрыл глаза рукой.

— Прости меня, — сказал он. — На меня что-то нашло. Наверное, без него вправду будет легче. Оно в последнее время меня давило. Иногда казалось, что оно смотрит на меня, как глаз. И все чаще хотелось надеть его и исчезнуть, понимаешь? Я все боялся, что оно потеряется, вытаскивал, проверял, на месте ли оно. Пытался в ящик запирать, но не мог спокойно отдыхать, пока оно не в кармане. Не знаю, почему. Никак не могу решить, что делать.

— Тогда доверься мне, — сказал Гэндальф. — Я теперь точно решил. Сам уходи, а его оставь. Освободись от этой ответственности. Отдай его Фродо, а я за ним присмотрю.

Бильбо напряженно замер, все еще не решаясь. Потом вздохнул.

— Хорошо, — сказал он с усилием. — Отдам. — И тут пожал плечами и грустно улыбнулся. — В конце концов, я для этого весь праздник затеял: раздать кучу подарков, чтобы легче было и его отдать. Легче не получилось, но жаль будет, если все зря. Сам себе испорчу шутку.

— Да, в этом был ее единственный смысл: все может пойти насмарку, — сказал Гэндальф.

— Ладно, — сказал Бильбо. — Пусть оно переходит к Фродо со всем остальным. — Он глубоко вздохнул. — А теперь в самом деле пора уходить, пока меня не заметили. Я уже со всеми простился, еще раз прощаться тяжело будет, я этого не вынесу, — хоббит вскинул мешок на плечо и направился к двери.

— Кольцо-то у тебя в кармане, — сказал маг.

— Да-да! — вскричал Бильбо. — И завещание, и другие бумаги. Лучше ты все это возьми и передай от моего имени. Так надежнее.

— Нет, Кольцо ты мне не давай, — сказал Гэндальф. — Оставь на камине, ничего с ним не случится, пока Фродо не придет. Я его подожду.

Бильбо вынул конверт и собирался положить возле часов, но рука его дрогнула, и пакет упал на пол. Не успел он подобрать его, как Гэндальф нагнулся, быстро схватил и положил на место. Лицо хоббита зло передернулось, но почти сразу на нем появилось выражение облегчения и улыбка.

— Вот и все, — сказал он. — Вот я и ухожу!

Они вместе вышли в коридор. Бильбо взял с подставки любимую трость и присвистнул. Тут же из разных дверей появились три гнома.

— Все готово? — спросил Бильбо. — Все упаковали, все подписали?

— Все! — ответили они.

— Тогда вперед! — и он перешагнул через порог.

Ночь была ясная, на черном небе мерцали точки звезд. Бильбо втянул воздух и посмотрел вверх.

— Как чудесно! Как здорово снова выйти на дорогу. В Путь, и с гномами! Оказывается, именно об этом я и мечтал все годы!

— Прощай! — оглянулся он на свой старый дом и поклонился двери. — Прощай, Гэндальф!

— Пока еще до свиданья, Бильбо! Береги себя. Ты уже стар, но ума тебе хватит.

— Береги, береги! Чего беречь-то? Да ты обо мне не тревожься, я счастлив, как никогда, а это значит — очень. Но мне пора. Наконец-то меня вынесло на дорогу! — добавил он и тихонько, только для себя, запел в темноте:

     Убегает дорога вперед и вперед,      Уходя от родного порога;      И уйду я по ней далеко на восход,      А оттуда — подальше немного.
     Разбегаются тропы в широкий простор,      То совсем расходясь, то сливаясь…      И куда я дойду — не о том разговор,      А о том, почему отправляюсь…

Потом он еще постоял, молча повернулся — и уже без единого слова пошел прочь от огней и голосов мимо луга, в сад, на длинный спуск с Кручи. Три гнома шли за ним. Перепрыгнув через живую изгородь в низком месте, он прошел по густой траве, словно по ней прошелся ветерок, и скрылся в ночи.

— До свиданья, друг Бильбо! До встречи! — тихо произнес он и вернулся в дом.

Скоро пришел Фродо и застал Гэндальфа в глубокой задумчивости. Маг даже света не зажег.

— Ушел? — спросил хоббит.

— Да, — ответил маг. — Ушел, наконец.

— Я бы хотел… вернее, я до самого сегодняшнего вечера надеялся, что это будет только шутка, — сказал Фродо, — но сердцем чувствовал, что он правда решил уходить. Он всегда шутил, когда дело касалось серьезных вещей. Обидно, что я опоздал, надо было мне раньше прийти и его проводить.

— Мне кажется, он хотел уйти именно так: тихо и незаметно, — сказал Гэндальф. — Не волнуйся. С ним все хорошо — пока. А тебе он оставил пакет. Вон там!

Фродо взял с камина пакет, скользнул по нему взглядом, но не открыл.

— В нем, наверное, завещание и разные бумаги, — сказал маг. — Ты теперь хозяин Торбы-на-Круче. И еще там должно быть золотое кольцо.

— Кольцо! — воскликнул Фродо. — Он мне его оставил? Интересно, почему? Но, может быть, пригодится.

— Может быть, — сказал Гэндальф. — А может быть, и нет. На твоем месте я бы им не пользовался. Храни его в секрете и береги, чтоб не пропало. Я пойду посплю.

Фродо в роли хозяина дома приступил к неприятной обязанности провожать гостей. По всему лугу молниеносно разнеслась весть о странных событиях, хотя сам Фродо не произнес ничего, кроме многократно повторенного «утро вечера мудреней».

Около полуночи за самыми важными гостями заехали повозки и одна за другой увезли с Кручи сытых, но очень недовольных хоббитов. За теми не очень именитыми гостями, которые не по своей вине задержались и не смогли уйти до полуночи, пришли заказанные специально для этого садовники с тачками.

Ночь в конце концов прошла. Солнце встало раньше хоббитов. Днем пришли (тоже по уговору) помощники, чтобы навести порядок.

Надо было убрать беседки, навесы, столы, кресла, ложки, ножи, бутылки, тарелки, фонарики, вазы с букетами, собрать крошки и бумажки от конфет, забытые сумочки, перчатки, носовые платки, а также остатки трапезы (этих было совсем мало). Потом пришли еще хоббиты (без уговора): Торбинсы, Боффины, Болджеры, Туки и всякие более или менее близкие соседи. К полудню все уже были на ногах, и в Торбе опять собралась куча гостей — несмотря на то, что Бильбо на этот день уже никого не приглашал. Фродо стоял на пороге, улыбаясь усталой и вымученной улыбкой. Он всех вежливо приветствовал, но никто ничего нового от него не узнал. На все вопросы он просто отвечал:

— Господин Бильбо Торбинс уехал. И, насколько мне известно, навсегда.

Некоторых Фродо пригласил в дом, потому что Бильбо «оставил для них словцо». В коридоре громоздились пакеты и пакетики разных размеров, а также мелкие предметы из мебели. К каждому пакету и к каждому предмету была прикреплена карточка. Надписи на карточках звучали примерно так: на зонтике: «Аделярду Туку, чтобы у него был, наконец, собственный зонт, — от Бильбо» (это потому, что Аделярд, не имея зонта, всегда в дождь уносил чей-нибудь непомеченный зонтик);

«Дорогой Доре Торбинс в память о долгой переписке — от любящего Бильбо» — на огромной корзине для бумаг (Дора была старшей из живущих родственниц Бильбо и Фродо, ей стукнуло 99 лет, и за последние полвека она исписала горы бумаги полезными советами мелким почерком);

«Милу Закопансу — в надежде, что ему это пригодится, — от Б. Т.» — на ручке с золотым пером и флаконе чернил (Мил никогда не отвечал на письма);

«Лично для Анжелики — от дяди Бильбо» — на круглом вогнутом зеркале (юная Анжелика была истинной представительницей Торбинсов и считала себя непревзойденной красавицей);

«Для библиотеки Гуга Тугобрюха — от одного из жертвователей» — на пустой книжной полке (Гуг часто брал у друзей книжки почитать, а отдавал гораздо реже);

«Лобелии Сумкин-Торбинс — чтобы помнила» — на коробке с серебряными ложками. Бильбо подозревал, что большинство серебряных ложек, исчезнувших из дома за время Путешествия, перекочевало к Лобелии (Лобелия, пришедшая позже всех, прекрасно поняла, о чем ей следовало помнить, но ложки взяла).

Мы привели надписи лишь на нескольких подарках из множества им подобных. За долгую жизнь Бильбо в его норе скопилось много разных вещей. Хоббичьи норы часто оказываются загроможденными со временем, что можно объяснить распространенным обычаем вручения взаимных подарков. Это не значит, что хоббиты всегда лезут из кожи, чтобы непременно подарить что-нибудь новое. Среди подарков бывали вещи из куч «сдачи», неизвестного назначения, которые уже не первый раз циркулировали по всей округе. Но Бильбо обычно дарил друзьям предметы, специально купленные для этой цели, а все, что получал в подарок, хранил. В этот же день старая его нора явно освобождалась от хлама.

На каждом прощальном подарке имелась карточка, собственноручно подписанная Бильбо, и на многих карточках были остроумные шутки с намеками. В большинстве случаев вещи были все-таки полезные, а надписи приятные.

Очень хорошие подарки от Бильбо получили бедняки, особенно соседи из Исторбинки. Деду Гэмджи, например, досталось два мешка картошки, новая лопата, шерстяной жилет и бутылка растирки для больных суставов.

Седовласый Рори Брендибак в благодарность за свое всегдашнее радушие получил дюжину бутылок благороднейшего напитка: крепкого красного вина с винокурен Южного Удела, старинного и выдержанного, которое делал еще отец Бильбо. Осушив первую бутылку, Рори все простил Бильбо и с тех пор не уставал повторять, что Бильбо Торбинс — замечательный хоббит.

Фродо получил в наследство много добра: книги, картины, мебель, дорогую утварь… Но никаких признаков денег и драгоценностей. Среди вещей, оставленных Бильбо, не было ни единой монеты и ни одной ценности, даже ни одной стеклянной бусинки.

В этот день Фродо пришлось несладко. С быстротой пожара по округе разошлись слухи, что в Торбе раздают имущество Бильбо, и туда повалил народ; хоббиты толклись в норе без толку, но спровадить их было почти невозможно. Беспорядок они устроили изрядный. Подарки оказались перепутаны, наклейки с них содраны; вспыхивали ссоры. То один, то другой в прихожей пробовал меняться или торговать, а находились и такие, которые пытались стащить предназначенную не для них мелочь или просто хватали то, чем, казалось, пренебрегали другие, или что лежало сбоку без присмотра.

Дорогу от двери до ворот запрудили тележки и тачки.

В самый разгар сутолоки прибыли Сумкин-Торбинсы. Фродо как раз решил передохнуть и оставил своего друга Мерри Брендибака присмотреть за вещами. Когда Отто громко потребовал свидания с Фродо, Мерри вежливо поклонился и ответил:

— Он сейчас не расположен никого видеть. Он отдыхает.

— Лучше скажи, прячется, — сказала Лобелия. — Но мы хотим с ним говорить и именно для этого пришли. Иди и доложи, что мы здесь.

Мерри ушел, надолго оставив их в прихожей, и они успели за это время обнаружить в прощальных подарках коробку с ложками для Лобелии. Настроение у них от этого не улучшилось. Наконец, их проводили в кабинет.

Фродо сидел за столом, перед ним была куча бумаг. Было ясно, что он в самом деле не расположен никого видеть, а Сумкинсов и подавно. Он встал, держа руку в кармане, но обратился к вошедшим вполне вежливо.

Сумкинсы перешли в нападение. Начали они с того, что стали предлагать позорно низкие цены (ради дружбы) за дорогие вещи, на которых не было этикеток. Когда Фродо объяснил им, что раздает только то, что Бильбо специально отобрал для этой цели, они заявили, что все это им кажется подозрительным.

— Мне ясно одно, — сказал Отто. — Ты себе из всего этого нагреб, что хотел. Требую показать завещание!

Отто был бы наследником Бильбо, если бы тот не усыновил племянника. Поэтому он внимательно прочитал завещание — и возмущенно фыркнул. К полному его разочарованию, документ был составлен предельно ясно и правильно (по хоббичьему обычаю, в конце красовались подписи семи свидетелей красными чернилами).

— Нас опять надули! — повернулся Отто к жене. — Зря прождать шестьдесят лет! Серебряные ложки? Фу, ерунда!

Он щелкнул пальцами под носом у Фродо и затопал к выходу. Но от Лобелии было не так-то просто отделаться. Через некоторое время Фродо вышел посмотреть, что творится в остальных помещениях, и увидел, как она расхаживает по норе, исследуя все закоулки и простукивая полы. Он твердой рукой вывел ее из своих владений, избавив от нескольких мелких, но довольно ценных предметов, непонятно как попавших к ней в зонтик. По ее лицу было похоже, что она собиралась на прощанье произнести что-то убийственное, но, обернувшись уже на пороге, она проговорила только:

— Ты об этом всю жизнь жалеть будешь, молокосос! Почему ты с ним не ушел? Тебе здесь не место, ты не Торбинс, ты… ты Брендибак!

— Слышишь, Мерри? Меня оскорбили! — сказал Фродо, запирая дверь.

— Тебе сказали комплимент, — произнес в ответ Мерри. — Значит, это неправда.

Потом они вместе прошлись по норе и выпроводили трех хоббитят (двух Боффинов и одного Болджера), которые пробивали дырки в стенах одного из чуланов. А потом Фродо подрался с юным Санчо Шерстолапом (внуком старого Одо), начавшим копать в большой кладовой, где ему послышалось эхо из-под пола. Сказка о золоте Бильбо будила любопытство и надежды, ибо всякий знает, что сказочное золото, добытое таинственным, а то и нечестным путем, принадлежит тому, кто его найдет и сумеет им завладеть.

Одолев Санчо и вытолкав его из норы, Фродо без сил опустился на стул у двери.

— Пора закрывать лавочку, Мерри, — сказал он. — Запри дверь и, кто бы ни пришел, не открывай, даже если с тараном явятся.

После этого новый хозяин Торбы решил восстановить силы запоздалой чашкой чая. Не успел он сесть за чай, как раздался негромкий стук в наружную дверь. «Наверняка снова Лобелия, — подумал он. — Придумала новую гадость и вернулась, чтобы поскорее выложить. Подождет».

И он продолжал чаепитие. В дверь еще раз постучали, уже громче, но он сделал вид, что не слышит. Вдруг в окне появилась седая голова мага.

— Если ты меня не пустишь, Фродо, я твою дверь высажу так, что она полетит через всю нору на ту сторону Кручи! — сказал он.

— Гэндальф, дорогой! Минуточку! — вскричал Фродо и бегом помчался к двери. — Входи, входи! Я думал, что это Лобелия.

— Тогда прощаю. Я ее недавно видел, ехала в сторону Приречья на бричке с таким выражением, от которого молоко скисает.

— Я тут сам чуть не скис. Честно, хотелось Кольцо Бильбо надеть и исчезнуть.

— Вот этого не делай, — сказал Гэндальф, садясь. — С Кольцом будь осторожен, Фродо! Сказать правду, я заехал попрощаться с тобой отчасти потому, что оно и мне покоя не дает.

— В чем дело-то?

— Что тебе о нем известно?

— Только то, что Бильбо рассказал. Он ведь мне рассказывал всю историю: как он его нашел, и как оно его выручало в Путешествии.

— Интересно, что за история, — сказал Гэндальф.

— Конечно, не та, которую он рассказывал гномам и записал в Книге, — сказал Фродо. — Как только я сюда переехал, он мне правду рассказал. Он сказал, что ты надоедал ему до тех пор, пока все не вытянул, так что лучше будет, если и я все буду знать. «Между нами не должно быть секретов, Фродо, — сказал он. — Только из дому не выноси. Мое оно, и все тут».

— Интересно, — сказал Гэндальф. — Ну и что ты об этом думаешь?

— Если ты насчет «подарочка», ну… думаю, что правдивая история более вероятна. И не вижу смысла в том, что Бильбо столько всем врал. На него это совсем непохоже; мне странным показалось.

— И мне тоже. Но странности появляются у тех, кому попадают такие сокровища — особенно, если они ими пользуются. Считай это предупреждением и будь предельно осторожен. А вдруг Кольцо может не только делать тебя невидимым, когда захочешь?

— Не понял, — сказал Фродо.

— И я пока не понял, — ответил маг. — Я только начал интересоваться Кольцом, а всерьез — со вчерашнего вечера. Беспокоиться пока нечего. Но советую пореже его надевать, а лучше совсем не трогать. И очень прошу тебя, ни в коем случае не пользуйся им, если есть риск вызвать пересуды и подозрения. Еще раз говорю: спрячь и держи в секрете!

— Ты говоришь загадками. Чего ты боишься?

— Я пока ни в чем не уверен, так что больше ничего не скажу. Может быть, смогу кое-что сказать, когда вернусь. А сейчас ухожу немедленно, так что до свиданья! — он встал.

— Немедленно! — вскричал Фродо. — А я думал, что хоть недельку погостишь. Надеялся, ты мне поможешь.

— Я так и собирался. Но планы меняются. Меня, возможно, долго не будет. Как только смогу, я к тебе вернусь. Готовься к тому, что появлюсь неожиданно. Мне теперь нельзя открыто разгуливать по Хоббитширу, так что проскользну незаметно. Кажется, меня здесь перестали уважать. Говорят, что я нарушитель спокойствия. Некоторые обвиняют в том, что я сбил с пути Бильбо или сделал с ним что-нибудь похуже. Если хочешь знать, мы с тобой вступили в заговор, чтобы завладеть его богатством.

— Знаю я этих некоторых! — воскликнул Фродо. — Небось, Отто с Лобелией. Гадость какая! Я бы им отдал Торбу и все, что в ней, если бы мог вернуть Бильбо или пойти бродить по свету вместе с ним. Я очень люблю Хоббитшир. Но иногда думаю, что лучше бы я с ним ушел. Хотел бы я знать, увижу ли его когда-нибудь?

— И я хотел бы, — сказал Гэндальф. — Я еще много чего хотел бы знать. Но пока прощай! Береги себя! И жди меня, особенно жди в самое неподходящее время. До свиданья!

Фродо проводил его до двери. Гэндальф махнул рукой на прощанье и пошел прочь неожиданно быстрым шагом. Но Фродо показалось, что старый маг сильнее сутулится, словно несет тяжелую ношу. Был уже вечер, и его фигура в сером плаще скоро скрылась в сумерках. После этого Фродо долго его не видел.

Глава вторая. ТЕНЬ ПРОШЛОГО.

Пересуды не стихли ни за девять, ни за девяносто девять дней. Мгновенное исчезновение господина Бильбо Торбинса обсуждалось в Хоббиттауне и во всем Хоббитшире целый год, а помнили его еще дольше. История о нем в конце концов стала вечерней сказкой для хоббитят: сумасшедший Торбинс, который исчезает с громом и молнией, а возвращается с мешками золота и драгоценностей, превратился в любимого сказочного героя и оставался им много лет после того, как настоящие события забылись.

Но тогда все соседи пришли к единодушному выводу, что Бильбо всегда был чокнутым, а теперь окончательно сошел с ума и взлетел в небо, наверняка свалившись потом в реку или в пруд, тут ему и конец пришел. Беда, конечно, но пожалуй что и вовремя. А виноват во всем Гэндальф.

— Если бы этот маг, чтоб он провалился, оставил в покое юного Фродо, он бы, может быть, остепенился и стал толковым хоббитом, — говорили они.

Похоже было, что маг-таки оставил Фродо в покое, и Фродо немного остепенился, но толковым хоббитом становиться не спешил. Наоборот, к нему сразу приклеилась репутация чудака, оставшаяся от Бильбо. Он отказался носить траур, а на следующий год устроил вечеринку, отмечая сто двенадцатый день рождения Бильбо, и назвал ее «полновесным праздником». Праздник таким и получился, было 20 приглашенных, горы еды и реки питья. Кое-кто возмущался, но Фродо завел традицию ежегодно отмечать день рождения Бильбо, и в конце концов к этому все привыкли. Он заявлял, что Бильбо жив, а на вопрос «Тогда где же он?» пожимал плечами. Как и Бильбо, он жил холостяком, но у него была масса приятелей, особенно среди молодых хоббитов, больше всего — из рода Старого Тука. Эти ребята, как и он, с детства любили дядю Бильбо и без конца бегали к нему в Торбу. Среди них были Фолко Боффин и Фредегар Болджер, а ближайшими друзьями Фродо считались Перегрин Тук (обычно именуемый Пипином или просто Пином) и Мерри Брендибак (полное имя которого — Мерриадок — редко кто вспоминал). С ними Фродо любил бродить по Хоббитширу. Но он часто гулял и без них; иногда, к удивлению почтенных соседей, бродил один по холмам и лесам далеко от дома, даже ночью под звездами. Мерри с Пипином подозревали, что он ходил к эльфам, как Бильбо.

Со временем народ стал замечать, что Фродо тоже «хорошо сохраняется»: он жил, жил, а все казался крепким и энергичным молодым хоббитом, только что отметившим совершеннолетие.

— Везет же некоторым, — поговаривали они, но особого значения этому не придавали, пока ему не стукнуло пятьдесят. — Возраст серьезный, а он никак не угомонится — очень странно.

Сам Фродо, пережив первое потрясение, обнаружил, что быть самостоятельным хоббитом, господином Торбинсом из Торбы-на-Круче, весьма приятно. Несколько лет он был просто счастлив и о будущем не думал. Но потом, незаметно для себя, пришел к мысли, что зря он не пошел с Бильбо, и мысль эта в нем укреплялась чем дальше, тем больше. Он начал задумываться о дальних странах, а иногда, особенно осенью, ему снились невиданные горы. Временами он мысленно говорил сам себе: «Вот возьму и уйду за Реку», но кто-то другой, сидевший в нем, отвечал: «Еще не пора».

Так он и жил-поживал до пятидесяти. Он сам чувствовал, что пятьдесят — число очень важное, может быть, даже роковое: в этом возрасте на Бильбо свалилось Приключение. И Фродо потерял покой. Старые тропы стали казаться ему слишком затоптанными. Он рассматривал карты и думал о том, что лежит за их рамками — на картах, изготовленных в Хоббитшире, его окружали сплошные белые пятна. Он стал чаще выходить на прогулки без спутников и заходил все дальше и дальше. Мерри и остальные друзья встревожено за ним наблюдали. А он вдобавок стал заговаривать с чужестранцами, которые начали появляться в Хоббитшире.

В Хоббиттаун доходили слухи о странных событиях в мире, а так как Гэндальф уже несколько лет не появлялся и не давал о себе знать, Фродо старался не пропустить ни одной новости.

Через Хоббитшир вдруг пролегли пути-дорожки эльфов — раньше они редко здесь показывались, а сейчас вечерами шли и шли на запад через лес, уходили и не возвращались. Они покидали Средиземье, и им были безразличны беды этого края. На дорогах можно было встретить и гномов. Через Хоббитшир проходил древний Тракт с востока на запад, до самой Серой Гавани, и гномы добирались по нему до своих копей в Синих Горах. Гномы шли во множестве и были главным источником сведений; правда, гномы, как правило, немногословны, а хоббитам чужие дела ни к чему, они и не навязывались с расспросами. Но Фродо частенько, встречал чужедальних гномов из незнакомых племен, искавших на западе убежища. Они беспокойно оглядывались, и некоторые из них шепотом говорили про Врага и страну Мордор.

Это название было хоббитам известно только из легенд Незапамятных Времен, оно лежало на дне памяти черной тенью, звучало зловеще и тревожно. Может быть, злые силы, изгнанные из Лихолесья Белым Советом Мудрых, опять собрались и умножились в старых твердынях Мордора? Говорили, что вновь отстроена Черная Крепость. Вражье воинство неумолимо расползается оттуда, и теперь далеко на юге и на востоке гремят войны. В горах множатся орки. На свет вышли тролли — они теперь не тупые, а хитрые, и у них какое-то страшное оружие. Намеками говорили о тварях и еще похуже, но тех даже называть боялись.

Простые хоббиты во всем этом, конечно, мало что смыслили. Но и самые глухие домоседы догадывались, что происходит что-то Странное. А те, кто бывал у границ, видели непонятные вещи. Беседа за кружкой пива в «Зеленом Драконе» в Приречье, происходившая одним весенним вечером в год пятидесятилетия Фродо, показала, что тревожные слухи проникли в самые тихие закоулки Хоббитшира, хотя многие хоббиты пока еще подтрунивали над ними.

В углу у камина сидел Сэм Гэмджи, а напротив него — сын мельника Тед Пескунс. Вокруг, заинтересованно прислушиваясь, собрались хоббиты из ближайших деревень.

— Странные слухи ходят, это точно, — говорил Сэм.

— Да ну, — сказал Тед, — охота тебе верить. Я и дома могу сказок наслушаться, если захочу.

— Все могут, — оскорбился Сэм. — И в этих сказках бывает больше правды, чем ты думаешь. Сказки-то кто придумывает? Возьми, к примеру, драконов.

— Нет уж, спасибо, не возьму, — сказал Тед. — Я про них наслушался, когда был мальцом, а сейчас зачем мне в них верить? В Приречье только один «Дракон», да и тот зеленый, — сострил он, вызвав общий смех.

— Хорошо сказано, — засмеялся Сэм вместе со всеми. — А что ты скажешь про Древесных Великанов? Говорят, одного недавно видели за Северными Болотами — он был выше дерева!

— Кто говорит?

— К примеру, Хэл, мой двоюродный брат. Он работает в Закручье у господина Боффина и часто ходит на охоту в Северный Удел. Он сам одного видел.

— Это он говорит, что видел. Твой Хэл всегда говорит, что видел то, что другие не видели. Может, там ничего и не было.

— Да был же. Громадный, как вяз, и шагал: как шагнет, сразу семь ярдов!

— Спорим, что никаких не семь. Хэл, наверное, вяз и видел, а что шагает — соврал.

— Как раз этот шагал. А вязы за Северными Болотами не растут.

— Значит, Хэл даже и вяза не видел, — сказал Тед.

Кругом засмеялись, а некоторые захлопали. Похоже, слушатели решили, что Тед выиграл очко.

— Ну ладно, — сказал Сэм. — Но ты же не станешь отрицать, что и без Хэла многие видели странных чужаков, проходящих через Хоббитшир? Причем видят только тех, кто проходит. А кого через границу не пропустили — тех гораздо больше. Обходчики сейчас почти не отдыхают. Говорят, что эльфы идут на запад. Я слышал, они в Гавань уходят, за Белые Башни.

Сэм неопределенно взмахнул рукой. Как и все остальные здесь, он понятия не имел, как далеко до Моря, все это было за пределами. Но все знали старую легенду о том, что где-то далеко, за старыми Башнями, есть Серая Гавань, из которой уходят эльфийские корабли и не возвращаются.

— Они плывут и плывут через Море на запад, и нас навсегда покидают, — добавил Сэм нараспев, с печальной важностью качая головой.

Но Тед только рассмеялся.

— Нашел новость для любителей старых сказок! Нам-то с тобой что до них? Пусть плывут. Я только голову наотрез даю, что ты их не видел. И никто в Хоббитшире не видел.

― Не знаю, — задумчиво протянул Сэм.

Он однажды кого-то увидел в лесу и был уверен, что встретил эльфа. Ему хотелось встретить еще хоть одного. Из всех сказок, которые ему рассказывали в детстве, его сильнее других волновали обрывочные легенды и полузабытые правдивые рассказы про эльфов.

— Даже в наших местах некоторые водятся с Дивным Народом и узнают у эльфов новости, — продолжал он. — Вот мой хозяин, господин Торбинс. Это он сказал мне, что они уплывают, а уж ему про эльфов кое-что известно! Старый господин Бильбо еще больше знал и мне много рассказывал, когда я был маленьким.

— Да оба они чокнутые, — сказал Тед. — Во всяком случае, старый Бильбо явно свихнулся, а теперь и Фродо туда же катится. Если все твои сведения от них, то у тебя в голове, наверное, тоже затмение! Ладно, приятели, я домой пошел. Ваше здоровье!

Он осушил кружку и громко хлопнул дверью.

Сэм больше ничего не произнес. Он сидел молча и думал, а подумать ему было о чем. Во-первых, в саду Торбинса полно работы, и, если завтра распогодится, придется попотеть. Трава очень быстро растет. Но Сэма заботили не только садовые дела. Наконец, он вздохнул, встал и вышел из трактира.

Было начало апреля, небо расчищалось после проливного дождя. Солнце село, прохладный светлый вечер тихо угасал, близилась ночь. Сэм шел через Хоббиттаун на Кручу под ранними звездами, тихонько и задумчиво насвистывая.

Как раз тогда после долгого отсутствия снова появился Гэндальф. После Угощения он исчез на три года, потом нанес Фродо краткий визит, во время которого не сводил с него глаз, и ушел. В следующие два года он наведывался довольно часто, неожиданно являясь в сумерки и так же неожиданно уходя перед рассветом. Говорить о своих делах и путешествиях он отказывался, но неизменно интересовался здоровьем Фродо и его занятиями.

Вдруг его визиты прекратились. Он пропал надолго, больше девяти лет Фродо его не видел и ничего о нем не слышал, и стал уже думать, что маг потерял всякий интерес к хоббитам и никогда не вернется. Но в тот вечер, когда Сэм в сумерки шел домой из «Зеленого Дракона», знакомая рука постучала в окно кабинета.

Фродо удивился, очень обрадовался и тепло приветствовал старого приятеля. Оба долго смотрели друг на друга.

— Все хорошо? — сказал Гэндальф. — А ты совсем не изменился, Фродо!

— Ты тоже не изменился, — ответил Фродо, но про себя подумал, что Гэндальф постарел. Он пристал к магу с расспросами о широком мире, и скоро они уже увлеченно беседовали и не заметили, как засиделись за полночь.

Утром встали поздно, позавтракали и сели в кабинете у открытого окна. Теплое солнце светило в комнату, ветер дул с юга, в камине горел яркий огонь. Было свежо, и все выглядело свежим, весенняя зелень пробивалась в полях и начинала курчавиться в тонких пальчиках веток.

Гэндальфу вспомнилась весна почти 80 лет назад, когда Бильбо выбежал из Торбы-на-Круче даже без носового платка. Сейчас голова мага совсем побелела, борода и брови стали, пожалуй, длиннее, а мудрых морщин прибавилось; но глаза были ясными, как всегда, и колечки дыма он пускал с таким же озорным удовольствием.

Сейчас, однако, он курил молча, потому что Фродо, глубоко задумавшись, ни о чем не спрашивал. Даже в свете утра хоббит чувствовал, как темная тень протягивается от вестей Гэндальфа.

Наконец Фродо прервал молчание.

— Вчера вечером ты что-то странное произнес про мое Кольцо, Гэндальф, — сказал он. — Начал говорить, а потом оборвал на полуслове, сказал, что о таких делах лучше при свете. Может, договоришь сейчас? Ты считаешь, что Кольцо очень опасное, опаснее, чем мне кажется? В чем это проявляется?

— Во многом, — ответил маг. — Оно гораздо могущественнее, чем я смел думать. Сила у него такая, что сломит любого смертного, завладевшего им. Само овладеет хозяином. В старину в Эрегионе изготовили много таких «волшебных», как теперь говорят, магических колец, и были они разные — одни сильнее, другие слабее. Те, что послабее, были для эльфийских кузнецов забавой, упражнениями, когда мастерство еще не дошло до совершенства, хотя я думаю, что простому смертному и таким кольцом владеть было бы небезопасно. А уж Великие Кольца, Кольца Власти, обладают гибельной силой. Смертный, владеющий одним из Великих Колец, не умирает, но и не получает от жизни новой силы с возрастом. Он просто продолжает существовать до тех пор, пока каждая минута не станет безнадежно утомительной. А если он часто надевает Кольцо, чтобы стать невидимым, он словно обесцвечивается — и в конце концов становится совершенно невидимым навсегда. Переселяется в странный туман, где за ним неусыпно следит Глаз Черного Властелина Колец. Да-да, рано или поздно темная сила его поглотит, — если он добр и силен, то дольше продержится, но так или иначе, конец один.

— Какой ужас! — сказал Фродо.

Снова наступила тишина, лишь из сада доносился звук ножниц Сэма Гэмджи.

— Как давно ты это узнал? — спросил после долгой паузы Фродо. — И что знал Бильбо?

— Я уверен, что Бильбо знал не больше, чем сказал тебе, — ответил Гэндальф. — Он бы не оставил тебе ничего опасного, даже будучи уверен, что я о тебе позабочусь. Он считал Колечко очень красивым и весьма полезным в некоторых случаях и думал, что к его собственным странностям оно не имеет отношения. Говорил, что привыкает к Кольцу все сильнее, так что ему уже трудно с ним расстаться, и это его тревожило, но он не подозревал, что в этом само Кольцо виновато. Он только заметил, что за Кольцом надо присматривать: оно меняло вес и размер, то странно растягивалось, то сжималось, могло вдруг соскользнуть с пальца, хотя только что сидело туго.

— Да он меня в прощальном письме об этом предупредил, — сказал Фродо, — так что я его не снимаю с цепочки.

— Очень толково, — сказал Гэндальф. — Но что касается долгожительства, Бильбо его никогда Кольцу не приписывал. Он считал его собственным природным даром и весьма этим гордился. Хотя в последнее время забеспокоился. Он говорил, что его словно «растянули на годы», и что он чувствует, как становится тонким. Значит, Кольцо начинало подчинять его себе.

— Но как давно ты это знаешь? — снова спросил Фродо.

— Знаю что? — сказал Гэндальф. — Я, Фродо, знаю много всего, что только Мудрым известно. Если ты имел в виду про это Кольцо, то тут я, пожалуй, ничего еще не знаю. Надо проверить. Но у меня есть догадка, и я не сомневаюсь, что она верна. Когда я впервые догадался?.. — маг задумался, вспоминая. — Постой… Бильбо нашел Кольцо как раз в тот год, когда Мудрые из Белого Совета выгнали Черные силы из Лихолесья, перед Битвой Пяти Воинств. Тогда мне на сердце пала тень страха, но я не понимал, чего боюсь. Голлум каким-то образом завладел Магическим Кольцом. В том, что оно магическое, сомнений не было, но как оно к нему попало? Бильбо рассказал историю о том, как он «выиграл» Кольцо; я ему не поверил. Когда удалось, наконец, вытянуть из него правду, мне стало ясно, что он пытается доказать свое право на сокровище, точно как Голлум с «подарочком на день рождения». Они врали так похоже, что я не мог не встревожиться. Было ясно, что Кольцо сразу же начинает оказывать зловредное влияние на того, в чьи руки попадает. Это было первое предупреждение о том, что не все в порядке. Я часто говорил Бильбо, что такие Кольца лучше не надевать, но он обиделся и рассердился. Больше я ничего поделать не мог. Не отбирать же у него Кольцо — нет у меня такого права, да и от этого могли произойти худшие беды. Оставалось только ждать и наблюдать. Я, конечно, мог бы спросить совета у Сарумана Белого, но что-то меня каждый раз удерживало.

— Это кто такой? — спросил Фродо. — Я о нем ни разу не слышал.

— Ты вряд ли мог о нем слышать, — ответил Гэндальф. — Хоббитами он до сих пор не интересовался. Среди Мудрых он один из великих: глава всех магов и глава Совета. Вместе с ученостью возросла его гордыня, и он не любит, когда ему мешают. Он долго изучал все об эльфийских Кольцах, великих и малых, и преуспел в этом.

Он искал секрет их изготовления. То, что он рассказал Совету, когда там зашла речь о Кольцах, рассеяло мои страхи и усыпило мои подозрения. Однако тайная тревога осталась. Я ничего не предпринял, но ждал и продолжал наблюдать.

Казалось, с Бильбо было все в порядке. Так прошли годы. Да, годы проходили, а его будто не трогали. Он не старел. Тень снова прокралась ко мне в сердце. Однако я сказал себе: «Он ведь из семьи долгожителей по линии матери. Еще не так много времени прошло. Жди!» И я ждал. До того самого вечера, когда он ушел из дому. Тогда его речь и поступки испугали меня так, что никакие слова Сарумана уже не успокоили бы. Я, наконец, точно узнал, что здесь замешаны гибельные темные силы. И потратил все эти годы на разгадывание тайны.

— Но ведь пока не произошло ничего непоправимого? — в волнении спросил Фродо. — Он со временем станет самим собой? Я хотел сказать, успокоится и отдохнет?

— Ему сразу стало лучше, — сказал Гэндальф. — Но в мире есть лишь один Властелин, который все знает про Кольца и про то, как они действуют; и насколько я знаю, нет никого, кому было бы известно все про хоббитов. Я — единственный из Мудрых, кто занимался вами. Наука о хоббитах весьма несовершенна, все время преподносит сюрпризы. То вы мягче масла, то тверже старых древесных корней. Похоже, что некоторые из вас могут дольше противиться Кольцам, чем предполагают Мудрые. По-моему, тебе нечего беспокоиться о Бильбо.

Он, конечно, много лет не только владел Кольцом, но и надевал его, так что пройдет немало времени, пока влияние Кольца сотрется. Но если он больше не увидит Кольца, то сможет жить долго и счастливо: оно перестало действовать с того момента, как Бильбо от него избавился. Ибо он расстался с ним по своей воле — это очень важно. Раз он сумел так сделать, я за него больше не волнуюсь. Теперь я в ответе за тебя. С тех пор, как Бильбо ушел, я очень тревожусь о тебе и обо всех вас, милые, бестолковые, беспомощные хоббиты! Мир получит тяжелый удар, если Черный Властелин покорит Хоббитшир; если все ваши добрые, веселые, глупые Болдеры, Дудстоны, Боффины, Тугобрюхи и прочие, не говоря уже о чудаках Торбинсах, станут рабами. Фродо содрогнулся.

— Но почему мы? — спросил он. — Зачем ему такие рабы?

— Правду говоря, — ответил Гэндальф, — мне кажется, что пока — пока, учти! — ему было совершенно безразлично, существуют хоббиты или нет. Хоть за это скажите спасибо. Но бестревожное время миновало. Ему нужны не вы — у него много более полезных слуг, — просто он о вас уже не забудет. А жалкие рабы-хоббиты ему более угодны, чем хоббиты свободные и счастливые. Есть ведь еще злоба и месть!

— Месть? — спросил Фродо. — За что нам мстить? Я так и не понял, какое отношение это все имеет к нам с Бильбо и к нашему Кольцу?

— Самое прямое, — сказал Гэндальф. — Ты еще не знаешь, в чем главная опасность. Сейчас узнаешь. Когда я здесь был в последний раз, я сам не был уверен. Теперь могу сказать определенно. Время пришло. Дай мне на минуту Кольцо.

Фродо вынул его из кармана штанов, снял с цепочки и медленно протянул магу. Кольцо вдруг показалось очень тяжелым, будто ни оно, ни сам Фродо не хотели, чтобы к нему прикасался Гэндальф.

Гэндальф поднял Кольцо к глазам.

— Ты видел на нем какие-нибудь знаки? — спросил маг.

— Нет, — ответил Фродо. — Оно совершенно гладкое, на нем даже царапин не появляется.

— Тогда смотри! — и, к удивлению и огорчению Фродо, маг неожиданно швырнул Кольцо в самый жар горящего камина.

Фродо вскрикнул и схватил каминные щипцы, но Гэндальф удержал его руку.

— Подожди! — сказал он тоном приказа, сверкнув на хоббита глазами из-под торчащих бровей.

Кольцо внешне не менялось. Через некоторое время Гэндальф встал, прикрыл ставни и задернул занавески. В комнате стало темно и тихо, только за окном продолжали слабо щелкать ножницы Сэма, по-видимому, работавшего теперь ближе.

С минуту маг смотрел в огонь, потом нагнулся, сдвинул Кольцо щипцами на край решетки и взял пальцами. Фродо раскрыл рот от изумления.

— Оно совсем не горячее, — сказал Гэндальф. — Возьми его!

Фродо принял Кольцо в дрогнувшую ладонь: казалось, что оно стало толще и тяжелее.

— Выше подними! — сказал Гэндальф. — И посмотри внимательнее.

Фродо так и сделал и увидел огненные линии: были они тонкие, тоньше, чем можно нанести тончайшим пером, и бежали легкой вязью по Кольцу:

Содружество кольца

Они были пронзительно яркими и одновременно далекими, словно надпись была сделана в недосягаемой глубине и виделась сквозь поверхность Кольца.

— Я не могу прочитать эти огненные буквы, — сказал Фродо с дрожью в голосе.

— Ты не можешь, зато я могу, — сказал Гэндальф. — Буквы эльфийские, очень древние, а язык мордорский. Вслух я не буду его здесь произносить. Вот как это почти точно прозвучит на Всеобщем языке:

     «Единое, чтоб всеми править, единое, чтоб все сыскать,      Единое, чтоб их собрать и в цепь сковать…»

Это две строки из стихотворного заклинания, давно известного эльфам по легендам:

     Три Кольца — Владыкам Эльфов под высоким небом.      Семь — для Гномьих Королей в каменных дворцах,      Девять — Смертным, обреченным мало жить и кануть в небыль,      И Одно — для Властелина, чей престол — черный прах      В Мордоре, где залегает Мрак.      Единое, чтоб всеми править,      Единое, чтоб все сыскать,      Единое, чтоб их собрать и в цепь сковать      В Мордоре, где залегает Мрак.

Маг выдержал паузу, потом медленно, понизив голос, произнес:

— Это — Кольцо Всевластья, Одно над всеми остальными. То самое Единое, которое Враг утратил много веков назад, от чего сильно поколебалась его власть. Он жаждет завладеть им снова — но он не должен его получить.

Фродо молчал и не шевелился. Страх протянул к нему загребущую руку, словно темная туча, поднявшись на востоке, надвигалась, чтобы поглотить его.

— Единое Кольцо! — запинаясь, произнес он наконец. — Как же оно в наши края попало, как?

— А! — сказал Гэндальф. — Это длинный рассказ. Все началось давным-давно, в Черные Годы, о которых сейчас помнят только Мудрые. Если бы я стал рассказывать всю историю от начала до конца, мы бы просидели здесь до зимы.

Но я уже говорил тебе вчера о Черном Властелине, Сауроне Великом. Слухи, дошедшие до тебя, не лгут: он действительно возродился, покинул Лихолесский замок и вернулся в свою древнюю твердыню — Черную Крепость в Мордоре. Это название слышали даже хоббиты, оно, словно тень, стоит за краем многих древних летописей. Каждый раз после разгрома Врага Тень залегает, и наступает передышка, а потом она принимает новую форму и снова вырастает.

— Хоть бы все это было не при мне! — сказал Фродо.

— Я бы тоже этого хотел, — сказал Гэндальф. — И все, кто живет в подобные времена, хотят того же. Но ничего не поделать. Мы можем только лучше или хуже распорядиться тем временем, которое нам отпущено. А наше с тобой время, Фродо, уже омрачено. Враг с каждым днем набирает силу. Его планы, по-видимому, еще не созрели, но вот-вот у него все будет готово, и нам придется плохо. Нам очень плохо придется, независимо от Кольца. А Кольца Врагу не хватает — ему только его и не хватает, чтобы владеть такими силой и знанием, которые сокрушат любую защиту, сломают всякое сопротивление и второй раз закроют всю землю Тьмой.

Три Кольца, прекраснейшие из всех, эльфийские Властители скрыли от Врага; его рука не коснулась их и не осквернила. Семь Колец принадлежали Гномьим Королям, но тремя из них Саурон завладел, а остальные уничтожены Драконами. Девять он раздал смертным людям, великим и гордым, этим обольстил их, и они покорились Единому, став Кольценосными Призраками, тенями Великой Тени, самыми страшными слугами Зла. Давно это было. Прошло много лет с тех пор, как видели на земле Девятерых. Но кто знает? Мрак разрастается, они могут снова появиться. Не дрожи! Мы не будем говорить о них в Хоббитшире даже в такое яркое утро.

Значит, так. Девять Колец у Врага, и Семь — тоже, вернее, те, которые уцелели из Семи. Три пока скрыты, но это его не волнует. Ему нужно только одно: Единое, которое он сделал сам. Это его Кольцо, в нем большая часть его прежней силы. С его помощью он сможет управлять остальными. Если он его получит, он будет ими снова управлять, где бы они ни были, даже спрятанными Тремя, и все, что с их помощью сделано, откроется ему и окажется беззащитным, а он станет сильнее, чем когда-либо.

Это было бы ужасно, Фродо. До сих пор он верил, что Единое погибло; думал, что эльфы его уничтожили, как должны были сделать. А теперь он знает, что оно не погибло, что оно вернулось в мир. И сам его ищет, ищет, направив на поиски всю силу мысли. В этом Едином Кольце великая надежда Саурона и наш великий страх.

— Но почему, почему его не уничтожили? — вскричал Фродо. — И если враг так силен, а оно ему так дорого, как же он его потерял?

Хоббит сжал Кольцо в руке, будто уже видел, как к нему тянутся черные пальцы, готовые схватить.

— У него его отняли, — сказал Гэндальф. — Было время, когда эльфы могли выставить против Саурона большую силу, и не все люди чурались эльфов, как сейчас. Не мешало бы вспомнить эту главу истории древних времен, ибо тогда тоже была печаль и собиралась Тьма, но была великая доблесть и совершались великие подвиги, и герои погибали не зря. Может быть, когда-нибудь я расскажу тебе всю историю, или ты услышишь ее от того, кто знает ее лучше меня.

Но сейчас прежде всего тебе надо узнать, как эта вещь попала сюда, а это уже достаточно длинный рассказ. Слушай.

Однажды Саурон потерпел поражение. Его победили Король Эльфов Гил-Гэлад и Элендил с Заокраинного Запада, хотя за победу оба заплатили жизнью. Исилдур, сын Элендила, отсек с руки Саурона палец с Кольцом и взял Кольцо себе. Дух убитого Саурона улетел и долго скрывался, пока через много лет не нашел новую оболочку в Лихолесье. Но Кольцо все равно пропало. Утонуло в Великой Реке Андуин — и с тех пор его не видели. Исилдур шел на север по восточному берегу Реки и неподалеку от Ирисной Долины попал в засаду горных орков, которые почти полностью уничтожили его людей. Исилдур бросился в воду, но пока он плыл, Кольцо соскользнуло с его пальца. Тогда орки его увидели и стрелами из луков убили.

Гэндальф вздохнул, помолчал и продолжил:

— Кольцо исчезло в темных глубинах Реки у Ирисной Долины и с тех пор пропало из памяти и легенд. Даже те отрывки сведений о нем, что я тебе рассказал, мало кому известны, а больше даже Совет Мудрых не смог узнать. Но я теперь знаю, что случилось потом.

Через много лет после этого, хотя и очень давно, на окраине Глухоманья, на берегу Великого Андуина поселился незаметный народец с искусными руками. Наверное, они были сродни хоббитам, какая-нибудь дальняя ветвь первых Сторов, ибо они любили Реку и плавали по ней в тростниковых лодочках. Среди них была одна семья, которую очень уважали, потому что она была самая большая и богатая. Главой семьи считалась Бабушка, суровая и строго соблюдавшая обычаи племени. Самого любопытного и проказливого в этой семье звали Смеагол. Он докапывался до корней, чтобы узнать, как что растет; нырял в глубокие омуты, рылся под зелеными холмами и в конце концов перестал поднимать взгляд к верхушкам холмов, ветвям деревьев и цветам, свисавшим с них. Он привык опускать глаза и голову.

Был у него друг по имени Деагол, тоже глазастый, но не такой расторопный и сильный. Однажды они вместе взяли лодку и поплыли к Ирисной Долине. Там Смеагол вылез из лодки и пошел обследовать берег, а Деагол остался на Реке удить рыбу. Вдруг приманку схватила большая рыба, и не успел он понять, что происходит, как она стащила его с лодки в воду, на дно. Там он бросил леску, так как увидел что-то блестящее; задержав дыхание, он схватил это вместе с илом в кулак и, отплевываясь, поплыл к берегу. Когда он смыл грязь, у него в руке — вот диво! — оказалось красивое золотое кольцо: оно светилось и сверкало на солнце, радуя глаз. Но Смеагол наблюдал за ним из-за дерева, и пока Деагол восхищенно любовался находкой, Смеагол бесшумно подошел сзади.

«Отдай нам это, Деагол, голубчик», — сказал Смеагол через плечо приятеля.

«Почему?» — сказал Деагол.

«Потому что сегодня у нас день рождения, голубчик, и нам оно нужно», — сказал Смеагол.

«А мне какое дело, — сказал Деагол. — Я уже вручил тебе подарок, даже не по средствам. А это я нашел и отдавать не собираюсь».

«В самом деле, голубчик, неужели? — сказал Смеагол и, вцепившись Деаголу в горло, задушил его, потому что золото казалось таким красивым и ярким. Потом он надел Кольцо себе на палец.

Никто никогда не узнал, что стало с Деаголом: он был убит далеко от дома, и его тело было ловко спрятано. А Смеагол вернулся один и обнаружил, что когда Кольцо у него на пальце, его никто не видит. Он очень обрадовался такому открытию и о своей тайне никому не сказал. С помощью Кольца он теперь узнавал чужие секреты и использовал это знание, чтобы вредить другим. У него обострился нюх на пакости и улучшилось зрение, чтобы замечать все дурное. Кольцо дало ему власть по мерке, по способностям. Неудивительно, что родственники избегали его и гнали (когда он был видим). Его пинали, а он кусал их за ноги. Он стал воровать и разговаривать сам с собой, и в горле у него булькало: «Голм, голл-м…». От этого он и получил прозвище «Голлум». Его проклинали и требовали, чтобы он убрался подальше, а Бабушка, желая сохранить мир в семье, запретила ему появляться в норе.

Он бродил в одиночестве, хныча и жалуясь на несправедливость, и однажды в верхнем течении Реки набрел на ручей, который стекал в нее с гор, и пошел по этому ручью. Невидимыми пальцами он хватал из воды рыбу и ел ее сырой. А в один из особо жарких дней, наклонившись над прохладным омутом, вдруг почувствовал, как горит у него спина и шея, и как жжет мокрые глаза слепящий солнечный свет, отражаясь от поверхности воды. Сначала он удивился, потому что почти забыл про Солнце. А потом в последний раз поднял глаза и погрозил ему кулаком.

Снова опуская глаза, он увидел вершины Мглистых Гор, с которых стекал ручей, и вдруг подумал: «Наверное, там, под горами, темно и прохладно. Солнце меня там не выследит. У Гор должны быть мощные корни, под ними, наверное, скрыты тайны, которые никто не узнал с начала мира».

И вот ночью он поднялся в горы, нашел пещерку, из которой вытекал темный поток, прополз, словно червь, в сердце гор, и больше о нем никто ничего не знал. Кольцо вместе с ним кануло во мрак, так что даже тот, кто его сделал, и чья сила снова росла, ничего не мог о нем узнать.

— Голлум! — воскликнул Фродо. — Значит, Голлум? Ты хочешь сказать, что это та самая тварь, которую встретил Бильбо? Как противно!

— Мне кажется, что это печальная история, — сказал маг. — Это ведь могло случиться и с кем-нибудь другим, например, с моими знакомыми хоббитами.

— Не верю, что Голлум сродни хоббитам, даже отдаленно! — запальчиво сказал Фродо. — Он мерзкий!

— И все-таки это правда, — ответил Гэндальф. — Уж о вашем происхождении я знаю больше, чем сами хоббиты. Даже рассказ Бильбо подтверждает родство. В глубине сознания и памяти у них явно нашлось что-то общее. Они удивительно хорошо поняли друг друга, гораздо лучше, чем хоббит может понять, например, гнома, орка или даже эльфа. Вспомни загадки — они ведь знали одни и те же загадки.

— Да, — сказал Фродо. — Но ведь не только хоббиты любят загадывать загадки; почти одинаковые загадки есть у многих. И хоббиты не жульничают, а Голлум все время норовил сжульничать. Он пытался отвлечь беднягу Бильбо и застать его врасплох. Я бы сказал, что игра для него была средством без хлопот добыть жертву и потешить свою зловредность, а при проигрыше он ничего не терял.

— Боюсь, что ты прав, — сказал Гэндальф. — Но во всем этом было еще кое-что, чего ты пока не видишь. Даже Голлум не безнадежно испорчен. Он оказался крепким орешком, как хоббит, — даже Мудрые не могли бы предположить в нем такой силы. Где-то в сознании у него остался уголок прежнего «я», и свет из прошлого проходил сквозь него, как сквозь шелку в темноте. Ему, несомненно, было приятно слышать добрый живой голос, пробуждавший в нем память о тихом ветре и деревьях, о солнце и подобных забытых вещах.

Но от этого, конечно, второе, злобное «я» в нем только сильнее пришло в ярость. Так и будет, если позволять злобе брать верх. Если не вылечить ее. — Гэндальф вздохнул. — Увы! Голлум почти безнадежен. Но не совсем. Слабая надежда остается, несмотря на то, что он владел Кольцом так долго, что не помнит ничего, что было до Кольца. Остается, потому что он в течение многих лет очень редко надевал его: в черной тьме оно почти не было ему нужно. Вот Голлум и не «выцвел» окончательно. Он стал худым, но остался жилистым. Кольцо разъело его разум и принесло ему невыносимые мучения.

Все «глубокие тайны», скрытые под корнями гор, оказались пустой чернотой; там нечего было выискивать, незачем стараться что-то делать. Оставалось украдкой добывать пропитание и жить памятью о прошлых обидах. Он стал жалок. Он ненавидел мрак, но еще больше ненавидел свет; он все ненавидел, а больше всего — Кольцо.

— Что ты говоришь? — сказал Фродо. — Ведь Кольцо было его сокровищем, он больше ничего не любил! А если он его ненавидел, то почему он не избавился от него, не бросил и не ушел?

— После всего, что ты услышал, Фродо, ты мог бы уже и понять, — сказал Гэндальф. — Он его любил и ненавидел, как любил и ненавидел самого себя. Он не мог с ним расстаться. У него на это воли не хватило бы.

Кольцо Всевластья само о себе заботится, Фродо. Оно само может предательски соскользнуть с руки, но тот, кто им завладел, никогда его не бросит. Он может поиграть с мыслью о передаче его кому-нибудь на хранение — не больше, да и то вначале, когда хватка Кольца еще слаба. Насколько я знаю, дальше пошел во всей истории один Бильбо. Он сумел отдать его на самом деле. И я крепко ему в этом помог. Без меня, может быть, не отдал бы. А выбросить, вышвырнуть не смог бы даже он. Не Голлум его потерял, а само Кольцо решило свою судьбу. Кольцо его бросило.

— Что, как раз вовремя, чтобы встретить Бильбо? — спросил Фродо. — Не лучше ли было достаться какому-нибудь орку?

— Не смейся, — сказал Гэндальф. — Тебе это сейчас не пристало. Пока это самый удивительный факт в истории Кольца: Бильбо появился как раз вовремя, чтобы вслепую, в полной темноте наложить на него руку.

Тут сработало несколько сил, Фродо. Кольцо пыталось вернуться к настоящему хозяину. Сначала оно соскользнуло с руки Исилдура и предало его; потом случайно подловило несчастного Деагола, и Деагол был тут же убит. После этого оно вцепилось в Голлума и разрушило его, источило. Голлум ему больше не нужен: он слишком мал и жалок, и пока Кольцо оставалось бы при нем, Голлум оставался бы на своем озере в недрах горы. Но вот настоящий хозяин Кольца снова возрождается и шлет из Лихолесья черные мысли: и Кольцо бросает Голлума. Бросает, чтобы попасть в руки самого невероятного владельца — Бильбо из Хоббитшира!

За этим стоит нечто более могущественное, чем воля и расчет Изготовившего Кольцо. Я могу сказать только, что Бильбо было назначено найти Кольцо, но назначено не Черным Властелином. Из этого следует, что и тебе предназначено быть хранителем Кольца. Это ли не обнадеживающая мысль?

— Отнюдь нет, — сказал Фродо. — Хоть я и не уверен, что все правильно понял. Но как ты все это узнал про Кольцо и про Голлума? Ты в самом деле знаешь или продолжаешь строить догадки?

Гэндальф посмотрел на Фродо, его глаза сверкнули.

— Я много знал раньше и много узнал недавно, — ответил он. — Я не собираюсь давать тебе отчет о своих делах! История Элендила, Исилдура и Единого Кольца известна Мудрым. Огненная надпись, не говоря уже о других доказательствах, подтверждает, что твое Кольцо является тем Единым…

— А когда ты это обнаружил? — прервал его Фродо.

— Только что здесь при тебе, — резко ответил маг. — Но я этого ожидал. Я вернулся из мрачных блужданий и долгих поисков, чтобы проделать последнее испытание, и получил последнее доказательство — теперь все ясно. Пришлось поломать голову над ролью Голлума и заполнить пробел в истории. Я мог догадаться, но я уже не строю догадок. Я знаю. Я его видел.

— Ты видел Голлума? — воскликнул в изумлении Фродо.

— Да. Его непременно надо было найти и расспросить. Я давно пытался это сделать; наконец удалось.

— Что же произошло после того, как Бильбо от него удрал? Ты это выяснил?

— Не все. То, что я тебе рассказал, мне рассказал Голлум. Не так, конечно, как я. Голлум врет, его слова надо просеивать. Например, Кольцо он как назвал «подарочком в день рождения», так от этого и не отступился. Он сказал, что оно досталось ему от Бабушки, у которой было «много таких красивеньких вещиц». Нелепость. Я не сомневаюсь, что Бабушка Смеагола была особа властная и значительная, но не могли у нее во множестве водиться эльфийские кольца, и тем более не могла она их раздавать. Это была ложь, но и во лжи заключалось зернышко правды.

Убийство Деагола лежало на совести у Голлума, и он придумал самооправдание, повторяя своей Прелести одно и то же; когда грыз кости в темноте. В конце концов он сам себе поверил. У него был день рождения. Деагол должен был отдать ему Кольцо. Оно явно появилось для того, чтобы стать подарком. Оно было ему подарком на день рождения, и так далее, и так далее.

Я терпел его, сколько мог, но правда была крайне необходима, и в конце концов мне пришлось обойтись с ним грубо. Я внушил ему страх перед огнем, и слово за словом выудил из него правдивую историю. Он путался, сопел, пускал слюни. Он считал, что его не понимают и обижают. И когда он все-таки рассказал мне свою историю до конца игры в загадки и до побега Бильбо, он замолчал и дальше отделывался только мрачными намеками. Кто-то напугал его сильнее, чем я. Он бубнил, что еще свое получит. Кое-кто узнает, можно ли его пинать, загонять в подземелье и грабить. Теперь у Голлума есть друзья, хорошие друзья, очень сильные. Они помогут. Торбинс за все заплатит. Это он, в основном, и повторял. Он ненавидел Бильбо и проклинал его имя. Но хуже было то, что он знал, откуда взялся хоббит.

— Как же он узнал? — спросил Фродо.

— Ну, Бильбо сразу сделал большую глупость, назвав Голлуму свое имя. А страну Голлум определил без труда, как только покинул горы. Да, он вылез на свет. Тоска по Кольцу оказалась сильнее, чем страх перед орками и даже светобоязнь. Он выполз из пещер через год или два. Видишь ли, жажда вновь заполучить Кольцо была в нем велика, но Кольцо перестало его разъедать. Он понемногу ожил. Он чувствовал, как страшно постарел, но при этом стал храбрее. И он был смертельно голоден. Света — солнечного и лунного — он боялся по-прежнему и ненавидел его. Я думаю, что от этого он не избавится, пока жив. Но он хитер. Он сообразил, что от света, как днем, так и ночью, можно спрятаться, а передвигаться в самые глухие часы ночи, быстро и бесшумно. Холодными белесыми глазами он высматривал мелких неосторожных зверьков и на новой пище, на свежем воздухе окреп и осмелел. Как и следовало ожидать, он нашел дорогу в Лихолесье.

— Ты его там и нашел? — спросил Фродо.

— Я его там видел, — ответил Гэндальф. — Но перед этим он успел по следу Бильбо добраться гораздо дальше. От него про это трудно было что-нибудь узнать наверняка, потому что его речь все время прерывалась проклятиями и угрозами. «Что там у него в карманах? — повторял он. Я не сказал, Прелесть моя, не угадал. Обманщик. Неччее-с-стный вопрос. Он первый смошенничал, да. Он нарушил правила. Надо было его задушить, да, Прелесть моя! И мы его задушим, моя Прелесть!».

Вот тебе образчик его речи. Надеюсь, хватит? Мне он жутко надоел за много дней. Но по намекам, пробившимся сквозь эту путаницу, я понял, что он сумел дошлепать до Эсгарота и даже до Дейла, ходил там по улицам, тишком подслушивал и высматривал. Вести о великих событиях разнеслись по всему Глухоманью, там многие слышали имя Бильбо и знали, откуда он родом. Тонкий слух Голлума быстро уловил все, что ему было надо.

— Но почему он не пошел за Бильбо? — спросил Фродо. — Почему не пришел в Хоббитшир?

— Ага, — сказал Гэндальф. — Вот тут-то и загадка. Мне кажется, что у Голлума такие намерения были. Он пошел на запад и добрался до Великой Реки. А потом свернул. Расстояние его не пугало, в этом я уверен. Ему помешало что-то другое. Так думают мои друзья, которые за ним охотились по моей просьбе.

Сначала его выследили Лесные Эльфы, это было нетрудно, след был тогда свежим. Они прошли по нему через все Лихолесье и обратно, но никого не поймали. Лес был полон жутких слухов, даже звери и птицы рассказывали страшные истории. Дровосеки говорили, что по лесу бродит призрак-кровопийца, который взбирается на деревья и разоряет гнезда, крадет детенышей из нор и проникает через окна ночами, после чего дети пропадают из колыбели. Но на западном краю Лихолесья след сворачивал на юг и терялся за границей эльфийских владений.

И вот тут я сделал большую ошибку, Фродо, причем не первую, и боюсь, что она приведет к наихудшим последствиям. Я оставил все как есть. Дал ему уйти. Произошло это потому, что тогда мне пришлось думать о многом другом, и потому что я продолжал верить ученым доводам Сарумана.

С того времени прошли годы. Я заплатил за ошибку долгими днями черных раздумий и больших опасностей. Когда после ухода Бильбо из Хоббитшира я снова вышел на след, он давно остыл. Мои поиски оказались бы напрасными, если бы не помощь друга Арагорна, величайшего путешественника и охотника нашего века. Сначала мы вместе искали Голлума по всему Глухоманью без надежды и без успеха. Но в конце концов, когда я отказался от преследования призрака и ушел в другие края, Голлума нашли. Мой друг вернулся из опаснейшего похода с пойманной тварью. Где он был и что делал, Голлум так и не сказал.

Он хныкал, называя нас жестокими, в горле у него без конца булькало: «Голм, голл-м, голл-м», — а когда мы его прижали, он заскулил и съежился, принялся тереть руки и лизать пальцы, словно они болели от воспоминаний о давней пытке. Боюсь, что сомнений быть не может: он медленно, шаг за шагом, миля за милей, крался на юг, в Мордор, — и прокрался.

В комнате наступила тяжелая тишина. Фродо слышал стук собственного сердца. Ему показалось, что и снаружи все стихло, и ножницы Сэма замолчали.

— Да, именно туда, — сказал Гэндальф. — Увы! Мордор притягивает подлецов и лиходеев, и Черный Властелин старается собрать их там. Вражье Кольцо оставило на Голлуме свой след, открыло его почерневшую душу Вражьему зову. И вокруг все говорили о новой Тени на юге, о темных силах, ненавидящих Запад. Он надеялся найти там хороших новых друзей, которые помогли бы ему отомстить!

Жалкий безумец! В той стране он, вероятно, узнал больше, чем ему было нужно. Наверное, шатался у границ, вынюхивал, подсматривал и попался, и его допрашивали. Боюсь, что было именно так. Когда его ловил Арагорн, он успел побывать в Мордоре и шел назад. По заданию или по собственному зловредному умыслу. Но это уже не имеет значения. Худшее зло было сделано.

Увы, да! От него Враг узнал, что нашлось Кольцо Всевластья. Ему известно, где погиб Исилдур. Теперь он знает, где Голлум нашел Кольцо, и убедился, что оно одно из Великих, ибо дает долгую жизнь. Он знает, что это не одно из трех, потому что Три никогда не терялись и не служили Злу. Знает, что оно не из Семи или Девяти, которые он не упускал из виду. Он понял, что это — Единое. И, наконец, услышал про хоббитов и Хоббитшир.

Хоббитшир он, наверное, разыскивает, если уже не нашел. Да, Фродо, я подозреваю, что ваше долго никого не интересовавшее родовое имя — Торбинсы — он тоже отметил и запомнил.

— Но это ужасно! — воскликнул Фродо. — Страшней страшного, куда хуже, чем можно было предположить по твоим намекам. О, Гэндальф, лучший из друзей, что же мне делать? Вот сейчас я боюсь, так боюсь!.. Что делать? Как все-таки жаль, что Бильбо не проткнул кинжалом подлую тварь, когда подворачивался случай!

— Жаль? Но ведь именно Жалость удержала его руку. Жалость и Милосердие. Он пощадил, ибо у него не было необходимости убивать. И он был вознагражден за это, Фродо. Зло только коснулось его, но не принесло большого вреда, а в конце он сумел уйти, потому что владеть Кольцом начал именно так. С жалости.

— Очень жаль, — сказал Фродо. — Но я ужасно боюсь, и Голлума мне совсем не жалко…

— Ты его не видел, — вставил Гэндальф.

— Не видел и не хочу, — сказал Фродо. — Не пойму я тебя. Ты говоришь, что и ты, и эльфы оставили его в живых после страшных преступлений. Так он же не лучше орка, такой же враг. Он заслуживает смерти.

— Вне всякого сомнения, заслуживает! Смерти заслуживают многие из живущих. А разве не умирают те, кто должен был бы жить? Ты можешь подарить им жизнь? Тогда не спеши никого осуждать на смерть во имя справедливости. Ибо даже Мудрейшие не могут всего предвидеть. Я считаю, что на исправление Голлума в тот срок, который ему отпущено прожить, надежды почти нет. Но какой-то проблеск все же есть. И его жизнь связана с судьбой Кольца. Сердце мне подсказывает, что он еще доиграет свою роль прежде, чем все кончится. На беду или на благо, я не знаю, но когда дойдет до этого, милосердие Бильбо решит судьбы многих — и твою в том числе. Во всяком случае, мы его не убили: он очень стар и несчастен. Лесные эльфы держат его в плену, но обращаются с ним настолько мягко, насколько им позволяет душевная мудрость.

— Все равно, — сказал Фродо. — Если Бильбо не смог убить Голлума, лучше бы он себе Кольцо не оставлял! Лучше бы он вообще не находил его, чтобы оно мне не досталось! Почему ты не запретил мне держать его у себя? Почему не заставил меня его выбросить или уничтожить?

— Я тебе не запретил?! Я тебя не заставил?! — воскликнул маг. — Разве ты не слышал, что я говорил? Думай прежде, чем рот раскрывать! Выбрасывать его глупо и неправильно. Такие Кольца всегда находятся. Попадет в плохие руки, и будет от него большое зло. Еще хуже, если оно достанется Врагу, а так непременно произойдет, ибо это Единое Кольцо, и Враг напрягает все силы, чтобы его обнаружить или притянуть к себе.

Конечно, милый Фродо, ты с ним в опасности — и это меня очень тревожит. Но от этого столько всего зависит, что я вынужден был рискнуть. Впрочем, даже когда я был далеко, ни дня не было, чтобы за Хоббитширом не наблюдали бдительные глаза друзей. Поскольку ты не носил это Кольцо, я не думаю, чтобы оно уже могло повлиять на тебя и изменить в плохую сторону и надолго. Потом вспомни, что девять лет назад, когда я видел тебя в последний раз, я еще почти ничего не знал наверняка.

— Но почему не уничтожить его: ты ведь сказал, что это надо было давным-давно сделать? — снова вскричал Фродо. — Если бы ты предупредил меня или прислал письмо, я бы с ним разделался.

— Да ну? А как? Ты что, пробовал?

— Нет. Но его, наверное, можно разбить молотом или расплавить.

— Попробуй! — сказал Гэндальф. — Пробуй скорее!

Фродо снова вытащил Кольцо из кармана и посмотрел на него: гладкое, без видимых отметин, без рисунка. Золото было светлым и чистым, и Фродо залюбовался красивым богатым цветом, безупречной округлостью и подумал о том, какая это красивая и ценная вещь. Вынимая его, он еще намерен был швырнуть в самое жаркое пламя, а теперь понял, что не может этого сделать, что перебороть себя очень трудно. Он взвешивал Кольцо на руке, колебался, вспоминал все, что говорил Гэндальф… потом с огромным усилием занес руку, будто сейчас бросит его в огонь, — и сам обнаружил, что засовывает назад в карман.

Гэндальф мрачно усмехнулся.

— Ну что? Вот и тебе, Фродо, уже нелегко с ним расстаться или причинить ему вред. Заставить тебя я не смог бы — только силой, которая сокрушила бы твой разум. А Кольцо силой сокрушить нельзя. Даже под тяжелым молотом на нем ни царапины не останется. Ни твоей, ни моей рукой его не сломаешь. В твоем каминчике не расплавится даже обычное золото. Кольцо вышло из его огня неопаленным. Оно даже не нагрелось. Нет в Хоббитшире кузницы, в которой можно было бы перековать его. Даже в гномьих печах под их молотами оно не изменится. Есть предание, что драконов огонь плавит и пожирает Кольца Власти, но вряд ли в наше время найдутся Драконы с достаточно жарким огнем; и никогда не рождался Дракон, который мог бы расплавить Единое Кольцо, Кольцо Всевластья, выкованное самим Сауроном. Даже Анкалагон Черный с ним бы не справился.

Есть лишь один путь — найти Роковые Расселины в недрах Огненной Горы Ородруин и бросить туда Кольцо. Только так можно его уничтожить, только тогда оно станет навеки недоступно Врагу. Ты действительно этого хочешь?

— Я действительно хочу его уничтожить! — воскликнул Фродо. — Ну, не я, а чтобы его уничтожили. Я не гожусь для таких страшных поисков. Лучше бы я никогда не видел этого Кольца! Ну почему оно ко мне попало? Почему из всех выбран я?

— На эти вопросы нет ответа, — сказал Гэндальф. — Но будь уверен, что ты избран не за достоинства, которых у других нет, а у тебя есть. Во всяком случае, не за силу и не за мудрость. Но ты избран, значит, должен приложить всю возможную силу, ум и характер.

— Но у меня этого всего почти нет! Это ты мудр и силен. Возьми Кольцо, пожалуйста!

— Нет! — вскричал Гэндальф, вскакивая. — Оно даст мне слишком большую и страшную власть. И надо мной возымеет власть смертельно могущественную! — глаза его сверкали, а лицо словно озарилось огнем изнутри. — Не искушай меня. Ибо я не хочу уподобиться Черному Властелину. Кольцо найдет дорогу к моему сердцу через милосердие, жалость к слабым и желание применить силу на благо. Не соблазняй меня! Я не смею его взять, я не имею права даже хранить его, ибо желание им воспользоваться сломит меня. Оно будет мне слишком нужно. С ним меня ждут великие беды.

Он подошел к окну, отдернул занавески и открыл ставни. Солнце снова залило комнату. Мимо окна по дорожке, насвистывая, шел Сэм.

— А теперь, — сказал маг, обернувшись к Фродо, — решай. Но я тебе всегда помогу. — Он положил руку хоббиту на плечо. — Я помогу тебе вынести это бремя, пока ты его несешь. Но пора начинать действовать. Враг зашевелился.

Тишина длилась долго. Гэндальф снова сел и, закурив, сделал вид, что задумался. Попыхивала трубка, глаза маг прикрыл, но из-под век напряженно следил за Фродо. Фродо смотрел, не отрываясь, на красные угли в камине, пока не перестал видеть все, кроме них, и ему стало казаться, что он смотрит в бездонный огненный колодец. Он думал о Роковых Расселинах из легенды и об ужасах Огненной Горы.

— Ну что? — сказал, наконец, Гэндальф. — О чем задумался? Решил, что будешь делать?

— Нет! — ответил Фродо, приходя в себя, словно возвращаясь из темноты и с удивлением обнаруживая, что в комнате светло, а в окне видел залитый солнцем сад. — Или, может быть, да. Насколько я понял то, что ты сказал, мне, наверное, придется хранить и беречь Кольцо, по крайней мере, в ближайшее время, что бы оно со мной ни сделало.

— Что бы оно с тобой ни сделало, быстро оно тебе причинить зло не сможет, если ты будешь его только хранить, — сказал Гэндальф. — Для этого много времени надо.

— Надеюсь, — сказал Фродо. — И надеюсь, что ты скоро найдешь хранителя получше. Но пока все остается, как есть, я, похоже, в большой опасности, и все, кто рядом со мной живет, тоже. Мне нельзя оставаться здесь с Кольцом. Мне надо уйти из Торбы, уйти из Хоббитшира, все-все покинуть! — он вздохнул. — Я бы хотел спасти Хоббитшир, если смогу. Пусть я иногда думал, что его обитатели такие глупые и бестолковые, что слава на них не подействуют, и чтобы их проучить, нужно землетрясение или нашествие драконов, теперь я так не думаю. Я чувствую, что мне легче будет идти, зная, что за мной останется покойный и уютный Хоббитшир. Так я легче перенесу трудности: буду знать, что где-то есть твердая почва под хоббичьими ногами, даже если самому больше не придется ступать на эту почву.

Конечно, я уже иногда думал о том, чтобы уйти, но я воображал себе что-то вроде отпуска, Приключение, как у Бильбо, или еще занятнее, с мирным концом. А ведь это будет как изгнание, побег из опасности в опасность, куда я, туда и она. И, наверное, идти мне надо одному, если мне надо все совершить и спасти Хоббитшир. Но я уже чувствую себя таким маленьким и бездомным, и — и я не надеюсь на успех. Враг так силен и ужасен.

Он не сказал Гэндальфу, что пока он все это произносил, в сердце у него загорелось отчаянное желание последовать за Бильбо. Пойти за ним и, может быть, разыскать. Желание было так сильно, что превозмогло страх: он был почти готов рвануться из дому и бежать вниз по дороге без шляпы, как много лет назад в такое же утро побежал Бильбо.

— Фродо, дорогой ты мой! — воскликнул Гэндальф. — Хоббиты в самом деле удивительные создания, я не зря это говорил. Можно за месяц изучить все их особенности, а они через сто лет удивят всех, поступив в трудную минуту самым неожиданным образом. Такого ответа я даже от тебя не ожидал. Не ошибся Бильбо в выборе наследника, хотя вряд ли думал, что это окажется так важно! Боюсь, что ты прав, Кольцо скоро нельзя будет удержать в тайне в Хоббитшире. Чтобы спастись самому и спасти других, тебе придется уйти и даже имя Торбинса оставить дома. За пределами Хоббитшира и в Глухоманье такое имя носить опасно. Давай, я тебе придумаю дорожное имя. Когда пойдешь, назовись Накручинсом.

Только мне кажется, не надо тебе идти одному. Возьми кого-нибудь с собой. Есть у тебя верный друг, который бы согласился идти с тобой, и с которым ты бы охотно разделил неведомые опасности и тяготы пути? Только выбирай осторожнее. И следи за тем, что говоришь; даже ближайшим друзьям не болтай лишнего. У Врага много шпионов и много способов подслушать.

Вдруг маг замолчал и прислушался. А Фродо сразу ощутил, как тихо кругом — и в комнате, и в саду. Гэндальф подкрался сбоку к окну, потом одним прыжком подскочил к подоконнику, протянул вниз руку — раздался визг, и над подоконником возникла курчавая голова Сэма Гэмджи, поднятая за ухо.

— Ну и ну, клянусь бородой! — сказал Гэндальф. — Сэм Гэмджи, не так ли? И чем же ты тут занимался?

— Честное слово, ничем, господин Гэндальф! Ничем не занимался, только траву подстригал под окошком, вот, не верите? — он поднял с земли ножницы и предъявил их как доказательство.

— Не верю, — хмуро сказал Гэндальф. — Твоих ножниц я уже давно не слышу. Долго ты подслушивал?

— Подсушивал? Не понимаю, вы уж простите. В Торбе подсушивать нечего, сейчас и так сухо.

— Не паясничай! Что ты слышал и зачем подслушивал? — Брови Гэндальфа встопорщились, а глаза метали молнии.

— Господин Фродо, хозяин! — закричал Сэм и затрясся от страха. — Спасите меня от него! Пусть он меня ни во что не превращает! Мой старик меня тогда не признает! Я ничего плохого не хотел, право слово, хозяин!

— Да ничего он тебе не сделает! — сказал Фродо, еле удерживаясь от смеха, хотя сам удивился и несколько растерялся. — Он, как и я, прекрасно знает, что ты не замышлял ничего плохого. Ты лучше встань, как полагается, и отвечай на его вопросы, только не ври!

— Хорошо, хозяин, — сказал Сэм, все еще вздрагивая. — Слышал я много, но толком не понял, про Врага и про Кольца, и про господина Бильбо, и драконов, и огневую гору, и — и про эльфов тоже. Я слушал, потому что было интересно, ну просто не мог удержаться, чтобы не подслушать, ну неужели непонятно? Чтоб мне пропасть, господин Фродо, я очень люблю такие сказки! И я в них верю, что бы там Тед ни говорил. Эльфы! Я бы так хотел их увидеть! Возьмите меня с собой, когда пойдете, на эльфов посмотреть, а, хозяин?

Тут Гэндальф неожиданно расхохотался, громко крикнул:

— А ну, иди сюда! — двумя руками поднял через подоконник изумленного Сэма вместе с ножницами и пучком настриженной травы и поставил на пол.

— Взять тебя на эльфов посмотреть, а? — сказал он, вперив в Сэма пристальный взгляд, но при этом улыбаясь уголками губ. — Значит, ты услышал, что господин Фродо собирается уходить?

— Услышал, господин. Поэтому я и поперхнулся, а вы, видать, тогда меня услышали. Я старался не дышать, а оно из меня вырвалось: очень я расстроился.

— Ничего не поделаешь, Сэм, — печально произнес Фродо. Он вдруг понял, что бежать из Хоббитшира — это значит распрощаться не только с уютной Торбой, и что прощаться больно. — Мне придется уйти. Но если ты в самом деле меня любишь, — тут он пристально посмотрел на Сэма, — то будь нем, как могила, понял? Если проболтаешься, если прошепчешь хоть одно слово из того, что здесь услышал, пусть Гэндальф превратит тебя в пятнистую жабу, а в огород ужей напустит.

Сэм, дрожа, упал на колени.

— Вставай, Сэм! — сказал Гэндальф. — Я придумал кое-что получше, чтобы закрыть тебе рот и как следует наказать за подслушивание. Ты уйдешь с господином Фродо!

— Я?! — воскликнул Сэм, прыгая, как пес, которого позвали на прогулку. — Я пойду с хозяином, увижу эльфов и все такое? Ур-ра-а! — закричал он и разрыдался.

Глава третья. ЧЕТВЕРТЫЙ ЛИШНИЙ.

— Уходить тебе надо незаметно и поскорее, — сказал Гэндальф.

Прошло уже две или три недели, а Фродо, похоже, еще не был готов идти.

— Да, я знаю. Но мне и то и другое трудно, — возразил он. — Если я исчезну, как Бильбо, весь Хоббитшир тут же болтать начнет.

— Исчезать ни в коем случае нельзя! — сказал Гэндальф. — Этот номер не пройдет! Я сказал «поскорее», но не «сию минуту». Если ты придумаешь, как убраться из Хоббитшира, чтобы не все сразу узнали, можно немножко и задержаться. Только не задерживайся слишком надолго.

— А что если осенью, после Нашего Дня Рождения? — сказал Фродо. — Я, кажется, смогу к этому времени подготовиться.

Сказать правду, когда дошло до дела, выходить из дому ему совсем расхотелось. Торба стала казаться уютной, как никогда, и он не смог отказать себе в удовольствии полностью насладиться последним летом в Хоббитшире. Он знал, что когда придет осень, ему легче будет решиться, ибо осенью к мысли о путешествии относишься терпимее. Про себя он уже решил уйти в день своего пятидесятилетия, Бильбо же исполнится 128 лет. Этот день ему казался самым подходящим, чтобы последовать за стариком. Мысль о том, что он именно следует за Бильбо, была теперь главной и помогала легче относиться к предстоящему пути. Он старался не вспоминать о Кольце и о том, куда оно может его привести. Но с Гэндальфом он своими мыслями не делился. О чем маг догадывался, о чем нет — сказать было трудно.

Гэндальф посмотрел на Фродо и улыбнулся.

— Очень хорошо, — сказал он. — Можно и так — только не позже. Я уже волнуюсь. Тем временем будь предельно осторожен, никому никаких намеков на то, куда пойдешь! И последи, чтобы Сэм Гэмджи не болтал. Если проговорится, я его в самом деле в жабу превращу!

— Что касается того, куда я пойду, — сказал Фродо, — проболтаться трудно, я ведь сам еще не решил, куда.

— Не мели вздор! — сказал Гэндальф. — Я предупреждаю тебя не о том, чтобы ты не оставлял адреса на почте! Ты покидаешь Хоббитшир — вот об этом знать никому не надо, пока не уйдешь подальше. На запад или на восток, — естественно, надо скрыть от всех Направление.

— Меня так расстроила мысль о прощании с Торбой, что я еще не думал о направлении, — сказал Фродо. — Куда мне идти? Что я должен буду сделать? Бильбо ходил за сокровищем, нашел и вернулся; а мне, значит, надо его потерять и не возвращаться, как я вижу.

— Ты пока не очень далеко видишь, — сказал Гэндальф. — Да и я тоже. Может быть, найти Роковые Расселины суждено тебе, а может быть, кому-нибудь другому: я этого не знаю. И ты пока не готов идти до конца.

— Конечно, не готов! — сказал Фродо. — Но пока еще «пока», куда мне идти?

— Навстречу опасности. Только осторожно, на рожон не лезь, — ответил маг. — Если хочешь послушаться моего совета, ступай в Райвендел. Дорога туда не так опасна, хотя может оказаться труднее, чем была до сих пор, а в конце года еще хуже будет.

— В Райвендел! — повторил Фродо. — Отлично. Пойду на восток и в Райвендел. Возьму Сэма к эльфам, он в восторге будет.

Фродо говорил почти шутливо, но в сердце у него вдруг проснулось настоящее желание увидеть Дом Элронда-полуэльфа и вдохнуть воздух таинственной долины, где тогда еще мирно жили потомки Дивного Народа.

Однажды летним вечером до «Укромного Уголка» и «Зеленого Дракона» дошла потрясающая новость. Великанов и прочие чудеса на границах Хоббитшира затмило более важное событие: господин Фродо продает Торбу, даже уже продал — Сумкин-Торбинсам!

— За кругленькую сумму, — произносили одни.

— За бесценок, — говорили другие. — Это больше похоже на правду, когда покупает Лобелия (Отто умер несколько лет назад, разочаровавшись в жизни в зрелом возрасте ста двух лет от роду).

О том, почему господин Торбинс продает свою прекрасную нору, спорили еще больше, чем о цене. Некоторые, ссылаясь на намеки самого господина Торбинса, говорили, что у него деньги кончаются: он-де собирается уехать из Хоббиттауна в Бакленд и тихо жить на капитал, вырученный от продажи, среди родичей Брендибаков.

— Подальше от Сумкин-Торбинсов, — добавляли они.

Но вера в неистощимые богатства Торбинсов из Торбы-на-Круче была настолько крепка, что поверить в эту версию хоббитам было очень трудно, гораздо труднее, чем в любые другие домыслы или бессмыслицы, на которое было способно их воображение. Большинство предполагало мрачную тайну — нераскрытый заговор с участием Гэндальфа. Держался он незаметно и днем не выходил, но всем было известно, что он «скрывается в Торбе». Как в злодейские планы мага вписывался переезд, было непонятно, но факт был налицо: Фродо Торбинс возвращался в Бакленд.

— Да, осенью и перееду, — сказал он сам. — Мерри Брендибак подыщет там для меня уютную норку или может быть, домик.

На самом деле с помощью Мерри он уже подыскал и купил маленький домик в Кричьей Балке за Бакбургом. Всем, кроме Сэма, он сообщил, что переезжает туда навсегда. Эту мысль ему подсказал выбор пути: раз он пойдет на восток, значит, лучше уходить из Бакленда, который лежит у восточных границ Хоббитшира, тем более, что там прошло его детство, и история возвращения прозвучит правдоподобно.

Гэндальф прожил в Хоббитшире больше двух месяцев. Но вдруг однажды вечером в конце июня, вскоре после того, как план Фродо был окончательно составлен, маг заявил, что на следующее утро уходит.

— Надеюсь, что ненадолго, — сказал он. — Но мне надо собрать кое-какие новости с южных границ. Я и так дольше бездействовал, чем полагалось.

Произнес он это все небрежно, но Фродо показалось, что он чем-то обеспокоен.

— Что-нибудь случилось? — спросил Хоббит.

— Ничего особенного. Просто появились новости, в которых надо разобраться. Если обнаружу, что тебе надо уходить немедленно, я тотчас же вернусь или пришлю тебе словцо. Пока действуй по плану, но будь осторожен, как никогда, особенно с Кольцом. Настаивал и настаиваю: не надевай его!

Ушел Гэндальф на рассвете и на прощанье сказал:

— Я могу вернуться когда угодно, но самое позднее — в твой день рождения: думаю, моя помощь тебе понадобится в дороге.

Сначала Фродо сильно расстроился и стал думать о новостях, услышанных Гэндальфом; постепенно беспокойство улеглось, а погода была чудесная, так что он ненадолго забыл свои тревоги. В Хоббитшире давно не было такого прекрасного лета и такой щедрой осени: ветви деревьев тяжелели от яблок, соты переполнялись медом, высокие хлеба наливались полным колосом.

Когда Фродо снова забеспокоился о Гэндальфе, наступила осень. Полсентября прошло, а от него никаких вестей.

Подходил День Рождения, за ним переезд, а Гэндальфа все не было, и писем он не слал. В Торбе началась хлопоты. Приехали помогать упаковываться приятели Фродо: Фредегар Болджер, Фолко Боффин и, разумеется, ближайшие друзья Пипин Тук и Мерри Брендибак. Общими усилиями они всю Торбу перевернули вверх дном.

Двадцатого сентября от Торбы отъехали две крытые груженые повозки и направились к Брендидуимскому мосту. На следующий день Фродо заволновался не на шутку и все выглядывал, не идет ли маг.

В Четверг, в День Рождения, утро было такое же ясное и безоблачное, как давным-давно в День Угощения Бильбо. А Гэндальфа все не было. Вечером Фродо дал прощальный пир; собственно, это был всего лишь обед на пятерых, но ему даже этого не хотелось, настроение было нерадостным. На сердце лежала тяжесть расставания с молодыми друзьями, да еще надо было исхитриться и как-то объясниться с ними.

Четверо молодых хоббитов, однако, были очень веселы, и на обеде скоро почувствовалось настроение праздника. Столовая была пуста, из нее все вынесли, оставив лишь стол и кресла, но угощение они себе организовали отменное и вина принесли самые лучшие, потому что винный погреб в список имущества, проданного Сумкин-Торбинсам, Фродо не включил.

— Не знаю, что будет со всем остальным, когда здесь появится новая хозяйка, но для вина найдется лучшее место, — приговаривал Фродо, осушая последний стакан драгоценного напитка.

Перепев массу песен и припомнив все свои совместные проделки, они выпили за день рождения Бильбо и за день рождения Фродо, и за здоровье их обоих, как заведено. Потом вышли подышать воздухом и посмотреть на звезды, потом отправились спать. День рождения кончился. Гэндальф не пришел.

На следующее утро они все занялись погрузкой остатков мебели в третью повозку. С ней отправился Мерри, взяв с собой Толстика (то есть Фредегара Болджера).

— Кто-то должен добраться туда первым и протопить печку к твоему приезду, — сказал Мерри. — Не горюй, скоро увидимся — послезавтра, если вы не собираетесь спать в дороге.

Фолко ушел домой сразу после второго завтрака, а Пипин остался. Фродо очень волновался, напрасно прислушиваясь, не идет ли Гэндальф. Он решил подождать до темноты. А там, если маг срочно захочет его видеть, пусть отправляется в Кричью Балку, может быть, даже раньше доберется. Ибо Фродо решил идти пешком. По плану, он хотел пройти от Хоббиттауна до Баклендской паромной переправы, чтобы налюбоваться Хоббитширом и облегчить таким образом расставание.

— И потренироваться, — сказал он, глядя в пыльное зеркало в полупустом коридоре. Он давно прекратил дальние прогулки, и собственное отражение показалось ему несколько расплывшимся.

Примерно в полдень к великому неудовольствию Фродо явились Сумкинсы: Лобелия и ее белобрысый сын Лотто.

— Наконец-то все наше! — сказала Лобелия, переступая через порог. Это было невежливо и нечестно: во владение Торбой покупатель вступал с полуночи.

Но Лобелию можно было понять: исполнения давних надежд ей пришлось ждать на семьдесят семь лет дольше, а ей-то стукнуло уже сто! И как бы там ни было, она пришла присмотреть, чтобы все, за что заплачено, осталось на месте. Ублажать ее пришлось долго: она принесла с собой опись купленного и по ней все сверила. Наконец, она ушла вместе с Лотто и запасным ключом, получив обещание, что второй ключ будет ей оставлен у Гэмджи на Пронырной улице. В ответ она фыркнула и всем своим видом показала, что считает Гэмджи способным влезть в дом ночью. Фродо даже не предложил ей чаю.

За ужин Фродо сел в компании Пипина и Сэма, прямо на кухне. Официально было объявлено, что Сэм тоже едет прислуживать господину Фродо и заниматься его садиком. Эту идею дед Гэмджи поддержал, но ничто не могло его утешить в другом: теперь придется соседствовать с Лобелией.

— Последняя наша трапеза в Торбе-на-Круче! — сказал Фродо, отодвигая стул. Мыть посуду они не стали — пусть моет Лобелия. Сэм с Пипином затянули ремнями три мешка и выставили их у порога. Пипин в последний раз пошел погулять в сад, Сэм пропал неизвестно куда.

Солнце садилось, Торба казалась печальной и разоренной. Фродо обошел знакомые комнаты, посмотрел, как гаснут на стенах отсветы заката и из углов выползают тени. Он вышел и направился к нижней калитке, а оттуда прошел на дорогу с Кручи. Он все еще надеялся увидеть подходящего в сумерках Гэндальфа.

Небо было ясным, звезды светили ярко.

— Ночь будет хороша, — сказал он вслух. — Повезло с самого начала. С удовольствием пройдусь пешком. Не могу больше здесь оставаться. Пойду, и пусть Гэндальф догоняет.

Он повернул было назад и вдруг остановился, потому что услышал голоса совсем рядом, в конце Пронырной улицы. Один принадлежал Деду Гэмджи, другой был незнакомый и очень противный. Фродо не расслышал, что он произнес, но ответы Деда разобрал. Дед, похоже, недоумевал.

— Нет, уехал господин Торбинс. Сегодня утром уехал, вместе с моим Сэмом. Все вещи вывезли. Да, все продали, я же говорю, продали и уехали. Почему? Почем я знаю, да и вам какое дело? Куда? А это не секрет. В Бакбург или куда-то в ту сторону. Ну да, эта самая дорога — прямо. А я там не был, там, в Бакленде, дурной народ. Нет, никаких поручений передать не смогу. Доброй ночи!

Потом Фродо услышал шаги, кто-то сходил с Кручи. Хоббит слегка удивился сам себе: он вроде почувствовал облегчение, что этот «кто-то» сошел вниз, а не поднялся. «Мне, пожалуй, уже изрядно надоели вопросы любопытных, — подумал он. — Как они любят всюду нос совать!» Он чуть было не пошел спросить у Деда, кто к нему приставал, но подумал, что лучше этого не делать, повернулся и быстро вернулся к Торбе.

Пипин сидел на мешке у порога. Сэма не было. Фродо шагнул в темный коридор.

— Сэм! — позвал он. — Сэм! Пора идти!

— Иду, хозяин! — послышался ответ из глубины, и вскоре появился Сэм собственной персоной, вытирая губы. Он прощался с пивной бочкой в подвале.

— Заправился, Сэм? — сказал Фродо.

— Да, хозяин. Теперь живем!

Фродо запер круглую дверь и протянул Сэму ключ.

— Беги домой, отдай отцу! — сказал он. — А потом быстрей по Пронырной, встретимся у калитки за Лугом. Через поселок сегодня не пойдем. Там сплошные глаза и уши.

Сэм убежал так быстро, как только мог.

Фродо с Пипином подняли мешки на плечи, взяли палки.

— До свиданья! — произнес Фродо, поглядев на пустые темные окна. Потом махнул рукой, повернулся и (точно как Бильбо, только не зная об этом) поспешил за Пипином по дорожке через сад. Они перепрыгнули живую изгородь и направились в поля, растворившись в темноте, только трава прошелестела.

Под Кручей с западной ее стороны в изгороди открывалась калитка на узкую тропу. Здесь они остановились, подтянули ремни на мешках — и тут появился Сэм, пыхтя и спеша. Тяжелый мешок торчал у него намного выше плеч, а на голове был бесформенный фетровый колпак, который он называл шляпой. В сумерках он был очень похож на гнома.

— Мне, конечно, дали самый тяжелый груз, — сказал Фродо. — Бедняги улитки и все, кто таскает свой дом на спине!

— Я могу еще что-нибудь взять, хозяин! У меня мешок легкий, — соврал Сэм решительным голосом.

— Ничего, Сэм! — сказал Пин. — Ему полезно. У него ничего лишнего нет, только — что сам выбрал. Он в последнее время обленился, сбросит лишний вес — и мешок покажется легче.

— Сжальтесь над бедным старым хоббитом, — засмеялся Фродо. — Я стану как тростиночка, пока дойду до Бакбурга! Но я мелю чепуху. Ты, наверное, больше, чем надо, себе взял, Сэм, я этим на первом привале займусь: остановимся и перепакуем. — Он поднял с земли палку. — Ну вот, гулять по ночам мы все любим: милю-другую перед сном пройдем запросто!

Темная ночь сомкнулась над ними, и в темных плащах они словно стали невидимками, будто у всех были волшебные Кольца. Они ведь все были хоббитами и старались не шуметь, а когда хоббиты так идут, то даже сами себя не слышат. Звери в лесах и полях тоже почти не замечали их.

Через некоторое время друзья перебрались через Реку по узкому деревянному мостику немного западнее Хоббиттауна. Река здесь была узкой и темной, как черная лента; над водой нависли ольховые ветви. Потом дорога свернула на юг, а через пару миль хоббиты уже быстро шли к большому Тракту, который вел на Брендидуимский Мост. Тракт они перебежали, за ним были земли Туков, а к юго-востоку — Зеленое Нагорье. Туда и направились, а взобравшись на первый холм, оглянулись — далеко позади в уютной долине у Реки мерцали огоньки Хоббиттауна. Когда между деревьями последний раз мелькнул фонарь крайней усадьбы, Фродо помахал ему рукой.

— Хотелось бы знать, увижу ли я когда-нибудь снова эту долину, — тихо проговорил он.

Через три часа хоббиты решили отдохнуть. Ночь была светлая, холодная, звездная. От Реки смутными полосами поднимался туман и полз к холмам. На фоне бледного неба резко вырисовывались деревья. Ветер раскачивал полуобнаженные березы с темной сетью ветвей. Путники съели легкий (для хоббитов) ужин и пошли дальше, туда, где от дороги отходила тропа: это был путь к Шатровым полянам, оттуда в Слупки и к Баклендскому Парому. Дорога шла вдоль Тракта по речной долине, а тропа — прямо в холмы Нагорья, мимо Лесного Предела, который считался самым углом Восточного Удела.

Вскоре они вошли в глубокую тень под деревьями, таинственно шелестевшими сухой листвой. Сначала для храбрости они пытались разговаривать и даже что-то напевать, потом замолчали, хотя вряд ли здесь могли их услышать. Потом Пин стал отставать, и в конце концов, перед очередным крутым склоном, остановился.

— Спать хочу, — сказал он. — Скоро на дорогу упаду. Вы что, решили не ложиться? Ведь почти полночь.

— Я-то думал, ты любишь ночные прогулки, — произнес Фродо. — Ну ладно, спешить пока некуда. Мерри нас послезавтра ждет. У нас почти два дня в запасе. Сейчас найдем подходящее местечко и сделаем привал.

— Ветер с запада, — заметил Сэм. — Давайте перевалим через холмы, там будет тише. Если память мне не изменяет, там сухой ельник.

В пределах двадцати миль вокруг Хоббиттауна Сэм знал каждый кустик, на этом его география кончалась.

Сразу за верхушкой холма действительно был ельник. Они вошли в ароматную смолистую темень под деревьями, набрали сухих веток и шишек, развели костер. Веселое пламя затрещало у подножия старой ели, а они сидели вокруг костра, пока не начали клевать носами. Потом пристроились между корнями, завернулись в плащи и одеяла и вскоре уже крепко спали. Часового решили не выставлять: здесь, в сердце Хоббитшира, даже Фродо ничего не боялся. Когда костер погас, посмотреть на спящих прибежало несколько зверьков. Через лес по своим делам пробегал Лис, остановился на пару минут и принюхался.

«Хоббиты! — подумал он. — Что за новости? Ходят слухи о странных делах в этой стране, но редко приходится слышать, чтобы хоббит спал в лесу под деревом. А тут их трое! Чудно!».

Он был совершенно прав, но так никогда и не дознался, в чем дело.

Утро вставало бледное и мглистое. Первым проснулся Фродо и чуть не заорал, что от корня у него в спине дырка, а шея не сгибается. «Приятная прогулка, как бы не так! — думал он. — И почему я не поехал на повозке! Где мои перины и подушки, зачем я только продал их Сумкинсам! Сейчас бы как раз пригодились». Потянувшись, он закричал:

— Вставайте, хоббиты! Чудесное утро!

— Чего в нем чудесного? — Пин открыл один глаз. — Сэм! Подашь завтрак в полдесятого! Воду для ванны вскипятил?

— Ой, нет! — вскочил заспанный Сэм.

Фродо стянул с Пина одеяло и перекатил его на другой бок, а потом вышел на край леса. Далеко на восходе из густого тумана выплывало красное солнце. Деревья будто тоже плавали в тумане, их стволов видно не было, а кроны отливали кармином и золотом. Немного левей из леса выбегала тропинка, круто спускалась вниз и пропадала в том же тумане.

Налюбовавшись, Фродо вернулся к друзьям, когда Пин с Сэмом уже разожгли костер.

— Давай воду! — крикнул Пин. — Где вода?

— Я ее в карманах не ношу, — ответил Фродо.

— Мы думали, ты пошел искать родник, — сказал Пин, раскрывая мешок с припасами и вынимая кружки. — Не ходил, так сходи хоть сейчас.

— Идем со мной, — попросил Фродо. — И все фляги возьми.

Ручеек бежал у подножия холма. Фродо и Пин наполнили фляги у маленького водопада. Вода была холодная, как лед. Хоббиты в ней поплескались и умылись, фыркая от удовольствия.

Пока они позавтракали и собрались в дальнейший путь, было уже десять часов. Стало совсем светло и потеплело. Они сошли с холма, перешли через ручеек, поднялись на следующий холм, потом опять пошли вниз, потом опять вверх, опять вниз, опять на холм… Плащи, одеяла, вода, провиант и все остальное снова стало казаться им невыносимо тяжелым, дорога — ужасно длинной, а день — слишком жарким.

Однако через несколько миль дорога перестала прыгать с горки на горку. Она последний раз зигзагами взбежала на крутой холм, как на стену, и оттуда должна была в последний раз спустить их вниз. С холма открылся вид на широкую долину.

— Эта дорога бесконечна, — сказал Пин, — а я бесконечно идти не могу. Давно пора за второй завтрак садиться.

И он уселся тут же на обочину дороги. Впереди на востоке за туманом была Река и кончался Хоббитшир, где проходила его жизнь до сих пор. Пин взгрустнул. Сэм подошел к нему, широко открытыми глазами вглядываясь в новый горизонт, за которым лежали неведомые страны.

— А в тех лесах эльфы живут? — спросил он.

— Насколько мне известно, нет, — буркнул Пин.

Фродо молчал. Он тоже смотрел на восток и на дорогу, будто видел ее впервые. Неожиданно для себя он медленно продекламировал:

     Убегает дорога вперед и вперед,      Уходя от родного порога.      И уйду я по ней далеко на восход,      А оттуда — подальше немного.      Расширяется мир, разветвляется путь,      Я шагаю, шаги убыстряя.      Где придется на этом пути отдохнуть,      И куда он ведет — я не знаю…

— Это, вроде, стихи дяди Бильбо, — сказал Пин. — Или ты ему подражал? Не очень-то вдохновляющие слова.

— Не знаю, — ответил Фродо. — Мне сейчас показалось, что я сам придумал, а может быть, слышал, только давно. Но я вспомнил Бильбо. В последние годы перед уходом он часто говорил, что есть только одна Дорога, и она начинается у любой двери, а полнится тропинками. «Опасно выходить на порог, — говаривал он. — Попадешь на свою Дорогу, и, если не удержишь ноги, неизвестно, куда они тебя заведут. Ты понимаешь, что вот это — начало дороги, которая поведет тебя в Лихолесье, а то еще дальше, до Одинокой Горы, или еще подальше, в нехорошие места?..».

— Ну, меня дорога никуда не заведет отсюда раньше, чем через час, — сказал Пин и снял мешок с плеч.

Друзья последовали его примеру.

Когда они снова тронулись в путь, солнце уже катилось к горизонту. До сих пор они не встречали ни души — по этим тропам мало кто ходил, а к Шатровым Полянам через лес никто не ездил, да повозка и не прошла бы. Еще час или больше они топали вперед, как вдруг Сэм остановился и стал прислушиваться.

— Я слышу, позади нас скачет лошадь или пони, — сказал Сэм.

Они посмотрели назад, но поворот дороги мешал далеко видеть.

— Интересно, не Гэндальф ли нас догоняет? — сказал Фродо. Но, еще открывая рот, почувствовал, что это не так, и его вдруг охватило сильное желание спрятаться от неизвестного всадника.

— Может быть, в этом и нет особого смысла, — продолжал он, словно извиняясь, — но лучше, чтобы нас не видели на дороге — чтоб никто не видел. Мне уже надоело, что все обращают на нас внимание и болтают. А если это Гэндальф, сделаем ему сюрприз, — добавил он. — Отплатим за опоздание. Давайте спрячемся!

Его спутники быстро отбежали влево, нашли поблизости овражек и залегли в нем. Фродо секунду помедлил: любопытство боролось в нем с желанием спрятаться. Звук копыт приближался. В последний момент хоббит бросился плашмя в густую траву за деревом, ветки которого нависали над дорогой, потом осторожно поднял голову и выглянул из-за толстого корня.

Из-за поворота появился черный конь, огромный по сравнению с хоббитскими пони; на нем сидел, сгорбившись в седле, высокий всадник в длинном и широком черном плаще с капюшоном, так что видны были только сапоги в стременах. Лица всадника под надвинутым капюшоном было не разглядеть.

Когда он доскакал до дерева и поравнялся с Фродо, его конь встал. Всадник замер в седле, наклонив голову, словно прислушивался. Из-под капюшона послышалось сопенье; похоже, Черный нюхал воздух, стараясь уловить какой-то запах. Вот он медленно повернул голову в капюшоне.

Внезапно Фродо охватил неудержимый страх быть обнаруженным, и одновременно он подумал о Кольце. Он боялся дышать, но желание вынуть Кольцо из кармана было настолько сильным, что рука медленно сама потянулась. Совет Гэндальфа показался нелепым: Бильбо ведь надевал его. «И я еще в Хоббитшире», — подумал он, дотрагиваясь до цепочки. В этот момент Всадник выпрямился в седле, встряхнул поводьями — и его конь двинулся вперед, сначала осторожным шагом, потом мелкой рысью.

Фродо подполз к краю дороги и смотрел вслед всаднику, пока тот не скрылся вдали. Он не был уверен, что это ему не показалось, но похоже было, что Всадник там, далеко, повернул с дороги направо и углубился в лес.

«Я бы сказал, что это очень странно и меня весьма беспокоит», — говорил Фродо сам себе, направляясь к товарищам. Пипин с Сэмом ничком лежали в траве и ничего не видели, так что Фродо описал им Всадника и его странное поведение.

— Не знаю, почему, но я знал, что он меня разыскивает и вынюхивает; и еще я почувствовал, что не хочу, чтобы он меня нашел. Я раньше в Хоббитшире никогда так себя не чувствовал и такого не видел.

— Но что за дело Громадинам до нас? — сказал Пин. — И что этому надо в наших краях?

— Люди уже тут крутятся, — сказал Фродо. — Мне говорили, что в Южном Уделе доходило до ссор с ними. Но о таких всадниках, как этот, я в жизни не слыхал. Интересно, откуда он взялся?

— Прошу прощения, — вдруг вставил Сэм. — Я знаю, откуда он сейчас взялся. Этот Черный прискакал из Хоббиттауна, если, конечно, он один такой. Еще я знаю, куда он направляется.

— Что ты сказал? — резко произнес Фродо, удивленно воззрившись на него. — Почему ты раньше молчал?

— Да я только сейчас вспомнил, хозяин. Это вот как было: когда я бегал вчера вечером к себе в норку отдать ключи, мой Старик сказал мне: «Привет, Сэм! Я думал, ты утром ушел с господином Фродо. Тут странный чужак спрашивал господина Торбинса из Торбы-на-Круче, вот только сейчас ушел. Я его в Бакбург послал. Совсем он мне не понравился. Он, кажись, здорово расстроился, когда я сказал, что господин Торбинс навсегда уехал из дому. Он на меня прямо зашипел. Меня аж дрожь пробрала». «А что это был за тип?» — спрашиваю я Старика. «Не знаю, — отвечает он, — но не хоббит. Он высокий и черный; когда говорил, нагнулся. Наверное, Громадина из-за границы. Выговор у него странный».

Я не мог задерживаться, хозяин, вы же ждали, и особо не придал этому значения. Старик мой с возрастом подслеповат стал, и темно, наверное, было, когда этот Черный въехал на Кручу и наткнулся на него. Он ничего такого не сказал, от этого хуже не вышло, правда, хозяин? Я ведь тоже беды не хотел.

— Деда, конечно, винить не в чем, — сказал Фродо. — Сказать правду, я слышал, как он говорил с чужаком, который, вроде, меня спрашивал. Я чуть не подошел к нему узнать, кто там был. Жаль, что не подошел, и жаль, что ты мне раньше всего не рассказал. Я был бы тогда осторожнее на дороге.

— Может быть, это разные всадники — чужак Деда и твой Черный? — сказал Пипин. — Мы ушли из Хоббиттауна в полном секрете, непонятно, как бы он нас догнал.

— А вынюхал, — сказал Сэм. — И мой старик говорил, что видел Черного, который сопел.

— Почему я Гэндальфа не дождался? — пробормотал Фродо. — А может быть, если б ждал, хуже было бы.

— Значит, ты что-то знаешь про этого всадника? — спросил Пин, услышав его слова. — Или догадался?

— Не знаю, но про такое лучше не догадываться, — сказал Фродо.

— Ладно, братец Фродо! Хочешь секретничать, молчи пока. А нам что делать? Я бы хотел перекусить и чего-нибудь хлебнуть, но мне почему-то кажется, что отсюда надо уносить ноги. Расстроили меня ваши разговоры про нюхающих всадников с невидимыми носами.

— Да, пожалуй, стоит идти дальше, не останавливаясь, — сказал Фродо. — Но не по дороге, а то вдруг этот всадник вернется или другой проедет. Надо сегодня подальше уйти. До Бакленда еще много миль.

Темные длинные тени лежали на траве, когда они сворачивали с дороги влево, стараясь не уходить все-таки далеко от Тракта, но выдерживать расстояние, чтобы никто их с дороги не мог увидеть. Трава здесь росла густая и так сплелась, что они с трудом продирали через нее ноги.

Где-то позади зашло за холмы красное солнце, наступил вечер, когда они, наконец, вернулись на дорогу в том месте, где она поворачивала влево и спускалась с Нагорья, чтобы мимо Лисьего Хутора направиться к Слупкам. Вправо отходила дорога поуже, вилась между деревьями в старой дубовой роще и вела к деревеньке Шатры.

— Нам туда, — сказал Фродо.

Недалеко от развилки торчал огромный пень и лежал поваленный дуб. Он был жив, и на веточках, выросших из давно упавшего остова, еще не завяли листья. Но дуб был с дуплом, в которое можно было залезть через большую трещину. Входа в дупло с дороги не было видно. Друзья с трудом туда протиснулись, посидели на подстилке из трухи и вялых листьев, слегка даже поужинали и вполголоса поговорили, не забывая время от времени прислушиваться.

Когда они снова подкрались к дороге, были уже сумерки. Западный ветер вздыхал в деревьях, тревожно шептались листья, все постепенно окутывал плотный сумрак. Над темным востоком за лесом взошла первая звезда. Хоббиты шли в ряд, плечо к плечу и в ногу, но все равно им было страшновато. Страх прошел только через некоторое время, когда звезд стало много, и они ярче заблестели в небе. Хоббиты перестали прислушиваться, тихонько запели.

Хоббиты любят петь по дороге, особенно когда приходится возвращаться домой позже обычного. Большинство хоббитов в таких случаях, правда, поют про ужин или про мягкую постель, но наши три хоббита запели дорожную песню (разумеется, не забыв упомянуть в ней и про ужин, и про постель). Песенку сочинил Бильбо, вернее, сочинил только слова, а мелодию использовал старую, как годы. Фродо выучил ее, когда они вместе гуляли по долине под Кручей, и Бильбо рассказал ему о своем Путешествии.

     Пляшет пламя в теплой печке,      На камине тает свечка      И постелена кровать,      Ну, а там, за поворотом,      Ждет всегда кого-то что-то,      Что из дома не видать!
     Трава, деревья, лист, цветок —      Наш путь далек, наш путь далек!      Лес, небо, озеро, восход —      Шагай вперед! Шагай вперед!
     Нынче можем мы случайно      Миновать ворота в тайну,      Завтра можем в них войти,      Тропы новые заметить,      Где луна и солнце светят      На угаданном пути!
     Орехи, яблоки, репей —      Ног не жалей, ног не жалей!      Валун, песок, долина, пруд —      Прощайте все; пути зовут!
     Дом за нами, мир — пред нами,      Все дороги под ногами,      Мы пройдем сквозь ночи тьму —      Сгинет мрак, зажгутся звезды:      С миром в дом придти не поздно      Никогда и никому!
     Дожди, ветра, туманы — прочь!      Вернемся мы, забыв про ночь.      Дом, лампа, мясо, хлеб, кровать —      И быстро спать! Пора нам спать!

Песня кончилась.

— Пора нам спать! Сейчас же спать! — пропел Пипин в полный голос.

— Тихо! — сказал Фродо. — Кажется, опять копыта стучат.

Они сразу остановились и замерли, прислушиваясь. На дороге медленно и мерно стучали копыта. Они были еще далеко позади, звук доносил ветер. Хоббиты быстро скользнули на обочину и побежали в густую тень под дубами.

— Далеко не заходите! — сказал Фродо. — Я не хочу, чтобы нас увидели, но хочу посмотреть, не Черный ли это всадник.

Стук копыт приближался. Лучшего места, чтобы спрятаться, чем темнота, искать было некогда. Сэм с Пипином скорчились за толстым стволом, а Фродо подполз на несколько ярдов ближе к дороге. Она казалась светло-серым лучом, прорезавшим лес. Над ней в туманном небе густо лепились звезды, но луны не было.

Стук копыт смолк. Фродо присмотрелся и увидел, как что-то темное мелькнуло в просвете между деревьями и остановилось. Одна тень была меньше, словно кто-то вел лошадь. Дойдя до места, где хоббиты сошли с дороги, тень закачалась, и Фродо почудилось сопение. Потом тень согнулась до земли и медленно двинулась в его сторону.

Хоббита снова охватило желание надеть Кольцо. На этот раз оно было настолько сильным, что рука его оказалась в кармане раньше, чем он сообразил, что делает. И вдруг откуда-то донеслись песни и смех. Чистые голоса взмыли под звезды и рассыпались в воздухе. Черная тень распрямилась, попятилась, взобралась на тень лошади и растворилась в сумраке за деревьями. Фродо перевел дыхание.

— Эльфы! — хриплым шепотом проговорил Сэм. — Эльфы, хозяин!

Он вскочил и рванулся на голоса, но его удержали.

— Да, это эльфы, — сказал Фродо. — Они возле Шатровых Полян иногда появляются. В Хоббитшире они не живут, но весной и осенью проходят куда-то из своей земли в Столбовое Нагорье. Какое счастье для нас! Вы не видели, а Черный Всадник остановился как раз здесь и полз к нам, а тут песня началась. Он услышал голоса и убрался.

— Ну, а эльфы, эльфы? — сказал Сэм, от волнения начисто забыв про Всадника. — Можно пойти на них посмотреть?

— Слышишь? Они сами сюда идут, — сказал Фродо. — Подождать надо.

Песня приближалась. Один звонкий голос взвился над остальными. Он пел на красивом эльфийском языке, который Фродо разбирал с трудом, а остальные совсем не знали. Но звуки голосов, сплетаясь с мелодией, складывались в их сознании в странные слова, которые они почти поняли. Вот как услышал эту песню Фродо:

     Белее белой чистоты, Владычица светла      У заокраинной черты, где не бывает зла.      Бродя в лесах, живя вдали,      Мы помним свет родной земли!      Гилтониэль! А Элберет! Сиянье чистых глаз!      Поем тебе, надежды свет, пролившийся на нас!      Ты звезды сеяла в ночи в полях Семи ветров,—      Взгляните, как горят лучи сверкающих цветов!      Сквозь ветви леса нам видны      Лучи утраченной страны.      А Элберет! Гилтониэль! Когда здесь солнца нет,      Из заокраинных земель доходит ясный свет!

Песня отзвучала.

— Это эльфы Высокого Рода. Они пели об Элберет! — изумленно воскликнул Фродо. — В Хоббитшире это прекраснейшее племя появляется очень редко. Мало их осталось в Средиземье. Странно и удивительно.

Хоббиты присели в тени у дороги. Вскоре на поляну с холма сошли эльфы. Они не спешили, и хоббиты ясно видели мерцание звездного света в их волосах и глазах. Шли они без фонарей, но казалось, что с ними вместе передвигалось тихое сияние, и луч невидимой луны тонкой тропкой ложился им под ноги. Последний эльф обернулся, взглянул на хоббитов и засмеялся.

— Привет, Фродо! — воскликнул он. — Поздно ты гуляешь! Ты не заблудился?

Он окликнул остальных, и эльфы остановились и собрались в круг.

— В самом деле, удивительно! — говорили они. — Три хоббита ночью в лесу! Такого не было с тех пор, как Бильбо ушел. Что это значит?

— А это значит, Дивный Народ, что мы, кажется, идем с вами в одну сторону, — ответил Фродо. — Я люблю гулять под звездами и с удовольствием пойду с вами вместе.

— Но нам незачем идти вместе с тобой; вы, хоббиты, такие зануды! — рассмеялись эльфы. — И почему ты решил, что мы идем в одну сторону, если ты не знаешь, куда мы идем?

— А ты откуда знаешь, как меня зовут? — спросил Фродо.

— Мы много знаем, — сказали они. — Мы тебя раньше часто видели с Бильбо, хотя ты, наверное, не видел нас.

— Кто же вы, и кто вас ведет? — спросил Фродо.

— Я Гилдор, — ответил их предводитель, эльф, первым окликнувший его. — Гилдор Инглорион из Дома Финрода. Мы изгнанники, большинство из нас давно уплыло, а мы задержались здесь, но потом тоже вернемся на родину через Море. Некоторые из нас мирно живут пока в Райвенделе. Ну, Фродо, рассказывай, как дела. На тебе тень страха, мы ее видим.

— О, Мудрый Народ! — вмешался нетерпеливый Пипин. — Расскажите нам сначала про Черных Всадников!

— Черные Всадники? — эльфы заговорили тише. — Почему вы спрашиваете про Черных Всадников?

— Потому что нас сегодня догоняли двое… или один два раза, — сказал Пипин. — Вот только что, когда вы подходили, он убрался.

Эльфы не сразу ответили. Они тихо говорили между собой на своем языке, наконец, к хоббитам обратился Гилдор.

— Не будем здесь о них говорить, — сказал он. — Похоже, вам действительно лучше пойти с нами. Это не в нашем обычае, но мы проведем вас по своей тропе и, если захотите, можете с нами переночевать.

— О Дивный Народ! Я о таком и не мечтал! — произнес Пипин.

Сэм потерял дар речи.

— Благодарю тебя, о Гилдор из рода Финрода, — сказал Фродо, поклонился и добавил на древнеэльфийском языке — Элен сила люмэнн омэнтильмо! (Звезда осветила час нашей встречи).

— Осторожней, друзья! — воскликнул, смеясь, Гилдор. — Не говорите лишнего! Тут знаток древнего наречия. Бильбо был хорошим наставником. Привет тебе, Друг Эльфов! — добавил он, поклонившись Фродо. — Присоединяйся к нам вместе с друзьями! Идите посредине, чтобы не отстать. Дорога длинная, вы устанете.

— Почему устанем? Вы куда идете? — спросил Фродо.

— Сегодня мы идем в Лесной Чертог на холмах. Туда несколько миль, но в конце вы отдохнете, а ваш завтрашний путь сократится.

Дальше они пошли молча, скользя, словно тени, в слабом мерцании звездных огней, ибо эльфы еще лучше хоббитов умеют двигаться бесшумно, если хотят. Пина быстро начало клонить в сон, и пару раз он споткнулся, но каждый раз высокий эльф, шедший с ним рядом, подхватывал его и не давал упасть. Сэм шел рядом с Фродо будто во сне, со смешанным выражением страха, удивления и радости на лице.

По обе стороны тропы лес стал гуще. Молодые деревья росли все теснее. Потом тропа сбежала в лощину между холмами; их склоны с обеих сторон заросли орешником. Наконец, эльфы сошли с тропы. Справа сквозь деревья теперь еле различался зеленый гребень холма, как высокий вал, и они долго шли вдоль него, а потом поднялись вверх и вышли из-под деревьев, на широкую поляну, заросшую травой. Ночью под звездами она казалась серой. С трех сторон вокруг поляны стоял лес, а с востока холм резко обрывался, и верхушки деревьев, росших внизу, темнели у самых ног. А дальше была долина, плоская и сумрачная, в ней лежал туман и мерцало несколько огоньков: они попали на Шатровые поляны, а там, еще дальше — деревенька Шатры.

Эльфы сели на траву и завели тихую беседу; казалось, они больше не замечали хоббитов. Фродо и его спутники завернулись в плащи и одеяла и задремали.

Высоко в небе на востоке качалась Звездная Сеть Реммират, и над туманом медленно выплыл, загоревшись огненным рубином, Боргиль. Потом ветер, сменив направление, подхватил слой тумана, сдвинул его и унес, и из-за края мира встал Небесный Меченосец Менельвагор с сияющим поясом. Эльфы все разом запели. Вдруг под деревьями алым пламенем вспыхнул костер.

— Идите к нам! — позвали эльфы хоббитов. — Сюда! Пришло время беседы и веселья!

Пин сел, протер глаза, поежился от холода.

— В Лесном Чертоге горит огонь, и еда готова для голодных путников! — произнес эльф, стоявший над ним.

С южной стороны в зеленой стене леса был просвет. Туда убегала тропка, за деревьями она упиралась в поляну, здесь был настоящий Лесной Зал с крышей из ветвей. В центре горел костер. Мощные стволы служили колоннами, в них были воткнуты, как светильники, шесты с золотыми и серебряными огоньками на концах. Огоньки горели светло и ровно.

Эльфы сидели вокруг костра на траве или на круглых чурбаках. Несколько эльфов разносили чаши и разливали питье, а некоторые вносили блюда и миски с яствами.

— Сегодня еды мало, — сказали они хоббитам. — Мы на зеленой стоянке далеко от дома. Если когда-нибудь придете к нам в гости, мы вас лучше примем.

— По-моему, это и так, как на дне рождения, — сказал Фродо.

Пипин потом почти забыл, что ел и пил, он был очарован дивным светом красивых лиц и звуками таких разных и таких прекрасных голосов; ему все казалось, что это сон. Он помнил только необыкновенно вкусный хлеб, как бывает, когда голодному протягивают булку; потом фрукты, душистее, чем лесные ягоды, и сочнее, чем садовые плоды; чашу прозрачного питья, прохладного, как родниковая вода, и золотистого, как летний полдень.

Сэм не мог бы описать словами, и так и не смог повторить в своем воображении, что он чувствовал и думал в ту ночь, хотя в памяти у него осталась радость и мысль о том, что это было одно из самых важных событий в его жизни. Самое вразумительное, что он мог по этому поводу сказать потом, было: «Ах, хозяин, если бы я вырастил такие яблоки, я бы смог назваться настоящим садовником. А уж песни их прямо в душу проливались, ну, вы меня понимаете!».

Фродо ел, пил и слушал, слушал… Эльфийский язык он немного знал и изо всех сил старался понять. Время от времени он сам заговаривал с теми, кто передавал ему еду, и благодарил на их языке. Они улыбались в ответ и со смехом восклицали:

— Вот так хоббит — сокровище!

Потом Пипин крепко заснул, его подняли и унесли с пира на удобное ложе под деревьями. Там он доспал до утра. Сэм решил не отходить от хозяина. Когда Пипина уложили, он подсел к Фродо, устроился у его ног и в конце концов тоже закрыл глаза.

Фродо долго не спал, беседуя с Гилдором.

О многих старых и новых событиях говорили они, и Фродо долго расспрашивал эльфа о том, что происходит в широком мире за пределами Хоббитшира. Новости были невеселые и зловещие: наползают тени, воюют люди, бегством спасаются эльфы. Наконец, хоббит спросил о самом дорогом:

— Скажи, Гилдор, ты не встречал Бильбо с тех пор, как он от нас ушел?

— Встречал, — улыбнулся в ответ Гилдор. — Два раза. Он прощался с нами на этом самом месте. А еще раз я видел его далеко отсюда.

Больше он о Бильбо ничего не сказал, а Фродо не спросил.

— Ты не спрашиваешь меня ни о чем, что тебя самого касается, Фродо, — сказал Гилдор. — И о себе не рассказываешь. Но мне уже кое-что известно, и по твоему лицу я о многом догадался; некоторые вопросы ты недаром задал. Ты уходишь из Хоббитшира, не будучи уверен, найдешь ли то, что ищешь, не зная, выполнишь ли свои намерения и вернешься ли назад. Я не ошибся?

— Нет, — сказал Фродо. — А я думал, что мой поход — тайна для всех, кроме Гэндальфа и моего верного Сэма. — Он взглянул на Сэма, но тот лишь тихонько сопел.

— Мы эту тайну Врагу не выдадим, — сказал Гилдор.

— Врагу? — сказал Фродо. — Значит, ты знаешь, почему я ухожу из Хоббитшира?

— Я не знаю, почему Враг тебя преследует, — ответил Гилдор, — но я понял, что он гонится за тобою по пятам, хотя мне это кажется странным. И я предупреждаю тебя, Фродо: гибель позади тебя, опасность впереди — и со всех сторон.

— Ты говоришь о Всадниках? Я боялся, что они служат Врагу. Кто они на самом деле?

— Разве Гэндальф ничего тебе не сказал?

— О них ничего.

— Наверное, в этом случае и мне не следует говорить больше, а то страх помешает тебе продолжать путь. Мне кажется, ты вышел в последний момент, больше медлить нельзя. Может быть, уже поздно. Теперь спеши, не останавливаясь и не оглядываясь. В Хоббитшире тебе уже нет спасения.

— Что может быть страшнее таких намеков и предупреждений? — воскликнул Фродо. — Я, конечно, знал, что впереди опасности, но не ожидал встретить их у себя возле дома. Неужели хоббит не может уже спокойно через Приречье пройти в собственном Хоббитшире?

— Хоббитшир не твой собственный, — сказал Гилдор. — До хоббитов в нем другие жили, и после хоббитов другие будут жить. Тебя окружает огромный мир — можно построить вокруг себя забор, но нельзя перечеркнуть мир этим забором: он все равно существует.

— Знаю, но дома все всегда казалось таким привычным и безопасным. Что мне теперь делать? Я собирался тайно уйти из Хоббитшира и добраться до Райвендела, а меня выследили раньше, чем я пришел в Бакленд.

— По-моему, тебе надо и дальше действовать по плану, — сказал Гилдор. — Такому храбрецу, как ты, дорога должна оказаться под силу. А за советом обратись к Гэндальфу. Я не знаю причину твоего бегства, поэтому не знаю и того, какими способами Враг будет преследовать. Гэндальфу это должно быть известно. Надеюсь, ты с ним встретишься, прежде чем покинешь Хоббитшир?

— Надеюсь. Но поэтому и тревожусь. Я ждал Гэндальфа много дней. Он должен был явиться в Хоббиттаун самое позднее позапрошлой ночью, но не пришел. Теперь я ломаю голову, что могло случиться. Ты считаешь, что мне его надо подождать?

Гилдор минуту молчал.

— Это плохая весть, — сказал он наконец. — Опоздание Гэндальфа ничего хорошего не сулит. Но говорят же: «Не вмешивайся в дела магов, каждый маг хитер и на расправу скор». Так что выбирай сам, идти или ждать.

— Говорят и другое, — отвечал Фродо. — «Эльф не даст тебе совет, ему равно, что Да, что Нет».

— Неужели? — рассмеялся Гилдор. — Эльфы не дают опрометчивых советов, ибо совет — опасный дар даже мудрому от мудрых. Ведь любой путь может обернуться бедой. А ты чего хочешь? О себе ты не все сказал, разве я могу выбирать дорогу за тебя? Однако если настаиваешь, то ради дружбы вот что я скажу: иди сейчас же, куда идешь, не медли. Если Гэндальф не появится в Хоббитшире, то скажу больше: не ходи один. Возьми с собой надежных друзей, которые согласятся тебя сопровождать. Теперь говори спасибо, ибо я неохотно даю тебе этот совет. У эльфов свои труды и горести, им мало дела до хоббитов и прочих созданий, живущих на земле. Наши дороги редко пересекаются даже случайно. Но в сегодняшней встрече я вижу больше, чем случай. Только смысл случившегося мне еще не ясен. И я боюсь произнести больше, чем надо.

— Я тебе глубоко благодарен, — сказал Фродо. — Но хотел бы, чтобы ты мне понятно объяснил, кто такие Черные Всадники. Ведь если я последую твоему совету, может получиться, что я долго не увижу Гэндальфа, поэтому я сам должен знать, чем они опасны.

— Тебе мало знать, что они — слуги Врага? — ответил Гилдор. — Беги от них! Не заговаривай с ними! Они — смерть! И больше не спрашивай меня. Сердце подсказывает мне, что еще до того, как все кончится, ты, Фродо сын Дрого, узнаешь об этих исчадиях зла больше, чем знает Гилдор Инглорион. Да охранит тебя Элберет!

— Но где мне взять смелость? — спросил Фродо.

— Смелость берется там, где не ожидаешь, — сказал Гилдор. — Не теряй надежду! А сейчас спи. Утром мы уйдем. Но мы пошлем вести во все концы. Следопыты узнают про твой поход, и добрые силы будут на страже. Я называю тебя другом Эльфов. Пусть звезды осветят конец твоего пути! Редко нам приносит радость общение с чужестранцами, и приятно услышать слова древнего наречия из уст других странников.

Еще раньше, чем Гилдор кончил говорить, Фродо почувствовал, что засыпает.

— Сейчас я засну, — сказал он, и эльф отвел его под деревья к Пипину.

Фродо повалился на ложе из травы и тут же заснул. Спал он без снов.

Глава четвертая. НАПРЯМИК ПО ГРИБЫ.

Утром Фродо проснулся отдохнувшим. Он лежал в беседке из живых ветвей, протянувшихся до земли; постель была из травы и мха, очень мягкая и удивительно ароматная. Солнце светило сквозь трепещущие листья деревьев, не успевшие пожелтеть. Хоббит вскочил на ноги и вышел на поляну.

Сэм сидел на траве под крайними деревьями. Пин стоял на открытом месте, глядя в небо, и прикидывал, какая будет погода. Эльфов и след простыл.

— Они нам оставили фрукты, питье и хлеб, — сказал Пин. — Иди ешь. Хлеб на вкус почти такой же, как вчера. Я тебе не хотел ничего оставлять, но Сэм заставил.

Фродо присел рядом с Сэмом и начал есть.

— Какой план на сегодня? — произнес Пин.

— Поскорее дойти до Бакленда, — ответил Фродо, не отрываясь от завтрака.

— Как ты думаешь, мы сегодня этих Всадников встретим? — весело спросил Пин. При утреннем свете возможная встреча даже с целым их отрядом не казалась ему такой уж страшной.

— Весьма вероятно, — сказал Фродо, которому такое напоминание не понравилось. — Но я надеюсь оказаться за Рекой раньше, чем они нас увидят.

— Ты о них что-нибудь узнал у Гилдора?

— Очень мало — одни намеки и загадки, — уклончиво ответил Фродо.

— Ты спросил, почему они нюхают?

— Мы об этом не говорили.

— Зря. Я уверен, что это очень важно.

— Но Гилдор, наверное, не стал бы это объяснять, — резко ответил Фродо. — А теперь оставь меня в покое хоть ненадолго. Не хочу отвечать на бесконечные вопросы за едой: дайте спокойно подумать.

Но у Фродо, несмотря на яркое утро («Предательски яркое», — подумал он), страх перед преследователями остался, и слова Гилдора не выходили из головы. Потом до него дошел веселый голос Пина, который с песней носился по траве.

— Нет, не смогу, — сказал Фродо сам себе. — Брать юных друзей на прогулку, чтобы, устав и проголодавшись, вместе вкусно поесть и лечь в мягкую постель — это одно; а звать их в изгнание, где будет настоящий голод и усталость, — совсем другое. Даже если захотят, не возьму. Это наследство мне одному досталось. Наверное, даже Сэма брать не следовало бы… — он взглянул на Сэма Гэмджи и увидел, что тот за ним наблюдает.

— Ну, Сэм, — сказал он. — Что скажешь? Я уйду из Хоббитшира, как только смогу. Дело в том, что я решил в Кричьей Балке ни дня не задерживаться.

— Очень хорошо, хозяин!

— Ты не раздумал идти со мной? Но это, наверное, будет очень опасно, Сэм. Это уже опасно. Похоже на то, что мы оба не вернемся.

— Если вы не вернетесь, хозяин, так и я не вернусь, а как же иначе? — сказал Сэм. — «Не бросай его!» — сказали они мне. «Как это бросить? — сказал я. — Я бросать не собирался. Пойду за ним, даже если он полезет на Луну. А если эти Черные Всадники попробуют ему помешать, им придется иметь дело с Сэмом Гэмджи», — сказал я. А они смеялись.

— Кто они, и что ты болтаешь?

— Да эльфы, хозяин. Мы прошлой ночью разговаривали. Похоже, они знают, что вы уходите, так что я и не отрицал. Удивительное племя — эльфы, хозяин! Удивительное!

— Да, — сказал Фродо. — Тебе они по-прежнему нравятся?

— Про них, вроде, нельзя говорить «нравятся — не нравятся», — не сразу ответил Сэм. — Они как бы выше этого. Что я про них думаю, им все равно. Они совсем не такие, как я ожидал: старые и молодые, веселые и грустные, — вот так.

Фродо несколько удивленно посмотрел на Сэма, словно ожидая в нем внешних признаков произошедшей перемены. Говорил не тот Сэм Гэмджи, которого, как ему казалось, он хорошо знал. Но увидел он того самого, только необычайно задумчивого.

— Ты что, почувствовал, что тебе надо уходить из Хоббитшира после того, как сбылась твоя мечта их повидать? — спросил он.

— Да, хозяин. Не знаю, как вам сказать, но после этой ночи я стал какой-то не такой. Будто вперед вижу, что ли. Знаю, что дорога перед нами очень длинная, в темноту; и знаю, что мне нельзя сворачивать. Я уже не эльфов хочу увидеть, и не драконов, и не горы — точно не знаю, чего хочу, но что-то я должен сделать, и я здесь, не в Хоббитшире. Я должен все пройти, хозяин, вы меня поняли?

— Совсем не понял. Понимаю только, что Гэндальф нашел мне хорошего спутника. Я согласен. Пойдем вместе.

Фродо встал, посмотрел на раскинувшуюся внизу долину и окликнул Пина.

— Идти все готовы? — спросил он, когда Пин подбежал. — Надо сейчас же трогаться. Мы долго спали, а впереди немало миль.

— Это ты спал долго, — сказал Пин. — Я давным-давно встал, а теперь мы ждем, когда ты кончишь есть и думать.

— Уже кончил. Я собираюсь как можно скорей добраться до Баклендского Парома. Возвращаться на дорогу, с которой мы свернули вчера ночью, я не собираюсь. Отсюда пойдем напрямик.

— Тогда придется полететь, — сказал Пин. — В этих местах напрямик нигде не пройдешь.

— Все равно, можно найти путь прямее, чем по той дороге, — сказал Фродо. — Паром — к юго-востоку от Шатровых Полян, а дорога отсюда сворачивает влево — вон видите, петля и поворот на север. Она обходит болота с севера, а потом упирается в дамбу, насыпанную между Мостом и Слупками. Для нас это несколько миль в сторону. Мы могли бы срезать путь на четверть, если проберемся к Парому по прямой.

— Больше срежешь, дольше выйдет, — возразил Пин. — Я эти места знаю. А если ты беспокоишься из-за Черных Всадников, то, по-моему, встретить их в поле или в лесу так же опасно, как и на дороге.

— В лесу или в поле им нас найти будет труднее, — ответил Фродо. — И если кого-то ждут на дороге, то на дороге и будут искать, а мы с нее сойдем.

— Убедил! — сказал Пин. — Пойду за тобой в любое болото и через все канавы. Но будет трудно! А я собирался до заката успеть в «Золотого Окунька» в Слупках. Там лучшее пиво в Восточном Уделе, во всяком случае, было: давно я его не пробовал.

— Вот поэтому и пойдем болотом! — сказал Фродо. — Путь напрямик может оказаться долгим, но трактиры задерживают еще дольше. Надо любой ценой провести тебя подальше от «Золотого Окунька» и до ночи добраться в Бакленд. Что скажешь, Сэм?

— Я с вами, господин Фродо, — сказал Сэм, борясь с собственными предчувствиями и сожалея о лучшем пиве в Восточном Уделе.

Было почти так же жарко, как в предыдущий день, но с запада набегали облака. Похоже было, собирался дождь. Хоббиты с трудом слезли с холма по крутому травянистому склону и углубились в густые заросли деревьев. Они решили пойти правее, оставив Шатры слева, наискось пересечь рощу на восточном склоне холма, выйти на равнину, а потом идти по открытой местности к реке. Фродо подсчитал, что получится восемнадцать миль по прямой. Но когда они двинулись, оказалось, что роща была очень густой, ветви переплетались, корни мешали идти. Пробирались они наобум, без тропы и очень медленно. Продравшись, наконец, через чащу, они оказались у ручья. Его крутые берега поросли вьющимся кустарником, и через него нельзя было перепрыгнуть, вообще нельзя было перебраться, не поцарапавшись, не измазавшись и не вымокнув. Пришлось остановиться.

— Первое препятствие! — невесело усмехнулся Пин.

Сэм Гэмджи оглянулся. Через просвет в деревьях был виден зеленый гребень холма, с которого они спустились.

— Смотрите! — сказал он, хватая Фродо за руку.

Они все подняли головы и увидели над собой на гребне силуэт коня на фоне неба и рядом — черную фигуру, нагнувшуюся над обрывом.

О возвращении речи быть не могло. Фродо первым быстро нырнул в густой кустарник у ручья.

— Фью! — присвистнул он, обращаясь к Пину. — Мы оба правы. Путь напрямик уже горбатым оказался. Еле-еле успели спрятаться. У тебя чуткие уши, Сэм, ты ничего не слышишь?

Они стояли тихо-тихо, затаив дыхание и прислушиваясь, но погони, похоже, не было.

— Не верится, чтобы ему удалось свести коня по такой крутизне, — сказал Сэм. — Но он, наверное, догадался, что мы тут спускались. Лучше пойти дальше.

Пойти дальше оказалось совсем не просто. У них были мешки, а кустарник не пускал их. Холм позади защищал долину от ветра, было тихо и душно. В конце концов они выбрались на открытое место, но устали, взмокли, исцарапались, а самое плохое — потеряли ориентир и никак не могли понять, куда идти дальше. На равнине берега ручья стали ниже, он мельчал, но разливался, направляясь к болотам и к Реке.

— Это же ручей Слупянка! — сказал Пин. — Надо его опять перейти и свернуть вправо, если мы не хотим заблудиться.

Ручей они перешли снова вброд, почти бегом пересекли открытый луг, вошли в рощу. Деревья здесь росли большие, в основном дубы, но попадались и ясени и вязы. Земля оказалась ровной, подлеска почти не было, но деревья стояли так близко друг к другу, что за ними все равно ничего не было видно. Поднялся ветер и внезапным порывом взмел опавшие листья. С затянувшегося тучами неба упали первые капли, ветер стих, и полил ливень. Хоббиты спешили вперед по островкам намокшей травы и кучам старых листьев. Они не разговаривали, но все время оглядывались. Через полчаса Пин сказал:

— Надеюсь, мы не слишком круто взяли к югу. Мы же топаем вдоль леса. Он здесь растет полосой не шире мили, — пора бы нам из него выйти.

— Если мы начнем петлять, ничего хорошего не выйдет, — сказал Фродо. — Идем в одном направлении. Может, нам и не стоит выходить на открытое место.

Они прошли еще пару миль. Солнце снова выглянуло из рваных туч, и дождь унялся. Время шло за полдень, давно было пора второму завтраку. Они сделали привал под вязом: листья дерева пожелтели, но не осыпались, и под ним было сухо. Эльфы наполнили их фляги светло-золотистым питьем, которое пахло цветочным медом и удивительно бодрило. Скоро они уже смеялись и прищелкивали пальцами, глядя на дождь и вспоминая Черных Всадников. Сверху не капало, и казалось, последние несколько миль скоро тоже будут позади.

Фродо прислонился спиной к дереву и прикрыл глаза. Сэм с Пипином, сидевшие рядом, вполголоса завели:

     У фляги пробку отверну,      Глоток побольше отхлебну —      Мне сердце надо облегчить,      А горе — утопить!      Пусть дождь сечет и ветер злой      Метет дорогу предо мной,—      А я под деревом сижу,      За тучами слежу!

— У фляги пробку отверну!.. — пропели они громче. И вдруг замолчали. Фродо вскочил на ноги. Ветер донес протяжный вой, чей-то зловещий крик, в котором было вместе с тем безнадежное одиночество. Он нарастал, потом стал стихать и вдруг оборвался на высокой пронзительной ноте.

Они оцепенели, кто сидя, кто стоя, а первому крику уже отвечал второй, такой же жуткий и леденящий, но слабее и издалека. Потом наступила тишина, которую нарушал только шум ветра в листьях.

— Ты думаешь, кто это? — спросил, наконец. Пин, стараясь говорить бодрее, но еще вздрагивая. — Если даже птица, я таких в Хоббитшире ни разу не слышал.

— Не птица и не зверь, — сказал Фродо. — Это был зов или сигнал, — в крике слова были, хотя я их не понял. У хоббитов таких голосов не бывает.

Все замолчали. Все думали о Всадниках, но языки у них присохли. Было одинаково страшно и оставаться на месте и двигаться дальше; однако рано или поздно надо было идти к Парому по открытой местности, и им показалось, что лучше все-таки скорей, пока светло. Поэтому, еще немного помедлив, они взвалили на плечи мешки и зашагали вперед.

Лес внезапно кончился. Перед ними раскинулись широкие луга. Теперь они поняли, что и вправду взяли слишком круто к югу; вдали слева за равниной угадывались очертания невысокой Брендигорки за Рекой. Осторожно выйдя из-за деревьев, хоббиты почти бегом поспешили через луг.

Вначале боялись: ведь из-под деревьев они вышли, а в поле не спрячешься. Холм, где завтракали, был уже далеко позади. Фродо посмотрел туда, со страхом подумав, что сейчас увидит темный силуэт всадника на гребне, но там никого не было. Солнце вырвалось из облаков и катилось к горизонту. Страх прошел, осталось беспокойство. Но уже показались неподалеку обработанные поля, покосы, ухоженные огороды, изгороди, канавы для поливки… Пейзаж был спокойным и мирным, обычный уголок Хоббитшира. С каждым шагом путники веселели. Лента Реки придвигалась все ближе, а Черные теперь казались призраками, оставшимися позади вместе с лесом. Хоббиты прошли краем большого поля, где росла репа, и подошли к забору с крепкими воротами.

— А я знаю, чье это поле и ворота! — сказал Пин. — Мы на земле старого Мотыля. Там в деревьях его усадьба.

— Час от часу не легче! — произнес Фродо, вдруг испугавшись так, словно Пин объявил, что дорога ведет в логово дракона.

Друзья удивленно воззрились на него.

— Чем тебе старина Мотыль не нравится? — спросил Пин. — Он друг всем Брендибакам. Гоняет тех, кто вторгается в его владения, держит злющих псов, — но тут весь народ такой, граница близко, приходится быть начеку.

— Знаю, — сказал Фродо. — Но все равно, — добавил он со смущенным смешком, — я его боюсь, и его собак тоже. Много лет обходил его усадьбу дальней дорогой. Я ведь рос в Брендихолле и несколько раз попадался, когда лазил к нему за грибами. В последний раз он меня отколотил, а потом показал собакам. «Смотрите, ребята, — сказал он им, — если этот шалопай еще раз сунется на мой участок, можете его съесть. А сейчас — проводите». И они за мной гнались до самого Парома. Мне до сих пор страшно, хотя, я вам скажу, звери свое дело знали и кусаться по-настоящему не стали бы.

Пин рассмеялся.

— Ну вот, самое время все уладить. Особенно, если ты собираешься вернуться жить в Бакленд. Старый Мотыль надежный малый — если не трогать его грибы. Идем по дороге, чтобы не подумал, что мы покушаемся на его собственность. Когда встретим его, говорить буду я. Мерри с ним в дружбе, я частенько с ним здесь бывал.

Они довольно долго шли по дороге, потом увидели за деревьями соломенные крыши большого дома и приусадебных строений. Мотыль, как и Глиноступ из Слупков, и почти все здесь в Топком Доле, жил в доме. Дом у него был кирпичный, а вокруг высокая ограда, как стена. В этой стене открывались еще одни деревянные ворота.

Как только они подошли ближе, раздалось рычание и заливистый лай, потом громкий голос окликнул псов:

— Тяп! Клык! Волк! Вперед!

Фродо и Сэм замерли на месте, а Пин прошел вперед еще несколько шагов. Ворота открылись, три огромных пса вырвались на дорогу и с яростью бросились к путникам. На Пина они не обратили внимания; Сэм прижался к стене, и две собаки, похожие на волков, подозрительно его обнюхали, а когда он попытался шевельнуться, показали зубы; самый крупный и злющий с виду пес встал перед Фродо и зарычал, вздыбив шерсть на загривке.

Из ворот появился широкоплечий коренастый хоббит с круглым краснощеким лицом.

— Привет, привет! Кто вы и зачем сюда пожаловали? — спросил он.

— Добрый день, господин Мотыль! — сказал Пин. Фермер внимательно посмотрел на него.

— Кого я вижу! Это ж малыш Пин — я хотел сказать, господин Перегрин Тук! — воскликнул он, и нахмуренное его лицо расплылось. — Давно я вас не видел, и ваше счастье, что мы знакомы. Я ведь собирался натравить собак на чужака, кем бы он ни был. Сегодня странные дела начали твориться. Мы, конечно, разных бродяг навидались. У самой Реки живем, — продолжал он, качая головой, — но этот был совсем из диковинных краев, я таких никогда не видел. И больше он на мою землю не ступит: помру, а не пущу!

— О ком вы говорите? — спросил Пипин.

— А вы что, не видели? — сказал фермер. — Он совсем недавно поехал отсюда по дороге на дамбу. Очень странный посетитель и вопросы задавал странные. Но, может, вы войдете в дом, и мы обменяемся новостями в более удобной обстановке. У меня немного свежего пива есть, если вы с друзьями не против, господин Тук.

Было ясно, что фермеру хотелось рассказать им больше, но в свое время и так, как ему удобно. Поэтому они приняли приглашение.

— Но собаки?.. — со страхом спросил Фродо.

Фермер засмеялся.

— А они вас не тронут — если я им не прикажу. Сюда, Тяп! Клык! К ноге! — воскликнул он. — К ноге, Волк!

Псы отошли к хозяину, а Фродо и Сэм с облегчением вздохнули, получив свободу. Пипин представил их обоих фермеру.

— Господин Фродо Торбинс, — сказал он. — Вероятно, вы его не помните, но он когда-то жил в Брендихолле.

При имени «Торбинс» фермер вздрогнул и бросил проницательный взгляд на Фродо. На секунду Фродо подумал, что его имя пробудило воспоминание о краденых грибах, и что сейчас собакам прикажут его выпроводить. Но Мотыль взял его за руку.

— Это уж совсем странно! — воскликнул он. — Неужели господин Торбинс? Входите, входите! Надо поговорить.

Они прошли в кухню и уселись у большого камина. Госпожа Мотылиха принесла большой кувшин пива и наполнила четыре объемистые кружки. Пиво было сварено отлично, и Пипин почувствовал себя вознагражденным за то, что не попал в «Золотого Окунька». Сэм цедил пиво недоверчиво. Он не очень верил обитателям других Уделов и не собирался быстро заводить дружбу с тем, кто отколотил его хозяина, пусть даже давным-давно.

После обмена несколькими замечаниями о погоде и видах на урожай Мотыль отставил кружку и оглядел всех гостей по очереди.

— Вот теперь, господин Перегрин, выкладывайте, откуда вы и куда? Не ко мне ли в гости собирались? Тогда как же вы прошли к воротам, что я вас не заметил?

— Правду сказать, нет, — ответил Пипин. — Как вы догадываетесь, мы с другой стороны на вашу дорогу вышли: через поле… Но это все получилось случайно. Мы сбились с направления в лесу, недалеко от Шатровых Полян, старались сократить путь и пройти напрямик к Парому.

— Если вы спешили, то лучше шли бы по дороге, — сказал фермер. — Но это ваше дело. Ходите по моей земле, куда хотите, господин Перегрин, и вы тоже, господин Торбинс, — хотя… вы по-прежнему грибы любите? — он засмеялся. — Да, да, я вас по имени узнал. Помнится, юный Фродо Торбинс был одним из самых отъявленных шалопаев во всем Бакленде. Но я не о грибах хотел сказать. Имя Торбинса я услышал как раз перед вашим приходом. Думаете, о чем меня спрашивал странный чужак?

Фермер помедлил, явно получая удовольствие от того, как они его слушали, потом продолжил:

— Ну так вот, подъехал он на большой черной лошади к воротам, которые как раз были открыты, и от них — прямо к дверям. Сам весь черный, в плаще, капюшон надвинут, словно не хотел, чтобы его узнали. «Чего ему надо в Хоббитшире?» — подумал я. Громадины изредка переходят границу. Но о таких, как этот, я никогда не слыхал. «День добрый! — говорю я, подходя к нему. — Дорога здесь кончается, дальше пути нет, так что куда бы вы ни направлялись, лучше возвращайтесь обратно». Не понравился он мне. А когда Тяп подбежал и разок понюхал, то взвыл как ужаленный, хвост поджал и попятился. Черный сидел тихо-тихо, потом сказал странным голосом: «Я оттуда, — и показал на мои поля. — Ты Торбинса видел?» Тут он ко мне наклонился. Лица не видно, капюшон опущен очень низко. У меня мурашки по спине поползли. Но все равно мне не понравилось: чего он ездит по моей земле без разрешения! «Убирайся! — сказал я, — нет здесь никаких Торбинсов. Ты не в том Уделе. Езжай-ка назад на запад, в Хоббиттаун — и по дороге».

«Торбинс оттуда уехал, — ответил он шепотом. — Он сюда направился. Он уже недалеко. Я хочу его найти. Если он здесь проедет, скажешь? Я привезу золота».

«Не привезешь, — ответил я. — Ты уедешь туда, откуда приехал, только вдвое быстрее. Даю минуту — и зову собак».

Он зашипел, вроде засмеялся. Потом пришпорил коня, чуть на меня не наехал; я успел отскочить, позвал собак, а он тогда развернулся и как молния умчался к дамбе. Ну, что вы на это скажете?

Фродо молчал, глядя на огонь, но думал только об одном: смогут ли они теперь пробраться к Парому?

— Не знаю, что и думать, — произнес он наконец.

— Ну, тогда я скажу, что вам думать, — сказал Мотыль. — Нечего вам было путаться с Хоббиттаунской родней, господин Фродо. Народ там дурной. — Тут Сэм заерзал на табурете и недружелюбно взглянул на Мотыля. — Но вы всегда поступали опрометчиво! Когда я услышал, что вы оторвались от Брендибаков и поехали к старому господину Бильбо, я так и сказал, что нарветесь на неприятности. Помяните мое слово, это все из-за странных дел господина Бильбо. Говорят, что деньги он в чужих краях добыл непонятно как. Может быть, кто-то теперь интересуется, что стало с золотом и драгоценностями, которые, как я слышал, он в Хоббиттауне зарыл?

Фродо ничего не сказал: проницательный Мотыль угадал довольно точно, это его смутило.

— Ну так вот, господин Фродо, — продолжал Мотыль, — я рад, что у вас хватило здравого смысла вернуться в Бакленд. И мой совет: оставайтесь здесь! И не путайтесь с разными чужаками! Друзей здесь найдете. Если кто-нибудь из Черных снова за вами явится, я с ним разделаюсь. Скажу, что вы померли или уехали из Хоббитшира, или что сами захотите. И это почти правда будет: они наверняка не про вас хотят узнать, а про старого господина Бильбо.

— Наверное, вы правы, — сказал Фродо, избегая смотреть фермеру в глаза и поэтому уставившись на огонь.

Мотыль задумчиво окинул его взглядом.

— Да, я вижу, у вас свои соображения есть, — сказал он. — Яснее ясного, что вы тут не случайно оказались в одно время с этим всадником. Мои новости для вас, поди, и не удивление. Если вы желаете оставить то, что вам известно, при себе, спрашивать не буду. Но сдается мне, вы в затруднении. Наверное, думаете, что теперь будет нелегко добраться до Парома и не попасть к этому Черному в лапы?

— Да, я думал как раз об этом, — сказал Фродо. — Но придется все равно идти: сидеть и думать бесполезно. Боюсь, что нам пора прощаться. Большое спасибо за вашу доброту! Я ведь вас и ваших собак больше тридцати лет боялся, господин Мотыль, хотите — смейтесь. Жаль, что мы с вами раньше не подружились. А сейчас расставаться жаль. Но я, может быть, еще вернусь. Когда-нибудь, если удастся.

— Возвращайтесь — гостем будете, — сказал Мотыль. — А пока у меня есть предложение. Скоро солнце зайдет, мы ужинать собираемся, потому что ложимся сразу после заката. Будем рады, если вы с господином Перегрином и всей компанией перекусите с нами!

— Мы тоже были бы рады, — сказал Фродо. — Но боюсь, что нам надо спешить. Мы и так до темноты к Парому не дойдем.

— Да погодите вы! Я не договорил. После ужина я повозочку возьму и довезу вас до парома. И ноги бить вам не придется, и другого беспокойства можно будет избежать.

Фродо с благодарностью принял приглашение — к большой радости Пипина и Сэма. Темнело. Подошли два сына и три дочери Мотыля, на большом столе появился обильный ужин. В кухню принесли свечи, подбросили дров в камин. Мотылиха захлопотала у стола. Пришло еще несколько хоббитов — работники Мотыля. Когда все уселись, за столом оказалось четырнадцать едоков. Пива было много, пища простая и сытная, в том числе громадное блюдо грибов с ветчиной. Собаки, лежа у камина, грызли хрящи и кости.

После ужина фермер взял фонарь и пошел с сыновьями запрягать повозку. Гости вышли во двор в полной темноте. Забросив мешки, они вскарабкались в повозку под тент. Фермер сел за кучера и хлестнул двух крепких пони. Его жена стояла в дверном просвете.

— Ты там поосторожнее, Мотыль! — крикнула она. — Не ввязывайся в разговоры с чужаками, и сразу домой!

— Ладно! — сказал он и выехал за ворота.

Ветер улегся, в прохладной темноте было совершенно тихо — ни звука, ни шелеста. Ехали без фонарей и очень медленно. Через пару миль проселок сбежал в глубокий ров, вылез из него на крутую насыпь, уперся в дамбу и кончился. На дамбе Мотыль сошел с повозки, попробовал вглядеться в темень на севере и на юге, но ничего не увидел. Было по-прежнему очень тихо. Тонкие полосы тумана еле различались над Рекой и ползли вдоль канав по полям.

— Темная будет ночь, — сказал Мотыль. — Но фонари я зажигать не стану, пока домой не поверну. Если кто нагонять нас будет, мы его издалека услышим, а он нас не увидит.

До Парома от усадьбы Мотыля было миль пять. Хоббиты завернулись в плащи, только уши навострили, ловя всякий звук, не похожий на скрип колес и мерный стук копыт пони. Фродо казалось, что повозка движется медленней улитки. Пин рядом с ним клевал носом, Сэм вглядывался в туман.

Вот уже подход к Парому — впереди справа два белых столба. Они словно выросли вдруг из темноты, и фермер Мотыль резко натянул поводья. Повозка заскрипела и остановилась. Хоббиты собирались было вылезти, как вдруг услыхали то, чего все боялись: стук копыт на дороге впереди. Звук приближался.

Мотыль спрыгнул на дорогу, обхватил лошадиные морды и вгляделся в темноту. К ним подъезжал всадник: клик-клак-клок… Клацанье копыт громко разносилось в сыром воздухе.

— Спрячьтесь лучше, господин Фродо, — встревожено сказал Сэм. — Лягте и накройтесь одеялами, а мы этого всадника пошлем, куда надо!

Сэм вылез из повозки и встал рядом с Мотылем. Теперь Всадники подъедут к повозке только через его труп.

Клик-клак, клак-клок… Всадник совсем близко.

— Эй, там! — крикнул фермер. Клацанье копыт прекратилось. В тумане всего в нескольких локтях от них показались очертания всадника в плаще.

— А ну, стой! — окликнул его фермер, бросая поводья Сэму и выходя вперед. — Ни шагу дальше! Что тебе надо и куда едешь?

— Мне нужен господин Торбинс. Вы его не видели? — раздался приглушенный голос, очень похожий на голос Мерри Брендибака. Подъехавший открыл фонарь, его луч упал на удивленное лицо фермера.

— Господин Мерри! — воскликнул он.

— Ну конечно! А вы думали, кто? — сказал, приближаясь, Мерри.

Выехав из тумана, страшный всадник вдруг уменьшился до обычных хоббичьих размеров. Ехал он верхом на пони, а шею до самого носа замотал шарфом, спасаясь от сырости.

Фродо выпрыгнул из повозки ему навстречу.

— Так вот вы, наконец! — сказал Мерри. — Я начал бояться, что вы сегодня не появитесь, и уже собирался вернуться и поужинать, но тут туман упал, и я поехал наперерез, к Слупкам, посмотреть, не упали ли вы где-нибудь в канаву. Чтоб я пропал, понять не могу, откуда вы появились. Где вы их подобрали, господин Мотыль? У себя в утином пруду выловили?

— Нет, я их поймал, когда они в мою усадьбу без спросу забрались, — сказал фермер. — Хотел собаками травить. Но они вам, конечно, все сами расскажут. А вы меня извините, господин Мерри, господин Фродо и все остальные, я уж теперь домой поеду. Как еще стемнеет, моя Мотылиха будет волноваться.

Он развернул повозку на дороге.

— Доброй ночи вам всем, — сказал он. — Чудной сегодня день был, это уж точно. Но все хорошо, что хорошо кончается, хотя это мы с вами скажем, когда до своих дверей доберемся. Не стану отрицать, я буду рад поскорее дома оказаться. — Он зажег фонари и встал в повозке во весь рост. Но вдруг нагнулся и достал из-под сиденья большую корзину. — Совсем забыл, — сказал он. — Госпожа Мотылиха собрала это для господина Торбинса и велела передать ему большой привет!

Они посмотрели, как растворяются в туманной ночи бледные круги света вокруг его фонарей. Вдруг Фродо засмеялся: он унюхал запах грибов из закрытой корзины.

Глава пятая. РАСКРЫТЫЙ ЗАГОВОР.

— Теперь нам лучше бы поскорее под надежной крышей оказаться, — сказал Мерри. — Я понимаю, Фродо, это все забавно, но сейчас некогда, дома разберемся.

Они свернули к Парому. Дорога к нему была прямая, ровная, обложенная крупными белеными камнями. Примерно через сотню ярдов она привела их на берег Реки, к широкому деревянному причалу. Возле него стоял большой бревенчатый Паром. Белые причальные тумбы у края воды освещались двумя фонарями на высоких столбах. Позади на полях туман накрывал даже загородки, но над темной водой плыли лишь тонкие завитки пара, запутываясь в прибрежных камышах; за рекой, казалось, туман редел.

Мерри провел пони по сходням на паром, остальные пошли за ним. Потом Мерри, не спеша, оттолкнулся длинным шестом от берега, и медленный широкий Брендидуим принял их.

Противоположный берег был крутым, сразу от причала вверх вела извилистая тропинка. А дальше белыми и желтыми огоньками светилось множество круглых окон — это поднималась Брендигорка, а в ней — Брендихолл, старинный смайел Брендибаков.

Много лет назад Горхендад Старобэк, глава рода Старобэков, считавшегося одним из древнейших в болотной части Хоббитшира, а может быть, и во всех четырех Уделах, переправился со своим семейством через Реку, которая стала восточной границей, построил Брендихолл, сменил фамилию на «Брендибак» и остался здесь почти полновластным хозяином целого округа. Семья его благополучно множилась при нем и продолжала множиться, когда его не стало, и Брендихолл тоже рос, пока не занял весь нижний ярус холма; в нем было три главных входа, много боковых дверей и около сотни окон. Многочисленные Брендибаки постепенно перекопали, а потом застроили все вокруг.

Так появился Бакленд, густозаселенная полоса земли между Рекой и Старым Лесом, что-то вроде Хоббитской колонии.

Главным поселением стал Бакбург, прилепившийся к высокому берегу Брендидуима и холмам за Брендихоллом.

Народ, живший на Болотах, которые стали называть Топким Долом, сохранил с Брендибаками дружеские отношения, и те, кто живет между Слупками и Ямками, до сих пор признают Деда из Брендихолла за старшего в своей округе. Жители четырех Уделов Хоббитшира, однако, считают Брендибаков чудаками и почти чужеземцами. Вообще-то, они от остальных хоббитов не отличались ничем, кроме одной привычки: любили воду и лодки, а некоторые из них даже умели плавать.

С востока их земли были вначале ничем не защищены, но однажды они посадили там живую изгородь, назвав ее Отпорной Городьбой. С тех пор сменилось много поколений, за Городьбой постоянно ухаживали, теперь она хорошо разрослась в ширину и в высоту. Шла она от самого Брендидуимского Моста, изгибалась большой дугой к востоку и упиралась в Перетопь, где выбегала из Леса и впадала в Брендидуим Ветлянка. Всего в ней было больше двадцати миль. Но, конечно, защита была неполной. Во многих местах к Городьбе вплотную подступал Лес и норовил ее подвинуть. Поэтому с наступлением темноты в Бакленде запирались все двери, что в Хоббитшире было тоже не принято.

Паром медленно пересекал Реку. Все ближе был берег Бакленда. Единственный из всей компании, кто ни разу не бывал за Рекой, Сэм испытывал странное чувство — будто спокойные темные волны, тихо журчащие у борта, разделили его жизнь — позади в тумане осталось его прошлое, впереди были мрачные приключения. Он почесал голову, на мгновение появилась мысль, что хорошо бы господину Фродо оставаться тихо-мирно в Торбе, и тут же пропала.

Четверо хоббитов сошли с парома.

Мерри еще крепил причальный конец, а Пин уже вел пони вверх по тропинке, когда Сэм обернулся, решив последний раз на прощанье посмотреть на Хоббитшир, и сдавленным шепотом произнес:

— Оглянитесь, хозяин! Вам что-нибудь видно?

На дальнем причале под смутными фонарями они различили неясную фигуру: словно черный мешок. Вот он качнулся, двинулся в одну сторону, потом в другую, наклонился, будто рассматривая землю; потом присел и пополз или пошел, согнувшись, назад в туман, за фонари.

— Что за чудо хоббитширское? — воскликнул Мерри.

— Это то, что за нами гонится, — сказал Фродо. — Ничего больше не спрашивай! Скорее отсюда!

Они поспешили по тропе на подъем, а когда оглянулись еще раз, дальнего берега уже не было видно, только туман.

— Какое счастье, что вы не держите лодок на западном берегу! — сказал Фродо. — Лошадь может через реку переправиться?

— В двадцати милях к северу отсюда, по Брендидуимскому Мосту, иначе только вплавь, — ответил Мерри. — Хотя я никогда не слышал, чтобы лошади переплывали Брендидуим. Но при чем здесь лошади?

— Потом скажу. Скорее в дом, там поговорим.

— Ладно! Вы с Пином дорогу знаете. Так что я побыстрее поскачу вперед и скажу Толстику Болджеру, что вы едете. Мы вам ужин приготовим и все такое.

— Мы сегодня рано ужинали, нас Мотыль накормил, — сказал Фродо. — Но можно второй раз.

— Будет вам второй раз! Давай сюда корзину! — сказал Мерри и ускакал в темноту.

До нового дома Фродо в Кричьей Балке от Брендидуима было не близко. Они миновали Брендигорку с Брендихоллом, оставив их слева, и почти пройдя Бакбург, вышли на главный Тракт Бакленда, который вел от Моста на юг. Пройдя по нему полмили к северу, свернули направо на проселок. Еще через пару миль поднялись на холм и опустились вниз.

Наконец, дорога привела их к узкой калитке в плотной живой изгороди. Дома в темноте совсем не было видно — он стоял в глубине, на зеленой площадке, окруженной кольцом низкорослых деревьев, как второй оградой. Фродо выбрал его за то, что он находился в отдалении от поселка и рядом никто не жил. Сюда можно было незаметно прийти и так же незаметно уйти отсюда.

Дом был построен Брендибаками очень давно и предназначался для гостей или тех членов семейства, которым хотелось иногда отдохнуть от вечной суеты и толчеи в Брендихолле. Он строился по старинке и очень напоминал хоббичью нору — длинный, приземистый, без надстроек, с дерновой крышей, круглыми окнами и большой круглой дверью. От калитки к дому по зеленой дорожке они подошли в полной темноте. Из-за ставен не пробивалось ни лучика. Фродо постучал в дверь. Толстик Болджер отворил, — изнутри полился приветливый свет. Быстро проскользнув в дом, они захлопнули дверь, сразу отделившую их от ночи.

— Ну, как тебе здесь? — спросил Мерри, выходя им навстречу. — Мы изо всех сил старались, чтобы сделать все, как дома, хоть времени было мало. Ведь мы с Толстиком только вчера с последним багажом приехали.

Фродо осмотрелся. Было вправду, как дома. Много его любимых вещей — и любимых вещей Бильбо — нашли свои места, как в Торбе, и сразу напомнили ему про старика, так что стало почти больно. Здесь было уютно и спокойно, и ему захотелось на самом деле поселиться в этом тихом уголке навсегда. Казалось нечестным вовлекать друзей в свои неприятности, и он снова подумал, как он скажет им, что должен скоро уходить. И понял, что придется все сказать после ужина перед сном.

— Как мило! — произнес он с усилием, — будто я вообще не переезжал.

Путешественники сбросили мешки на пол и повесили плащи. Мерри провел их в дальний конец коридора и распахнул дверь. Они увидели яркий огонь и клубы пара.

— Банька! — закричал Пин. — Благодетель Мерриадок!

— В каком порядке купаемся? — сказал Фродо. — Сначала старший или самый расторопный? В любом случае вы последний, господин Перегрин.

— Позвольте мне распорядиться получше! — сказал Мерри. — Нельзя начинать новую жизнь в Кричьей Балке со ссоры из-за тазиков. В той комнате три ванных кадушки и полный котел кипятка. И полотенца есть, коврики и мыло. Быстро все туда!

Мерри и Толстик занялись последними приготовлениями к позднему ужину в кухне, расположенной по другую сторону коридора. Из баньки доносился плеск воды, шлепанье, смех и три перебивающие друг друга песни. Вдруг голос Пина взлетел над остальными, и Мерри с Толстиком услышали любимые банные куплеты Бильбо:

     Мы вечерком в пару с дымком      Про баньку теплую споем,      А кто не хочет с нами петь,      Тому не будем воду греть!      Полезен дождик проливной,      Но только банною водой      Усталость можно смыть вполне,      Мочалкой шлепнув по спине!      В жару приятно воду пить,      Приятней пиво в глотку лить,      Но наслажденье от мытья      Милее всякого питья!      Журчат холодные ключи,      Поют фонтаны и ручьи,      Но музыкальней в десять раз      Фонтан воды из ванны в таз!

Тут раздался жуткий плеск и возмущенный крик Фродо: «Тише ты!» — по-видимому, вода из ванны Пина фонтаном выплеснулась на потолок и разлилась по полу.

Мерри подошел к двери баньки.

— Как насчет ужина и кружки пива? — крикнул он.

Фродо вышел в коридор, приглаживая волосы.

— Здесь даже в воздухе так мокро, что я пошел вытираться в кухню, — сказал он.

— Уфф! — сказал Мерри, заглядывая в дверь. На полу все плавало. — Придется тебе это вытирать, а уж потом получишь ужин, Перегрин! Поторопись, ждать не будем!

Ужинали они в кухне, подвинув стол к огню.

— Грибов вы, наверное, больше не хотите? — спросил Толстик без особой надежды.

— Хотим! — закричал Пипин.

— Они мои! — заявил Фродо. — Госпожа Мотылиха, королева среди хозяек, дала их мне! Уберите лапы, я вам сам положу, жадюги!

Хоббиты обожают грибы, превосходя в этом самых отъявленных сластен-громадин. Этим и объяснялись длинные вылазки юного Фродо в известную усадьбу в Топком Доле и справедливый гнев обиженного Мотыля. Но сейчас грибов хватило на всех, даже по хоббичьим аппетитам. Всего другого тоже хватало, так что когда они кончили, даже Толстик вздохнул удовлетворенно. Они отодвинули стол на место и расселись у камина в креслах.

— Уборкой потом займемся, — сказал Мерри. — Теперь рассказывайте! У вас, наверное, были приключения, без меня, даже нечестно. Давайте полный отчет. Больше всего меня интересует, что случилось со стариной Мотылем, почему он так со мной разговаривал. Если бы это было возможно, я бы подумал, что он испугался!

— Мы все испугались, — произнес после паузы Пин, потому что Фродо уставился в огонь и говорить не желал. — Ты бы тоже испугался, если бы за тобой двое суток гнались Черные Всадники.

— Кто они такие?

— Черные, на черных лошадях, — ответил Пин. — Если Фродо хочет молчать, так я все вам расскажу с самого начала.

И он дал полный отчет об их путешествии с момента выхода из Хоббиттауна. Сэм подбадривал его кивками. Фродо молчал.

— Я бы подумал, что ты все выдумал, — сказал Мерри, — если бы сам не видел ту черную тень на причале и не слышал, как странно говорил Мотыль. Что ты об этом скажешь, Фродо?

— Братец Фродо очень скрытным стал, — сказал Пин. — Пора бы ему открыться. Нам пока известны только догадки Мотыля, что дело тут в сокровищах старика Бильбо.

— Это всего лишь догадки! — быстро вставил Фродо. — Мотыль ничего не знает.

— Старина Мотыль хитер, — сказал Мерри. — Лицо у него простодушное, а говорит он не все, что держит в уме. Я слыхал, что он раньше в Старый Лес ходил, и вообще много чего знает. Ты хоть можешь нам сказать, Фродо, верно он догадывается или нет?

— Я думаю, — помедлив, ответил Фродо, — что в определенном смысле верно. Во всем этом есть связь со старым Приключением Бильбо, и Всадники высматривают, а точнее, разыскивают его или меня. Если хотите знать, так я боюсь, что это совсем не шутка, и мне грозит опасность даже здесь. — Он взглянул на окна и стены так, словно боялся, что они сию минуту развалятся.

Друзья смотрели на него молча, но между собой обменялись многозначительными взглядами.

— Вот оно! Сейчас скажет, — прошептал Пин, обращаясь к Мерри. Мерри кивнул.

— Ну, ладно! — сказал, наконец, Фродо, решительно выпрямляясь в кресле. — Не могу больше скрывать. Я должен вам кое-что сказать, только с чего начать — не знаю.

— Давай я тебе помогу, — тихо сказал Мерри. — Скажу кое-что вместо тебя.

— Как так? — сказал удивленно Фродо.

— А вот так, старина Фродо: ты, бедняга, не знаешь, как сказать «до свидания»! Ты ведь собрался уходить из Хоббитшира. Но опасность надвинулась на тебя раньше, чем ты ожидал, и теперь ты намерен удрать, не мешкая. А сам не хочешь. И нам тебя очень жалко.

Фродо открыл рот, потом закрыл. Он так комично удивлялся, что они расхохотались.

— Фродо, старина! — сказал Пин. — Неужели ты в самом деле думал, что всех нас надул? Да тебе на это ни терпенья, ни ума не хватило! Ты с самого апреля собираешься уходить и прощаешься со своими любимыми местами! Мы то и дело слышали: «Увижу ли я когда-нибудь снова эту долину?» и так далее. Притворился, что у тебя деньги кончаются, а любимую Торбу продал этим Сумкинсам А твои секретные разговоры с Гэндальфом!

— Силы небесные! — воскликнул Фродо. — А я думал, что действую умно и осторожно. Что теперь скажет Гэндальф? Значит, весь Хоббитшир судачит про мой отъезд?

— Да нет, что ты! — сказал Мерри. — Об этом не беспокойся. Тайна, конечно, скоро откроется; но пока, мне кажется, о ней знаем одни мы, заговорщики. В конце концов вспомни, что мы тебя знаем, как облупленного, и часто бываем с тобой рядом. Мы научились догадываться, о чем ты думаешь. Я ведь и Бильбо хорошо знал. Сказать правду, я за тобой наблюдать начал, когда он ушел. Я тогда подумал, что рано или поздно ты тоже уйдешь. Я даже ожидал, что ты удерешь раньше, а под конец мы все заволновались. Было бы ужасно, если бы ты вдруг улизнул от нас один, как когда-то он. С весны мы с тебя глаз не спускали и свои планы строили. Тебе от нас так просто не уйти!

— Но я должен уйти, — сказал Фродо. — Изменить ничего нельзя, дорогие мои друзья. Это ужасно для всех нас, но не пытайтесь меня удержать. Раз уж вы о многом догадались, помогите мне вместо этого!

— Ты ничего не понял! — сказал Пин. — Ты должен идти — значит, и мы должны. Мы с Мерри пойдем с тобой. Сэм замечательный малый, ради тебя он прыгнет дракону в глотку, если не споткнется по дороге; но в таком опасном походе тебе мало будет одного спутника.

— Дорогие мои любимые хоббиты! — растрогался Фродо. — Я не могу этого допустить. Я давно все решил. Вы говорите об опасности, но всего вы не понимаете. Это не поход за сокровищами, не Путешествие «Туда и Обратно». Я ведь бегу от одной смертельной опасности навстречу другим, не менее страшным.

— Все мы понимаем, — твердо сказал Мерри. — Поэтому и решили идти с тобой. Мы знаем, что Кольцо — дело нешуточное, и собираемся, как можем, помочь тебе в борьбе с Врагом.

— Кольцо! — выдохнул Фродо, вконец изумившись.

— Ну да, Кольцо, — сказал Мерри. — Глупый хоббит, ты думаешь, что твои друзья ничего не разведали? Я про Кольцо узнал давным-давно, еще до ухода Бильбо, но он его прятал, и я этот секрет никому не выдавал, пока мы не составили Заговор. Я не был знаком с Бильбо так близко, как с тобой, я был слишком молод, а он очень осторожен, — но и он допустил просчет. Хочешь, скажу, как я узнал?

— Выкладывай, — еле слышно произнес Фродо.

— Он себя выдал из-за Сумкинсов, как и следовало ожидать. Однажды, за год до Угощения, я шел по дороге и увидел Бильбо. Вдруг на той же дороге появились С.-Торбинсы и направились к нам. Бильбо замедлил шаг и вдруг — оп-ля! — исчез. Я так удивился, что сам еле успел спрятаться, разумеется, обычным способом: пролез через изгородь в соседнее поле. Оттуда я увидел, как прошли С.-Торбинсы и потом вдруг прямо перед мной снова появился Бильбо. Он что-то положил в карман штанов, и я заметил блеск золота. А потом уж я не зевал. Признаюсь, что стал за ним шпионить. Но ты пойми, как это было интересно, — я ведь мальцом был. И наверное, единственным во всем Хоббитшире, кроме тебя, Фродо, кто видел его секретную Книгу.

— Ты читал его Книгу? — вскричал Фродо. — Силы небесные! Ничего не скроешь!

— Признаюсь, это было небезопасно, — сказал Мерри. — И я только разочек быстро ее просмотрел, еле удалось. Он всегда прятал Книгу. Интересно, что с ней случилось. Я бы хотел еще разок взглянуть. Она у тебя, Фродо?

— Нет. Он ее в Торбе не оставил. Наверное, с собой взял.

— Ну вот, как я уже сказал, — продолжал Мерри, — я держал при себе все, что знал, до нынешней весны, пока не развернулись серьезные события. Тогда мы и составили Заговор. А так как мы тоже не шутили и действовали всерьез, то и в средствах не стеснялись. Ты крепкий орешек, а Гэндальфа еще труднее расколоть. Но если хочешь познакомиться с нашим главным добытчиком сведений, я его покажу.

— Где он? — сказал Фродо, озираясь, словно ожидая, что сейчас из буфета появится зловещая фигура в маске.

— Шаг вперед, Сэм! — сказал Мерри, и Сэм встал, покраснев до ушей. — Вот наш источник! И он, скажу тебе, выдал порядочно, пока его не поймали. А вот после этого он, видимо, считает, что его отпустили под честное слово, и иссяк.

— Сэм!! — воскликнул Фродо, чувствуя, что больше уже ничему не сможет удивиться, и совершенно не в состоянии разобраться, сам-то он зол, обрадован, доволен или одурачен?

— Да, хозяин, я! — сказал Сэм. — Простите, хозяин! Но я ничего плохого не хотел сделать ни вам, господин Фродо, ни господину Гэндальфу. Уж он-то соображает, заметьте, а когда вы сказали «идти мне надо одному», он что сказал? «Нет! Возьми с собой друга, которому доверяешь».

— Но похоже, что мне некому теперь доверять, — сказал Фродо.

Сэм посмотрел на него с несчастным видом.

— Все зависит от того, что тебе от нас надо, — вставил Мерри. — Можешь доверять нам в том смысле, что мы пойдем с тобой в огонь и в воду — до конца. Можешь доверить нам любую свою тайну — сохраним лучше тебя самого. Но не верь, что мы тебя отпустим одного навстречу опасностям и что разрешим тебе удрать, не прощаясь. Мы твои друзья, Фродо. В общем, так. Нам известно почти все, что тебе рассказал Гэндальф. Мы много знаем про Кольцо. Мы страшно боимся — но мы пойдем с тобой, а не возьмешь — пойдем по следу, как собаки.

— В конце концов, хозяин, — добавил Сэм, — надо нам и эльфов послушаться. Гилдор сказал: «Возьми тех, которые согласятся», не станете же вы отрицать?

— Не стану, — сказал Фродо, поглядев на Сэма, который теперь гордо ухмылялся. — Это я отрицать не стану, но теперь если ты даже храпеть будешь, не поверю, что ты спишь по-настоящему. Как дам ногой! Чтобы точнее проверить. А вы, негодяи! — повернулся он к остальным. — Но да хранит вас судьба! — рассмеялся он вдруг. — Сдаюсь! Принимаю совет Гилдора. Если бы опасность не была такой страшной, я бы заплясал от радости. Но все равно, я счастлив, как давно не был. А я так боялся сегодняшнего вечера!

— Браво! Значит, решено! Ура командиру Фродо и его команде! — закричали они и пустились в пляс вокруг него. Мерри и Пин отплясали круг и запели песню, явно сочиненную заранее для этого случая.

Песня была на мотив той, которую пели гномы, отправляясь в Путешествие с Бильбо давным-давно. Слова тоже были похожи:

     Не скажем «прощай» очагам и домам,      Отправимся в путь, чтоб никто не заметил.      Пусть бесится ветер, уйдем на рассвете      За Лес и за Горы, во мглу и туман!      Леса и болота мы смело пройдем,      В Райвендел дойдем через горы и долы —      Где эльфы живут на полянах веселых,—      Но сами не знаем, что будет потом!      За нами смыкается страшная мгла.      Враги впереди, где никто из нас не был.      Дойдем до конца, отдыхая под небом,      Вернемся, когда завершим все дела!      Пусть бесится ветер, уйдем на рассвете,      В дорогу, вперед, — и была ни была!

— Отлично! — сказал Фродо. — Но в таком случае у нас еще куча дел перед тем, как ложиться спать — в последнюю ночь у очага и в доме.

— Но это же были стихи! — сказал Пин. — Ты что, вправду решил выйти до рассвета?

— Еще не знаю, — ответил Фродо. — Я боюсь этих Черных Всадников. Они знают, что я сюда шел, значит, мне опасно здесь задерживаться. Гилдор тоже советовал не ждать. Как бы я хотел увидеть Гэндальфа! Даже Гилдор забеспокоился, когда я сказал, что Гэндальф не пришел. Сейчас все упирается в два вопроса: сколько времени надо Всадникам, чтобы добраться до Бакбурга? И сколько нам надо времени на сборы, то есть как скоро мы можем выйти?

— На второй вопрос отвечаю сразу, — сказал Мерри. — Выйти мы можем через час. Я тут все приготовил. В конюшне за лугом ждут шесть пони, провиант и вещи упакованы, осталось положить немного одежды и скоропортящиеся продукты.

— Да, заговор у вас продуманный, — сказал Фродо. — А что скажете о Всадниках? Можем мы еще денек Гэндальфа ждать или опасно?

— Все зависит от того, что эти Всадники с тобой сделают, если здесь застанут, — ответил Мерри. — Они вполне могли уже добраться до нас, если бы не Городьба. Наверное, их остановили у Северных Ворот, где Городьба доходит до самой воды. Мост они перешли, а через Ворота сторожа их ночью не пустили: силой они почему-то не прорвались. Я думаю, их и днем постараются не пропустить без приказа Деда из Брендихолла. Они наверняка вызовут страх и подозрение. Конечно, если они ударят большой силой, здешние долго не выдержат. А может быть, утром им откроют, хоть они и Черные, ведь будут спрашивать господина Торбинса. Все уже прекрасно знают, что ты возвращаешься в Кричью Балку, чтобы здесь жить.

Некоторое время Фродо сидел задумавшись.

— Вот что я решил, — сказал он наконец. — Выйду завтра, как только светать начнет. Но не по дороге: это еще опаснее, чем здесь оставаться. Если выйду через Северные Ворота, о моем уходе из Бакленда узнают тотчас же, а надо бы это хоть на несколько дней сохранить в тайне. За Мостом и Большим Трактом наверняка будут следить, независимо от того, проберутся Черные в Бакленд или нет. Мы не знаем, сколько Всадников. Может, два, а может, больше. У нас лишь один выход: уйти в совершенно неожиданном направлении.

— Но это значит только через Старый Лес! — в ужасе произнес Толстик. — Как ты мог об этом подумать! Он такой же страшный, как эти Черные Всадники.

— Не совсем такой, — сказал Мерри. — Звучит безнадежно, но Фродо, наверное, прав. Это единственный способ исчезнуть без погони. А если повезет, то мы сразу далеко уйдем.

— В Старом Лесу вам не повезет, — возразил Толстик. — Там еще никому никогда не везло. Вы заблудитесь. Туда никто не ходит.

— Ходят, ходят! — сказал Мерри. — Брендибаки ходят — иногда, если они в ударе. У нас есть туда своя тропа. Фродо по ней один раз ходил, правда, давно. А я — несколько раз: разумеется, днем, когда деревья спят и все спокойно.

— Поступай, как знаешь! — сказал Фредегар. — Я Старого Леса больше всего на свете боюсь. О нем кошмарные истории рассказывают. Но меня не слушают, я же с вами не иду. Иногда я даже очень рад, что остаюсь: когда Гэндальф появится, я скажу ему, что вы наделали; а я уверен, он скоро придет.

Как ни любил Толстик Фродо, но не хотелось ему ни бросать Хоббитшир, ни смотреть, что находится за его границами. Он был родом из Восточного Удела, его семья жила у Брода в Замостье, но сам Толстик ни разу в жизни не переходил через Брендидуимский Мост.

По замыслу заговорщиков, он должен был остаться на месте и отвечать любопытствующим, чтобы они как можно дольше пребывали в уверенности, что господин Торбинс продолжает жить в Кричьей Балке. Он даже привез сюда несколько старых предметов одежды Фродо, чтобы лучше сыграть свою роль. Они не подумали, что эта роль может оказаться самой опасной.

— Отлично! — сказал Фродо, поняв планы друзей. — Мы все равно не смогли бы оставить Гэндальфу записку. Не знаю, умеют ли эти Всадники читать, но я не рискнул бы оставлять ничего написанного, а вдруг они ворвутся в дом и обыщут его? Но если Толстик по собственному желанию остается в обороне, это все решает. Гэндальф знает дорогу и, конечно, придет сюда за нами вдогонку. Значит, я могу прямо с утра идти в Старый Лес!

— И дело с концом! — сказал Пипин. — Но я бы не согласился быть на месте Толстика — сидеть и ждать, пока придут Черные Всадники.

— Смотри, как бы ты в Лесу чего-нибудь не дождался, — сказал Толстик. — Завтра еще до вечера пожалеешь, что не остался со мной.

— Нечего спорить, — сказал Мерри. — Нам еще надо все прибрать, завязать последние узлы и спать лечь. Я вас всех до рассвета разбужу.

Когда Фродо, наконец, лег, заснул он не сразу. Ноги у него болели. Он был рад, что утром поедет верхом. Наконец, сон все-таки его сморил, и ему приснилось, что он смотрит из высокого окна на темное море деревьев, плотно спутавших ветви. Далеко внизу между корней ползали неведомые твари, он их слышал и знал, что они его вынюхивают и рано или поздно обнаружат.

Потом издалека донесся непонятный шум; сначала ему почудилось, будто ветер шумит в листьях огромного Леса; потом он понял, что это не листья, а волны далекого Моря. Он никогда не слышал шум моря в жизни — но во сне этот звук часто тревожил его. Вдруг он оказался один на просторе — не было ни деревьев, ни окна — ничего. Он стоял на плоскогорье, заросшем темным вереском, и в воздухе был незнакомый соленый запах. Подняв глаза, он увидел перед собой стройную белую башню, одиноко стоявшую на высоком скальном гребне. Его охватило желание взобраться на эту башню и увидеть море. Он полез по скале к башне, но вдруг в небе вспыхнул яркий свет и загремел гром.

Глава шестая. СТАРЫЙ ЛЕС.

Фродо проснулся внезапно. В комнате еще было темно. Рядом стоял Мерри, одной рукой держал свечу, а другой барабанил по двери.

— Ну будет тебе! Что случилось? — спросил Фродо, ничего не понимая и вздрагивая со сна.

— Что случилось! — воскликнул Мерри. — Вставать пора. Уже полпятого, туман такой, что ничего не видно. Поднимайся! Сэм готовит завтрак, даже Пипин встал. Я пойду пони седлать и вьючного сюда приведу. Буди лежебоку Толстика! Он должен нас хотя бы проводить, пусть встает.

В шесть часов пятеро хоббитов были готовы. Толстик еще зевал. Тихо, почти крадучись, они вышли из дома. Впереди Мерри вел в поводу навьюченного пони. Мокрые листья на деревьях блестели, с каждой ветки капало. Трава поседела от холодной росы. Было совсем тихо, и дальние звуки слышались очень отчетливо: гомон домашней птицы, стук чьей-то калитки.

Пони стояли в сарае на лугу: небольшие, упитанные и крепкие, каких любят хоббиты; на них нельзя быстро скакать, но они прекрасно выполняют тяжелую работу от зари до зари. Усевшись верхом, путешественники въехали в туман, который потревожено раздвигался перед ними и зловеще смыкался сзади. Ехали медленно и молча. Примерно через час перед ними выросла Городьба. Она была высокая, и с нее свисала паутина в серебряных каплях.

— Как же вы через нее проедете? — спросил Толстик.

— За мной! — сказал Мерри. — Увидишь.

Он свернул вдоль Городьбы влево, и вскоре они подъехали к широкой яме. Городьба обходила ее, изгибаясь внутрь, и недалеко от нее из ямы в землю полого уходил желоб с кирпичной кладкой по бокам. Кладка постепенно становилась выше, желоб превращался в туннель, нырял под Городьбу и выходил в овраг с противоположной стороны.

Толстик придержал пони.

— До свидания, Фродо! — сказал он. — Лучше бы ты в Лес не ходил. Надеюсь, что вас не придется спасать раньше, чем день кончится. Но желаю вам удачи — сегодня и потом!

— Если на моем пути самым страшным окажется Старый Лес, я буду считать, что мне очень повезло, — сказал Фродо. — Скажи Гэндальфу, чтобы спешил на Восточный Тракт: мы скоро на него выйдем и поскачем так быстро, как только сумеем. Прощай!

Остальные тоже закричали «Прощай!», спустились в желоб и скрылись в туннеле. В нем было темно и сыро. В дальнем конце оказались решетчатые ворота из толстых железных брусьев. Мерри слез с пони и отпер их, а когда они все прошли, толкнул двумя руками. Ворота захлопнулись, щелкнул запор. Звук получился зловещим.

— Все! — сказал Мерри. — Вы уже не в Хоббитшире, а на краю Старого Леса.

— А то, что про него рассказывают, правда? — спросил Пин.

— Не знаю, что тебе рассказывали, — ответил Мерри. — Если старые сказки, которыми Толстика няньки пугали, про гоблинов, волков и всякое такое, то неправда. В них я, конечно, не верю. Но Лес этот странный. Все здесь вроде живое, понимает, что вокруг делается, не так, как в Хоббитшире. И деревья здесь не любят пришельцев. Они следят. Обычно они только следят, ничего особенного не делают, во всяком случае, днем, при свете. Иногда какое-нибудь совсем неприветливое ветку сбросит, или корень выставит, или петлю из плюща на тебя закинет. А ночью вещи пострашнее происходят, мне рассказывали. Я здесь после захода солнца был всего раз или два, да и то возле самой Городьбы. Мне показалось, что все деревья перешептываются, сообщают друг другу новости на непонятом языке; и ветви качались и трогали друг друга без всякого ветра. Говорят, что эти деревья ходят, могут окружить чужака и придавить. Однажды давным-давно они в самом деле напали на Городьбу: подошли к ней, вросли в землю рядом, перегибались через нее, спускали ветки наружу. Но хоббиты пришли, порубили сотни деревьев, разложили большой костер и выжгли в Лесу длинную полосу восточнее Городьбы, недалеко отсюда. Лес больше не нападал, но стал еще враждебнее. Там, где был костер, до сих пор просека осталась. На ней ничего не растет.

— Тут только деревья опасные? — спросил Пин.

— Говорят, что в глубине Леса странные твари живут, — сказал Мерри, — не здесь, а подальше. Я их не видел. Но тропы кто-то прокладывает. Когда в Лес входишь, обычно встречаешь тропинки. Но они время от времени передвигаются и странно переплетаются. Тут близко начинается довольно широкая тропа к Паленой Просеке, примерно в том направлении, куда нам надо, на восток и чуть-чуть к северу. Она старая и недавно еще была. Попробую разыскать.

Хоббиты ехали по оврагу, оставив позади ворота туннеля. Начавшаяся в дальнем конце оврага еле заметная тропинка вывела их на уровень Леса, локтей на сто выше Городьбы, и, заведя под деревья, пропала. Впереди были только деревья, стволы всех размеров без числа: прямые и кривые, толстые и тонкие, гладкие и обросшие ветками, серые или зеленоватые от мха; на многих рос отвратительный скользкий лишайник.

Один Мерри из всех бодрился.

— Ты лучше ищи свою тропу! — сказал ему Фродо. — А вы все не разбредайтесь и старайтесь не забывать, в какой стороне была Городьба.

Они пробирались между деревьями, пони осторожно трусили сзади, переступая через корни и стараясь за них не цепляться. Подлеска в этом Лесу не было. Чем дальше, тем выше, темнее и гуще становились деревья. Было тихо, лишь иногда с замерших листьев падали тяжелые капли. Вдруг все ветви зашевелились и словно зашептались, но тут же опять замерли, а путники почувствовали, что за ними неодобрительно следят. Это чувство не ослабевало, а наоборот, становилось острее, — их окружало не просто недоверие, а враждебность. Они стали ловить себя на том, что сами то и дело оглядываются и косятся через плечо, словно ожидая внезапного удара.

Никакой тропы по-прежнему не было. Деревья словно загораживали путь. Вдруг Пин не выдержал и закричал:

— Ой-ой-ой! Я вам ничего не сделаю! Пропустите, пустите меня!

Остальные замерли на месте; но крик затих, будто отрезанный плотным занавесом. Лес даже эхом не ответил, только еще сдвинулся и как будто стал внимательнее.

— На твоем месте я бы не орал, — сказал Мерри. — От этого больше вреда, чем пользы.

Фродо уже не верил, что они найдут дорогу, и начал сомневаться, имел ли он право вести друзей в этот гнусный Лес.

Мерри растерянно оглядывался по сторонам, похоже, потеряв направление. Это заметил Пин.

— Тебе не очень много времени потребовалось, чтобы нас завести! — сказал он.

Но в этот момент Мерри облегченно присвистнул и показал вперед.

— Ага! — сказал он. — Деревья-то и вправду передвигаются. Впереди Паленая Просека — во всяком случае, я так думаю, а тропа совсем в сторону ушла!

Под деревьями становилось светлее. Вдруг они расступились, выпустив путешественников на большую круглую поляну. Над ними оказалось ярко-синее небо, и они удивились, потому что под крышей Леса не заметили ни рассвета, ни того, как поднялся туман. Солнце было еще недостаточно высоко, чтобы осветить всю Просеку, и только обливало первыми лучами верхушки деревьев. По краям поляны листья на них росли гуще и были зеленее, чем в глубине Леса, так что Просека была словно обнесена стеной. На ней деревья не росли, только жесткие травы с торчащими стеблями сухого болиголова, лесной петрушки, огневицы, уже рассыпающей семена, густой крапивы и чертополоха. Но после сумрачной чащи хоббитам показалось, что они попали в радостный сад.

Приободрившись, они с надеждой поглядели на светлое небо. За просекой в стене деревьев открывался проход, достаточно широкий и, похоже, не очень мрачный, хотя местами над ним нависали темные ветви. По нему они снова въехали в Лес. Все еще продолжая подыматься в гору, двигались они теперь быстрее и чувствовали себя несколько бодрей, надеясь, что Лес все-таки сжалился над ними и теперь пропустит беспрепятственно.

Но вскоре им стало жарко и душно. Деревья с обеих сторон все теснее подходили к тропе, и впереди почти ничего нельзя было разглядеть. Путники почувствовали, как Злая Воля Леса с новой силой давит их. Лошадки осторожно ступали по прошлогодним листьям, изредка спотыкаясь, натыкаясь на скрытые корни, но каждый шорох и стук копыт в мертвой тишине отдавался в ушах оглушительно громко.

Фродо попробовал запеть, чтобы поднять настроение товарищей, но выдавил из горла лишь сиплый шепот, мало похожий на песню:

     О путник, в сумрачной тени      В душе надежду сохрани!      Засилью темному лесов      Придет конец в конце концов.      Увидишь солнца путь дневной,      Закат, восход над головой —      Начнутся дни и дни пройдут,      Леса погибнут и падут…

Последнее слово растворилось в тишине. Воздух был тяжелый, слова в нем не склеивались друг с другом. Большая ветка с треском отвалилась от дерева и упала на тропу позади них. Перед ними Лес будто сдвинулся, преграждая дорогу.

— Не нравится им твоя песня про конец и гибель. Кончай петь. Давайте доберемся до края, выйдем из этого Леса, а потом обернемся и пропоем все это хором! — сказал Мерри.

Он старался говорить повеселее, чтобы даже если кто-то прислушивается, не выдать страха. Остальные подавленно молчали. Фродо чувствовал на сердце огромную тяжесть и с каждым шагом все больше укорял себя за то, что повел их в этот зловещий Лес. Он уже собирался остановиться и предложить им вернуться, если это еще возможно, как вдруг события приняли другой оборот. Тропа перестала подниматься, пошла почти ровно. Темные деревья расступились, впереди обозначился прямой проход. Перед ними в некотором отдалении виднелась зеленая верхушка холма, выступавшая из Леса, словно лысая голова. Похоже, что тропа вела прямо туда.

Хоббиты заспешили, обрадованные, что скоро смогут подняться над Лесом и хоть так ненадолго выберутся из него. Тропа нырнула вниз, потом стала подниматься, действительно привела к холму, вышла из-под деревьев и затерялась в траве. Лес, росший вокруг холма, был похож на буйную шевелюру вокруг бритой макушки.

Хоббиты повели пони вверх, кругами вокруг холма. На верхушке они огляделись. Вокруг них туман почти рассеялся, только лежал еще лохмотьями и полосами на юге и поднимался, как белый пар, из глубокой ложбины, рассекавшей Лес.

— Вон полоска Ветлянки, — сказал Мерри, указывая рукой. — Она течет с Могильников на юго-запад, через самую чащу, а потом впадает в Брендидуим. Туда нам совсем не надо! Говорят, что Долина Ветлянки — самое коварное место во всем Лесу, оттуда все его колдовство исходит.

Друзья посмотрели в направлении, которое показывал Мерри, но ничего не увидели, кроме тумана над влажной низиной, за которым пропала южная часть Леса.

Солнце припекало. Наверное, было уже около одиннадцати. Осенняя дымка по-прежнему застилала горизонт со всех сторон. На западе они не могли различить ни Городьбы, ни долины Брендидуима над нею. На севере, как они ни вглядывались, не видели ничего похожего на полосу Большого Восточного Тракта, к которому стремились. Юго-восточный склон холма круто уходил вниз, в деревья, словно был берегом острова, поднимавшегося из зеленого моря, а они сидели над этим морем на высокой горе.

Они отдохнули и перекусили. Когда солнце поднялось в зенит, туман ненадолго прорвался, и на востоке за Лесом на горизонте стали различимы круглые серо-зеленые головы Могильников. Это их немного обрадовало, потому что приятно было увидеть своими глазами, что Старый Лес хоть где-то, пусть и далеко, но кончается. Однако идти в ту сторону им совсем не хотелось, ибо Могильники в хоббичьих преданиях окружала такая же недобрая слава, как и Лес.

Наконец, они собрались с духом и тронулись в дальнейший путь. Тропа, которая привела их на холм, на вершине прерывалась, потом начиналась снова с северной стороны. Но не успели они далеко по ней пройти, как поняли, что она явно заворачивает вправо. Потом начался крутой спуск, и они догадались, что идут теперь к долине Ветлянки, совсем не туда, куда хотели. Хоббиты остановились, посовещались и решили сойти с неверной тропы и пойти прямо через Лес на север, потому что, хотя дороги сейчас не было видно, она все равно была там и не очень далеко. Земля в том направлении казалась суше, а деревья — реже, и вместо дубов, ясеней и каких-то странных неведомых пород там росли, в основном, знакомые сосны и ели.

Сначала они, похоже, шли в правильную сторону и довольно быстро, хотя, когда им удавалось увидеть сквозь листву солнце, они чувствовали, что все-таки отклоняются к востоку. Вскоре деревья снова зажали тропу, причем именно там, где издали казались реже. Земля вдруг пошла складками, похожими на вмятины от великанских повозок или следы древних дорог. Колеи и рытвины почему-то шли не вдоль их пути, а постоянно пересекали его, так что путникам то и дело приходилось спускаться, продираться сквозь репейники и снова подниматься, что было очень утомительно и трудно для лошадок. Спускаясь в очередной овраг, они каждый раз обнаруживали, что самые густые заросли репьев, терновника и других колючек оказываются слева, и выбраться можно, лишь взяв правее и пройдя некоторое время по дну. А выбираясь, замечали, что деревья смыкаются все гуще, в Лесу становится все темнее, искать дорогу на север трудней и трудней, словно их нарочно вынуждают идти вправо и вниз.

Через пару часов они совершенно потеряли направление, знали только, что давно идут не к северу. Их кто-то вел, и они шли: на восток, на юг, не из Леса, а в самое его сердце. День уже подходил к концу, когда они с трудом спустились в особенно глубокий и широкий овраг. Его склоны заросли колючками и были настолько круты, что вылезти из него вместе с пони не было никакой возможности. Осталось одно: идти по дну вдоль вниз. Почва вскоре стала мягкой, кое-где из-под ног выбивались родники. Потом рядом с ними заструился ручей, местами прячась в напоенной им же траве. Овраг становился все глубже, ручей шире и сильнее. Вот он уже с громким шумом покатился совсем круто вниз, а высоко над ним ветви деревьев плотно сомкнулись. Путники оказались как бы в темной трубе.

Вдруг им в глаза ударил свет — Лес открыл ворота на крутой прибрежный склон. Под ними была широкая полоса камышей и трав, дремлющих в теплом свете послеполуденного солнца, за камышами — темная ленивая река, дальше — почти такой же крутой противоположный берег. Вода в реке была бурой, а вокруг росли ивы: старые ивы стояли по берегам, поваленные ивовые стволы лежали наполовину в воде, местами перегораживая поток, над водой протягивались друг к другу ивовые ветки, по воде плыли тысячи желтеющих ивовых листьев. Увядшие листья сыпались с ветвей, ветер носил их над долиной, ивовые ветки скрипели, а снизу, отвечая им, шелестели камыши.

— Ну вот, я, кажется, понял, где мы! — сказал Мерри. — Мы пришли в противоположную сторону. Это — река Ветлянка! Схожу на разведку.

Он выбежал из оврага в солнечный свет и скрылся в высокой траве. Через некоторое время он вернулся и доложил, что между обрывом и рекой земля твердая.

— Больше того, — сказал он. — Там вдоль реки есть что-то вроде тропы. Если мы сейчас пойдем по ней влево, то в конце концов должны будем выйти из Леса где-то на востоке.

— Может быть, — сказал Пин. — А если эта дорожка не ведет дальше, а попросту обрывается в какой-нибудь трясине? Как ты думаешь, кто ее вытоптал и для чего? Думаешь, специально из вежливости для нас? Не верю я ни этому Лесу, ни тому, кто тут живет, и мне начинает казаться, что все, что о нем рассказывают, — правда. Ты хоть приблизительно догадываешься, как долго мы прошагаем на восток?

— Нет, — ответил Мерри. — Понятия не имею. Не знаю, сколько отсюда до устья, не знаю, кто тут может ходить так часто, что получилась дорожка, но другой дороги не вижу, и похоже, что ее нет.

Делать было нечего, один за другим хоббиты поехали за Мерри на тропу. Трава здесь росла так буйно, что некоторые стебли торчали выше голов невысокликов, но тропа оказалась достаточно широкой и удобной, ибо вилась по сухому грунту, петляла и юлила, огибая топи. Время от времени ее пересекали ручейки, сбегавшие в Ветлянку с лесных холмов, но через них были аккуратно проложены бревна или вязанки хвороста.

Становилось очень жарко. Хоббитов донимали бесчисленные рои мух и мошек, назойливо жужжавших в ушах. Солнце жгло спины. Наконец, они вошли в зыбкую тень: над тропой потянулись толстые серые ветки. Им уже давно каждый шаг давался с трудом. Словно из земли выползала дремотная лень, обволакивала их, склеивала веки, связывала ноги.

У Фродо голова падала на грудь, он остановился. Идущий впереди Пин упал на колени. Фродо услышал голос Мерри:

— Ну и что? Никуда не пойду, пока не отдохну. Надо поспать… Под ивами у воды свежее, там мух меньше…

Фродо охватило нехорошее предчувствие.

— Очнитесь! — воскликнул он. — Сейчас нельзя спать. Сначала надо отойти от Леса!..

Но остальные засыпали на ходу, и им было уже все равно. Сэм бессмысленно хлопал глазами и зевал.

Вдруг Фродо сам почувствовал, что не может больше сопротивляться. В голове у него помутилось, он словно поплыл куда-то. Мухи перестали жужжать. Только нежный шорох, еле улавливаемый ухом, слабое трепыхание листьев, песня шепотом, полуголос-полушелест в ветвях. Хоббит с трудом поднял тяжелые веки и увидел над собой огромную старую иву, седую от паутины. Она была чудовищно велика. Длинные перепутанные ветви, словно серые руки с длинными пальцами, тянулись вниз. Неровный бугристый ствол в глубоких трещинах таинственно поскрипывал при движении веток. Дрожание листьев на фоне неба слепило солнечной рябью. Фродо опрокинулся на траву и остался лежать под деревом, где упал.

Мерри с Пином дотащились до дерева и тоже опустились возле него, прислонившись к стволу возле призывно скрипящих трещин. Они последний раз подняли глаза к желто-зеленой листве, шевелящейся и шуршащей в паутине света, и закрыли их под тихую песню-шепот, в которой даже слова были — что-то про прохладу воды и про сон. И они уснули, убаюканные колыханием ветвей, у ног громадного серого дерева.

Фродо некоторое время лежал, борясь со сном, потом с усилием поднялся на ноги. Его охватило неодолимое желание подойти к прохладной воде.

— Подожди меня, Сэм, — пробормотал он. — Надо ноги… окунуть, минуту…

В полудреме он поплелся к берегу, туда, где из воды высовывались толстые, скользкие, шишковатые корни ивы, словно одеревеневшие драконы, подлетевшие к воде напиться и уменьшенные непонятным колдовством. Хоббит сел на один из них, опустил ноги в прохладную бурую воду — и сразу заснул, опершись спиной о ствол.

Сэм сел, почесал в затылке и зевнул, чуть не разорвав рот. Смутная тревога не давала ему спать. Полдень давно прошел, а они все не просыпаются. Ему стало страшно.

— Они не только от солнца и от жары, — сказал он себе. — Не нравится мне это дерево, не верю я ему. В ясный день распелось про воду и про сон! Так не пойдет!

Он с трудом встал и пошел посмотреть, что делают пони. Увидел, что два из них далеко ушли, догнал, вернул к остальным и вдруг услышал два странных звука: один громкий, другой слабый, но отчетливый. Один — будто что-то тяжелое шлепнулось в воду, другой — как щелчок замка, когда дверь закрывают осторожно и быстро.

Сэм помчался к реке и увидел Фродо уже в воде у самого берега. Большой корень обхватил его и пригибал все ниже, а он не сопротивлялся. Сэм схватил его за куртку и вытащил из-под корня, а потом с большим трудом выволок на дорожку подальше от воды. Здесь Фродо почти сразу проснулся, очнулся и закашлялся, отплевываясь.

— Знаешь, Сэм, — произнес он наконец, — противное дерево столкнуло меня в воду! Я это почувствовал. Большой корень меня обхватил и нагнул.

— Вам, наверное, все приснилось, господин Фродо, — сказал Сэм. — Не надо было на корень садиться, если уж спать хотелось.

— А где остальные? — спросил Фродо. — Интересно, что им снится.

Они обошли дерево кругом, и тут Сэм понял, какой щелчок он слышал! Пин пропал. Трещина, у которой он лег, сомкнулась, так что и щелочки не осталось, а Мерри был зажат в другой трещине: голова и полтуловища в стволе, ноги наружу.

Сначала Фродо с Сэмом принялись лупить кулаками по стволу в том месте, где был Пин. Потом в отчаянии попытались раздвинуть трещину, в которой был зажат бедняга Мерри. Бесполезно.

— Какой ужас! — вне себя закричал Фродо. — Зачем мы только пошли в этот жуткий Лес? Лучше бы мы остались в Кричьей Балке!

Он стал колотить по стволу ногами, не жалея пяток. Еле заметная дрожь прошла по стволу, ветви встрепенулись, и листья вновь зашелестели, на этот раз с тихим злорадством, будто усмехались.

— У нас в багаже случайно топора нет, хозяин? — спросил Сэм.

— Я взял маленький топорик щепки рубить, — сказал Фродо. — Но что толку?

— Постойте! — воскликнул Сэм, которого слово щепки натолкнуло на новую мысль. — Можно попробовать огнем!

— Можно, — с сомнением сказал Фродо. — Но так можно Пина внутри живьем зажарить.

— Надо хоть бы напугать это дерево или сделать ему больно для начала, — зло сказал Сэм. — Если оно их не выпустит, я его все равно повалю, даже если зубами грызть придется!

Вдвоем они быстро набрали сухой травы, листьев, кусочков коры, веточек, накололи щепок и сложили это все под ивой с противоположной стороны от пленников. Как только Сэм высек искру, сухая трава вспыхнула, и дымное пламя взметнулось вверх. Затрещал сушняк в костре. Огненные язычки лизнули сморщенную кору древнего дерева и обожгли его. Вся ива задрожала. Листья над головами хоббитов от боли и злости зашипели, точно змеи. Мерри громко закричал, а из глубины дерева послышался приглушенный вопль Пина.

— Погасите! Погасите! — кричал Мерри. — Если не погасите, она меня пополам раздавит! Она так сказала!

— Кто? Что? — закричал Фродо, бросаясь к другой стороне ивы.

— Погасите! Погасите! — умолял Мерри.

Ветки ивы стали яростно раскачиваться. Раздался шумящий свист, от ивы поднялся ветер и всколыхнул ветви всех растущих рядом деревьев, словно хоббиты бросили камень в тихую дрему речной долины, и теперь гнев кругами расходился по ней, захватывая Лес. Сэм ногами разбросал костерок и вытоптал искры. А Фродо, не соображая, почему он это делает и на что надеется, побежал по тропе с криком:

— На помощь! На помощь!

Он почти не слышал себя. Тонкий пронзительный голосок уносил поднятый ивой ветер, заглушал ропот листвы. Слова гасли, не успев сорваться с губ. Ему стало отчаянно страшно: он терял рассудок.

И вдруг он остановился. Ему показалось, что на крик ответили. Ответ послышался сзади, из глубины Леса. Он повернулся, прислушался и понял, что не ошибся: там кто-то пел. Громкий радостный голос с бархатными нотками беспечно распевал какую-то чепуху:

     Хой-дол! Динга-дон! Волглый Лог долог!      Прыг-скок, дилин-дон, ин-трав долы!      Дон-дон, Том Бом, Бомбадил веселый!..

Наполовину с надеждой, наполовину со страхом перед неизвестностью, Фродо и Сэм замерли. Вдруг длинная цепочка несусветицы превратилась в песню со словами. Голос стал громче и яснее.

     Эй-гей, веселый дол! Дорогой да вечный!      Ветерки, как перышки, и скворушка беспечный!      Вниз, вниз, да на холм — а там у порога      В солнце вся, ждет звезд, смотрит на дорогу      Золотинка, Дочь Реки, стройная лозинка,      Чистая, как родничок, светлая росинка!      Старый Том Бомбадил — к ней домой вприпрыжку      Пук кувшинок несет. Как поет — слышишь?      Хей-дол! Динга-дон! Дол да лес за долом!      Золотинка-ягодка, вечерок веселый!      Ива, старая карга, великан патлатый,      Ну-ка, корни подбери, день идет к закату!      Том с кувшинками спешит — хоп-ля-ля! — вприпрыжку,      Хей-дол! Динга-дон! Как поет — слышишь?

Фродо и Сэм стояли и слушали, как завороженные. Ветер иссяк. Листья снова молча обвисли на оцепеневших ветвях. Раздался новый взрыв песни, потом вдруг, подпрыгивая, словно пританцовывая, над камышами появилась старая мятая шляпа с высокой тульей и длинным синим пером за лентой. Шляпа еще разок подпрыгнула, и появился, как им показалось, человек. Он был гораздо выше и крупнее хоббита, хотя немного меньше Громадины, но шума от него было столько же, он оглушительно топал толстыми ногами в больших желтых башмаках, приминая траву, как бык по дороге на водопой. На нем был голубой кафтан, половину которого закрывала длинная темно-каштановая борода. Глаза были светло-голубые, лицо красное, как спелое яблоко, все в веселых морщинках. В руках он держал большой лист, на котором, как на подносе, лежал пук белых лилий и кувшинок.

— Помогите! — закричали Фродо и Сэм, подбегая к нему и протягивая руки.

— Ну-ну! Спокойней! — воскликнул бородач, поднимая руку, и они замерли на месте. — Вы куда, малыши, для чего кричать-то? Разбежались, ишь вы, пыхтите, словно чайники! Вы меня знаете? Я Том Бомбадил. Выкладывайте, что за беда. Том спешит. Не ломайте мои лилии!

— Моих друзей схватила ива! — в отчаянии воскликнул Фродо.

— Господин Мерри там в трещине. Она его зажала! — закричал Сэм.

— Что? — вскричал, подпрыгивая, Том Бомбадил. — Старуха Ива? И все? Это поправимо. Есть у меня для нее песенка. Ах эта Старая! Да я ей сердцевину заморожу! Не будет вести себя, как следует, корни отпою, чтоб поотвалились. Такой ветер подниму, что ветки вместе с листьями облетят! Ах она Старая!

Он бережно опустил свои лилии на траву и пошел к дереву. Оттуда еще торчали ноги Мерри — только ноги, дерево уже затащило его глубже. Том прижал губы к трещине и тихо что-то пропел. Слов его они не поняли, но Мерри явно оживился и дрыгнул ногами. Том отскочил, отломил свисавшую ветку и ударил иву по стволу, приговаривая:

— Выпускай-ка их, Старуха, слушай Бомбадила! Воду пей, землю ешь, набирайся силы, просыпаться нечего, Старая Карга! Спать давно пора!

Потом он схватил за ноги Мерри и вытащил его из внезапно раздавшейся трещины. С громким скрипом и треском раскрылась вторая трещина, и из нее выскочил Пин, словно ему дали пинка. Потом обе трещины, громко хлопнув, закрылись. По дереву от корней до макушки пробежала дрожь, и стало тихо.

— Спасибо! — сказали хоббиты по очереди.

Том Бомбадил расхохотался.

— Ладно, малыши! — сказал он, наклоняясь и заглядывая каждому в лицо. — Пойдете ко мне домой! На столе уже, наверное, стоят сливки с медом, белый хлеб и масло. И Золотинка ждет. На вопросы я вам за ужином отвечу, а сейчас — быстрей за мной! Наступает вечер!

Он подхватил с земли свои лилии, махнул рукой, приглашая следовать за ним, и, пританцовывая и подпрыгивая, помчался по тропе к востоку, громко распевая.

Удивленные до бесконечности и несказанно обрадованные, хоббиты без единого слова побежали за ним. Но куда им было с ним тягаться! Том вскоре исчез, песня его слышалась все тише и дальше. Но вдруг его голос снова приблизился, раздалось громогласное «Эге-гей!» и продолжение песни:

     Прыг, прыг, малыши, вдоль Ветлянки-речки!      Том отправится вперед и засветит свечки.      Солнце скатится на запад, пойдете на ощупь;      Дверь откроется, когда лягут тени Ночи,      Желтый свет из двери во тьме замерцает —      Шелест Черной Ольхи пусть вас не пугает,      Ивы больше вы не бойтесь, ни корней, ни веток —      Хей-дол, там Том будет ждать со светом!

Больше хоббиты ничего не услышали. Почти сразу же солнце закатилось за деревья. Они представили, как оно сейчас бросает косые лучи на реку Брендидуим, как одно за другим светятся окна Брендихолла на Брендигорке. А здесь перед ними ложились длинные тени, над тропой нависали темные ветки, по сторонам встали грозные стволы. Белый туман поднимался от реки, запутываясь в корнях прибрежных деревьев. Прямо от земли у них под ногами поднимался пар. Сумерки сгущались.

Они с трудом угадывали тропу и очень устали. Ноги словно свинцом налились. Непонятные вкрадчивые звуки слышались из кустов и камышей со всех сторон. А когда они поднимали глаза вверх, к бледному вечернему небу, то видели странные рожи, которые кривились в темных ветках и усмехались им с крайних деревьев мрачного Леса. Им начинало казаться, что все вокруг ненастоящее и они, спотыкаясь, бредут в зловещем сне, после которого не наступит пробуждение.

Ноги почти перестали их слушаться, когда они заметили, что земля под ними потихоньку поднимается. Река замурлыкала, зажурчала по камням, и они различили в темноте белую пену маленького водопадика. Деревья внезапно кончились, туман прервался. Они вышли из леса на широкий луг. Речка здесь превратилась в веселый тонкий ручеек, который поблескивал под звездами, уже высыпавшими на небосвод.

Трава под ногами стала мягкой и короткой, словно ее подстригали. Деревья и кусты на окраине Леса позади стояли очень ровно, как подрезанные ножницами. Дорожка была уже гладкой, ровной, обложенной камнями по сторонам. Она вилась, как улитка, на горку, где на серебристой под звездным светом траве стоял дом с освещенными окнами. Тропка весело подбежала к дому.

За ним серым гребнем вставала невысокая обнаженная вершина, а дальше — темные силуэты Могильников на фоне ночного неба на востоке.

Все поспешили вперед, хоббиты и пони. Половина усталости прошла, половины страхов как не бывало.

Навстречу им выкатилась песня:

     Хей-дол! Динга-дон!      Эгей, веселей, прыг-да-скок, ребятки!      Пони, хоббиты, сюда! В гости к нам идите!      Будем вместе песни петь, будем веселиться!

А потом прозвенел другой голос, чистый, юный и вечный, как весна, как радостно поющая вода в горах, сбежавшая в ночь из яркого утра:

     Будем вместе песни петь! Начинайте песню      О луне, тумане, звездах, солнце в поднебесье!      О дождях и светлых тучах, почках и росинках,      Пойте с Томом Бомбадилом вместе с Золотинкой!      Ветер склоны овевает, вереск на вершинах,      Камыши в речных затонах, лилии в долинах!

Под эту песню хоббиты встали на пороге, и золотой свет облил их.

Глава седьмая. В ДОМЕ ТОМА БОМБАДИЛА.

Четыре хоббита перешагнули широкий каменный порог и остановились, хлопая глазами, — они попали в залитую светом длинную комнату. Несколько ламп свисало с потолочных балок, а на темном полированном столе горело множество высоких желтых свечей.

В дальнем конце комнаты лицом к двери в кресле сидела женщина. Длинные золотистые волосы струились по плечам; платье на ней было зеленое-зеленое с серебристыми искрами, как молодой тростник в росе, а пояс золотой, в форме цепочки из узких листьев. В широких глиняных сосудах у ее ног плавали белые водяные лилии и кувшинки, так что, казалось, она сидит посреди пруда.

— Входите, добрые гости! — сказала она, и хоббиты сразу узнали только что слышанный серебряный голос.

Они сделали несколько робких шагов вперед и принялись низко кланяться, чувствуя странную неловкость, словно постучались в сельский дом попросить напиться, а дверь им открыла юная и прекрасная эльфийская королева. Но прежде чем они успели сказать хоть слово, она легко вскочила и, смеясь, устремилась к ним, пробежав, кажется, прямо по кувшинкам. Легким ветерком в цветущих прибрежных травах прошуршало ее платье.

— Будьте как дома, милые гости! — сказала женщина, беря Фродо за руку. — Смейтесь и веселитесь! Я Золотинка, Дочь Реки!

Потом она легким шагом прошла мимо них, закрыла дверь, встала к ней спиной, раскинув белые руки.

— Не пустим Ночь! — сказала она. — Вы, наверное, еще боитесь темных теней, глубоких вод, тумана и не укрощенных лесных жителей. Не бойтесь! Нынешнюю ночь вы проведете под кровом Тома Бомбадила.

Хоббиты восхищенно смотрели на нее; она как бы в ответ одарила улыбкой каждого.

— Прекрасная госпожа Золотинка! — произнес, наконец, Фродо, чувствуя непонятную приподнятость. Он стоял, очарованный ее голосом почти так, как раньше, когда слушал песни эльфов. Но не совсем так: радость была не такой острой, и не такой длительной, и не такой возвышенной, однако глубже и понятнее смертному сердцу. Голос был удивительный и незнакомый, но не чужой.

— Милая госпожа! — повторил Фродо. — Так вот откуда радость в песнях, которые мы слышали! Теперь мне понятно:

     Золотинка, Дочь Реки, стройная лозинка!      Чистая, как родничок, светлая росинка!      Ты весна, и лето ты, и весна снова,      Ветерок над водопадом, смех листвы веселый…

Фродо вдруг замолчал, запнувшись, сам себе удивляясь, что заговорил такими словами, но Золотинка весело рассмеялась.

— Добро пожаловать! — сказала она. — Я не знала, что в Хоббитшире живут такие речистые хоббиты. Но вижу, что ты — Друг Эльфов. Об этом говорит свет в твоих глазах и звук твоего голоса. Я рада веселой встрече. Усаживайтесь теперь и ждите хозяина дома! Он сейчас придет. Он с вашими лошадками, они тоже устали.

Хоббиты с облегчением сели на низкие плетеные стулья, а Золотинка принялась хлопотать у стола. Они не сводили с нее глаз, потому что вид стройной легкой фигурки и ловких движений наполнял их тихим весельем. Где-то за стенами дома звучала песня. Среди всяких припевок вроде «Динга-дон», «Том-бом» и «Хей-дол» время от времени повторялось:

— Старый Том Бомбадил — дружок Золотинки! В голубой одет кафтан и желтые ботинки!..

— Прекрасная госпожа, — робко открыл рот Фродо. — Не сочти глупой мою просьбу, скажи, кто на самом деле Том Бомбадил?

— Том Бомбадил — это он и есть, — с улыбкой ответила Золотинка, на мгновение отрываясь от дел.

Фродо вопросительно смотрел на нее.

— Он такой, каким ты его видишь, — ответила Золотинка на его взгляд. — Хозяин Леса, Вод и Холмов.

— Значит, ему принадлежит весь этот удивительный край?

— О нет, — ответила Золотинка, и ее улыбка пропала. — Это было бы слишком тяжелое бремя, — добавила она тихо, только для себя. И продолжила: — Деревья, трава, все, что растет и живет на этой земле, принадлежит само себе. Том Бомбадил здесь просто Хозяин. Никто не догнал Тома, никто не помешал ему ходить по лесу, плавать по воде, прыгать по горам, днем и ночью он свободен. Он здесь Хозяин. Страх ему неведом.

Растворилась дверь, и вошел Том Бомбадил. Шляпу он снял, на его густых каштановых волосах красовался венок из осенних листьев. Смеясь, подошел он к Золотинке и взял ее за руку.

— Вот моя красивая хозяюшка! — сказал он, обратившись с поклоном к хоббитам. — Вот моя Золотинка в серебристой зелени и в цветах! Стол накрыт? Ух, здесь желтые сливки и медвяные соты, белый хлеб с маслом, сыр, молоко, свежая зелень, спелые ягоды! Всем хватит? Ужин готов?

— Ужин готов, — сказала Золотинка. — Но, кажется, гости не готовы?

Том прихлопнул в ладоши и воскликнул:

— Том, Том! Гости устали, как же ты забыл? Идемте, мои веселенькие, освежитесь у Тома! Снимете пыльные плащи, смоете грязь и усталость, расчешете спутанные волосы!

Он открыл небольшую дверь, и они последовали за ним по короткому коридору, за угол, пока не оказались в низкой комнате с покатым потолком (видимо, пристройке к северной части дома). Стен из гладкого камня почти не было видно, они были завешаны зелеными ковриками и желтыми шторами. Плиточный пол был засыпан свежей мятой. Под одной стеной лежало четыре толстых тюфяка, а на них — снежно-белые одеяла. Под другой стеной стояла длинная лавка, а на ней — глиняные миски и кувшины с холодной и горячей водой — на выбор. Возле каждой постели были приготовлены мягкие зеленые домашние туфли.

Вскоре, умытые и свежие, хоббиты уже сидели за столом, по двое с каждой стороны, а Золотинка и хозяин дома — по концам. Ужин был веселый и долгий.

Четверо хоббитов ели так, как могут есть только голодные хоббиты, и удивительно, что еды всем хватило. Напиток, налитый в кубки, был похож на чистую холодную воду, но он разогревал душу, как вино, и выпускал голос на волю, словно птицу. Гости даже не заметили, как начали петь, и пение им показалось таким же естественным, как обычный разговор.

Наконец, Том с Золотинкой встали и быстро убрали со стола. Гостям велели сидеть тихо, и они остались в уютных креслах, положив усталые ноги на подставленные скамеечки. В большой печи пылал огонь, распространяя приятный запах, будто в него бросили ветки яблони. Когда все было прибрано, свет погашен, за исключением одной лампы и двух свечей на полке по бокам от печки, Золотинка со свечой встала перед ними и пожелала каждому доброй ночи и крепкого сна.

— Отдыхайте спокойно до утра! — сказала она. — Не бойтесь ночных шумов! Ничто не проникнет сквозь двери и окна, только лунный и звездный свет и ветер с гор! Спокойной ночи!

Она вышла из комнаты, лишь платье ее замерцало, прошуршав, и шаги прозвучали, как журчанье тихого ручья, скатившегося с холма по прохладным камням в ночной тишине.

Том еще немного посидел с гостями молча, но хотя у каждого на языке было множество вопросов, никто не осмелился раскрыть рот. Сон уже смыкал им веки. В конце концов Фродо решился:

— Господин, ты услышал наш призыв о помощи или тебя в нужный момент привел к нам случай?

Том вздрогнул, будто его разбудили.

— Что? — спросил он. — Слышал ваш призыв? Нет, не слышал. Я был занят песней. Случай привел меня к вам, если вы это зовете случаем. Я не собирался туда идти, хотя я вас ждал. Мы слышали о том, что вы пройдете, и узнали, что вы заблудились. Мы догадались, что вы скоро спуститесь к воде, ведь все дороги ведут вниз к Ветлянке. Старуха-Ива сладко поет, малышам трудно вырваться из ее пут. У Тома там было дело, безотлагательное поручение.

Том склонил голову, будто опять начал засыпать, а потом тихо-тихо запел-замурлыкал с полузакрытыми глазами:

     У меня заданье было — собирать кувшинки.      Листья с лилиями любит моя Золотинка.      Их всегда она спасает от морозов снежных,      Чтоб цвели до весны у ног ее нежных.      Каждый год я отправляюсь за последним цветом      К темной заводи Ветлянки на закате лета.      Дольше всех они цветут в этой тайной заводи…      Там впервые Дочь Реки Тому показалась:      Золотая Ягодка в камышах сидела.      Сердце билось у нее, и слаще птички пела…

Тут он приоткрыл глаза и неожиданно сверкнул ими на хоббитов, как двумя ярко-синими озёрами:

     Ну, а вам повезло: больше Том не будет      По болотам бродить — пусть зима их студит!      Возле Ивы до весны не увидишь Тома.      Старый год кончается, новый — встретим дома.      А веселой весной проверим тропинки.      Чтоб могла прийти купаться в речке Золотинка.

Том замолчал. Но у Фродо был готов еще один вопрос, который он просто не мог не задать.

— Расскажи нам про Старую Иву, господин, — попросил он. — Что это за дерево? Я никогда ничего подобного не видел и не слышал.

— Нет! — закричали одновременно Мерри и Пипин, вскакивая. — Только не сейчас! Не перед сном!

— Правильно, — сказал Старый Том. — Есть вещи, о которых в темноте говорить вредно. Ночью надо отдыхать, а не сказки слушать, их оставьте до утра, а сами — на подушки. Чтоб ни Ивы не боялись, ни ночного шума, я со свечкой прямо в спальню сам провожу вас.

С этими словами он погасил лампу, взял свечи в обе руки и отвел хоббитов к постелям. Тюфяки и подушки были мягкие, как пух, одеяла — из белой шерсти. Не успели невысоклики натянуть их на себя, как уже все крепко спали.

Сначала в глухой ночи Фродо спал, словно лежал в черной бездне без света. Потом в его сне встал молодой месяц. В слабом свете перед ним возникла черная стена скал, и в ней темная арка, как большие ворота. Потом его будто подняло и понесло над стеной, и он увидел, что горы, образующие ее, окружают плоскую равнину, в середине которой каменной иглой стоит башня, непохожая на рукотворную. На верхушке башни он увидел фигуру, напоминавшую человека. Месяц, поднимаясь еще выше, казалось, завис ненадолго у человека над головой и осветил седые волосы, которые шевелил ветер. С темной равнины взвились жуткие крики и злобный вой множества волков. Вдруг месяц прикрыла тень больших крыльев. Старец поднял руки, и от посоха в его руке брызнул свет. Огромный орел подхватил и унес его с башни, твари внизу завопили, волки взвыли громче. Потом зашумел сильный ветер, донесся гром копыт: с востока, с востока, с востока… «Черные Всадники!» — подумал Фродо, просыпаясь и продолжая почти наяву слышать стук копыт. И усомнился в том, что ему хватит храбрости уйти из этих надежных стен. Он долго лежал, не двигаясь и вслушиваясь в ночь: но все было тихо, и наконец он повернулся на бок и снова заснул; но проблуждав до утра среди незначащих сновидений, не запомнил ни одного из них.

Рядом с ним спал Пипин, и сны у него были сначала легкие и приятные, но вдруг что-то в них переменилось, и он почти проснулся и вскрикнул, а может быть, ему только показалось, что он кричал, и показалось, что он слышал звук, который нарушил предыдущий сон: «Скр-р-рип», — будто ветки на ветру скрипят и скребутся в дом, их пальцы ощупывают стены и стучат в окна: «Скр-р-рип, тук-тук, скр-р-рип…». Он попробовал вспомнить, не растут ли ивы возле дома, а потом ему показалось, что это вовсе не дом, а дупло старого дерева, и он там один, и слышит жуткий, сухой, скрипучий смех, это Ива над ним смеется. Он даже сел в постели, но тюфяк мягко пружинил, подушка была теплой, и в ушах у него зазвучали слова: «…а сами — на подушки! Чтоб ни Ивы не боялись, ни ночного шума…» Он откинулся назад на подушку и заснул до утра.

Мерри посреди мирного сна вдруг услышал плеск воды: сначала вода текла спокойно, потом неудержимым потоком, потом окружила весь дом темным безбрежным озером, бурлила под окнами, вскидывалась волнами, поднималась все выше… «Я утону, — думал Мерри. — Сейчас утону. Вода попадет внутрь, и я утону». Ему показалось, что он уже лежит в мягкой скользкой тине, и он вскинулся так резко, что спрыгнул с постели и оказался ногами на прохладном каменном полу. Тут он вспомнил, где находится, и лег назад в постель, причем в ушах его, — а, может быть, только в памяти, — зазвенели слова Золотинки: «Ничто не проникнет сквозь двери и окна, только лунный и звездный свет и ветер с гор». Нежный ветерок шевельнул занавески у форточки. Мерри глубоко вздохнул, лег и уснул снова.

Сэм проспал всю ночь, как бревно, в блаженном покое (если бревно способно чувствовать блаженство).

Проснулись они все четверо сразу, в ярком утреннем свете. Том, свистя, как скворец, ходил по комнате. Услышав, что они шевелятся, он хлопнул в ладоши и закричал:

— Хей! Дол-динга-дон! Вставайте, малыши-крепыши!

Потом отдернул желтые занавески, и оказалось, что за ними были окна: одно на восток, другое на запад. Хоббиты бодро вскочили, Фродо подбежал к восточному окну и увидел огород, седой от росы. Он думал, что увидит густые травы со следами конских копыт, а перед ним были жерди, оплетенные фасолью. Только далеко за изгородью, на горизонте, на фоне утренней зари торчал серый купол холма. Утро было неяркое, плавал туман, Желтое Светило с трудом пробивалось на востоке сквозь набухшие влагой облака, валявшиеся по всему небу, словно клочья нечесаной серой шерсти с багровым отсветом по краям. Небо предвещало дождь, но день начинался не очень хмуро, а красные огоньки цветов фасоли блестели в зеленой влажной листве.

Пипин выглянул из западного окна. Там тучи были плотнее и сверху казались покатой серой крышей. Лес под ней почти пропал. Длинной полосой светлого пара, в которой плавали перья облаков, проглядывала долина реки Ветлянки. Под стеной дома слева с горы сбегал ручеек, а от него вправо — начиналась живая изгородь с белыми цветами в серебристых паутинках, а за ней торчала низкая трава, посеребренная росой. Внутри изгороди были цветочные клумбы. Ивы нигде поблизости не росли.

— Доброе утро, веселые друзья! — кричал Том, широко распахивая западное окно. В комнату ворвался прохладный воздух с запахом дождя. — Солнца сегодня будет немного, если я не ошибаюсь. Я с утра на ногах, много обошел, прыгал по холмам с рассвета. Песней под окном я разбудил Золотинку; но вас, хоббитов, рано ничем не разбудишь. Ночью в темноте малыши просыпаются, а после рассвета спят! Динга-дон-дилло! Вставайте радоваться, крепыши! Забудьте про ночные шумы, динга-дон, дери-дол-динго! Если быстро встанете, найдете завтрак на столе, а проспите — ешьте травку с дождевой водой!

Не надо, наверное, сомневаться в том, что хотя в угрозах Тома не слышалось серьезных нот, хоббиты поторопились, а потом, усевшись за стол, не встали, пока пустых мисок на нем не стало больше, чем полных. Ни Том, ни Золотинка за стол не сели. Было слышно как Том носится по дому, гремит посудой в кухне, топает вверх-вниз по лестницам, поет то в доме, то во дворе. Открытое окно столовой выходило на запад, в туманную долину. С соломенной кровли капало. Еще до того, как они кончили завтрак, облака и туманы слились в одну сплошную крышу, и вдруг ровные седые струи дождя спокойно потекли на землю, сплошным пологом занавесив Лес.

Хоббиты выглянули в окно и услышали, как в шум ливня вплетается песня Золотинки, словно тоже льется прямо с неба. Они слышали чистый голос, отдельные слова — и поняли, что она поет песню долгожданного дождя, нежно ласкающего сухие холмы, рассказывает сказку Реки, рождающейся из горного источника и бегущей в далекое Море. Хоббиты радостно слушали, Фродо веселел сердцем, благословляя добрую погоду за то, что она задерживает их. Мысль об уходе давила его с самого пробуждения, но сегодня можно было остаться здесь.

Западный ветер усиливался, тучи сгущались, все чаще дождевые потоки обливали лысые вершинки холмов. Из окон ничего не было видно за стеной дождя. Фродо стоял в открытых дверях и смотрел, как белая меловая дорожка становится молочной речкой и с бульканьем течет в долину.

Из-за угла дома рысью выбежал Том Бомбадил, размахивая руками, словно раздвигая дождь, — и в самом деле, когда он перепрыгнул порог, то оказался почти сухим, только башмаки мокрые. Он их снял и поставил на печку в уголок. Потом сел в самое большое кресло и подозвал хоббитов.

— Сегодня у Золотинки годовая уборка, — сказал он, — и осенняя стирка. Для хоббитов мокровато — отдыхайте, пока можете. Лучшее время для беседы, для длинных историй, вопросов и ответов. Том начнет рассказывать — слушайте!

И рассказал он им много замечательных историй, то будто разговаривая сам с собой, то вдруг взглядывая на них светло-голубыми глазами из-под густых бровей, то переходя на песню, а иногда вскакивая с кресла и приплясывая по комнате. Он рассказал им о пчелах и цветах, о повадках деревьев, о странных лесных тварях, о созданиях добрых и злых, дружественных и враждебных, жестоких и ласковых, о тайнах густых чащоб.

Они слушали и начинали понимать жизнь Леса, отдельную, ни на что не похожую, где все было на своем месте, а они вторглись незваными чужаками. В рассказ Тома то и дело входила Старая Ива, Фродо теперь узнал о ней все, что хотел знать, и даже больше, но это знание не успокаивало и не радовало. Слова Тома обнажали сердца деревьев и их мысли, чаще всего темные и странные, исполненные ненавистью ко всему, что может свободно ходить по земле, ползать, летать, грызть, ломать, рубить, жечь: деревья мстили разрушителям и захватчикам.

Этот Лес недаром звался Старым; он таким и был: последний бастион некогда огромных лесов. В нем еще жили, старея медленно, как горы, праотцы деревьев, помнящие времена, когда они были здесь полными хозяевами. За бесчисленные годы в них выросла гордыня, укоренилась злобная мудрость. Но не было дерева опаснее Старой Ивы; сердцевина ее сгнила, но вместе с зеленью она каждый год наливалась силой; она была коварна и повелевала ветрами; ее песни и ее мысли проникали в самые глухие углы Леса по обеим сторонам Реки; серый алчный дух, зарываясь в землю сетью тонких и длинных корней, тянул из нее новую силу и питал ею бесчисленные руки ветвей, жадными пальцами хватающие даже воздух. Ей покорились почти все деревья Леса, от Городьбы до Могильников.

Вдруг Том оставил Лес в покое, и его рассказ поскакал вверх по течению молодого ручья, через водопадики, по пене и пузырям веселой воды, катящейся по старым камням с трещинами, заросшими влажным мхом, по лужайкам с мелкими цветами, до самых Могильников.

Они услышали о Великих Могильниках, зеленых холмах, увенчанных каменными кольцами, глубоких пустотах под курганами. Блеяли отары овец. Воздвигались зеленые валы и белые стены. На высотах вырастали крепости. Сражались между собой Короли малых государств, и огонь юного Солнца отражался в багровых клинках нововыкованных жадных мечей. Победы сменялись поражениями; рушились башни, пылали крепости, и пламя поднималось до небес. Золото копилось в усыпальницах Королей и Королев, закрывались Каменные двери, а над всем этим вырастала трава. Овцы паслись на курганах и щипали траву, а потом снова ничего не было, кроме пустой земли.

Из дальнего Мрака явилась Черная Тень, и кости зашевелились в Могилах. Умертвия бродили в пустотах под холмами, звеня кольцами на холодных пальцах и золотыми цепями в ночном ветре. Каменные кольца на вершинах, давно вросшие в землю, оскаливались в лунном свете, как выщербленные зубы.

Хоббитам стало страшно. В Хоббитшир доходили легенды об Умертвиях из Могильников далеко за Лесом. Но хоббиты не любили их слушать даже возле уютного камина. И вдруг эти четверо сразу подумали о том, что заслоняла от них радость дружественного очага: дом Бомбадила стоит совсем рядом с ужасными Могильниками. Они потеряли нить рассказа и зашевелились, с тревогой взглядывая друг на друга.

Когда они снова стали слушать, Том уже блуждал в неведомых им землях и Незапамятных Временах, когда мир был шире и Море омывало западные берега; а он уходил все дальше, глубже во Время, и пел о древних звездах, под которыми проснулись первые Эльфийские Властители.

Вдруг он замолчал и головой качнул, словно засыпая. Хоббиты заворожено сидели на своих местах, и им казалось, что под чарами слов затих ветер, высохли дождевые облака, сгинул день, и Тьма простерлась от востока до запада, и было лишь темное небо и свет мириадов белых звезд.

Прошло ли утро и настал вечер того же дня, или миновало много дней, Фродо не мог сказать. Он не чувствовал ни голода, ни усталости, только изумлялся. Его окружало молчание неба, и звезды светили в окно. Вдруг он испугался огромной тишины и сквозь изумление и страх проговорил:

— Кто ты, Господин?

— А? Что? — сказал Том, встрепенувшись и блеснув глазами в полутьме. — Ты же знаешь, как меня зовут, — вот и ответ… Скажи, кто ты, один, сам по себе и безымянный?.. Но ты молод, а я стар. Старейший я, вот кто. Запомните, друзья: Том был здесь раньше реки и деревьев; Том помнит первые капли дождя и первый желудь. Он протаптывал здесь тропы раньше Громадин и видел, как пришли невысоклики. Он был здесь раньше Королей и их могил, и Умертвий. Когда эльфы проходили на запад, Том уже был здесь, он был здесь до того, как моря изменили берега… Он знал Тьму под звездами, когда в ней не было страха, — до того, как из-за Пределов Мира пришел Черный Властелин.

Словно тень пронеслась за окнами, и взгляды хоббитов потянулись туда. Когда они обернулись к двери, там стояла Золотинка в ореоле света. Она держала свечу, заслоняя ее рукой от сквозняка, и свет проходил сквозь руку, как луч солнца сквозь белую раковину.

— Дождь кончился, — сказала она. — Обновленные воды бегут с холма под звездами. Давайте смеяться и радоваться!

— Давайте поедим и выпьем! — воскликнул Том. — Долгие рассказы вызывают жажду. И легко проголодаться, если долго слушать, — все утро, день и вечер!

С этими словами он вскочил с кресла, в одном прыжке схватил свечу с камина и зажег ее от свечи Золотинки, протанцевал вокруг стола и вдруг пропрыгал через дверь в коридор и скрылся. Так же быстро вернувшись, он принес большой поднос со снедью и вместе с Золотинкой быстро накрыл стол. А хоббитам было удивительно весело: так хороша и грациозна была Золотинка и так забавно приплясывал Том.

И вместе с тем казалось, что они плетут узор одного танца — не мешая друг другу, из комнаты в комнату и вокруг стола. На столе молниеносно появились блюда и тарелки, еда, питье и свет. Желтые и белые свечи отражались в темной столешнице. Том поклонился гостям.

— Ужин готов, — сказала Золотинка, и тут хоббиты увидели, что платье на ней серебряное, с белым поясом, а туфли словно из рыбьей чешуи. Том был весь в голубом, цвета омытых дождем незабудок, и в зеленых носках.

Ужин был еще лучше, чем предыдущий. Зачарованные рассказами Тома, хоббиты забыли о еде, и, наверное, продолжай он говорить, пропустили бы не одну трапезу, но теперь, когда перед ними был накрытый стол, им показалось, что они неделю не ели. Направив все внимание на важное дело, они довольно долго не пели и даже не разговаривали. Но когда животы у них наполнились, настроение поднялось, их голоса и смех радостно зазвенели.

После ужина Золотинка спела вместе с ними много песен, которые весело начинались на вершинах холмов и мягко скатывались в тишину и молчание, и в молчании они мысленно видели бездонные озера и огромные реки; в них отражалось небо, и звезды в глубине сияли ярко, как алмазы. Потом она, как и вчера, пожелала каждому из них доброй ночи и ушла, оставив их у очага. Но Том, казалось, спать не собирался и засыпал их вопросами.

Оказалось, что он многое знает о них и об их семьях, и почти обо всех событиях в Хоббитшире с таких времен, о которых хоббиты сами почти не помнят. Это их уже не удивило; но он не скрыл, что многое узнал от фермера Мотыля, которого, по-видимому, считал более значительной фигурой, чем они думали.

— Он ходит по земле и чувствует ее пальцами, — сказал Том. — Большой толк в нем есть, и глядит он в оба!

Ясно было, что и с эльфами Том знается, и оказалось, что каким-то образом, наверное, через Гилдора, до него дошла весть о побеге Фродо. Том так много знал и так хитроумно выспрашивал, что Фродо не заметил, как рассказал ему про Бильбо, свои надежды и страхи больше, чем даже Гэндальфу. Том кивал головой, а когда услышал про Всадников, сверкнул глазами.

— Покажи-ка мне драгоценное Кольцо! — вдруг произнес он в середине разговора, и Фродо, удивляясь самому себе, вытянул из кармана цепочку, отцепил Кольцо и тут же протянул Тому. Оно, казалось, расплылось в его большой смуглой руке. Потом он вдруг приложил его к глазу и рассмеялся. Вид был забавный и почему-то тревожный: блестящий голубой глаз в ярко-золотом ободке. Потом Том надел Кольцо на мизинец и поднес к свече. Сначала хоббиты не заметили ничего странного, потом ахнули: Том не собирался исчезать! Он снова засмеялся, винтом подбросил Кольцо вверх — оно блеснуло и исчезло. Фродо вскрикнул, а Том перегнулся через стол и с улыбкой протянул ему его.

Фродо внимательно и с подозрением осмотрел Кольцо (словно оно побывало в руках у фокусника).

Кольцо было то же самое, во всяком случае, на вид и на вес: ибо оно всегда казалось Фродо очень тяжелым, когда он брал его в руку. Но почему-то захотелось проверить. Наверное, хоббит был несколько раздосадован тем, что Том так легкомысленно отнесся к вещи, которую даже Гэндальф считал такой значительной.

Фродо подождал подходящего момента, и когда разговор возобновился и Том рассказывал смешные истории о нелепых повадках барсуков, он незаметно сунул палец в Кольцо. Мерри повернулся в его сторону, раскрыл рот, чтобы что-то сказать, вздрогнул и подавил восклицание. Фродо по-своему обрадовался: Кольцо его собственное, потому что Мерри таращит глаза на его стул, а его, значит, не видит. Он встал и тихо направился от печки к наружной двери.

— Эй, ты! — воскликнул Том, устремляя на него явно видящий взгляд блестящих глаз. — Эй, Фродо, куда пошел? Старый Бомбадил еще не ослеп. Снимай Кольцо, без него твоя рука честнее! Вернись, кончай игру и сядь рядом со мной. Поговорим еще немножко и подумаем о завтрашнем утре. Том расскажет, где дорога, чтобы вам не плутать!

Фродо засмеялся (стараясь не расстраиваться), снял Кольцо и сел на место. Том предсказал им назавтра солнечный день и веселое утро и пожелал надеяться на удачу. Но посоветовал выйти пораньше, потому что погоду в здешних местах даже Том не мог узнать заранее, она иногда менялась чаще, чем он успевал сменить куртку.

— Я не хозяин Погоды, — сказал он. — Ни одному двуногому она не подчиняется.

По его совету они решили направиться из его дома почти прямо к северу, по западному краю Могильных Холмов, — местность здесь была ровнее, и можно было надеяться за день добраться до Большого Восточного Тракта, не подходя к самым страшным Могильникам. Том убеждал их не бояться, но при этом не совать нос куда не следует.

— Идите по зеленой траве. Не шутите со старыми камнями, не заходите в жилища холодных Умертвий. Это позволено лишь сильным, у кого сердце не дрогнет!

Это он повторил несколько раз. Посоветовал обходить Могильники с запада, если уж придется идти мимо них. И заставил выучить песню-призыв на случай, если уж им не повезет и они попадут в беду или неприятности:

     Гей, Том, друг Том, Том Бомбадил!      Мы в беде, нас услышь, поспеши, приди!      Камышом, ивняком, лесом, полем, водой.      Сквозь огонь, в ясный день и в туман под луной!

Когда они пропели ее всю вслед за ним, он, смеясь, похлопал каждого по плечу, взял свечи и отвел их в спальню.

Глава восьмая. МГЛА НАД МОГИЛЬНИКАМИ.

В эту ночь не было никакого шума. Но под утро, то ли во сне, то ли при пробуждении, он и сам не мог сказать, Фродо послышался нежный напев, словно неяркий свет из-за серой завесы дождя; напев зазвучал громче — завеса стала вдруг стеклянно-серебряной, отодвинулась, — и перед ним открылась зеленая земля под лучами встающего солнца.

Видение растаяло, Фродо проснулся. Том уже был здесь, свистел, словно целое дерево, полное птиц; косые лучи солнца падали на холм и в открытое окно. Снаружи все было зеленым и светло-золотистым.

После завтрака, за который они снова сели без хозяев, они приготовились прощаться. На сердце легла тень, хотя трудно было печалиться в такое утро: прохладное, ясное, чистое, под светло-голубым осенним небом. Легкий ветерок нес свежесть с северо-запада. Обычно медлительные хоббичьи пони резво взбрыкивали, фыркали и всем видом выражали нетерпение. Том вышел из дому, взмахнул шляпой и заплясал у порога, желая хоббитам поскорее садиться в седла и побыстрее ехать.

Они отъехали по тропке, начинавшейся за домом и шедшей наискось к северному краю гребня холма. Перед последним крутым участком они спешились и повели пони в поводу, и тут Фродо вдруг остановился.

— Золотинка! — воскликнул он. — Красавица в зеленом и серебряном! Мы с ней не простились, мы ее даже не видели с вечера!

Он так расстроился, что повернул назад, но в это мгновение сверху звонким ручейком скатилась песня.

Там она стояла, на самом гребне, и жестом звала их.

Ее волосы развевались на ветру, блестели под лучами солнца. На росистой траве у нее под ногами играли солнечные блики, и она танцевала, будто плескалась в зеленом ручье.

Хоббиты быстро преодолели последний подъем и, запыхавшись, встали рядом с ней, а когда отдышались, принялись кланяться. Золотинка остановила их и сделала знак рукой, чтобы они подняли глаза и посмотрели вокруг. И вот они стояли на вершине холма и смотрели на широкий мир в блеске утра. Воздух был чист настолько же, насколько он был туманен, когда они так же стояли на лысом холме в Лесу. Сейчас они видели и его между темными деревьями на западе. Земля там вздыбилась множеством поросших лесом холмистых гребней, зеленых, бурых и желтых под осенним солнцем. За ними пряталась долина Брендидуима. На юге, за Ветлянкой, далеко-далеко, словно бледное стекло, поблескивал он, делая большую петлю в болотистой долине и унося свои воды в неведомые хоббитам земли. На севере, где местность постепенно снижалась, за холмами, лежала серо-буро-зеленая равнина, пропадая вдали, словно постепенно растворяясь. На востоке торчали Могильники, конца им не было видно, а совсем далёко на горизонте в небе еле намечались белые зубцы, напоминающие хоббитам о забытых сказках про дальние высокие горы.

Хоббиты глубоко вдохнули свежий воздух, и им показалось, что сейчас они смогут дойти куда захотят, стоит лишь несколько раз шагнуть в нужную сторону. Казалось малодушием долго трястись на пони по краю Могильных Холмов к Тракту, когда можно было прыгнуть прямо через них, как Том.

Золотинка заговорила и вернула их к действительности.

— Теперь спешите, добрые гости! — сказала она. — Не отклоняйтесь от цели! На север, с ветром в левый висок, и пусть легкими будут ваши шаги! Торопитесь, пока светит солнце!

А Фродо она сказала:

— Прощай, Друг Эльфов! Это была веселая встреча!

Фродо не нашелся, что ответить. Он низко поклонился, сел на пони и медленно затрусил по пологому склону. Его друзья последовали за ним. Дом Тома Бомбадила, речная Долина и Старый Лес остались позади за гребнем.

В ложбинах между холмами было тепло и сыро; сильно и сладко пахли травы. Под первым холмом путники оглянулись и увидели Золотинку, маленькую и тонкую на фоне неба, как цветок на стебельке, освещенный солнцем. Стояла она неподвижно, протягивая к ним руки, а потом что-то крикнула, подняла руку, повернулась — и скрылась за гребнем.

Ехали они извилистыми тропами по ложбинам меж холмами, огибая одно зеленое подножие за другим, объезжая длинные отроги больших холмов и поднимаясь на гладкие бока маленьких, чтобы тут же спуститься в новую ложбину. Они не видели ни деревьев, ни ручьев: это было царство трав и короткого пружинистого мха; стояла тишина, только ветер, слабея, негромко шептался с травой и вверху раздавались одинокие крики незнакомых птиц. Солнце постепенно поднималось, становилось жарко. Ветра они уже почти не чувствовали, даже въезжая на холмы.

Когда с одного из них ненадолго открылся вид на запад, им показалось, что дальний лес дымится, будто вчерашний дождь поднимается паром от земли, травы и листьев. Вокруг них теперь плотной тенью стоял темный туман, горизонта видно не было, а небо было тяжелым, как горячая синяя крышка.

Примерно в полдень они въехали на холм с широкой плоской вершиной, напоминавшей мелкое блюдце с зелеными краями. Воздух здесь был недвижим, а небо, казалось, висело совсем низко. Они пересекли «блюдце» и посмотрели на север. Настроение у них поднялось, потому что они поняли, что проехали больше, чем ожидали. В колеблющемся душном воздухе расстояние определить было, конечно, трудно, но в том, что Могильники скоро кончатся, сомнений не было. Перед ними на север тянулась длинная ложбина, кончавшаяся просветом между двумя крутыми холмами. За ними, похоже, начиналась равнина. И прямо на севере была еле заметная темная полоса.

— Это деревья вдоль дороги, — сказал Мерри. — От самого Моста тянутся на много гонов. Говорят, их в Незапамятные Времена посадили.

— Замечательно! — сказал Фродо. — Если мы за вторые полдня пройдем столько же, сколько за утро, то до заката выберемся из Могильников и успеем найти место для ночлега.

Но еще не кончив говорить, он бросил взгляд на восток и увидел, что холмы с той стороны выше и словно смотрят на них сверху вниз; все их верхушки кончались зелеными куполами, а на некоторых торчали камни, словно сломанные зубы из зеленых челюстей.

Зрелище это почему-то вселяло тревогу, так что они отвернулись от него и вернулись в середину «блюдца». Там торчал одинокий камень, он был высок, но тени не отбрасывал, ибо солнце стояло как раз над ним. Был он бесформенным и одновременно казался значительным — не то краеугольный камень, не то указатель, не то предупреждающий знак. Полдневный час беды не обещал, а хоббиты проголодались, так что сели под камнем, прислонившись к нему спинами с восточной стороны. Как ни палило солнце, у него не хватало силы согреть камень, он приятно холодил спины. Они вытащили из мешков еду и питье и устроили полдник под открытым небом. Лучше быть не могло. Еда была «с Холма»: Том снабдил их как следует, чтобы на целый день хватило. Расседланные пони бродили неподалеку по траве.

Езда по неровной местности, сытная еда, теплое солнце, запах трав, более долгий, чем надо, отдых, лежа на спине, вытянув ноги и уткнув носы в небо, — из-за этого, пожалуй, все и случилось. Короче, они проснулись внезапно и с нехорошим чувством, сразу вспомнив, что спать не собирались. Лежать было неудобно, камень остыл и отбрасывал длинную бледную тень через их головы на восток. Водянисто-желтое расплывчатое солнце пробивалось сквозь туман над западным краем «блюдца», в котором они лежали. С севера, с юга, с востока курган был обложен плотным холодным туманом. Воздух застыл, промозглый и тяжелый. Пони стояли, прижавшись друг к другу и опустив головы.

Хоббиты вскочили в испуге, побежали к западному краю верхушки и поняли, что оказались на острове в белом море тумана. Солнце на их глазах опустилось в это море, а на востоке поднялась холодная серая мгла. Туман склубился над холмом, поднялся выше, и они оказались словно в сером зале, мглистый потолок которого лежал на камне-колонне.

Словно вокруг них сомкнулась ловушка.

Но они пока сохраняли присутствие духа. Они еще помнили, в какой стороне видели обнадеживающую полосу далекого Тракта. В любом случае всем им настолько претила мысль о том, чтобы остаться в этом жутком месте, что они решили тотчас же уходить. Они упаковались, как смогли, завязали мешки застывшими пальцами и вскоре уже вели пони друг за другом вниз по пологому северному склону холма, в море мглы. Чем ниже, тем холоднее становился туман, сильнее сырость, волосы у них липли ко лбу. Внизу стало так холодно, что они приостановились и достали плащи с капюшонами, которые сразу же намокли и покрылись серыми каплями. Они сели на пони и медленно поехали дальше, ориентируясь по подъемам и спускам. Направление они взяли, как им казалось, на северный проход в конце длинной лощины, который видели утром сверху. Если удастся выйти из лощины, останется только ехать по прямой, пока не упрешься в Тракт. Больше мыслей у них не было. Была слабая надежда на то, что за Могильниками туман кончится.

Двигались очень медленно. Чтобы не оторваться от спутников и не потеряться, ехали цепочкой друг за другом. Фродо впереди, Сэм — за Фродо, за ним — Пипин, потом Мерри. Ложбина казалась бесконечной. Вдруг Фродо заметил обнадеживающий знак: с обеих сторон из тумана надвигалось что-то темное, и он решил, что они, наконец, подходят к выходу из ложбины, северным воротам Могильных Холмов. Только бы пройти, а дальше воля.

— Вперед! За мной! — окликнул он через плечо своих спутников и сам поспешил вперед.

Но надежда тут же сменилась тревогой. Темные тени вблизи стали еще темнее, но уменьшились в размерах. И вдруг он увидел перед собой два огромных камня, словно косяки чудовищных ворот. Ничего подобного он вроде бы не видел, когда смотрел с холма. Он проехал между ними, прежде чем успел что-нибудь сообразить, и темнота будто обрушилась на него. Пони заржал, встал на дыбы и сбросил его. Встав и оглянувшись, он обнаружил, что остался один: остальные за ним не поехали.

— Сэм! — закричал он. — Пин! Мерри! Сюда! Почему отстали?

Ответа не было. Его охватил страх, и он побежал назад в каменные ворота, отчаянно крича:

— Сэм! Сэм! Мерри! Пи-ин!

Пони рванулся и пропал в густом тумане. Фродо стоял под большими камнями, изо всех сил напрягая зрение, ничего не видел, но ему показалось, что издалека донесся слабый крик: «Эй, Фродо, эй!..» Как будто кричали слева от него, с востока. Со всех ног бросившись туда, он оказался на крутом подъеме.

Карабкаясь вверх, он продолжал громко звать друзей, но сначала ответа не было, а потом он услышал сверху из тумана совсем слабый и совсем далекий отзыв тонкими голосами: «Фродо, эй!..», потом крики: «Помогите! Помогите!..» несколько раз, и долгий вопль, который не стих, а внезапно оборвался.

Фродо изо всех сил полез дальше, не разбирая дороги, вверх, туда, где кричали, но в сплошной темноте не знал даже, выдерживает ли хоть это направление. Подъем казался бесконечным.

Потом вдруг камни под ногами выровнялись, и он понял, что долез до вершины холма или Могильника. Он устал, вспотел и теперь дрожал от Холода. Вокруг сплошная темень.

— Где вы? — жалобно крикнул он.

Никто не ответил. Хоббит постоял, прислушиваясь. Понял, что страшно замерз, и ощутил ледяной ветер: погода менялась. Мимо него клочьями и полосами поплыл туман. Дыхание превращалось в пар, а темнота была уже не беспросветной. Подняв голову, он с удивлением увидел в небе звезды, пробивающиеся в разрывах туч и тумана. Ветер завыл и засвистел в траве.

Вдруг ему послышался сдавленный крик, и он бросился туда, где кричали: мгла расходилась, туман словно откатывался от него в стороны, вверху открылось звездное небо. Фродо понял, что находится на вершине круглого кургана. Вероятно, он влез на него с севера и теперь смотрел на юг. С востока дул режущий ветер. Справа под звездами черной тенью стоял огромный Могильник.

— Вы где? — закричал он снова, сердясь и боясь одновременно.

— Здесь! — ответил ему из-под земли глухой и холодный голос. — Я жду тебя!

— Нет!.. — выдавил из себя Фродо, но убежать не смог. Колени его подломились, и он упал. Ничего не произошло, было тихо… Дрожа, хоббит поднял глаза и увидел высокую темную тень, заслонявшую звезды. Тень нагнулась над ним. Ему показалось, что он видит два глаза, очень холодных, светящихся мертвенным светом, идущим откуда-то издалека. Кто-то сдавил его железной хваткой, ледяной холод пронизал до костей, и он лишился чувств.

Когда он пришел в себя, первым чувством был ужас. Потом он вдруг понял, что безнадежно попался, что находится в плену, в Могильнике. Его схватило Умертвие, и он, наверное, во власти страшных чар, о которых рассказывали шепотом. Он не смел пошевелиться и остался лежать на спине на холодном камне, с руками, сложенными на груди.

Страх его был так велик, что казался частью окружавшей его огромной Темноты, но он вдруг осознал, что думает о Бильбо Торбинсе и его Книге, вспоминает, как они вместе ездили трусцой по тропинкам Хоббитшира и беседовали о дальних дорогах и приключениях. В сердце каждого хоббита, даже самого толстого и самого робкого (правда, обычно очень глубоко) лежит зернышко отчаянной храбрости, которое прорастает в минуту последней опасности. Фродо был совсем не толстый и не робкий; Бильбо и Гэндальф даже считали его лучшим хоббитом в Хоббитшире, хоть он этого и не знал. Он подумал, что это конец его путешествия, ужасный конец, но мысль о нем его укрепила. Он весь напрягся, словно приготовился к прыжку, — и перестал быть слабой беспомощной жертвой.

Продолжая лежать, но постепенно овладевая собой, он заметил, что темнота отступает, пропуская откуда-то бледный зеленоватый свет. Он еще не мог увидеть, где лежит, ибо свет, казалось, шел из него самого и из пола вокруг него и пока не доставал до стен и потолка. Он повернулся и в холодном сиянии увидел рядом Сэма, Пипина и Мерри. Они были смертельно бледны и лежали навзничь, завернутые в белое. Вокруг них громоздились сокровища, наверное, много золота, но в мертвом свете все казалось холодным и омерзительным. На головах у них были венцы, вместо поясов золотые цепи, а на руках — кольца. Рядом — мечи, в ногах — щиты. И поперек через три горла — один длинный обнаженный меч.

Вдруг раздалось пение: холодный тоскливый голос, то громче, то тише. Голос шел из невероятной дали и был невыносимо унылый; то словно очень высокий и тонкий плач с неба, то глухой стон из-под земли. Бесформенный поток тоскливых и жутких звуков сложился в слова: жалобные, холодные, жестокие и страшные. Это сама ночь изнывала в жалобе по отнятому утру, и холод проклинал недостижимое тепло. Фродо оцепенел. Когда пение стало явственнее, он подсознанием понял, что это заклятие:

     Холодей, рука, сердце, цепеней.      Под холодным камнем хладен сон костей.      На холодном золоте не прервете сна,      Пока в черном ветре не умрет луна!      Будете лежать до тех пор, пока      Не поднимет вас Черная Рука      Властелина Тьмы под солнцем остывшим,      В мире умершем, над морем иссохшим!..

У его изголовья раздался скрип и скребущий звук. Он приподнялся на локте и в бледном свете увидел, что они лежат как бы в проходе, который возле них сворачивает, а из-за угла к ним тянется, перебирая пальцами по полу, длинная рука, сейчас доберется до рукоятки меча у шеи Сэма, который лежит с краю.

Сначала Фродо не мог двинуться, словно заклятие в самом деле превратило его в камень. Потом ему дико захотелось бежать. Он подумал, что если надеть Кольцо, то, может быть, Умертвие его не заметит, и он сможет найти выход. Он представил, как бежит по траве, живой и свободный, и плачет по Мерри, Сэму и Пипину. Гэндальф согласится, что больше ему ничего не оставалось.

Но храбрость, проснувшаяся в нем, успела окрепнуть: не мог он так просто бросить друзей. Он нерешительно потянулся к карману, потом попытался переубедить себя… тем временем рука подползла ближе. Внезапно он решился, схватил короткий меч, лежавший рядом, поднялся на колени, нагнулся над телами друзей и изо всей силы рубанул по подползавшей руке у запястья. Кисть руки отвалилась, меч расщепился до рукоятки. Раздался пронзительный вопль, свет погас, в темноте прокатилось рычание.

Фродо упал на Мерри… Лицо друга было ледяным.

И вдруг к нему вернулась память обо всем, что в ней стерла первая волна тумана — дом на склоне холма и поющий Том. Он вспомнил призывную песенку, которой Том учил их, и тонким отчаянным голоском начал: «Гей, Том, друг Том!..» Но как только он произнес это имя, голос его будто окреп, стал живым и громким, по подземелью пошло эхо, словно зазвучали трубы и барабаны:

     Гей, Том, друг Том, Том Бомбадил!      Мы в беде, нас услышь, поспеши, приди!      Камышом, ивняком, лесом, полем, водой,      Сквозь огонь, ясным днем и в туман под луной!

Наступила полная тишина, Фродо услышал стук собственного сердца. Тишина длилась долго, а потом издалека, словно сквозь землю или через толстую стену, прозвучал ответ:

     Старый Том Бомбадил — дружок Золотинки,      В голубой одет кафтан и желтые ботинки.      Не боится никого, сам себе Хозяин,      Перепеть нельзя его и догнать нельзя его!

Что-то грохнуло, с рокотом покатились камни, в подземелье вдруг ворвался свет — настоящий дневной. В конце прохода, куда Фродо лежал ногами, открылся пролом, и в нем появилась голова Тома (и перо, и шляпа) в обрамлении красных солнечных лучей. Свет солнца упал на пол и на лица трех лежащих хоббитов. Они остались недвижимы, но трупный оттенок с их лиц пропал. Теперь казалось, что они крепко заснули. Том нагнулся, снял шляпу и с песней вошел в подземелье:

     Уходи, Умертвие! Сгинь под небом синим!      Тай в тумане, вой за ветром, пропади в пустыне!      За горами, за холмами скройся темной тенью,      Без тебя Могильник древний пускай опустеет!      За семью замками будь во тьме забыто,      Пока мир несовершенен, пока Зло не вскрыто!

Раздался крик, и часть подземелья с грохотом обвалилась. Потом прозвучал режущий уши вопль, взлетел, продлился и угас в невероятной дали, и стало снова тихо.

— Вставай, друг Фродо! — сказал Том. — Пошли на зеленую травку. Помоги мне их вынести.

Они вместе вынесли Мерри, Пипина и Сэма. Когда Фродо в последний раз выходил из Могильника, ему показалось, что он снова видит обрубленную руку, которая, как раненый паук, зарывалась в кучу обвалившейся земли и камня. Том вернулся в подземелье, до хоббита донеслись удары и топот. Когда Том вышел, у него в руках была куча сокровищ: золотые, серебряные, бронзовые, медные вещи, много бус, цепей, ожерелий, украшений с камнями. Он взобрался на зеленый Могильник, разложил их на освещенной солнцем верхушке, постоял рядом, держа шляпу в руке. Ветер играл его волосами, а он смотрел сверху на хоббитов, лежащих на спинах на травянистом западном склоне. Потом поднял правую руку и ясным голосом скомандовал:

     Просыпайся, ребятня! Слушай Бомбадила!      Согревайте руки-ноги, камень повалил я!      Распахнулся черный лаз, вон рука врага лежит!      Тьма за ночью улетела, путь для вас опять открыт!

К великой радости Фродо хоббиты зашевелились, протянули руки, протерли глаза и вдруг вскочили, изумленно оглядываясь сначала на Фродо, потом на Тома, стоявшего над ними на кургане во весь рост, потом друг на друга. На них все еще были тонкие белые лохмотья, тускло-золотые венцы, цепи и звенящие украшения.

— Что за шутки?.. — начал было Мерри и тронул золотой обруч, сползший ему на один глаз. Тут же он осекся, тень пробежала по его лицу, и он закрыл глаза. — Да, я помню! — сказал он. — Люди из замка Карн-Дум напали на нас ночью и разбили нас. Копье ударило меня в сердце! — он схватился за грудь и вдруг воскликнул, открывая глаза: — Нет! Что я говорю? Это был сон. Куда ты девался, Фродо?

— Я думал, что сбился с пути и пропал, — сказал Фродо. — Но не хочу и вспоминать. Подумаем, что делать дальше. Пора двигаться.

— В таком виде, Хозяин? — сказал Сэм. — Где моя одёжа?

Он сбросил венец и кольца на траву и растерянно оглядывался, будто надеясь увидеть где-то рядом плащ, куртку, штаны и прочие хоббичьи вещи.

— Да не найдете вы свою одежду, — сказал Том, спрыгивая с Могильника, смеясь и пританцовывая вокруг них под солнышком.

Глядя на него и его веселые глаза, можно было подумать, что ничего ужасного не случилось, и действительно, страх у них совсем прошел.

— Что ты говоришь? — спросил Пин смущенно, но уже весело. — Почему?

Том покачал головой.

— Вы сами нашлись, вернулись из страшной глубины, — что жалеть о малых потерях, радуйтесь, что не утонули! Пусть теперь солнце вас покрепче прогреет, сбрасывайте холодные лохмотья и живей ложитесь на траву! А Том сходит на охоту!

Подпрыгивая, с присвистом и призывными возгласами Том сбежал с кургана. Фродо проводил его взглядом и заметил, что он направился на юг, вдоль зеленой ложбины, отделяющей их Могильник от следующего, и потом услышал, как он внятно пропел между посвистами:

     Гей-гой, где вы все, пора торопиться!      Гей, куда вы забрели по буграм да кочкам?      Длинноух, Носатик, Хвостик, Белое Копытце!      Все сюда, все ко мне! Приведи их, Пончик!

Он пел, на ходу подбрасывая шляпу и ловя ее, потом скрылся из виду, а ветер, который теперь переменился и дул с юга, донес его «Гей-гой!» из-за курганов.

Солнце уже снова крепко пригревало. Хоббиты, послушав совет Тома, немного побегали по траве, потом разлеглись на теплом солнышке, радуясь, словно вдруг попали из холодной зимы в теплое лето, или как выздоравливающие больные, которые после долгого лежания в постели почувствовали себя хорошо и встречали новый день.

К тому времени, как Том вернулся, они успели ожить полностью (и насмерть проголодаться). Том появлялся постепенно: сначала шляпа за бугром, потом улыбающееся лицо, потом сам Том с пятью нагруженными пони. Позади рысил шестой, крупнее, толще, крепче (и старше) других. Это и был, вероятно, Пончик.

Мерри, который был хозяином пятерых пони, никак их не называл, но с того дня, как они попали к Тому и Том придумал им клички, они всегда прибегали, стоило только позвать по имени. Сейчас по команде Тома они друг за дружкой поднялись на холм и встали в ряд, а Том весело поклонился хоббитам.

— Ну вот вам и пони! — сказал он. — Они кое в чем оказались умнее путешествующих хоббитов. Носы у них умные — вовремя почуяли опасность, а вы прямо на нее пошли. Они бежали, чтоб спастись, значит, правильно бежали. Вы уж их простите. Хоть сердца у них верные, для встреч с Умертвиями они не годятся. Вот они опять все вместе, и поклажа не пропала!

Мерри, Сэм и Пин вынули из мешков запасную одежду, и в ней им сразу стало жарко — потому что в запасе были более теплые вещи для зимы.

— А откуда шестой, этот Пончик? — спросил Фродо.

— Он мой, — сказал Том, — четвероногий дружок. Хотя я редко на нем езжу, он гуляет, где сам хочет, на свободе, пасется на холмах. Ваши, пока у меня были, с ним познакомились, а ночью учуяли его и быстренько к нему побежали. Он за ними присмотрит, скажет им мудрое слово — и они совсем бояться перестанут. Ну, Пончик милый, старый Том сейчас тебя оседлает. Хей-хо! Придется вывести вас на дорогу, для этого нужен пони — а то очень неудобно разговаривать, когда хоббиты едут верхом, а ты на своих двоих бежишь за ними рысцой.

Хоббиты пришли в восторг от таких слов и принялись благодарить Тома; но он засмеялся и сказал, что они очень здорово умеют теряться, и раз он их нашел, то должен благополучно вывести за пределы своей земли, чтобы опять не потерялись.

— У меня ведь много дел, — сказал он. — Мне надо работать и петь, гулять и беседовать, и наблюдать за тем, что делается вокруг. Не может Том все время быть с вами рядом и взламывать двери и ивовые стволы. У Тома свой дом есть, и Золотинка ждет.

Судя по солнцу, было еще довольно рано, примерно между девятью и десятью, и хоббиты сосредоточили все помыслы на еде. Последний раз они ели вчера у камня, и то был даже не обед, а второй завтрак. Сейчас они доели все, что оставалось от него на ужин, и съели то, что подвез Том. Завтрак получился скромный (принимая во внимание то, что они были хоббитами в исключительных обстоятельствах), но после него они почувствовали себя гораздо лучше. Пока они жевали, Том поднялся на курган и рассмотрел сокровища. Большую часть он отшвырнул на траву, где они легли сверкающей грудой, с пожеланием: «Пусть возьмет, кто найдет, будь то птица или зверь, человек или эльф, вообще любой, только чтоб не злой», — ибо лишь так чары Могильника развеются, и Умертвие больше не сможет вернуться. Себе он выбрал брошь с голубыми камнями, переливчатыми, словно цветы льна или крылья бабочек. Том долго смотрел на нее, качая головой, видно, вспоминая что-то давнее, наконец, произнес:

— Это игрушка для Тома и его подружки! Несказанно хороша была та, что носила ее на плече. Давно это было. Золотинка наденет ее теперь в память о прежней хозяйке.

Всем хоббитам он подобрал длинные кинжалы в форме узкого листа, очень острые, удивительной работы, с красно-золотой змейчатой насечкой. Ножны к ним были черные, из незнакомого легкого и прочного металла, украшенные огненными камнями. То ли в ножнах была тайная сила, то ли действовало заклятие Могильника, но вынутые на свет клинки сверкнули на солнце, как новые, на них не было ни следа ржавчины.

— Старинные ножи послужат невысокликам мечами, — сказал Том. — Острый клинок в таком пути не помешает, куда бы вы ни забрели: на юг, на восток, или совсем далеко в черную неизвестность!

Потом он рассказал хоббитам, что эти клинки были выкованы очень много лет назад Людьми с Заокраинного Запада, нуменорцами. Они были противниками Черного Властелина, но их победил Король-Чернокнижник из крепости Карн-Дум в Ангмаре.

— Немногие помнят их, — тихо закончил Том, — но они еще странствуют; сыновья забытых Королей одиноко бродят по земле, охраняя беспечных от лиходейства…

Хоббиты не поняли слов, но пока он говорил, перед их внутренним взором возникло видение: годы без числа протянулись позади них бескрайней сумрачной равниной, а по ней брели тени Людей, высоких и суровых, со светлыми мечами, а у последнего — звезда во лбу. Потом видение исчезло, и они снова оказались в солнечном мире. Пора было идти. Они собрались, упаковали багаж, навьючили пони. Новое оружие повесили на пояса под куртки, это было очень неудобно, и они в первый раз подумали, неужели им мечи понадобятся, ведь на приключения с Дракой до сих пор никто из них не рассчитывал.

И вот они снова в пути. Сначала свели пони с холма, там вскочили в седла и быстро поехали по долине. Когда оглянулись назад, увидели древний Могильник, а на его верхушке желтым пламенем — ослепительный блеск солнечного луча, ударившего в груду золота. Вскоре они свернули за другой холм, и Могильник со сверкающей вершиной исчез из виду.

Фродо внимательно оглядывался по сторонам, но не заметил ни следа каменных столбов и стен и ничего похожего на ворота. Дойдя по ложбине до северного прохода, они оказались на открытой местности, переходящей в низину. Весело было ехать в компании Тома Бомбадила, который на своем толстеньком пони часто их опережал, потому что Пончик двигался гораздо быстрее, чем можно было подумать, глядя на него. Том каждый раз возвращался, без конца напевал, большей частью бессмыслицу, а может, хоббиты просто не понимали странного древнего языка, состоявшего, в основном, из слов удивления и радости.

Ехали они, не сворачивая и не останавливаясь, но вскоре поняли, что Тракт гораздо дальше, чем им казалось. Даже если бы вчера не было тумана, и они бы только подремали днем, они бы не успели доехать до него засветло.

Темная полоса, которую они заметили с холма, была не деревьями, а зарослями кустарника на краю глубокого рва, с другой стороны которого был крутой вал со стеной. Том сказал, что некогда стена была границей Королевства, но, по-видимому, вспомнил что-то печальное и рассказывать подробнее не стал.

Они спустились в ров, поднялись на вал, нашли проход в стене, а потом Том направился прямо на север, потому что они уже успели взять немного западнее, чем надо.

Местность была открытая и довольно ровная, можно было ускорить движение, но солнце стояло низко, а они уже все устали, поэтому шли довольно долго, пока не увидели перед собой ряд пирамидальных деревьев и поняли, что наконец, после всех непредвиденных злоключений, подошли к Тракту. Последний отрезок пути до Тракта даже проскакали галопом от радости.

Остановились в тени под деревьями на краю довольно высокой насыпи, так что дорога перед ними была как на ладони. Она уходила далеко-далеко, сначала прямо с юга-запада на северо-восток, а потом после поворота вправо терялась в далеком котловане. На дороге были глубокие колеи, после недавнего дождя превратившиеся в лужи, и полно выбоин, тоже заполненных водой. Путники еще раз огляделись — вдали заходящее солнце, начинает темнеть, и нигде никого — пусто.

— Добрались, наконец! — сказал Фродо. — Надеюсь, что моим «путем напрямик» через Лес мы потеряли не больше двух дней. Может быть, это к лучшему, — может быть, мы их так со следа сбили.

Остальные взглянули на него молча.

Тень страха перед Черными Всадниками вдруг снова прикрыла их крылом. С тех пор, как они въехали в Старый Лес, все думали лишь о том, чтобы поскорее добраться до Тракта. А теперь, когда он был перед ними, им снова вспомнилась главная опасность, которая может где-то впереди подстеречь их прямо на нем. Они с опаской посмотрели вдоль Тракта назад, туда, где садилось солнце, но никого не увидели, только бурую полосу пустой дороги.

— Как ты думаешь, — с сомнением сказал Пин, — за нами сегодня здесь никто не погонится?

— Нет, сегодня, надеюсь, не погонятся, — ответил Том Бомбадил. — И завтра вряд ли. Но я только так догадываюсь, а точно не знаю. Дальше на восток мои мысли не проникают. Том не командует Всадниками из далекой Черной Страны.

Несмотря на это, хоббитам все равно очень хотелось, чтобы он пошел с ними. Если хоть кто-то знал, как избавиться от Черных, то это Том. Скоро они пойдут в совершенно чужие страны, о которых в Хоббитшире ходили туманные легенды, и вокруг темнело, а в сумерки всегда хочется домой. Они чувствовали себя одинокими и потерянными, стояли молча, не спеша прощаться, и даже не сразу поняли, что Том уже прощается, желает им доброго пути и советует не бояться, но и не останавливаться до самого вечера, до полной темноты.

— Пока день не кончился, примите от Тома хороший совет, а там уж пусть вас выручает везенье и собственный здравый смысл: через четыре мили вы придете в поселок Пригорье, к его Западным Воротам. Найдите там старый трактир под вывеской «Гарцующий Пони». Его хозяин Баттерс Медовар — человек достойный. У него переночуете, а утром поскорей — в дальнейший путь. Действуйте смело, но осмотрительно. И с весельем в сердце — навстречу судьбе!

Они просили его хотя бы зайти с ними в трактир и выпить прощальную кружку — но он рассмеялся и проговорил:

— Здесь кончается земля Тома Бомбадила. Том границ не переходит, он теперь назад пойдет. Дома дел всегда по горло, да и Золотинка ждет.

Он повернул пони, подбросил шляпу, вскочил Пончику на спину, что-то запел, переехал насыпь и поскакал прочь.

Хоббиты стояли на насыпи, глядя ему вслед, пока он не скрылся из виду.

— Жаль, что мы дальше без господина Бомбадила, — промолвил Сэм. — Никогда не знаешь, что он сделает, но молодчина! Наверное, можно долго проехать и не встретить другого такого чуда. Но я хочу посмотреть, что это за «Гарцующий Пони», о котором он говорил. Надеюсь, не хуже «Зеленого Дракона» у нас дома. Что за народ в Пригорье живет?

— В Пригорье есть хоббиты, — сказал Мерри, — и Громадины. Похоже, что вроде как дома. У «Пони» хорошая репутация. Брендибаки туда иногда ездят.

— Может быть, там замечательно, — сказал Фродо, — но это уже не Хоббитшир. Не увлекайтесь и не ведите себя «как дома». Помните — вы все, — что имя «Торбинс» упоминать нельзя. Если надо будет меня называть, я — Накручинс.

Сев на пони, они поехали молча. Наступил вечер. Темно стало сразу, и уже в темноте они медленно преодолевали холмистую местность: вверх-вниз, пока не увидели впереди огни большого поселка.

Это было Пригорье. Большая темная гора встала у них на пути. Над ней неяркие звезды, под западным склоном — дома. К ним они поспешили, мечтая только об одном — поскорее оказаться у очага, и чтобы прочная дверь отгородила их от ночи.

Глава девятая. ПОД ВЫВЕСКОЙ «ГАРЦУЮЩЕГО ПОНИ».

Пригорье было самым крупным селением в этих местах. Три соседние деревушки назывались так: Намостье, Залесье и Кривка. На несколько миль вокруг лежали поля, шумели рощи, чистые и ухоженные. И весь этот уютный обжитой район казался островом в сплошном безлюдье.

Местные жители, темноволосые и коренастые сильные люди, славились характером спокойным и независимым. Никому не подчинялись, охотно встречались, болтали и даже дружили и с хоббитами, и с гномами, и с эльфами. Словом, вели себя не совсем так, как люди обычно. Они говорили, что их деды когда-то первыми из людей добрались до западных окраин Средиземья, а сами они — первыми пришли сюда, в Пригорье.

Множество людских поселений разметала бурная и жестокая Предначальная Эпоха, но вот вернулись потомки первых Королей из-за Великого Моря, — а Пригорье стоит целехонько. Вот уже и память о старых Королях сгинула, — а Пригорье стоит себе да стоит.

В те времена, о которых идет речь, ни одно другое племя людское не оседало в такой близи от Хоббитшира — всего в сотне гонов.

На пустошах за Пригорьем встречались таинственные путешественники. Пригоряне не знали, откуда появлялись эти высокие и смуглые пришельцы, и звали их Следопытами: было у пришельцев необыкновенно острое зрение и удивительно чуткий слух. Поговаривали даже, что Следопыты понимают язык птиц и зверей. Впрочем, встречались они нечасто и, судя по всему, старались не попадаться на глаза.

Если они все же объявлялись, то приносили вести издалека или рассказывали странные истории; их охотно слушали, но связь пригорян со Следопытами только этим и ограничивалась.

Кроме людей, в Пригорье жило немало и хоббичьих семей, которые утверждали, что их род — самый древний хоббитский род в мире, и что именно их предки перешли когда-то Брендидуим и основали Хоббитшир.

Больше всего хоббитов жило в Намостье, но их хватало и в самом Пригорье, особенно на склонах горы, повыше, там, где люди себе жилищ уже не строили. Громадины и невысоклики — так они друг друга называли — жили в дружбе; и те и другие занимались своими делами, придерживались своих обычаев и считали, что Пригорье без хоббитов, или, наоборот, Пригорье без людей, — уже не Пригорье.

Пригоряне — как громадины, так и невысоклики, — путешествовали мало. Их интересы чаще всего ограничивались четырьмя поселениями. Время от времени какой-нибудь пригорянский хоббит добирался до Бакбурга или до Восточного Удела. Но хоббиты из Хоббитшира очень редко наносили им ответные визиты, хотя Пригорье было расположено всего в одном-двух днях езды от Брендидуимского Моста. Иногда какой-нибудь юный Брендибак или жаждущий приключений Тук задерживался на ночь или две в здешнем трактире, но и это случалось все реже. Хоббиты из Хоббитшира называли своих пригорянских и прочих сородичей чужаками и мало ими интересовались, считая их тупицами и простаками вдобавок. К слову сказать, в западном мире тогда жило гораздо больше «чужаков», чем могли вообразить жители Хоббитшира. Среди них были бродяги, готовые выкопать какую придется норку в любом попавшемся склоне и жить в ней, пока не надоест, а потом двигаться дальше. А в Пригорье жили хоббиты степенные, воспитанные не хуже, чем их дальние родственники в Хоббитшире. Они хранили память о тех временах, когда движение между Хоббитширом и Пригорьем было более оживленным. Можно добавить, что в жилах Брендибаков, без сомнения, текла некоторая доля крови пригорянских хоббитов.

Люди построили в Пригорье около сотни каменных домов — в основном вдоль Тракта, обращенных окнами на запад. Тракт проходил по дамбе и упирался в огромные ворота. Вторые такие же ворота преграждали выход из поселка на Тракт с южной стороны. Как те, так и другие ворота с наступлением ночи запирали, но в сторожках всегда дежурили привратники.

Недалеко от Западных Ворот, в том месте, где Тракт, огибая гору, сворачивал вправо, стоял старый трактир. Его построили давным-давно, когда было больше путешественников и переселенцев. Ибо Пригорье находилось на перекрестке старых дорог. На западе от него, недалеко от рва, Восточный Тракт пересекала другая дорога, по которой, в Предначальную Эпоху путешествовало много людей и разных других прохожих. В Восточном Уделе Хоббитшира недаром бытовало присловье «Чудной, как пригорянские новости»: это выражение вошло в обиход в стародавние времена, когда в трактире можно было услышать последние новости с севера, юга и востока, и когда хоббиты из Хоббитшира чаще сюда наведывались, чтобы их послушать. Но уже давно обезлюдели северные страны, а Тракт, ведущий из Арнора, зарос травой оттого, что по нему никто не ходил, и пригоряне окрестили его Зеленым Трактом.

Трактир, однако, не захирел, хотя и стоял на отшибе; и трактирщик был по-прежнему важной персоной. Его дом был местом встречи всех бездельников, болтунов, всех любопытных из молодых и старых обитателей четырех поселков-соседей; тут же задерживались иногда Следопыты; сюда же наведывались иноземные путешественники (чаще всего гномы), проходившие на запад или с запада через горы по Большому Восточному Тракту.

Было уже темно и горели белые звезды, когда Фродо со своими спутниками наконец проехал Неторное Перепутье и подъехал к поселку. Западные Ворота были заперты, но на пороге сторожки за ними сидел человек. Он вскочил, вынес фонарь и удивленно воззрился на путников, перевесившись через Ворота.

— Что вам надо и откуда вы? — неприветливо спросил он.

— Направляемся к вам в трактир, — ответил Фродо. — Едем на восток, а ночью дальше не поедем.

— Хоббиты! Четыре хоббита! Больше того, по разговору похоже, что из Хоббитшира, — пробормотал привратник себе под нос, хмуро разглядывая путников. Потом, не торопясь, отпер Ворота и впустил их.

— Нечасто увидишь на Тракте хоббита из Хоббитшира ночью в седле, — продолжал он, когда они замешкались в Воротах. — Простите мое любопытство, но что вам понадобилось-то на востоке? И позвольте узнать ваши имена?

— Что нам там понадобилось, это наше дело, а имена наши вам ни к чему, и разговаривать здесь не место, — сказал Фродо, которому не понравился вид привратника и наглый тон.

— Дело, конечно, ваше, но мое дело — спросить, кто проходит ночью, — сказал привратник.

— Мы хоббиты из Бакленда, просто путешествуем, хотим у вас в трактире остановиться, — вставил Мерри. — Я господин Брендибак. Этого довольно? А говорили, что пригоряне привечают гостей!

— Ладно, ладно! — сказал человек. — Я не хотел вас обидеть. Но вас еще расспросят не так, как старый Гарри у Ворот. Тут сейчас всякие бродят. Пойдете в «Пони», увидите, сколько там народу!

Он пожелал им доброй ночи, и больше они не разговаривали, но при свете фонаря Фродо обратил внимание, что человек провожает их странным взглядом. Хоббит порадовался, что Ворота за ними крепко заперли, и удивился, почему это привратник с такой подозрительностью их расспрашивал. Может быть, кто-нибудь уже наводил справки о путешествующих хоббитах? А вдруг Гэндальф? Он ведь мог появиться здесь, пока они задерживались в Лесу да в Могильниках. Но что-то в голосе и в облике привратника все-таки настораживало.

Человек с минуту провожал хоббитов глазами, потом вернулся к себе в сторожку. Как только он отвернулся от Ворот, темная тень быстро перелезла через них и словно растаяла на темной ночной улице.

Хоббиты поднялись немного по склону горы, миновали несколько особняков и подъехали к трактиру. Большие дома были им в диковинку. Сэм смотрел на многооконный трехэтажный трактир, и у него сердце уходило в пятки. Он представлял себе, что в путешествии встретит великанов выше деревьев или чудищ пострашнее, и был к этому готов; но громадины с их громадными домами, ночью, после такого трудного дня — это было уж слишком. Воображение рисовало ему черных оседланных коней во дворе трактира и Черных Всадников, скрывающихся за темными окнами верхних этажей.

— Неужели мы здесь ночевать будем, хозяин? — воскликнул он. — Если тут хоббиты живут, давайте лучше поищем, таких, которые согласятся пустить нас к себе! Будет уютнее.

— Чем тебе не нравится трактир? — сказал Фродо. — Его рекомендовал Том Бомбадил. Наверное, внутри достаточно уютно.

Для привычного глаза трактир в самом деле даже снаружи был удобен. Фасадом он выходил на Тракт, а два крыла с задней стороны были построены частично на горе, так что окна второго этажа, обращенные во двор, были вровень с землей. Двор был между крыльями, вход в него — через арку с воротами. Слева от арки несколько широких ступеней вели на крыльцо, из открытой входной двери вырывался сноп света. Над аркой висел фонарь, а под ним раскачивалась большая вывеска с нарисованным упитанным белым пони, вставшим на дыбы. На двери белыми буквами было написано: «Гарцующий Пони. Содержит Баттерс Медовар». Многие окна нижнего этажа светились из-за плотных занавесок.

Пока они медлили перед дверью, изнутри донеслась развеселая песня. Кто-то один начал, ему подпел целый хор. Хоббиты немножко послушали эти ободряющие звуки, потом слезли с лошадок. Песня кончилась, изнутри донёсся взрыв смеха и сразу же — хлопки.

Они завели пони во двор и, оставив их там, взошли по ступенькам, в дом. Фродо входил первым и чуть не столкнулся с невысоким лысым краснолицым толстяком в белом переднике. Толстяк пробегал из одной двери в другую, неся поднос с полными пивными кружками.

— Можно нам… — начал Фродо.

— Минуточку, я сейчас! — бросил человек через плечо и умчался в галдеж и табачный дым.

Через минуту он уже был опять в коридоре и вытирал руки о передник.

— Добрый вечер, господин невысоклик! — произнес он, кланяясь. — Что вам угодно?

— Четыре постели и стойла для пятерых пони, если можно. Вы — господин Медовар?

— Точно! Зовут Баттерс. Баттерс Медовар к вашим услугам! Вы ведь из Хоббитшира? — сказал он и вдруг хлопнул себя по лбу, словно пытаясь что-то вспомнить. — Хоббиты! — воскликнул он. — Что вы мне напомнили?.. Позвольте узнать, как вас зовут?

— Господин Тук, господин Брендибак, — представил Фродо. — А это Сэм Гэмджи. Меня зовут Накручинс.

— Ну вот! — произнес господин Медовар, прищелкнув пальцами. — Опять забыл. Но я обязательно вспомню, как только найду время подумать. Просто с ног валюсь. Но для вас постараюсь устроить все, что смогу. В последнее время у нас нечасто бывают гости из Хоббитшира, я себе не прощу, если не устрою вас, как подобает. Но сегодня трактир забит, как давно не был. Говорят же в Пригорье: «Где дождь, там и ливень»! Эй! Ноб! — Закричал он. — Ты где, тихоход шерстолапый? Ноб!

— Иду, иду, хозяин! — из какой-то двери выскочил шустрый хоббит, заметил пришельцев, удивлённо остановился и уставился на них с большим интересом.

— Где Боб? — спросил хозяин. — Что, не знаешь? Иди ищи! Мигом! У меня не шесть ног и не шесть глаз! Скажи Бобу, чтобы устроил в конюшне пять пони! Пусть найдет место!

Ноб подмигнул, ухмыльнулся и умчался.

— Что же я хотел сказать? — сказал господин Медовар, стуча себе по лбу пальцем. — Одно захлестывает за другое… Я сегодня так занят, что голова кругом идет. Вчера вечером с юга по Зеленому Тракту пришла странная компания. Уже то, что они оттуда пришли, странно. Сегодня вечером явились гномы по дороге на запад. Теперь вы. Не будь вы хоббитами, для вас бы даже места не нашлось, яблоку негде упасть! Но в северном крыле у нас есть пара комнат специально для хоббитов. Их так и строили. Вы ведь любите на первом этаже. Круглые окна и все такое прочее. Надеюсь, вам будет удобно. Без сомнения, вам надо поужинать. Сию минуту, со всей скоростью! Пожалуйте сюда!

Он провел их вниз по коридору и открыл дверь.

— Здесь вам будет гостиная! — сказал он. — Надеюсь, подойдет? Прошу прощения, бегу. Я так занят, так занят! Совершенно некогда разговаривать. Все бегом. Такая нагрузка на две ноги, но вот почему-то не худею. Я еще загляну попозже. Если что понадобится, вот звонок, звоните; Ноб придет. А не придет, звоните и кричите громче!

Наконец он действительно убежал, и они с облегчением вздохнули. Говорить он мог без остановки, как бы ни был занят.

Хоббиты остались в маленькой уютной комнатке. В камине ярко горел огонь, а перед камином стояли низкие удобные кресла. На круглом столе, застеленном свежей скатертью, стоял большой колокольчик. Но хоббит Ноб, здешний слуга, прибежал раньше, чем они надумали позвонить. Он принес свечи и поднос с тарелками.

— Что господа будут пить? — осведомился он. — Идемте, пока готовится ваш ужин, я вам спальни покажу!

Едва хоббиты успели умыться и выпить по полкружки пива, опять явился Ноб, а вслед за ним — Медовар.

Стол был накрыт во мгновение ока. Им подали горячий суп, холодные закуски, ежевичный пирог, свежий хлеб, бруски масла и полголовы сыра: простая добрая еда, которую любят в Хоббитшире. Вдобавок, было настолько по-домашнему уютно, что последние опасения Сэма пропали (прекрасное пиво, впрочем, уже сильно их поколебало).

Хозяин покрутился возле них, потом откланялся.

— Не знаю, захотите ли вы присоединиться к обществу после ужина, — сказал он, задержавшись в дверях. — Может быть, вы сразу спать отправитесь. Но общество будет радо вас видеть, если вы пройдете в Залу. У нас не так часто бывают чужа… простите, гости из Хоббитшира! И мы с удовольствием послушаем новости, или историю, или песню, если вы будете столь любезны… Но поступайте, как знаете, вам видней. Звоните, если вам что-нибудь понадобится!

К концу ужина все хоббиты настолько ожили и приободрились, что Фродо, Пин и Сэм решили пойти «к обществу». Мерри сказал, что там, наверное, дышать нечем.

— Я немножко посижу у камина, а потом, может быть, выйду на свежий воздух. Ведите себя пристойно и будьте осторожны, не забывайте, что вы путешествуете тайно! Здесь Тракт, и от Хоббитшира мы недалеко ушли.

— Ладно, — сказали они. — Сам веди себя пристойно! Не заблудись и помни, что в доме безопаснее.

Общество собралось в большом зале трактира. Народу было много, кого тут только не было! Фродо некоторых рассмотрел, когда глаза его привыкли к полумраку. Свет в зал попадал, в основном, из огромного камина, в котором ярко горел огонь. Три лампы, подвешенные к потолочным балкам, еле светили, вдобавок их обволакивал густой табачный дым. Баттерс Медовар стоял у камина, беседуя с парой гномов и двумя людьми странного вида. На лавках сидела самая разнообразная публика: пригоряне, местные хоббиты, державшиеся вместе, еще несколько гномов, какие-то люди — всех даже трудно было увидеть в затененных углах.

Как только вошли гости из Хоббитшира, раздался дружный хор приветствий. Усердствовали пригоряне. Чужаки, особенно те, которые пришли по Зеленому Тракту, удивленно уставились на путешественников. Хозяин представил новоприбывших местным жителям и проделал это так быстро, что наши хоббиты хотя и запомнили порядочно имен, но так и не поняли, кто есть кто. Фамилии пригорян-громадин были, в основном, растительные (что жителям Хоббитшира всегда казалось странным): Тростник, Козлоцвет, Верескор, Чертополокс, Яблочко, Хвощ. У некоторых местных хоббитов тоже встречались подобные имена, и самыми многочисленными, по-видимому, были Полынники, но большинство носило обычные хоббичьи прозвища: Навальник, Барсукс, Длиннонор, Запескунс, Прорытвинс… Нашлось несколько Накручинсов из Залесья. Эти сразу решили, что одинаковые фамилии без родственных связей носить никто бы не стал, и стали выражать особое расположение Фродо как вновь обретенному многоюродному брату.

Пригорянские хоббиты, как вскоре определил Фродо, были весьма дружелюбны и весьма любопытны, так что пришлось давать им объяснения касательно собственных занятий. Он объявил, что занимается историей и географией (тут они загалдели и дружно закивали головами, хотя сами редко употребляли такие слова), и что хочет написать книгу (тут наступило недоуменное молчание). Потом он добавил, что вместе с друзьями собирает сведения о хоббитах, живущих не в Хоббитшире, а, главным образом, на востоке. Тут все заговорили сразу. Если бы Фродо вправду хотел писать книгу, и если бы у него была не одна пара ушей, он бы за несколько минут собрал столько сведений, что хватило бы на несколько глав. Вдобавок ему дали целый список лиц, начиная «хоть со старины Медовара», к которым можно было обратиться за недостающими сведениями. Однако через некоторое время, поскольку Фродо не выказывал охоты писать немедленно, местные хоббиты вернулись к расспросам о делах в Хоббитшире, а так как он оказался не очень общительным, то скоро от него отстали, и он тихо сел в углу наблюдать и слушать.

Люди и гномы разговаривали больше о событиях в дальних странах и обменивались новостями, которые уже не так удивляли, как раньше. На юге было неспокойно, и люди, приходившие по Зеленому Тракту, по-видимому, искали место, чтобы мирно поселиться. Пригоряне им сочувствовали, но явно не собирались принимать на поселение в своей небольшой местности столько нового народу. Один из чужестранцев, неприятный косоглазый парень, предсказывал, что в ближайшем будущем люди начнут толпами приходить на север.

— А если им не найдется места, они его сами найдут. Они имеют право жить не хуже остальных, — громко сказал он.

Местным жителям это совсем не понравилось.

Хоббиты в такие разговоры не вмешивались; похоже, их это пока не касалось. Громадины вряд ли попросятся в хоббичьи норы. И они окружили Сэма и Пина, которые теперь чувствовали себя совершенно как дома и весело болтали обо всем, что происходило в Хоббитшире. Особенно громкий смех вызвал рассказ Пина о том, как в Мичел Делвинге завалилась крыша ратуши, и самый толстый хоббит во всем Западном Уделе Вилли Белоног вылез весь в известке, похожий на пончик в сахарной пудре. Однако ему задавали и неприятные для Фродо вопросы. Один из местных хоббитов, который, видно, часто бывал в восточных провинциях, все допытывался, как и где живут Накручинсы и какая родословная у их семьи.

Вдруг Фродо заметил, что к хоббичьей болтовне с пристальным вниманием прислушивается сидящий в тени у стены высокий человек необычного вида с обветренным лицом. Перед ним стояла высокая пивная кружка, в зубах у него — длинная резная трубка странной формы. Человек устало вытянул ноги в высоких сапогах из мягкой кожи, отлично сидящих, но видавших виды и заляпанных грязью, а сам запахнулся в выцветший темно-зеленый плащ из теплой ткани, хотя в зале было жарко. На лицо он надвинул капюшон, только глаза иногда блестели.

— Кто это? — улучив момент, спросил Фродо у господина Медовара. — Кажется, вы его не представили?

— Этот? — шепотом сказал в ответ хозяин, скосив в ту сторону глаза, но не повернув головы. — Да я толком его не знаю. Он один из тех бродяг, кого мы зовем Следопытами. В разговор обычно не вступает. Но если захочет, может рассказать редкую историю. Исчезнет на месяц или на год — потом снова появляется. Этой весной он то и дело через Пригорье проходил, а в последнее время пропал надолго. Как его на самом деле зовут, понятия не имею. Здесь его знают под кличкой Бродяжник. Ноги у него длинные, он быстро отмахивает любые расстояния; точно спешит, но никому не говорит, куда и зачем. Нам что запад, что восток одинаково далек, как здесь говорят, что Следопыты, что Хоббитшир, простите за вольность. Странно, что вы про него спрашиваете.

Тут Баттерса попросили принести еще пива, и последнее его замечание осталось без разъяснений. Фродо заметил, что Бродяжник уже смотрит на него, словно догадался, о чем речь. Тут же кивком головы и сдержанным жестом руки он пригласил Фродо подойти и сесть рядом с ним. Когда хоббит приблизился, он откинул капюшон, и Фродо увидел густую гриву тронутых сединой темных волос и бледное суровое лицо с пронзительными серыми глазами.

— Меня называют Бродяжником, — сказал он тихо. — Очень раз вас видеть, господин… Накручинс, если старина Баттерс не ошибся.

— Он не ошибся, — нехотя произнес Фродо, почувствовав себя очень неловко под его пристальным взглядом.

— Так вот, господин Накручинс, — сказал Бродяжник, — будь я на вашем месте, я бы не разрешил вашим юным друзьям столько болтать. Веселый очаг, пиво, случайные встречи — конечно, приятно, но, как бы сказать, — это вам не Хоббитшир. Разная публика здесь собирается. Хотя, как вы, вероятно, подумали, не мне об этом говорить, — добавил он, поймав взгляд Фродо и криво улыбнувшись. — В последнее время через Пригорье проходят странные чужаки, — продолжал он, глядя хоббиту в глаза.

Фродо вместо ответа тоже на него посмотрел, а Бродяжник вдруг переключил внимание на Пина. К ужасу своему, Фродо понял, что легкомысленный молодой Тук, воодушевленный впечатлением, которое произвел анекдот про толстого бургомистра Мичел Делвинга, острит по поводу прощального Угощения Бильбо. Он уже изобразил в лицах Речь и подходил к Потрясающему Исчезновению.

Фродо забеспокоился. Местным хоббитам эта история покажется, без сомнения, безобидной: просто чудной случай из жизни чудаков за Рекой; но некоторые (например, старый Медовар) знали больше, и, вероятно, слышали прежние разговоры об исчезновении Бильбо. Они вспомнят фамилию Торбинс, а о Торбинсе в Пригорье могли уже спрашивать.

Фродо завертелся, пробуя сообразить, что делать. Пин явно наслаждался вниманием публики и совсем забыл об опасности. Фродо вдруг испугался, как бы он, увлекшись, не упомянул про Кольцо: тогда всем крышка!

— Быстро принимай меры! — шепнул ему в ухо Бродяжник.

Фродо вспрыгнул на стол и заговорил сам. Внимание слушателей Пина разделилось.

Некоторые хоббиты посмотрели на Фродо, засмеялись и захлопали в ладоши, решив, что господин Накручинс, наконец, выпил свою норму пива.

Фродо вдруг почувствовал себя в глупейшем положении и обнаружил, что перебирает мелочи в кармане (как обычно, когда говорил Речи). Нащупав Кольцо на цепочке, он вдруг ощутил желание надеть его и таким образом выйти из положения. Правда, ему показалось, что это желание не его собственное, а наведенное кем-то или чем-то, находящимся тут же в зале. Он преодолел первое искушение, зажал Кольцо в кулаке, словно стараясь, чтобы оно не сбежало и не натворило бед. Оно его совершенно не вдохновляло. Он произнес несколько «подходящих слов», как сказали бы в Хоббитшире:

— Мы все весьма благодарны вам за гостеприимство, и смею надеяться, что мой краткий визит будет способствовать возрождению старинных дружественных связей между Хоббитширом и Пригорьем!..

После этого он запнулся и кашлянул. Теперь он стал центром внимания всего зала.

— Песню! — закричал один из хоббитов.

— Песню, песню! — закричали все остальные. — Давайте, господин гость, спойте нам что-нибудь такое, чего мы ещё не слышали!

Фродо в растерянности разинул рот и тут же с отчаяния затянул нелепую песню, которую любил Бильбо (и которой гордился, потому что сам сочинил). Песня была про трактир, наверное, поэтому Фродо ее и вспомнил. Вот она вся, а то в наше время из нее знают только отдельные слова:

     Трактир под старой горкой был,      Все это было встарь.      Там раз трактирщик начудил:      Такого пива наварил,      Что слез с Луны Лунарь.      А Кот хмельной в трактире том      На скрипке заиграл.      Уж так он струны драл смычком,      Мяукал и вертел хвостом,      Что мертвый бы плясал!      В трактире был веселый Пес,      Без смеха жить не мог,      И если шутку гость принес,      Пес этот хохотал до слез,      Ну прямо падал с ног!      Была корова там одна,—      Держись, коль в пляс пойдет!      Любила музыку она      И враз пьянела без вина      Когда играл ей Кот!      Посуда вся из серебра      Веселого была.      В воскресный день не жаль добра —      Ее начистили с утра,      Такие вот дела!      Лунарь за кружкой кружку пьет,      За часом час летит —      Хохочет Пес, играет Кот,      Корова на рога встает,      А серебро звенит!      Лунарь еще глоток хлебнул,      А небо — все светлей,      Лунарь зевнул и сам под стул      Скатился вдруг и там заснул,      А солнце — у дверей!      Тогда трактирщик поглядел      На лунных лошадей:      Они стояли не у дел,      А их хозяин все храпел,      А солнце — у дверей!      Погромче джигу грянул Кот.      Корова — ну плясать!      Звенит посуда, Пес поет,      Трактирщик Лунаря трясет,      А тот не может встать!      Пришлось катить им всей гурьбой      На горку Лунаря.      Скакали кони за толпой,      Корова топала ногой,      А Кот играл, что зря!      До неба музыка неслась —      Вот так-то было встарь!      Гора от топота тряслась,      Под конский пляс заброшен враз      К себе домой Лунарь!      Взлетела вслед одним прыжком      Корова на Луну!      И Пес смеялся над Котом,      Который рвал своим смычком      Последнюю струну!      Луна за горку убралась,      И на небе опять      Бродяга-Солнце пялит глаз,      Весьма дивясь, что в этот час      Тут лишь ложатся спать!

Ему громко и долго хлопали. У Фродо был хороший голос, а песня пощекотала воображение.

— Где старина Медовар? — раздались голоса. — Пусть послушает. Надо, чтобы Боб научил его кота играть на скрипке, а мы попляшем!

Они заказали еще пива и стали кричать:

— Еще раз, господин невысоклик! Давай! Еще разок!

И они все-таки заставили Фродо хлебнуть из кружки и начать песню сначала, а сами стали подпевать: мотив был всем известен, а слова они подхватывали быстро. Настала очередь Фродо упиваться успехом. Он скакал по столу, а когда второй раз пропел: «Взлетела вслед одним прыжком…», то подпрыгнул высоко вверх — и — трах! — переусердствовал. Попав ногой в поднос с пивными кружками, он поскользнулся — бум! — грохнулся со стола — бах-тарабах! — все открыли рты, чтоб расхохотаться, да так и замерли: певца не стало, он просто пропал, как сквозь пол провалился, и дырки не оставил!

Местные хоббиты вытаращили глаза, повскакивали на ноги и стали громко звать Медовара. Вся компания отшатнулась от Пина и Сэма, которые остались в углу одни, чувствуя на себе мрачные и неприязненные взгляды. Ясно, что многие стали их считать сообщниками бродячего колдуна, а кто его знает, какие у него цели и возможности! Только один смуглый пригорянин смотрел на них так нахально и понимающе, что им стало не по себе. Но вскоре он выскользнул за дверь с каким-то косоглазым южанином: он весь вечер с ним шептался. Привратник Гарри вышел сразу за ними.

Фродо чувствовал себя идиотом. Не зная, как спасти положение, он ползком пробрался под столом в темный угол к Бродяжнику, который сидел неподвижно и бесстрастно, ничем не выдавая свои мысли. Фродо прислонился спиной к стене и снял Кольцо. Как оно попало к нему на палец, он понятия не имел. Он только предполагал, что оно само как-то наделось, когда он резко выдернул руку из кармана, пытаясь удержаться при падении. На мгновение он заподозрил, что само Кольцо сыграло с ним эту шутку. Может быть, оно попыталось себя обнаружить по чьему-то желанию или приказу, уловив его в этом зале? Ему совсем не понравились только что вышедшие люди.

— Ну? — сказал Бродяжник, когда Фродо опять «возник». — Зачем ты так? Наделал куда больше вреда, чем твои друзья словами. Сам влез в беду, собственной ногой — или, лучше сказать, пальцем?

— Не понимаю, вы о чем? — сказал Фродо с досадой и испугом.

— Понимаешь, — ответил Бродяжник. — Но давай подождем, пока переполох кончится. А тогда, господин Торбинс, с вашего позволения, я бы хотел сказать вам пару слов с глазу на глаз.

— О чем? — спросил Фродо, не обращая внимания на то, что прозвучало его настоящее имя.

— О довольно важных делах — для нас обоих, — ответил Бродяжник, глядя ему в глаза. — Может быть, ты узнаешь кое-что для пользы дела.

— Хорошо, — сказал Фродо как бы между прочим. — Я с вами потом побеседую.

Тем временем у камина разгорались страсти. Подбежал рысцой господин Медовар и пытался одновременно выслушать несколько разных мнений о случившемся.

— Я его видел, господин Медовар, — говорил один хоббит. — Вернее, я его не видел. Он растворился, и я видел, как его не видно.

— Неужели, господин Полынник? — недоверчиво произнес трактирщик.

— Точно! — отвечал Полынник. — Я от своих слов не отказываюсь.

— Произошла какая-то ошибка, — сказал Медовар, покачав головой. — Трудно поверить, что такой плотненький господин растворился в прозрачном воздухе! Тем более, что воздух здесь не такой уж прозрачный.

— Тогда где он? — закричало несколько голосов.

— Откуда я знаю? Пусть гуляет, где хочет, лишь бы утром заплатил. Вот господин Тук здесь, совсем не растворился.

— Ну, а я видел, как его не было видно, — упрямо повторял Полынник.

— А я говорю вам, что это ошибка, — повторил Медовар, поднимая поднос и собирая на него осколки посуды.

— Разумеется, это ошибка! — произнес Фродо. — Я не растворился. Я здесь! Сижу себе в углу, беседую с Бродяжником.

Он встал и вышел на освещенное место, но народ расступился в еще большем смятении. Объяснение, что он тихо уполз под стол, как только упал, никого не удовлетворило. Большинство хоббитов и громадин из Пригорья рассерженно удалились, не желая больше никаких развлечений. Один или двое уничтожающе посмотрели на Фродо и вышли, разговаривая между собой. Гномы и два или три чужеземца ненадолго задержались, потом, собравшись уходить, стали прощаться с хозяином, словно не замечая Фродо и его друзей. Вскоре остался один Бродяжник, незаметно сидевший у стены.

Господин Медовар, по-видимому, не очень расстроился. Наверное, прикинул, что народ будет толпиться в его трактире еще много вечеров, обсуждая таинственное происшествие, пока спорить не надоест.

— Что же вы делаете, господин Накручинс? — спросил он. — Напугали посетителей и своими акробатическими номерами посуду мне перебили!

— Приношу извинения, — сказал Фродо. — Я совсем не хотел причинить вам хлопот, это вышло нечаянно, уверяю вас. К несчастью, это несчастный случай!

— Ну хорошо, хорошо, господин Накручинс! Но если вы еще собираетесь кувыркаться, фокусы показывать, или что вы там делали, то лучше заранее предупредить народ, — а главное, меня. Мы тут не доверяем необычным штукам — страшновато, знаете ли. И неожиданностей не любим.

— Обещаю, господин Медовар, что больше ничего такого делать не буду. А сейчас, с вашего позволения, спать пойду. Нам рано выходить. Вы сможете распорядиться, чтобы наши пони были готовы к восьми?

— Не сомневайтесь! Но прежде, чем вы ляжете, господин Накручинс, я бы с вами с глазу на глаз перемолвиться хотел. Я кое о чем вспомнил и должен вам сказать. Сейчас отдам пару распоряжений по хозяйству — и к вам в комнату, если позволите.

— Разумеется! — сказал Фродо, но сердце у него упало.

Интересно, сколько еще бесед с глазу на глаз ему предстоит? Они что, все сговорились? Даже добродушная физиономия старого Медовара стала казаться ему зловещей.

Глава десятая. БРОДЯЖНИК.

Фродо и Пин с Сэмом вернулись в свою гостиную. Там было темно. Мерри ушел, огонь в камине почти погас. Только раздув угли в пламя и подкинув дров, они обнаружили, что Бродяжник пришел с ними и спокойно сидит в кресле у двери!

— Привет! — сказал Пин. — Вы кто, и чего вам надо?

— Меня зовут Бродяжник, — ответил он. — Ваш друг обещал мне разговор с глазу на глаз, если не забыл.

— Вы говорили, что я узнаю кое-что для пользы дела, — сказал Фродо. — Выкладывайте свою пару слов.

— Даже не пару, — ответил Бродяжник. — Но я потребую свою цену.

— Вы о чем? — резко спросил Фродо.

— Не пугайся! Я расскажу все, что знаю, и дам тебе добрый совет — а ты мне отплатишь.

— Чем же, скажите на милость? — сказал Фродо.

Теперь он заподозрил, что связался с мошенником, и с досадой подумал, что взял мало денег. Негодяй не удовлетворится даже всей наличностью, а отдавать нельзя, еще пригодятся.

— Тем, что тебе по средствам, — ответил Бродяжник, невесело улыбаясь, будто прочитал мысли Фродо. — А именно: я пойду с тобой до тех пор, пока сам не захочу тебя покинуть.

— Да ну? — ответил Фродо, удивившись, но не успокоившись. — Если бы мне даже нужен был еще один спутник, я бы не согласился вас взять, пока не узнал побольше о том, кто вы и чем занимаетесь.

— Прекрасно! — воскликнул Бродяжник, кладя ногу на ногу и поудобнее откидываясь в кресле. — Похоже, ты приходишь в себя, а это уже неплохо. До сих пор ты вел себя слишком беспечно. Очень хорошо! Я расскажу все, что знаю, а ты думай о том, как отплатишь. Может быть, когда ты меня выслушаешь, сам станешь щедрее.

— Тогда выкладывайте! — сказал Фродо. — Что вам известно?

— Слишком много. Слишком много страшных дел, — мрачно ответил Бродяжник. — Что же до твоего дела… — он встал, подошел к двери, быстро распахнул ее, выглянул и медленно закрыл. Потом снова сёл. — У меня тонкий слух, — продолжал он, понижая голос, — и хотя исчезать я не умею, мне приходилось выслеживать очень диких и осторожных тварей, и если я хочу, то могу сделать так, чтобы меня не заметили. Ну так вот, сегодня вечером я был в засаде у Тракта к западу от Пригорья, и видел, как со стороны Могильных Холмов к нему подъехали четверо хоббитов. Не стоит повторять все, что они говорили старому Бомбадилу и друг другу, но одна фраза меня заинтересовала: «Помните, что имя Торбинс упоминать нельзя. Если надо будет меня называть, я — Накручинс». Тут мне стало так интересно, что я последовал за ними сюда. Перелез через Ворота, как только они прошли. Может быть, у господина Торбинса есть веская причина скрывать свое имя, но если так, я тем более посоветовал бы ему и его друзьям быть осторожнее.

— Не вижу, какой интерес пригорянам до моего имени, — сердито сказал Фродо. — А почему оно интересует вас, придется еще узнать. У господина Бродяжника может быть веская причина шпионить и подслушивать; но если так, я посоветовал бы ему объясниться.

— Отлично сказано! — сказал, смеясь, Бродяжник. — Объяснение простейшее: я искал хоббита по имени Фродо Торбинс. Хотел поскорее его найти. Я узнал, что из Хоббитшира он вынес… гм… тайну, которая касается меня и моих друзей.

— Ну, ну, не пойми меня превратно! — воскликнул он, так как Фродо встал с кресла, и Сэм тоже вскочил с сердитым видом. — Я сохраню эту тайну не хуже вас. А хранить надо! — он подался вперед и, посмотрев на них, тихо добавил: — Следите за каждой тенью! Черные Всадники проскакали через Пригорье. Один появился с севера, прискакал по Зеленому Тракту в понедельник, а другой вслед за ним, но с юга, от Неторного Перепутья.

Стало тихо. Наконец, Фродо обратился к Пипину и Сэму.

— Я мог бы об этом догадаться по тому, как нас встретил привратник, — сказал он, — и трактирщик, похоже, что-то слышал. Почему он настаивал, чтобы мы пошли в Залу? И почему мы так глупо вели себя, а не остались здесь сидеть тихо?

— Да, было бы лучше, — сказал Бродяжник. — Я бы не пустил вас в общую Залу, если бы смог, но Медовар не пустил меня к вам, а поручение передать отказался.

— Ты думаешь, он… — начал Фродо.

— Нет, про старину Медовара я ничего плохого не думаю. Он просто не любит непонятных бродяг вроде меня. — Фродо удивленно посмотрел на него. — Похож я на бандита, а? — сказал Бродяжник со странным блеском в глазах. — Но, надеюсь, скоро мы лучше узнаем друг друга. И тогда ты объяснишь мне, что случилось, когда ты кончил петь. Ибо эта выходка…

— Это было нечаянно! — перебил Фродо.

— Разве? — сказал Бродяжник. — Так уж и нечаянно? От этой нечаянности твое положение стало опасным.

— Не более, чем до нее, — сказал Фродо. — Я знал, что эти Всадники гонятся за мной, но теперь-то они, похоже, меня прозевали и ушли.

— На это не рассчитывай! — резко произнес Бродяжник. — Они вернутся. И остальные подъедут. Есть ведь и остальные. Я знаю, сколько их. Я знаю этих Всадников. — Он замолчал, и взгляд его стал жестким. — В Пригорье не всем можно доверять. Например, Билл Хвощ: у него плохая слава. Странные личности бывают у него в доме. Ты, наверное, его заметил в обществе — темнолицый с наглой ухмылкой. Он весь вечер не отходил от одного из южан, и сразу после твоей «нечаянности» они вместе выскользнули за дверь. Не все эти южане пришли с добрыми намерениями, а Хвощ продаст кого угодно и гадость может сделать для собственного удовольствия.

— Кого он собрался продавать, и при чем тут моя нечаянность? — сказал Фродо, все еще не желая понимать намеки Бродяжника.

— Сведения о тебе, неужели не ясно? — ответил Бродяжник. — Кое-кого очень заинтересует рассказ о твоем представлении. После этого твое настоящее имя даже не спросят. Не удивлюсь, если они его услышат еще до конца нынешней ночи. Этого хватит? Отплатишь мне за разговор, как хочешь: можешь брать меня в проводники, можешь не брать. Но, уверяю тебя, я знаю все земли от Хоббитшира до Мглистых Гор, ибо много лет ходил по ним. Я старше, чем кажусь. Могу пригодиться. После сегодняшнего вечера тебе придется избегать открытых дорог: Всадники будут следить за ними днем и ночью. Из Пригорья ты, может быть, сможешь уйти, и пока светит солнце, поедешь вперед, но далеко не уедешь. Они нападут на тебя в пустоши, в темном месте, где никто не придет на помощь. Неужели ты хочешь попасть к ним в руки? Они ужасны.

Хоббиты взглянули на него и с удивлением увидели, что его лицо исказилось, как от боли, а пальцы впились в подлокотники. В комнате стало очень тихо и, кажется, потемнело. Некоторое время Бродяжник сидел, глядя куда-то невидящими глазами, словно блуждал по дорогам памяти или прислушивался к звукам далекой ночи.

— Ну вот! — воскликнул он через некоторое время, проводя рукой по лбу. — Я, наверное, больше знаю о твоих преследователях, чем ты. Ты их боишься, но в тебе еще мало страха. Завтра тебе придется от них бежать, а сумеешь ли ты? Бродяжник может провести тебя нехожеными тропами. Берешь его?

Наступило тягостное молчание. Фродо не отвечал, борясь с сомнениями и страхом. Сэм морщил лоб и не сводил глаз с хозяина. И вдруг выпалил:

— С вашего разрешения, господин Фродо, я отвечу: нет! Этот Бродяжник вас предупреждает и говорит, чтобы вы были осторожнее. Тут я согласен, давайте с него и начнем. Он из Глухоманья, а я о тамошнем народе ничего хорошего не слышал. Он что-то знает, это ясно, но знает он больше, чем следует, и это не причина брать его с собой! Заведет нас куда подальше, — и поминай, как звали!

Пипин вертелся на месте, словно ему было неудобно сидеть. Бродяжник не ответил Сэму, но когда тот замолчал, перевел проницательный взгляд на Фродо. Фродо поймал его взгляд и отвел глаза.

— Нет, я так не думаю, — медленно произнес он. — Я думаю, что ты не такой, каким кажешься. Ты начал говорить со мной, как пригорянин, а потом у тебя голос стал другим. Все же в одном Сэм, наверное, прав: тебе не кажется странным, что ты сам предупреждаешь нас об осторожности, а просишь поверить тебе на слово? Кто ты? Что ты на самом деле знаешь о моем… о моем деле, и как ты о нем узнал?

— Да, ты отлично усвоил урок осторожности, — сказал Бродяжник, хмуро усмехнувшись. — Но осторожность — это одно, а неуверенность — другое. Теперь тебе одному до Райвендела не добраться, и единственный шанс — довериться мне. Решайся. На некоторые вопросы я отвечу, если тебе это поможет принять решение. Но как ты поверишь в то, что я скажу, если ты до сих пор мне не поверил? Однако есть…

В этот момент в дверь постучали. Господин Медовар принес свечи, а за ним показался Ноб, таща бидоны с горячей водой. Бродяжник отступил в темный угол.

— Я пришел пожелать вам спокойной ночи, — сказал трактирщик, ставя свечи на стол. — Ноб! Воду неси в спальни! — он посмотрел Нобу вслед, вошел в комнату и закрыл дверь.

— Значит, вот что, — начал он нерешительно и озабоченно. — Если я вам этим навредил, то я и сам очень сожалею. Но одно помнишь, другое забываешь, сами знаете; а я ведь так занят. Вот то одно, то другое — всю неделю в хлопотах, все из головы вышибло, как говорится. Очень надеюсь, что еще не поздно. Видите ли, меня попросили не прозевать хоббитов из Хоббитшира, а особенно одного по имени Фродо Торбинс…

— Какое это ко мне имеет отношение?― спросил Фродо.

— А вам лучше знать, — сказал трактирщик понимающе. — Я вас не выдам. Мне сказали, что этот Торбинс путешествует под именем Накручинс, и неплохо его описали, с вашего позволения.

— Да ну? Опишите, раз так! — перебил его Фродо, не подумав, что этим себя выдает.

— «Упитанный краснощекий невысоклик», — сказал господин Медовар. Пин фыркнул, Сэм возмутился. — «Это тебе не очень поможет, Баттерс, большинство хоббитов такие, — сказал он мне, — но он повыше остальных, светлее и с раздвоенным подбородком. Бойкий такой, глаза блестящие». Простите, но это не я сказал, это он.

— Он? Кто он? — нетерпеливо спросил Фродо.

— Ах, он! Гэндальф, если вы его знаете. Говорят, он маг, но он мой хороший друг, как бы там ни было. А теперь не знаю, что он мне скажет и сделает, если появится; не удивлюсь, если все мое пиво сквасит или меня в колоду превратит, он несколько вспыльчив. А что уж теперь, что сделано, то сделано.

— Да что сделано? — сказал Фродо, начиная терять терпение от замедленного хода мыслей Медовара.

— На чем я остановился? — сказал трактирщик, сделав паузу и щелкнув пальцами. — Ах, да, старина Гэндальф. Три месяца назад он входит ко мне в комнату без стука. «Батти, — говорит он, — утром я ухожу. Сможешь оказать мне услугу?» «Все, что в моих силах!» — отвечаю я. «Так вот, я спешу, — говорит он, — и мне самому некогда, и надо передать вести в Хоббитшир. Ты можешь найти кого-нибудь понадежнее, чтобы туда послать». «Найду, конечно, — говорю я. — Завтра найду или послезавтра». «Надо завтра», — говорит он и протягивает мне письмо. Адрес на нем яснее ясного, — сказал господин Медовар, вынимая письмо из кармана, и с важным видом (он гордился репутацией человека грамотного) прочитал: «Господину Фродо Торбинсу, Торба-на-Круче, Хоббиттаун, Хоббитшир».

— Мне письмо от Гэндальфа! — закричал Фродо.

— А, так вы, значит, Торбинс? — сказал Медовар.

— Ну да, — сказал Фродо. — И чем скорее вы мне отдадите письмо и объясните, почему не послали, тем лучше для вас. Это вы и хотели мне сказать? Долго объяснялись, однако.

Бедняга Медовар совсем расстроился.

— Вы правы, господин гость, — сказал он. — Примите мои извинения. Я ужасно боюсь. Если из этого вышли неприятности, что скажет Гэндальф? Но я не нарочно. Я его отложил в надежное место, на следующий день поспрашивал — никто в Хоббитшир идти не собирался; из своих людей я сразу послать никого не мог. А потом одни хлопоты другие захлестывают, вылетело оно у меня из головы. Я же человек занятой. Я все сделаю, что смогу, если смогу теперь положение исправить, только скажите, помогу вам всем, что в моих силах! Я это тоже Гэндальфу обещал, независимо от письма. «Батти, — сказал он мне, — этот мой друг из Хоббитшира может скоро сюда прийти, и не один. Назовется Накручинсом. Имей в виду! И вопросов не задавай. Если меня с ним не будет, а у него будут неприятности и понадобится помощь, окажи любую, сделай все, что можешь, а я тебя отблагодарю», — сказал он. Вот теперь вы пришли, и неприятности, похоже, рядом.

— Что вы имеете в виду? — спросил Фродо.

— Этих Черных, — сказал трактирщик, понизив голос. — Они ищут Торбинса, и будь я хоббитом, если у них хорошие намерения! Появились в понедельник, все собаки выли и гуси переполошились. Жутко, я вам скажу. Ноб ко мне прибежал, волосы дыбом, сказал, что два черных человека у двери спрашивали хоббита по имени Торбинс. Я этих черных послал подальше и дверью хлопнул, но они всю дорогу до Кривки всех спрашивали. И вот тоже Следопыт, Бродяжник, расспрашивал. Рвался к вам еще до ужина, отдыхать мешал.

— Еще как! — вдруг произнес Бродяжник, выходя на свет. — Я избавил бы их от большой неприятности, если бы ты меня пустил, Баттерс.

Трактирщик подпрыгнул от удивления.

— Ты! — воскликнул он. — Вечно возникаешь ниоткуда! Теперь-то чего тебе надо?

— Теперь с моего разрешения, — сказал Фродо. — Пришел предложить помощь.

— Ну, вам, наверное, виднее, — сказал господин Медовар, с подозрением оглядываясь на Бродяжника. — Но если бы я был в вашем положении, я бы не стал связываться с каким-то Следопытом.

— А с кем бы ты стал связываться? — спросил Бродяжник. — Жирный кабатчик, свое-то имя помнящий лишь потому, что на него целый день орут. Им нельзя навсегда остаться в «Пони» и домой нельзя. Перед ними дальняя дорога. Ты что, пойдешь с ними и отгонишь Черных?

— Я? Из Пригорья? Ни за какие деньги! — сказал господин Медовар, испугавшись по-настоящему. — Но почему вам нельзя остаться здесь и тихо переждать, господин Накручинс? И вообще, все это так подозрительно. Что надо этим Черным, и откуда они, хотел бы я знать?

— Сожалею, но не все могу объяснить, — ответил Фродо. — Я устал, и мне очень неспокойно, а это длинная история. Если вы намерены мне помочь, должен вас предупредить, что пока я нахожусь в вашем доме, вы тоже в опасности. А Черные Всадники… Я не уверен, но боюсь, что они из…

— Они из Мордора, — глухо сказал Бродяжник. — Из Мордора, Баттерс, понял?

— Ой, спасите! — бледнея от страха, воскликнул господин Медовар. Очевидно, он это название знал. — За всю мою жизнь в Пригорье не приходили худшие вести!

— Да, это так, — сказал Фродо. — Вы все еще согласны мне помогать?

— Разумеется, — сказал Медовар. — Охотнее, чем раньше. Хотя не знаю, что такой, как я, сможет сделать против… против…

— Против Тени с Востока, — тихо докончил Бродяжник. — Немного, Медовар, но каждая малость пригодится. Ты можешь оставить у себя на ночь господина Накручинса и забыть фамилию Торбинс до тех пор, пока он не окажется далеко отсюда.

— Это я сделаю, — сказал Медовар. — Но боюсь, что они без моей помощи все узнают. Как обидно, что господин Торбинс сегодня вечером привлек к себе внимание, если не сказать больше! Как господин Бильбо из Хоббитшира уходил, мы здесь, в Пригорье, не вчера услышали… Даже Ноб-тугодум кой о чем догадался; а у нас есть такие, которые соображают быстрее.

— Осталось надеяться, что Всадники не сразу вернутся, — сказал Фродо.

— Надо надеяться, конечно, — сказал Медовар. — Но призраки они или нет, так просто в «Пони» они не прорвутся. До утра не беспокойтесь. Ноб никому ничего не скажет. Пока я держусь на ногах, ни один Черный в мои двери не пройдет. Я со своими людьми сегодня покараулю. А вы лучше поспите, если сможете.

— В любом случае, нас надо будить на рассвете, — сказал Фродо. — Мы уйдем пораньше. Завтрак, пожалуйста, в полседьмого.

— Хорошо! Сам распоряжусь и прослежу, — сказал трактирщик. — Спокойной ночи, господин Торбинс, — ой, надо говорить Накручинс! Спокойной ночи… а — да что же это? Где господин Брендибак?

— Не знаю, — вдруг заволновался Фродо. Они совсем забыли про Мерри, и было уже поздно. — Кажется, вышел погулять. Он говорил что-то про свежий воздух.

— Да за вами в оба смотреть надо! Вы словно на пикник пошли, — сказал Медовар. — Пойду проверю, чтобы все двери были заперты, и распоряжусь, чтобы вашего друга пустили в дом, когда он вернется. Нет, лучше Ноба пошлю его поискать. Всем спокойной ночи!

Наконец господин Медовар ушел, напоследок с сомнением взглянув на Бродяжника и покачав головой. Удаляющийся звук его шагов затих в коридоре.

— Ну? — сказал Бродяжник. — Ты собираешься распечатывать письмо?

Фродо внимательно осмотрел печать и вскрыл конверт. Письмо, похоже, было действительно от Гэндальфа. Внутри уверенным и изящным почерком мага было написано:

«Гарцующий Пони», Пригорье. День Середины Лета, 1418 г.

«Дорогой Фродо!

До меня сюда дошли плохие вести. Уезжаю немедленно. Постарайся поскорее уйти из Торбы и покинуть Хоббитшир не позднее конца июля. Я постараюсь вернуться, как только смогу, и если случится так, что ты уже уйдешь, последую за тобой. Если пойдешь через Пригорье, оставь там для меня известие. Трактирщику Медовару верить можно. Может быть, по дороге ты встретишь моего друга: он — человек, худой, темноволосый, высокий, некоторые зовут его Бродяжником. Он знает о нашем Деле и поможет. Иди в Райвендел. Надеюсь, там мы встретимся. Если я не вернусь, совет тебе даст Элронд.

В спешке — твой Гэндальф.

P. S. Ни в коем случае ни за что не надевай его! Передвигайся при свете, ночью на дорогу не выходи!

P. P. S. Удостоверься, что Бродяжник настоящий. На дорогах много чужаков. Его истинное имя — Арагорн.

     Не всякое золото ярко блестит.      Скитальцы не все пропадают.      Глубокие корни мороз не сразит,      Сила старая не увядает!      Проснется из пепла былой огонь,      Будет сломанный меч откован,      Свет вспыхнет из мрака, и снова      Лишенный короны взойдет на трон!

P. P. P. S. Надеюсь, Медовар не замедлит переслать это письмо. Он человек достойный, только у него память — как старая кладовка: нужная вещь всегда завалена хламом. Если забудет — жаркое из него сделаю!

Счастливого пути!».

Фродо прочитал письмо про себя, потом передал Пину с Сэмом.

— Да, заварил кашу старина Медовар! — сказал он. — Вполне заслуживает, чтобы его поджарили! Если бы я сразу это получил, мы бы уже спокойно сидели в Райвенделе. Но что могло случиться с Гэндальфом? Он пишет, будто пошел навстречу большой опасности.

— Он много лет только это и делает, — сказал Бродяжник.

Фродо повернулся к нему и задумался над второй припиской Гэндальфа.

— Почему ты мне сразу не сказал, что ты друг Гэндальфа? — спросил он. — Мы бы меньше времени зря потратили.

— Неужели? Так бы ты сразу мне и поверил? — сказал Бродяжник. — О письме я ничего не знал. Знал только, что должен тебя уговорить поверить мне без доказательств. Во всяком случае, все о себе выкладывать я не собирался. Надо было сначала тебя узнать и тебе поверить. Мне Враг и раньше расставлял сети. Когда я разобрался, то был готов сказать тебе все, что ты спросишь. Но должен признаться, — добавил он со странным смешком, — я надеялся, что мне поверят без доказательств. Тот, кого преследуют, иногда устает от недоверия и ищет дружбы. Но, наверное, мой вид к этому не располагает.

— Да уж — во всяком случае, с первого взгляда не очень, — сказал Пин, прочитав письмо Гэндальфа, и с облегчением засмеялся. — Но мы в Хоббитшире говорим: «О красоте суди не по словам, а по делам». Мы, наверное, не лучше будем, если неделю проведем в колючках да в канавах!

— Чтобы стать похожими на Бродяжника, пришлось бы побродить по Глухоманью не неделю, и даже не месяцы, а годы, — ответил он. — А чтобы при этом выжить, надо быть сделанными из крепкой глины; по вашему виду этого не скажешь.

Пин сдался, но Сэма сбить было трудно, и он продолжал с подозрением коситься на Бродяжника.

— А как мы узнаем, что ты тот самый Бродяжник, о котором говорит Гэндальф? — с вызовом спросил он. — Ты Гэндальфа не называл, пока не появилось письмо. Может быть, ты переодетый шпион, пытаешься нас сманить за собой? Может, ты укокошил настоящего Бродяжника и взял его плащ. Что скажешь?

— Скажу, что ты крепкий орешек, — ответил Бродяжник. — Но боюсь, Сэм Гэмджи, что могу добавить в ответ лишь одно: если я убил настоящего Бродяжника, то тебя подавно смог бы убить. И убил бы без лишних слов. Если бы мне нужно было Кольцо, я бы его просто взял — вот так!

Он встал и словно вырос. Глаза его властно сверкнули, пронизывая хоббитов насквозь. Он откинул плащ и положил руку на рукоять меча, которого они раньше не замечали. Хоббиты остолбенели. Сэм широко разинул рот.

— Но, к счастью, я настоящий Бродяжник, — сказал он, глядя на них сверху вниз, и его лицо смягчила неожиданная улыбка. — Я Арагорн сын Араторна, и если смогу спасти вас, то спасу даже ценой собственной жизни.

Наступило долгое молчание. Наконец, Фродо нерешительно заговорил:

— В то, что ты друг, я поверил еще до письма, — сказал он. — Вернее, очень хотел поверить. Ты меня несколько раз за вечер напугал, но не так, как мог бы Враг. Мне кажется, его шпионы не могли бы — ну, прятать благородство даже за привлекательной внешностью.

— Понимаю, — рассмеялся Бродяжник. — Я, значит, прячу благородство за непривлекательной внешностью. Как это:

     «Не всякое золото ярко блестит,      Скитальцы не все пропадают…»

— Значит, эти стихи про тебя? — спросил Фродо. — А я не мог понять, зачем они. Но как ты узнал, что они написаны в письме, если ты его не видел?

— Ничего я не знал, — ответил он. — Но я Арагорн, а эти стихи — об Арагорне.

Он вынул меч, и они увидели, что клинок сломан в локте от рукояти.

— Такой меч не очень годится для боя, правда, Сэм? — сказал Бродяжник. — Но подходит срок быть ему перекованным.

Сэм ничего не ответил.

— Ладно, — продолжал Бродяжник. — С позволения Сэма считаем дело решенным. Бродяжник будет вашим проводником. Завтра нам предстоит трудный путь. Даже если нас не задержат на выходе из Пригорья, уйти незамеченными у нас теперь надежды нет. Я только постараюсь, чтобы нас поскорее потеряли из виду. Кроме главного Тракта, я знаю несколько малоизвестных троп, которые нас выведут из Пригорья. А если избавимся от погони, попробую вывести вас на Заверть.

— Заверть? — сказал Сэм. — А это что?

— Гора севернее Тракта, примерно на полпути отсюда до Райвендела. С нее видно далеко во все стороны. Мы там осмотримся. Если Гэндальф пойдет за нами, он обязательно туда направится. После Заверти дорога станет сложнее и опасностей будет больше.

— Когда ты в последний раз видел Гэндальфа? — спросил Фродо. — Ты знаешь, где он и чем занят?

— Нет, не знаю, — сказал он. — Я вместе с ним вернулся весной на запад. Все эти годы мне нередко приходилось стеречь границы Хоббитшира, пока он занимался другими делами. Он не хотел оставлять ваши границы без охраны. Прошлый раз мы виделись первого мая — у Каменного Брода в среднем течении Берендуина. Он сказал мне, что с тобой все в порядке и ты пойдешь в Райвендел в последнюю неделю сентября. Раз он тебя не терял из виду, я отправился по своим делам. И вышла неудача: до него дошли какие-то вести, наверное, нужна была помощь, а меня рядом не было. Это меня очень тревожит. За все время нашей дружбы я ни разу так не беспокоился. Если он не пришел сам, он должен был нас известить. Я вернулся давно, новости были неутешительные. По Средиземью разнеслись слухи, что Гэндальф пропал. Видели Черных Всадников. Мне об этом сказали эльфы Гилдора. И еще сказали, что ты ушел из дому. Но никто не видел, чтобы ты покидал Бакленд. Я с нетерпением ждал тебя на Большом Восточном Тракте.

— Ты думаешь, что появление Черных Всадников связано с отсутствием Гэндальфа? — спросил Фродо.

— Кроме них, я не знаю никого, кто бы мог его задержать, разве что Черный Властелин, — сказал Бродяжник. — Но не теряй надежду! Гэндальф сильнее, чем вы, хоббиты, думаете. Вы видите только его шутки да игрушки. Наше Дело будет его великим подвигом!

Пин зевнул.

— Простите меня, — сказал он, — но я смертельно устал. Несмотря на все тревоги и опасности, мне надо лечь, а то я засну сидя. Где этот болван Мерри? Если еще придется идти искать его в темноте, мое терпение лопнет!

В этот момент они услышали, как хлопнула дверь, в коридоре затопали. В комнату вбежал Мерри, за ним Ноб. Мерри поспешно захлопнул дверь, привалился к ней спиной и перевел дух. Все обернулись к нему, а он выдохнул:

— Я их видел, Фродо! Я их видел! Черные Всадники!

— Черные Всадники?! — вскричал Фродо. — Где?

— Здесь. В поселке. Я здесь отдыхал, вас целый час не было, я пошел погулять. Потом вернулся, вот тут, у самой двери, стоял под фонарем, смотрел на звезды. Вдруг меня дрожь пробрала, и я почувствовал, что ко мне что-то кошмарное подкрадывается: словно тень была темнее возле дороги, прямо черная дырка, как раз где фонарный свет кончался. И сразу же ускользнуло в темень, без единого звука. Лошади не было.

— Куда оно двинулось? — спросил Бродяжник внезапно и резко.

Мерри вздрогнул, заметив незнакомца.

— Продолжай! — сказал Фродо. — Это друг Гэндальфа. Потом объясню.

— Кажется, на восток, по Тракту, — продолжал Мерри. — Я попробовал следом пойти. Оно, конечно, сразу исчезло, а я завернул за угол и почти до последнего дома дошел.

Бродяжник удивленно взглянул на Мерри.

— У тебя храброе сердце, — сказал он. — Но это была глупость.

— Не знаю, — сказал Мерри. — По-моему, не храбрость и не глупость. Я иначе не мог. Будто меня тянули. В общем, я пошел, и вдруг из-за забора слышу голоса. Один бормочет, а другой не то шипит, не то свистит. Я ни слова не разобрал. Ближе не стал подходить, на меня колотун напал. Тут я испугался жутко и повернул, собирался дать деру сюда. Что-то сзади надвинулось, и я… упал.

— Я его нашел, господин гость, — вмешался Ноб. — Господин Медовар выслал меня с фонарем. Я сходил к Западным Воротам, а оттуда шел к Южным. И как раз возле дома Билла Хвоща увидел тени на дороге. Точно не скажу, но мне показалось, что там двое что-то поднимают. Я закричал, а когда подбежал ближе, тех двоих нет, только господин Брендибак на обочине лежит. Мне показалось сначала, что он спит, и я стал его трясти, а он говорит: «Я, — говорит, — будто в глубокий омут упал, на самое дно». Такой странный. А как только я его поднял, он сюда бежать припустился, точно заяц.

— Боюсь, что это чистая правда, — сказал Мерри. — Только я не помню, что говорил. Я видел отвратительный сон, но и его не помню. Словно меня не стало. Не знаю, что это такое.

— Я знаю, — сказал Бродяжник. — Черное Помрачение. Всадники, наверное, оставили коней за Воротами и тайно вернулись в поселок. Теперь они знают все новости, так как побывали у Билла Хвоща; вероятно, тот южанин тоже шпион. Значит, беда может случиться ночью, раньше, чем мы уедем из Пригорья.

— Что может случиться? — спросил Мерри. — Они на трактир нападут?

— Не думаю, — сказал Бродяжник. — Они пока не все собрались. Во всяком случае, это у них не в обычае. Сильнее всего они в темноте и в глуши — открыто напасть на освещенный дом, где столько народу, они могут только в крайнем отчаянии. Но не сейчас. Зачем им нападать сейчас и здесь, если они знают, что у нас впереди такой долгий путь… Их сила — в страхе, кое-кто в Пригорье уже попался в его клещи. На злое дело толкают они этих несчастных: Хвоща, пару чужеземцев, может быть, и привратника. В понедельник они говорили с Гарри у Западных Ворот. Я наблюдал. Когда они с ним распрощались, он был совсем белый, и его трясло.

— Похоже, кругом враги, — сказал Фродо. — Что же делать?

— Сейчас — оставаться здесь, не расходиться по спальням! Они наверняка знают, где чья комната. Во всех хоббичьих спальнях окна у самой земли и выходят на север. Останемся все здесь, подопрем дверь и ставни изнутри. Только сначала мы с Нобом сходим за вашими вещами.

Когда Бродяжник вышел, Фродо коротко рассказал Мерри обо всем, что произошло после ужина. Мерри еще перечитывал письмо Гэндальфа и размышлял над ним, когда Бродяжник с Нобом вернулись.

— Ну, господа гости, — сказал Ноб, — я все покрывала разворошил, и в каждую постель положил по валику, а коричневый коврик свернул, получилась ваша голова, господин Тор… Накручинс! — добавил он, ухмыляясь.

Пин засмеялся.

— Точно, как в жизни! — сказал он. — Но что будет, когда они откроют обман?

— Увидим, — сказал Бродяжник. — Будем надеяться, что до утра продержимся.

— Спокойной ночи! — сказал Ноб и пошел на свой пост в дверях трактира.

Мешки и одежду они свалили в кучу на полу. К двери пододвинули кресло, окно закрыли. Взглянув в последний раз, Фродо заметил, что ночь светлая, и над горой качается яркий Ковш. Тяжелые внутренние ставни они заложили брусом и плотно задернули занавески. Бродяжник подложил побольше дров в камин и задул все свечи. Потом он сел в кресло у двери, а хоббиты улеглись на одеяла ногами к огню.

— «Корова на Луну!» — хихикнул Мерри, заворачиваясь, наконец, в одеяло. — Смех с тобой, Фродо, да и только! Хотел бы я это видеть. Почтенные пригоряне сто лет языки чесать будут.

— Не сомневаюсь, — сказал Бродяжник.

После этого все замолчали, и хоббиты один за другим погрузились в сон.

Глава одиннадцатая. КИНЖАЛ ВО МРАКЕ.

Пока наши путники готовились ко сну в Пригорье, мрак окутал Бакленд. Туман залег в оврагах и по берегу Реки. Вокруг дома в Кричьей Балке было совсем тихо. Толстик Болджер осторожно растворил дверь и выглянул. Ощущение страха не покидало его весь день и к вечеру усилилось. Ни отдыхать, ни лечь спать он не смог: недвижный воздух таил угрозу. Вглядываясь в сумрак, Толстик увидел, как под деревьями передвинулась черная тень. Ворота сами по себе отворились, а потом совершенно беззвучно закрылись. Ему стало ужасно страшно. Он отпрянул от двери, минуту постоял, весь дрожа, в прихожей, потом закрыл и запер парадную дверь.

Темнота сгущалась. На дороге к дому послышался приглушенный стук копыт. Кто-то осторожно вел лошадей. У ворот лошади остановились, и три тени проникли во двор: три черных пятна, сгустки ночи. Одна тень прокралась к двери, две другие встали по углам дома. Дом и деревья замерли в немом ожидании.

Потом листья чуть шевельнулись, где-то далеко пропел петух. Холодный предрассветный час кончался. Тот, темный, у двери пошевелился. В безлунной беззвездной тьме блеснул клинок, будто из ножен скользнул луч холодного света. Послышался глухой тяжелый удар, дверь дрогнула.

— Открыть именем Мордора! — произнес странно высокий и злобный голос.

От второго удара косяк лопнул, засов переломился, дверь подалась и провалилась внутрь. Черные быстро скрылись в доме.

Вдруг совсем близко в деревьях раскатился голос рога, разрывая ночь, словно вспышка на вершине горы:

ВСТАВАЙ, БЕДА! ПОЖАР! ВРАГИ! ВСТАВАЙ!

Толстик времени не терял. Увидев, как черные тени ползут через огород, он понял, что от гибели его спасут только ноги. И он пустил их в ход со всей скоростью, на какую был способен: через черный ход, полями и огородами. Пробежав больше мили до ближайшего дома, он мешком повалился на крыльцо с воплем: «Нет! Нет! Не я!! У меня нету!..» Что он потом лепетал, сначала вообще не поняли. Потом решили, что в Бакленде враги, непонятная напасть из Старого Леса. И сразу начали действовать.

БЕДА! ПОЖАР! ВСТАВАЙ!

Брендибаки трубили Баклендскую Побудку, которая последний раз звучала сто лет назад, когда в Долгую Зиму замерз Брендидуим и по нему пришли белые волки.

ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ!

Тревога распространялась. Издалека слышались ответные звуки рога.

Черные тени бежали из дома в ночь. На порог упал хоббичий плащ. На дороге застучали копыта, и невидимые во мраке кони перешли в галоп, потом гром копыт стих. Во всей Кричьей Балке гудели рога и рожки, звенели крики, топали ноги. Но Черные Всадники, как буря, помчались к Северным Воротам. Пусть малявки трубят! Саурон с ними потом расправится. А у них новое задание: они узнали, что дом пуст и Кольцо ушло. Черные стоптали охранников у Ворот и исчезли из Хоббитшира.

В ранний час ночи Фродо внезапно вырвался из глубокого сна, словно его потревожило чье-то присутствие или неожиданный звук. Он увидел, что Бродяжник в кресле насторожился; в его глазах отражалось пламя ярко горевшего камина, но сидел он совершенно молча и неподвижно.

Фродо вскоре опять заснул. Но в его сон снова ворвались шумы: свист ветра и гром копыт. Ветер словно закручивался у трактира и тряс его, а в дальней дали неистово гудел рог. Фродо открыл глаза и услышал бодрый крик петуха во дворе. Бродяжник раздвинул занавески и лязгнул задвижкой, отпирая ставни. Первый серый свет утра вместе с холодным воздухом хлынул в комнату через открытое окно.

Как только Бродяжник всех поднял, они пошли вслед за ним в свои спальни и, увидев, что там делается, возблагодарили судьбу за то, что послушались его совета. Выломанные оконные рамы болтались на петлях, хлопали занавески. Постели были разбросаны, валики искромсаны, коричневый коврик разодран в клочья.

Бродяжник немедленно привел трактирщика. Заспанный и перепуганный бедняга Медовар клялся, что не смыкал глаз почти всю ночь и не слышал ни одного звука.

— За всю мою жизнь ничего подобного не случилось! — восклицал он, в ужасе всплескивая руками. — Чтобы гости не могли спать в своих постелях, чтобы пропадали такие хорошие валики! К чему мы идем?

— К мрачному времени, — сказал Бродяжник. — Но ты еще немного поживешь в мире, когда от нас избавишься. Мы немедленно уходим. Не беспокойся о завтраке: подай что-нибудь перекусить и запить на ходу. Через несколько минут мы будем готовы.

Господин Медовар поспешил присмотреть за тем, как готовят лошадей, и принести «что-нибудь перекусить», но почти сразу вернулся в отчаянии: пони пропали! Двери конюшни оказались взломаны, в ней не было не только лошадок Мерриадока, но вообще ни одной лошади.

Фродо был совершенно подавлен. Разве не глупо надеяться дойти до Райвендела пешком, когда за ним гонятся конные враги? С таким же успехом можно отправиться на Луну. Бродяжник молчал, глядя на хоббитов, словно оценивая их силу и храбрость.

— Пони не спасли бы нас от конников, — сказал он задумчиво, будто догадываясь, о чем думает Фродо. — Верхом на пони мы передвигались бы не намного быстрее, чем пешком, во всяком случае, по тем дорогам, какими я вас поведу. Себе я не собирался брать коня. Но меня беспокоит провиант. Отсюда до самого Райвендела мы можем рассчитывать только на то, что возьмем с собой, и надо брать с запасом, ибо в дороге могут быть задержки, обходы. Сколько вы унесете на спинах?

— Сколько надо, столько и унесем, — сказал Пин, стараясь показать, что он на самом деле крепче, чем выглядит (и чем себя чувствует).

— Я за двоих понесу, — самоуверенно заявил Сэм.

— Вы ничем не смогли бы нам помочь, господин Медовар? — спросил Фродо. — Нельзя ли достать в поселке пару пони или хотя бы одного вьючного? Нанять мы, пожалуй, не вправе, но, может быть, купим, — добавил он без уверенности, что на это хватит средств.

— Вряд ли, — уныло сказал трактирщик. — В Пригорье всего-то два-три верховых пони, они стояли у меня в конюшне и пропали. А вьючных животных пригоряне не продадут, самим нужны. И тех почти ни у кого нет. Я попробую. Сейчас подниму Боба и пошлю поспрашивать.

— Да, — неохотно произнес Бродяжник. — Надо послать, пожалуй. Боюсь, что придется нам взять хоть одного. Но тогда нечего надеяться на то, что мы сможем выйти рано и незамеченными. Это все равно, что в рог трубить, возвещая об уходе. Сомнений нет, все подстроено с расчетом.

— Есть капелька утешения, — сказал Мерри. — Надеюсь, даже больше, чем капелька: можно сесть и нормально позавтракать. Пошли, Ноба отловим!

Задержались больше, чем на три часа. Боб вернулся с докладом, что ни пони, ни лошади пригоряне ни за что не продадут, есть только одна скотинка у Билла Хвоща, которую он, может быть, согласится уступить.

— Старое изможденное животное, — сказал Боб, — но он за него втридорога запросит — или я не знаю Хвоща.

— Билл Хвощ? — переспросил Фродо. — Нет ли тут подвоха? Мы этого пони нагрузим, а он со всей поклажей убежит к нему во двор, или поможет нас выследить, или еще что-нибудь.

— Вполне возможно, — сказал Бродяжник. — Я только не могу поверить, чтобы животное, избавившись от такого хозяина, побежало к нему назад. Думаю, это всего лишь привычка любезного господина Хвоща: извлекать выгоду из чужого несчастья. Главная опасность тут, наверное, в том, что бедная скотина сдохнет по дороге. Но выбора нет. Сколько он просит?

Билл Хвощ потребовал двенадцать серебряных монет — действительно втрое больше, чем в этих местах мог стоить пони. Животное оказалось костлявым, изголодавшимся и унылым, но как будто подыхать пока не собиралось. Баттерс Медовар сам заплатил за него и предложил Мерри за пропавших лошадок еще восемнадцать монет. Человек он был честный и по пригорянским понятиям состоятельный, но потеря тридцати серебряных монет была для него тяжким ударом, и труднее всего он перенес то, что его надул именно Билл Хвощ.

Все же потом он оказался в выигрыше. Увели на самом деле только одного коня. Остальных разогнали, или они сами в ужасе разбежались, а потом их нашли в разных уголках Пригорья. Лошадки Мерриадока убежали все вместе и в конце концов (молодцы, сообразили!) направились за Могильники искать Пончика. Там о них хорошо позаботился Том Бомбадил. Когда до Тома дошли слухи о событиях в Пригорье, он отослал их господину Медовару, который таким образом получил пятерых прекрасных животных практически бесплатно. В Пригорье им, конечно, пришлось работать, но Боб с ними хорошо обращался, и можно считать, что им повезло: они избежали трудного и опасного путешествия, хотя и не попали в Райвендел.

А поначалу, конечно, господин Медовар не знал всего, что случилось, и считал свои денежки безнадежно потерянными. И у него было много других хлопот. Проснулись оставшиеся постояльцы и узнали о нападении на трактир — началась паника. Путешественники с юга, у которых пропало несколько лошадей, громко обвиняли хозяина, пока не выяснилось, что один из их компании тоже пропал в эту ночь — не кто иной, как косоглазый сообщник Билла Хвоща. Подозрение сразу пало на него.

— Если вы якшаетесь с конокрадом и привели его ко мне в дом, — возмущенно говорил Баттерс, — то платите из своего кармана за весь ущерб, и нечего на меня кричать. Идите к Биллу Хвощу и спрашивайте, где ваш красавчик-приятель!

Но оказалось, что ничей он не приятель, и даже никто не мог вспомнить, когда он затесался в компанию.

После завтрака хоббитам пришлось все перепаковать и сложить отдельно запасной провиант, так как они уже не надеялись на короткий путь. Когда же, наконец, вышли, было почти десять часов. К этому времени все Пригорье гудело от волнения. Фокус с исчезновением Фродо, появление Черных Всадников, ограбление конюшен и, наконец, последняя, но не менее удивительная новость: Следопыт Бродяжник присоединился к таинственным хоббитам, — такой сказки хватит на много последующих лет.

Большинство жителей Пригорья и Намостья и даже многие из Залесья и Кривки столпились вдоль дороги поглазеть, как уедут путешественники. Бродяжник передумал и решил выйти из Пригорья по Главному Тракту. Любая попытка пойти сразу по бездорожью привела бы теперь к плачевным результатам: за ними пошла бы половина местных жителей, посмотреть, что они замышляют и не лезут ли в чужие огороды.

Они попрощались с Бобом и Нобом и, рассыпаясь в благодарностях, расстались с толстым Баттерсом.

— Надеюсь, мы еще встретимся в более веселые времена, — сказал Фродо. — Я бы очень хотел погостить у вас спокойно, без всяких хлопот.

И они тронулись в путь с тревогой и тяжестью в сердце, под пристальными взглядами толпы. Много было недружелюбных лиц и неприязненных выкриков. Но Бродяжника пригоряне, похоже, побаивались, и те, на кого он обращал суровый взгляд, тут же замолкали и сникали. Он шел впереди рядом с Фродо, за ними — Мерри с Пипином, а замыкающим — Сэм, который вел в поводу пони: на того навалили столько груза, сколько позволила жалость к несчастному животному, но вид у пони был уже не такой удрученный, он явно радовался перемене в судьбе.

Сэм задумчиво грыз яблоко.

— Сидеть хорошо с трубочкой, а идти — с яблочком, — говорил он. — Но, кажется, скоро не будет ни того, ни другого.

Любопытные выглядывали из дверей и окон и пялились через заборы. Хоббиты их не замечали. Но уже недалеко от Ворот Фродо обратил внимание на последний дом в поселке — ободранный, темный дом за неухоженной изгородью. В одном из его окон мелькнуло желтоватое лицо с узкими косыми глазами — и тут же исчезло.

«Так вот где прячется тот южанин! — подумал хоббит. — Полу-гоблин какой-то».

За оградой торчал другой человек, с презрением глядел на них из-под густых бровей и нахально ухмылялся, не выпуская изо рта короткую черную трубку. Когда они подошли, он перестал курить и плюнул.

— Привет, Долгоногий! — сказал он. — Что так рано? Ишь ты, наконец, друзей нашел!

Бродяжник кивнул головой, но не ответил.

— Доброе утро, мелкота! — крикнул черноволосый хоббитам. — Вы, надеюсь, знаете, с кем связались? Это же Бродяжник Ни-кола-ни-двора! У него и почище прозвища есть, я слыхал. Ночью будьте начеку! А ты, Сэмичек, не обижай моего старенького пони! Тьфу! — он снова сплюнул.

Сэм быстро обернулся.

— А ты, Хвощик, убери с моих глаз свою противную рожу, а то больно будет, — сказал он, и недоеденное яблоко, с быстротой молнии пущенное его рукой, угодило Биллу точно в нос. Тот не успел вовремя пригнуться и теперь из-за изгороди бранился, на чем свет стоит.

— Жаль хорошего яблока, — с прискорбием произнес Сэм и зашагал дальше.

Наконец, поселок остался позади. Детвора и бездельники, увязавшиеся за ними, устали и отстали. Путники еще несколько миль прошли по Тракту, который повернул к востоку, огибая подножие горы. Слева от Тракта на пологих юго-восточных склонах рассыпались дома и хоббичьи норки деревни Намостье; севернее видна была глубокая котловина, и над ней поднимались дымки — наверное, Залесье; Кривка пряталась в деревьях дальше и выше.

Когда гора осталась далеко позади, они свернули на узкую тропинку, ведущую прямо на север.

— Отсюда пойдем скрытно, — сказал Бродяжник.

— Надеюсь, не «напрямик покороче», — сказал Пин, — а то мы раз пошли напрямик через лес, так чуть не пропали.

— Меня с вами не было, — засмеялся Бродяжник. — Если я иду напрямик, то длинна ли, коротка, моя тропа — наверняка!

Он внимательно осмотрел Тракт — никого не было, — и быстро повел хоббитов за собой в заросшую деревьями долину. Не зная местности, они все же догадались, что их проводник собирается сначала идти в сторону Кривки, а потом повернуть вправо и обойти ее с востока, чтобы сразу попасть на Пустошь, отделявшую их от горы Заверть. Таким образом можно было сократить дорогу, потому что Тракт широкой петлей обходил с юга Комариные Топи. Правда, придется часть пути идти по болоту, которое, судя по описанию Бродяжника, было малоприятным…

Ну, а пока дорога была вполне сносной. И даже невзирая на вчерашние ночные переживания, можно было считать этот этап самым хорошим из тех, что прошли. Солнце светило ясно, но не палило. Леса еще не сбросили листву, и долина переливалась яркими осенними красками, выглядела мирно и безопасно. Бродяжник прекрасно знал дорогу, вел уверенно, и хоббиты с благодарностью думали, что без него бы они опять заблудились. Временами он намеренно петлял, чтобы замести следы.

— Билл Хвощ наверняка выследит, где мы свернули с Тракта, — сказал он. — Хотя сам за нами, по-моему, не пойдет. Местность тут он знает неплохо, но также знает, что в лесу ему со мной тягаться нечего. Боюсь только, он выдаст нас. А те, кому он о нас скажет, где-то поблизости. Пусть думают, что мы пошли к Кривке.

То ли благодаря искусству Следопыта, то ли по другой причине, но за весь день они не видели, не слышали и не встретили ни двуногих (если не считать птиц), ни четвероногих, кроме лисицы и нескольких белок. На следующий день они взяли курс прямо на восток, и все вокруг по-прежнему было тихо и мирно. На третий день после выхода из Пригорья они вышли из леса — и назад не вошли. Местность здесь окончательно понизилась и выровнялась, но идти стало труднее. Пригорье осталось далеко позади, началось дикое бездорожье и пошли Комариные Топи.

Почва была сырой, полосами росли болотные травы, между ними то и дело встречались лужи и болотца, в камышах верещали мелкие пичуги. Идти приходилось осторожно, искать сухие участки, стараясь не промочить ноги и не сбиться с курса. Сначала они шли бодро и сразу покрыли довольно большое расстояние, но постепенно их передвижение стало медленным и даже опасным. Болота были коварны и изменчивы, даже Следопыты не знали здесь постоянных троп. Путников замучила мошкара: она тучами носилась в воздухе, лезла в волосы, забиралась под штанины и в рукава.

— Меня живьем едят! — восклицал Пин. — В этих Комариных Топях больше комарья, чем воды!

— Интересно, чем они питаются, когда не могут добыть хоббита? — спросил Сэм, расчесывая шею.

Первый день в этом отвратительном безлюдном месте дался им очень тяжело. Место для ночлега было сырым, холодным и неудобным, а ненасытные насекомые не давали спать. Вдобавок, в камышах и в осоке во множестве водились какие-то неприятные твари, сродни сверчку и, по-видимому, зловредные. Всю ночь они беспрестанно скрипели: «Кр-р-ровицы-крр-р-рович-ки!» От этого помешаться можно было, хоббиты еле выдержали.

Следующий, четвертый, день пути был ненамного легче, и ночь ненамного спокойнее. «Кровопросцы», как их прозвал Сэм, отстали, но комары висели над ними по-прежнему.

Когда Фродо лежал ночью на траве, усталый до того, что не мог закрыть глаза и заснуть, ему показалось, что далеко-далеко на востоке мелькнула какая-то вспышка, потом еще и еще — много раз. Это не мог быть рассвет, до которого оставалось еще несколько часов.

— Что там за свет? — спросил он Бродяжника, который встал, вглядываясь в ночь.

— Не знаю, — ответил тот. — Очень далеко, не разберу. Как будто молния отскакивает от верхушек холмов.

Фродо снова лег, но ему еще долго виделись белые вспышки и на их фоне — высокий темный силуэт Бродяжника, молча вглядывавшегося во тьму. Потом он заснул неспокойным сном.

На пятый день, пройдя совсем немного, они оставили позади последние болотца и заросли камыша. Начался подъем. Вдали на востоке прорисовались крутые холмы. Самый высокий стоял отдельно от остальных. Верхушка у него была словно срезанная.

— Это Заверть, — сказал Бродяжник. — Древний Тракт, который мы оставили далеко справа, обходит ее с юга, почти у самого подножия. Мы туда должны дойти завтра к полудню, если никуда не свернем. Надо постараться.

— Почему? — спросил Фродо.

— Да потому что неизвестно, что мы найдем, когда доберемся туда. Там Тракт близко.

— Но мы ведь надеялись встретить там Гэндальфа?

— Надеялись, но надежды совсем мало. Если он вообще пройдет здесь, он может миновать Пригорье и не знать, что мы тут. Встретиться мы можем, только если случайно подойдем одновременно; долго ждать друг друга и ему, и нам одинаково опасно. Раз Всадники не нашли нас в Пустоши, значит, вернее всего, тоже пойдут к Заверти. С нее далеко видно. В этих землях полно птиц и зверей, которые тоже могут нас заметить издалека, хотя бы сейчас, когда мы так открыто стоим. Не всем птицам можно верить, а есть шпионы и похуже их.

Хоббиты с опаской покосились на дальние холмы. Сэм поднял глаза в блеклое небо, словно думал, что над ними уже летают враждебные ястребы или орлы.

— Ну, ты умеешь нагнать страху, Бродяжник! — сказал он.

— Так что ты предлагаешь? — спросил Фродо.

— Наверное, вот что, — медленно и словно неуверенно ответил Бродяжник. — Лучше всего нам пойти отсюда прямо на восток, как можно прямее, и выйти к холмам, которые стоят ближе к Заверти. Там я разыщу тропу, которая подводит к Заверти с севера и при этом прячется за камнями. Ну и — будь, что будет!

Целый день, пока не наступил ранний холодный вечер, они шли и шли. Под ногами было суше, растительность постепенно исчезала. На болотах позади залег плотный туман. Изредка в воздухе разносились жалобные крики незнакомых птиц. Когда круглое красное солнце скатилось в плотный сумрак на западном горизонте и наступила мертвая тишина, хоббиты подумали о том, как весело светили им когда-то в закатных лучах окна Торбы.

В конце дня им попался ручей, который сбегал с Угорья и пропадал в болотистой низине. Они пошли вдоль него и только когда стемнело сделали привал на его берегу в чахлом ольховнике. На фоне ночного неба перед ними уже вырисовывались хмурые безлесые спины холмов.

В эту ночь они выставили часового, а Бродяжник, по-видимому, так и не ложился. Луна прибывала и всю первую половину ночи обливала землю холодным сероватым светом.

Утром с восходом вышли в дальнейший путь; было свежо, даже морозно, небо светилось бледной голубизной. Хоббиты чувствовали себя бодро. Они уже втянулись в ходьбу и могли долго пробыть на ногах на скудном рационе — в Хоббитшире они сказали бы, что так можно ноги протянуть. Пин вдруг заявил, что Фродо стал вдвое толще того хоббита, которого все знали раньше.

— Чепуха, — сказал Фродо, затягивая пояс. — От меня на самом деле намного меньше осталось. Если процесс похудения не прекратится, я стану призраком.

— Кончайте говорить об этих вещах! — неожиданно рассердился Бродяжник.

Холмы приближались, — неровная гряда высотой почти в тысячу локтей, в гребне которой были провалы и проходы, ведущие на восток; хоббиты видели заросшие развалины старинных укреплений, обомшелые остатки стен и рвов, древней каменной кладки.

К ночи они добрались до западных склонов, где разбили лагерь. Была ночь 5-го октября, прошло 6 дней от выхода из Пригорья.

Утром они обнаружили первую хорошую тропу после Кривки. Повернув по ней направо, они пошли к югу. Тропа хитро петляла, словно сама старалась, чтобы ее не было видно ни сверху, ни из долины. Она ныряла в провалы и овраги, прижималась к крутым склонам под карнизами, а там, где шла по ровному и более или менее открытому месту, была с обеих сторон обложена рядами крупных валунов и обтесанных камней, которые скрывали путников, как хорошие заборы.

— Интересно, кто прокладывал эту тропу и зачем? — сказал Мерри, когда они проходили по одному из таких проходов, между особенно крупными и тесно составленными камнями. — Мне это место не нравится. Какой-то могильный вид. Кстати, на Заверти есть Могильники?

— Нет. Могильников нет ни на Заверти, ни на соседних холмах, — ответил Бродяжник. — Нуменорцы здесь не жили. В последние годы существования их государства они защищали холмы от нападений Чернокнижника из Ангмара, но недолго. Тропу проложили, чтобы подходить к укреплениям, она шла вдоль стен. А совсем давно, когда было основано Северное Королевство, на Заверти построили большую дозорную башню и назвали ее Ветрогорной Башней, Амон Сул. Она была разрушена и сожжена, от нее только неровное каменное кольцо осталось, как корона на макушке старой горы. Когда-то она была высокая и красивая. Говорят, что на ней Элендил ожидал прихода Гил-Гэлада с запада. Это было в дни Последнего Союза.

Хоббиты уставились на Бродяжника. Оказывается, он знал не только тропы дикого Глухоманья, а и древние легенды.

— Кто был Гил-Гэлад? — спросил Мерри.

Бродяжник задумался и не ответил. Вдруг кто-то вполголоса проговорил:

     Гил-Гэлад был эльфом и Королем      Последней свободной страны.      От гор до моря арфы о нем      Поют, печали полны.      Меч разил, и копье было всех острей,      Шлем высокий ярко сверкал,      И бессчетные звезды небесных полей      Серебряный щит отражал.      Поскакал он в поход в былые года,      И не стало о нем вестей,      Потому что скатилась его звезда      В черный Мордор, Страну Теней.

Все с изумлением обернулись к Сэму, так как декламировал именно он.

— Давай дальше! — сказал Мерри.

— Я дальше не знаю, — сказал Сэм, краснея. — Я это выучил у господина Бильбо, когда мальцом был. Он мне разные такие сказки рассказывал, знал, что я про эльфов слушать не устану. Он меня читать выучил. А сам каким грамотеем был! И умел сочинять стихи. Это тоже он сочинил.

— Он этого не сочинял, — сказал Бродяжник. — Это часть запева старинной «Песни о гибели Гил-Гэлада». Но песня на древнеэльфийском языке; Бильбо, как видно, перевел ее. А я не знал.

— Там много было, — сказал Сэм. — Все про Мордор. Я дальше не учил, меня аж дрожь пробрала, так страшно. Никогда не думал, что самому придется туда идти!

— Идти в Мордор! — воскликнул Пин. — Хоть бы до этого не дошло!

— Не произносите здесь громко это название! — сказал Бродяжник.

Солнце было уже высоко, когда они, наконец, добрались до южного конца тропы и в бледном прозрачном свете октябрьского солнца увидели серо-зеленый вал, словно мост, переброшенный на северный склон горы. Решили засветло взойти на вершину, потому что на открытом месте скрыться все равно было негде, оставалось надеяться, что ни враги, ни их шпионы за ними не наблюдают. Никакого движения на холме не замечалось. Если даже Гэндальф был где-то неподалеку, он не подавал признаков жизни.

За западным отрогом горы Заверть была небольшая котловинка, похожая на чашу с травянистыми краями. Туда даже ветер не залетал. Решили оставить там Сэма и Пина с пони и всей поклажей, а Бродяжник, Фродо и Мерри пошли в гору. Через полчаса их проводник уже вскарабкался на самую вершину, еще через некоторое время к нему присоединились измученные и задыхающиеся Фродо и Мерри — последний участок подъема оказался крутым и каменистым.

На вершине, как и говорил Бродяжник, они увидели большое кольцо древней каменной кладки, местами разрушенное, местами заросшее жесткой травой. Но в центре были грудой навалены битые камни со следами недавнего огня — черные от копоти. Трава вокруг них выгорела до корней, а по всей площадке сморщилась, почернела и тоже местами обгорела, будто пламя лизало всю вершину. Никаких следов живого существа не было.

Отсюда открылся широкий вид на почти голую равнину, в которой только на юге виднелось пятно леса, а за ним блеск, будто там была вода, но очень далеко. Лента старого Тракта вилась у южного подножия гор. Тракт перебегал с холма на холм, выбегал в долину и исчезал в темнеющей дали на востоке. Тракт был пуст. Предгорья казались отсюда темно-бурыми, за ними поднимались серые громады, над которыми клубился туман, а из тумана и облаков, словно частокол, торчали вверх белые вершины, с трудом различимые в такой дали и высоте.

— Ну и тоска! — сказал Мерри. — Как тут неприветливо! Ни воды, ни укрытия. И ни следа Гэндальфа. По-моему, он не виноват, что не дождался, — если даже приходил.

— Интересно, — задумчиво сказал Бродяжник, оглядываясь. — Если он был в Пригорье через день или два после нас, то сюда он пришел бы раньше, ибо когда надо, он может ехать очень быстро.

Вдруг он наклонился и посмотрел на верхний камень в груде: он был плоский и светлее остальных, без копоти. Бродяжник поднял его и стал внимательно разглядывать, вертя в пальцах.

— Его положили совсем недавно, — сказал он. — Что ты скажешь об этих знаках?

На плоской нижней стороне камня Фродо увидел царапины.

— Вроде штрих, точка и еще три штриха, — сказал он.

— Левый штрих может быть руническим «Г», — видишь справа две тонкие черточки? — сказал Следопыт. — Такой знак мог оставить Гэндальф, хотя точно сказать нельзя. Царапины тонкие и наверняка свежие. Может быть, они означают что-то совсем другое и к нам не имеют отношения. Рунами пользуются Следопыты, они иногда сюда заходят.

— А что они могут означать, если их оставил Гэндальф? — спросил Мерри.

— Я бы сказал, что написано «Г-Три», — сказал Бродяжник, — и означает это, что Гэндальф был здесь третьего октября. Прошло уже три дня. Еще это может означать, что он спешил и был в опасности: написать длиннее и понятнее не успевал или побоялся. Если так, то и нам надо быть настороже.

— Мне хочется думать, что эти знаки нацарапал он, что бы они ни означали, — сказал Фродо. — Просто спокойнее знать, что он с нами на одной дороге, пусть впереди, пусть сзади.

— Может быть, и так, — сказал Бродяжник. — Я верю, что он здесь побывал, и думаю, что не ошибаюсь насчет опасности. Здесь бушевало пламя, — я вспоминаю огни, которые мы видели три ночи назад над восточным горизонтом. Догадываюсь, что здесь на вершине на него напали, но чем кончилось, не знаю. Его здесь нет, а нам надо теперь самим поостеречься и поскорее пробираться в Райвендел.

— Как далеко до Райвендела? — спросил Мерри, уныло оглядываясь по сторонам. С Заверти мир казался огромным и пустынным.

— Насколько мне известно, дальше «Покинутой Корчмы», которая находится в дне пути от Пригорья, никто дорогу на восток не мерял, — отозвался Бродяжник. — Кто говорит, далеко, кто — близко. Странная это дорога, и каждый, кто на ней оказывается, мечтает поскорее дойти до цели, независимо от того, мало или много времени у него в запасе. Если бы я шел один в хорошую погоду и без помех, то мне хватило бы двенадцати дней до Брода через Гремучую, которая течет мимо Райвендела, пересекая Тракт. А всем нам понадобится не менее двух недель пути, если учесть и то, что мы не всегда сможем идти по дороге.

— Две недели! — воскликнул Фродо. — За это время может многое случиться.

— Может, — сказал Бродяжник.

Они молча постояли на вершине, у ее южного края. В этом пустынном месте Фродо впервые осознал свою безнадежную бесприютность и огромную опасность. Ну почему судьба не оставила его в мирном родном Хоббитшире! Он смотрел на проклятый Тракт, который мог ведь вести на запад, домой. И вдруг заметил на нем черные точки. Две медленно двигались с востока на запад, и еще три — им навстречу с запада на восток. Он вскрикнул и схватил Бродяжника за руку.

— Смотри, — сказал он, показывая вниз.

Бродяжник молниеносно бросился на землю за разбитыми камнями, увлекая за собой Фродо. Мерри шлепнулся рядом.

— Что это? — прошептал он.

— Не знаю, но боюсь, что самое худшее, — ответил Бродяжник.

Они медленно подползли опять к самому краю кольца и стали вглядываться вдаль сквозь щели между двумя неровными камнями.

Было уже не так светло, как утром, ибо тучи, надвигавшиеся с востока, скрыли солнце, а оно и без того клонилось к закату. Они все видели черные точки, но ни Фродо, ни Мерри не могли точно определить их форму, лишь подсознательно чувствовали, что там, внизу на дороге, у подножия горы собираются Черные Всадники.

— Да, — сказал Бродяжник, чье острое зрение исключало ошибку. — Это враги!

И они поспешно спустились с горы к друзьям.

Сэм и Пипин времени не теряли. Они осмотрели котловину и склоны рядом с ней, нашли неподалеку овражек с родником и около него следы не более чем двухдневной давности. В самой котловинке были остатки костра и приметы чьей-то недолгой стоянки, а за скатившимися со склона камнями Сэм нашел небольшой запас аккуратно сложенного топлива.

— Интересно, не Гэндальф ли сюда приходил, — сказал он Пипину. — Тот, кто оставил дрова, наверное, собирался вернуться.

Бродяжник их открытиями очень заинтересовался.

— Надо было мне не спешить и осмотреть здесь все, — сказал он, тотчас же направляясь к роднику.

— Этого я и боялся, — сказал он, вернувшись. — Сэм с Пином затоптали все вокруг, земля мягкая, теперь следов не разберешь. Здесь недавно были Следопыты, они заготовили дрова. Но есть свежие следы, оставленные день или два назад тяжелыми сапогами. Следы одной пары я разглядел точно, но похоже, что их здесь было больше.

Он замолчал и озабоченно задумался. Все хоббиты вдруг мысленно представили себе Всадников в плащах и сапогах. Если они нашли эту котловинку, то чем скорее Бродяжник уведет хоббитов отсюда, тем лучше. Сэм, услышав новость о том, что враги скачут по дороге и находятся всего в нескольких милях отсюда, недовольно оглядывался.

— Может, лучше побыстрее отсюда смыться, господин Бродяжник? — с нетерпением спросил он. — Уже поздно, и эта яма мне совсем не нравится: как-то здесь жутко.

— Да, надо немедленно что-то решить, — ответил Бродяжник, вглядываясь в небо и оценивая время и погоду. — Мне это место тоже не нравится. Но знаешь, Сэм, — проговорил он, подумав, — ничего лучшего для ночлега поблизости нет. До ночи нам нет смысла двигаться. Сейчас нас не видно, а двинемся — могут сразу заметить. Уйти отсюда можно только в сторону от нашего направления, назад на север, — но там местность такая же. Чтобы укрыться в зарослях к югу отсюда, придется пересекать Тракт, а за ним следят. На севере же на много миль тянется голая пустошь.

— А Всадники видят? — спросил Мерри. — Мне показалось, что они вместо глаз пользуются носом — вынюхивают при дневном свете, что ли? А когда ты их внизу увидел, то заставил нас сразу лечь, и теперь говоришь, что если мы двинемся, нас увидят.

— На вершине я потерял осторожность, — сказал Бродяжник. — Увлекся поисками следов Гэндальфа. Стоять вот так втроем наверху было ошибкой. Ибо черные кони — зрячие, и у Всадников за соглядатаев могут быть разные твари и люди, как подтвердилось в Пригорье. Всадникам не виден светлый мир, как нам, в их сознании мы представляемся тенями и очертаниями, которые разрушает только полуденное солнце; в темноте они воспринимают формы и признаки, нам неведомые — тогда их больше всего надо бояться. И они все время чуют живую кровь, жаждут ее и ненавидят. Кроме зрения и обоняния, у них есть иные чувства. Мы же чувствуем их присутствие, — когда мы пришли сюда, нам стало тревожно еще до того, как мы их увидели, — а они нас чувствуют острее. Кроме того, — он понизил голос до шепота, — их притягивает Кольцо!

— Значит, спасенья нет? — сказал Фродо, пугливо озираясь. — Если я двинусь, меня увидят и догонят! Если останусь — сам их притяну!

Бродяжник положил руку ему на плечо.

— Не отчаивайся, — сказал он. — Ты не один. Будем считать приготовленное топливо хорошим знаком. Здесь не ахти какое укрытие, но огонь послужит нам и укрытием, и защитой. Саурон использует огонь в своих злонамеренных целях, как и все остальное, но эти Всадники огня не любят и боятся тех, кому он послушен. В безлюдной Пустоши огонь — наш друг.

— Может быть, — пробормотал Сэм, — но зажечь огонь — это все равно, что сказать: «Мы здесь», даже кричать не надо!

В самом глубоком и укромном уголке котловинки они разожгли костер и приготовили еду. С наступлением темноты стало холодно. Хоббиты вдруг сообразили, что им ужасно хочется есть, потому что у них с самого завтрака ни крошки во рту не было; но устраивать настоящий ужин они побоялись. Они ведь вошли в пустынные места, где обитали только птицы и звери, негостеприимный край, покинутый всеми племенами. Следопыты иногда сюда заходили, но Следопытов было немного, и они приходили ненадолго. Другие путники в этой местности попадались совсем редко, и чаще это были существа, с которыми лучше не встречаться. Иногда тут шатались тролли с северных отрогов Мглистого Хребта. Даже по Тракту почти никто не передвигался, кроме гномов, но гномы сами старались пройти тайно, не любили соваться в чужие дела, были скупы на слова и не спешили помогать незнакомым.

— Не представляю, как мы сможем растянуть запасы еды до конца, — сказал Фродо. — Последние дни мы питались скудно, и сегодняшний ужин на пир не похож; но мы съели больше, чем могли себе позволить, если впереди еще две недели пути. А вдруг и за две не дойдем?

— Еда вокруг найдется, — сказал Бродяжник. — Ягоды, коренья, травы; если понадобится, то я и поохотиться сумею. До зимы не бойтесь погибнуть от голода. Плохо только, что собирательство и охота отнимают много времени, а нам надо спешить. Поэтому затяните пояса и утешайтесь надеждой на трапезы в Доме Элронда!

Стало еще темней и холодней.

Выглядывая из-за края котловинки, хоббиты ничего не видели: унылый серый пейзаж тонул в тенях. На небо, слегка посветлевшее, понемногу выплывали звезды. Фродо и его друзья жались у костра, закутавшись во все теплое, что у них имелось, и укрывшись одеялами. Только Бродяжник довольствовался одним своим плащом и сидел несколько поодаль, задумчиво потягивая трубку. Когда наступила ночь, костер разыгрался живым огнем, и Бродяжник стал рассказывать хоббитам разные истории, чтобы отвлечь их от мыслей об опасностях. Он знал массу старинных преданий и легенд об эльфах и людях, о благородных и подлых деяниях Предначальной Эпохи. Слушая его, хоббиты удивлялись и гадали, сколько ему может быть лет и откуда он все это знает.

— Расскажи нам про Гил-Гэлада, — неожиданно попросил Мерри, когда Арагорн закончил рассказ о древнем Королевстве Эльфов. — Ты знаешь конец той старой баллады, которую переводил Бильбо?

— Конечно, знаю, — ответил Бродяжник. — И Фродо ее тоже знает, потому что эта история связана с нашим общим делом.

Мерри и Пипин посмотрели на Фродо, уставившегося в огонь.

— Я знаю лишь то, что мне рассказал Гэндальф, — сказал Фродо, подумав. — Гил-Гэлад был последним великим Королем Эльфов в Средиземье. Гил-Гэлад на их языке означает «Звездное Сияние». Вместе с Элендилом, другом Эльфов, он отправился в страну…

— Нет! — прервал его Бродяжник. — Об этом не надо говорить сегодня ночью, когда рядом бродят слуги Врага. Если нам удастся добраться до Дома Элронда, услышите там всю историю без сокращений.

— Тогда расскажи нам что-нибудь другое о давних событиях, — попросил Сэм. — Расскажи об эльфах до заката их государства. Мне бы очень-очень хотелось послушать сейчас еще об эльфах, а то темнота нас со всех сторон давит!

— Хорошо, я расскажу вам о Тинувьель, — сказал Бродяжник. — Расскажу коротко, потому что история эта длинная, и конца ее никто не знает. Кроме Элронда, сейчас никто не помнит, как ее рассказывали в древности. Это красивая история, хотя и печальная, как все легенды Средиземья, но может быть, она вас развлечет и подбодрит.

Он минуту помолчал, а затем, вместо того, чтобы начать говорить, негромко запел:

     Зеленые листья и стрелы трав,      Высокий болиголов…      Звездное время — час забав      Эльфов гор и лесов.      Там Тинувьель ведет хоровод      (Слышишь — флейта запела близко?).      На волосах ее — отблеск звезд,      И в платье — звездные искры.
     Иззябший Берен спустился с гор —      Под ногами шуршали листья,      Он дошел до синих эльфийских озер,      Удивленный, остановился.      Он пришел из зимы — здесь царила весна.      В хороводе увидел деву.      Танцевала она, и волос волна      За плащом ее в танце летела.
     Всю усталость сняла колдовская ночь,      Он рванулся вперед оленем —      Ветви спутались, эльфы умчались прочь.      Лунный луч заплясал над тенью.      Деву светлую в чащу унес хоровод,      И музыки смолк зов.      Берен один бесцельно бредет      Среди молчащих лесов…
     И с этих пор в лесах Нельдорет      Покоя он не находит.      Не может забыть волшебный свет      И девушек в хороводе.      То блеск ему чудится вдали,      То слышится шорох шагов,      То песня доносится из-под земли,      Где вянет болиголов…
     Из лесов не ушел он, а долго искал      В звездном свете и в блеске светил…      Но кого — не знал, почему — не знал,      И поэтому не находил.      А однажды, когда из глухих чащ      Ветер снег выметал в апрель,      Показалось ему, что он видит плащ      Танцующей Тинувьель.
     Прошла зима, и Тинувьель      Песней будит леса.      В ней Эсгальдуны журчащая трель      И птичьи голоса.      Услышал песню ее человек,      Сорвал цветок Эланор —      И узнал, что бессмертную любит навек      Рыцарь суровых гор.
     Он убегающую догнал      По зову судьбы своей,      Эльфийское имя ее назвал,      Что значило «соловей».      Из самого сердца вырвался крик:      «Я у леса тебя отниму!!»      И словно открылся любви родник —      Вернулась, припала к нему.
     Поймала в сеть золотых кудрей,      В кольцо серебристых рук,      И смотрел он в бездонную глубь очей,      Словно в звезды встреч и разлук.      Им далекий путь указала судьба,      И прошли они этот путь      Через долы и горы, леса и хлеба,      По пещерам, где мрак и жуть.
     Их разделяли просторы морей,      Разлучала холодная мгла,—      Ибо смертному дочь эльфийских царей      Свою красоту отдала.      Они встретились после разлук и бед,      Умерев и воскреснув вместе,      И ушли в вечный свет из лесов Нельдорет      Под листвы беспечальную песню…

Бродяжник вздохнул, опять помолчал, а потом стал рассказывать:

— Эта песня сложена по образцу эльфийских Анн-Теннат, и ее очень трудно перевести на Всеобщий язык, так что вы слышали лишь неумелое эхо настоящей песни. Она рассказывает о встрече Берена сына Барахира с Лютиэнь Тинувьель. Берен был смертным человеком, а Лютиэнь — дочерью Тингола, Короля всех эльфов Средиземья. Это было в те дни, когда мир был молод. Ни раньше, ни позже мир не произвел на свет девушки красивее, чем Лютиэнь. Ее красота сияла, как звезда над туманными странами севера, а лицо светилось. В те времена на севере, в Ангбанде, жил Великий Враг. Саурон из Мордора был всего лишь его слугой. Западные эльфы вернулись в Средиземье, объявили злым силам войну, они хотели отвоевать украденные Сильмарилы. Люди в Предначальную Эпоху им помогали. Но Враг победил, Барахир пал в бою, а Берен, избежав гибели, пробрался через Гору Ужаса в сокровенное Королевство Тингола в лесах Нельдорет. И здесь он увидел Лютиэнь, когда она танцевала и пела на поляне у заколдованной реки Эсгальдуны. Он назвал девушку Тинувьель, что на древнем языке означало «Соловей». Потом им выпало много испытаний, и долго длилась разлука двух влюбленных, и Берен был схвачен Врагом. Тинувьель спасла его из подземелий Саурона, они вместе одолели множество опасностей и даже сбросили с престола Великого Врага и вынули из его Железной Короны один из трех Сильмарилов, камень, который светился ярче всех других. Они хотели вручить этот камень в подарок Королю Тинголу от дочери в день ее свадьбы. Но случилось так, что волк, прибежавший от стен Ангбанда, убил Берена. Берен умер в объятиях своей Тинувьель.

Тогда она добровольно выбрала удел смертных, согласилась умереть для мира, чтобы пойти вслед за любимым. В песне поется, что они снова встретились за Морями Разлуки и ненадолго вернулись живыми в зеленые леса, а потом вместе ушли из земных пределов в иные. Так случилось, что из всех эльфов лишь одна Лютиэнь Тинувьель умерла и покинула мир, а эльфы потеряли ту, которую любили больше всех. Но ее потомство дало начало роду Властителей Полуэльфов. До сих пор живы правнуки Лютиэнь, и сказано, что ее род никогда не угаснет. Элронд из Райвендела принадлежит к этому роду. От союза Берена и Лютиэнь родился Диор, наследник Тингола. Дочь Диора, Эльвинга Белоснежная, вышла замуж за Эарендила. А он отчалил из земных туманов в небесные моря с камнем Сильмарилом во лбу. От Эарендила пошли Властители Нуменора, или Заокраинного Запада…

Бродяжник-Арагорн рассказывал, а хоббиты не сводили глаз с его необычно вдруг ожившего, освещенного красноватым отблеском огня лица. Его глаза блестели, голос звучал красиво и значительно. Над его головой сверкало звездами черное небо.

Вдруг над вершиной Заверти появилось свечение, из-за горы медленно выплыла прибывающая Луна, озарив все, что раньше было в тени, и звезды над вершиной и над головой Арагорна померкли. Бродяжник кончил повесть. Хоббиты зашевелились, разминая кости и потягиваясь.

— Смотрите, — сказал Мерри. — Луна высоко: наверное, поздно уже.

Все посмотрели вверх, и в ту же минуту увидели на вершине горы маленький черный силуэт на фоне Луны. Может быть, то был просто большой камень или скальный выступ в обманчивом мерцании ночного света. Сэм и Мерри встали и пошли прочь от огня. Фродо и Пин остались сидеть. Оба молчали. Бродяжник всматривался в лунный свет над вершиной. Все казалось тихо и спокойно, но теперь, когда Арагорн тоже молчал, сердце Фродо сжалось от леденящего страха. Он съежился и подвинулся к огню. Тут от края котловинки прибежал Сэм.

— Я не знаю, что там, — сказал он, — но мне вдруг страшно стало. Ни за что отсюда не вылезу. Мне почудилось, что там по склону что-то ползет.

— Ты что-нибудь видел? — спросил Фродо, вскакивая на ноги.

— Нет, хозяин, ничего не видел, но я же не останавливался.

— Я что-то видел, — сказал Мерри. — Но, может быть, померещилось. Там на западе, где тень от холмов, а за ней лунный свет. Я подумал, что там две или три черные фигуры, и что они движутся сюда.

— Все спиной к костру, ближе к огню, — закричал Бродяжник. — Возьмите из костра ветки подлиннее!

Они сидели, не шевелясь и не дыша, спинами к костру, настороженно всматриваясь в окружающую темноту. Ничего не происходило. В немой ночи, кажется, ничто не двигалось. Вдруг Фродо захотелось громко закричать, чтобы прервать невыносимую тишину. Он шевельнулся.

— Тс-с-с, — прошептал Бродяжник.

— Что это? — одновременно выдохнул Пин.

И тут они скорее почувствовали, чем увидели, над краем котловинки в стороне, противоположной горе, тень, а за ней еще одну… несколько. Они изо всех сил напрягли зрение — тени словно вырастали. Вскоре сомнений не осталось: там, над склоном, стояли три или четыре высокие черные фигуры. Наверное, тени смотрели на них сверху. Они были так черны, что даже в густой темноте казались черными дырами. Фродо почудилось, что он слышит шипящее ядовитое дыхание, и его пронизал холод. А тени стали медленно приближаться.

Ужасный страх объял Пина и Мерри, и они упали ничком на землю. Сэм съежился и прижался к Фродо. Фродо был напуган не меньше своих спутников. Он дрожал как от холода, но его страх утонул в необоримом желании надеть Кольцо. Это желание охватило его всего, он думать больше ни о чем не мог. Он не забыл ни Могильника, ни указаний Гэндальфа, но что-то заставляло его пренебречь предупреждениями. Ему хотелось покориться. Это не было ни желанием спастись, ни стремлением действовать во имя добра или зла. Просто он чувствовал, что должен взять Кольцо и надеть на палец. Он онемел. Знал, что Сэм смотрит на него, как будто понимает, что его хозяин в большой опасности, но повернуться к Сэму не мог. Он закрыл глаза и попробовал побороть себя, но наткнулся на неимоверное сопротивление и, наконец, медленно вытянул цепочку и надел Кольцо на указательный палец левой руки.

Тут же черные тени стали пронзительно ясными, а все остальное отступило во мглу. Теперь он увидел врагов сквозь черные балахоны. Их было пятеро: пять высоких воинов. Двое стояли на краю котловины, трое приближались. На бледных лицах беспощадной яростью горели глаза; под плащами у них были длинные серые одежды; на сединах — серебряные шлемы; в костлявых руках — стальные мечи. Впившись в него взглядами, словно пронзая, они устремились к нему. В отчаянии он выхватил меч, и ему показалось, что он засветился красным светом, будто горящая головня. Два врага остановились. Третий был выше остальных, на его длинных, словно мерцающих волосах был шлем, увенчанный короной. В одной руке у него был длинный меч, в другой — кинжал. Клинки меча и кинжала светились бледным светом. Он прыгнул вперед и бросился на Фродо сверху.

А Фродо бросился наземь и словно со стороны услышал, как сам крикнул: «А Элберет! Гилтониэль!» и ткнул кинжалом в ногу врага. Пронзительный вопль вспорол темноту, и хоббит почувствовал, как его левое плечо протыкает ледяная стрела. Теряя сознание от боли, он в клубящемся тумане увидел, как из темноты выскочил Бродяжник с двумя горящими ветками. Последним усилием, роняя меч, Фродо все-таки сдернул Кольцо с пальца и крепко зажал его в правом кулаке.

Глава двенадцатая. В СПЕШКЕ К БРОДУ.

Когда Фродо очнулся, он продолжал отчаянно сжимать Кольцо в кулаке. Он лежал у огня, высокий костер горел ярко. Трое спутников склонились над ним.

— Что произошло? Где бледный Король? — спросил он испуганно.

Они настолько обрадовались, услышав его голос, что не сразу ответили, тем более что не поняли вопроса. Наконец, ему удалось вытянуть из Сэма, что они ничего не видели, кроме приближавшихся смутных теней. Потом на глазах Сэма его хозяин исчез, совсем рядом промчалась тень, Сэма охватил ужас, и он упал. Он слышал голос Фродо, но голос доносился из страшной дали, как из-под земли, и выкрикивал непонятные слова. Больше никто ничего не видел до тех пор, пока они не споткнулись о тело Фродо; он лежал на траве, как мертвый, лицом вниз, меч под ним. Бродяжник приказал им поднять его, положить возле огня, а сам пропал. Времени прошло уже порядочно.

Ясно было, что Сэм опять в сомнениях насчет Бродяжника; но пока они все это рассказывали, тот вернулся, внезапно вынырнул из темноты. Все вздрогнули. Сэм вынул маленький меч и встал над Фродо. Но Бродяжник быстро опустился рядом с ним на колени.

— Я не Черный Всадник, Сэм, — мягко сказал он, — и с ними не в сговоре. Я пытался узнать, куда они делись, но ничего не обнаружил. Поблизости их присутствия не чувствуется. Не могу понять, почему они ушли, а не нападают снова.

Выслушав рассказ Фродо о том, что с ним произошло, Бродяжник обеспокоено вздохнул и покачал головой. Потом велел Мерри и Пину нагреть побольше воды и промывать рану.

— Поддерживайте огонь пожарче и грейте Фродо! — сказал он. Потом встал, отошел и подозвал Сэма.

— Кажется, я кое-что понял, — сказал он тихо. — По-видимому, врагов было всего пятеро. Почему не все оказались здесь, я не знаю, но уверен, что они не рассчитывали на сопротивление. Пока они отступили, только вряд ли далеко. Если мы не сможем бежать отсюда, завтра ночью они снова придут. Они выжидают, потому что уверены, что почти сделали свое дело, и что Кольцо теперь от них не уйдет. Я боюсь, Сэм, что они считают рану твоего хозяина смертельной и надеются, что она подчинит его их воле. Но мы еще посмотрим!

Сэма душили слезы.

— Не отчаивайся! — сказал Бродяжник. — Верь мне. Твой Фродо сделан из крепкой глины. Я об этом не догадывался, хотя Гэндальф предполагал, что это так. Он не убит и, наверное, будет дольше сопротивляться злым чарам раны, чем считают враги. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему и подлечить. Охраняйте его, пока меня нет!

И он быстро скрылся в темноте.

Фродо задремал, хотя рана болела все сильнее и от плеча по руке и боку распространялся смертельный холод. Друзья не отходили от него, старались согреть и промывали рану. Ночь тянулась бесконечно долго. Когда рассвет залил котловину серым светом, вернулся Бродяжник.

— Взгляните! — воскликнул он, нагибаясь и поднимая с земли черный плащ, который они не заметили в темноте. В нем была рваная дыра.

— Это удар меча Фродо, — сказал Следопыт. — Боюсь, что это единственный урон, нанесенный врагу. Меч ведь не исчез, а клинок, коснувшийся Князя Тьмы, должен был перестать существовать. Сильнее меча подействовало страшное для него слово «Элберет». А для Фродо самым страшным оказалось вот что!

Он нагнулся еще раз и взял с земли длинный тонкий кинжал, блеснувший холодным светом. Они успели заметить зазубрину на лезвии и то, что конец кинжала был обломан. Но как только Бродяжник поднес кинжал к свету, они с изумлением увидели, что клинок тает и исчезает в воздухе, как дым, одна рукоять осталась.

— Увы! — воскликнул Следопыт. — Рану нанесли этим проклятым кинжалом. В наше время редко кто может залечить такую рану. Но я попытаюсь.

Он сел на землю, положил рукоять вражьего кинжала на колени и пропел над ней протяжную заклинательную песню на непонятном языке. Потом отложил рукоять, повернулся к Фродо и тихо произнес несколько слов. Из поясной сумки он вынул длинные листья какого-то растения.

— Далековато пришлось ходить за этими листьями, — сказал он. — Это растение не встречается на каменистых холмах, я нашел его к югу от Тракта, в темной чаще, по запаху. — Он растер один лист пальцами, и в воздухе разнесся резкий, но приятный аромат. — Мне повезло, что удалось его найти. В Средиземье его завезли Люди Запада. Они называли его ацелас. Сейчас это большая редкость. Растет лишь в местах, где нуменорцы жили или останавливались. На севере его знают только те, кому приходится блуждать по безлюдным пустошам. Большая сила в нем, но полностью излечить такую рану и он вряд ли сможет.

Он бросил несколько листьев в кипяток и промыл плечо Фродо. Воздух, напоенный целебным ароматом, подействовал освежающе на всех. Путники успокоились, и мысли у них прояснились. На рану отвар явно повлиял благотворно. Боль в боку Фродо ослабла, холод отступил, но рука оставалась безжизненной, и он не мог ни поднять ее, ни пошевелить ею. Он горько корил себя за глупость и слабоволие, ибо теперь понял, что, надевая Кольцо, подчинялся не собственному желанию, а велению воли врагов. Он испугался, что останется калекой на всю жизнь, и что теперь из-за него отряд не сможет продолжать путь. Он ведь даже встать не в силах от слабости.

Остальные обсуждали именно это. Для начала сразу решили уйти подальше от Заверти.

— Теперь я думаю, что враги несколько дней следили за этим местом, — сказал Бродяжник. — Если Гэндальф сюда приходил, то его вынудили уйти, и он, наверное, больше не вернется. После ночного нападения ясно, что опаснее всего нам оставаться здесь на ночь. Куда бы мы ни пошли, опасность будет меньше.

Как только рассвело, они наспех позавтракали и упаковали вещи. Фродо идти не мог, так что основной груз они поделили на четверых, а самого его усадили на пони. За последние несколько дней пони заметно потолстел, приободрился и явно привязался к новым хозяевам, особенно к Сэму. Наверное, Билл Хвощ ужасно с ним обращался, если даже поход через Пустошь показался животному приятней домашней жизни.

Двигались они теперь на юг. Значит, в конце концов надо будет пересечь Тракт, чтобы скрыться под деревьями и зажечь костер: Бродяжник все время повторял, что Фродо необходимо тепло, особенно ночью, кроме того, ночью костер мог стать защитой им всем.

Лесными тропами Бродяжник также намеревался сократить путь, срезав большую петлю Тракта, который на востоке от горы Заверть сильно отклонялся к северу.

Они медленно и осторожно обошли гору с юго-запада и ступили на Тракт. Убедившись, что Всадников не видно, быстро перебежали его, и тут же издалека до них донеслись два крика: будто один холодный голос звал, а другой откликался. Задрожав, они рванулись вперед и спрятались в зарослях. Места здесь были глухие, троп не было. Кусты и чахлые деревья росли плотными группами, оставляя открытыми большие участки. Жалкая трава была серой, колючей и жесткой, листья на кустах увяли и частично осыпались. В унылом и монотонном пейзаже даже разговаривать не хотелось. Продвигались медленно. У Фродо, ехавшего верхом на пони, душа болела при виде друзей, согнувшихся под тяжестью мешков. Они шли рядом с ним, опустив головы. Даже Бродяжник казался усталым и печальным.

Еще не закончился первый этап пути по бездорожью, а плечо у Фродо стало опять сильно болеть. Он терпел и никому не жаловался.

Еще четыре дня картина не менялась, только Заверть позади медленно опускалась за горизонт, а горы впереди стали чуть ближе.

После того далекого крика они больше не слышали и не видели никаких признаков погони или присутствия Черных. Больше всего путники боялись глубокой ночной темноты и ночами караулили по двое, каждый раз ожидая появления черных теней в серой мгле, озаренной туманной Луной.

Но ничего они не увидели, и ничего не слыхали, кроме вздохов ветра в сухих листьях и траве. Больше не было ничего похожего на то ощущение близости Зла, которое охватило их там, на Заверти. Но надеяться, что Всадники окончательно потеряют их след, было бы неразумно. Может быть, враги выжидают и в узком месте устроят засаду?

В конце пятого дня дорога пошла на подъем и постепенно вывела их из плоской равнины. Следопыт взял курс на северо-восток, и на шестой день они уже были на верху невысокой гряды, с которой виднелись горы, поросшие лесом, и вьющийся под ними Тракт. Справа неярко поблескивали серые воды реки. Где-то вдали в каменистой долине посверкивала еще одна река, полускрытая туманом.

— Боюсь, что нам ненадолго придется вернуться на Тракт, — сказал Бродяжник. — Мы дошли до реки Хмурой, или Серой, которую эльфы называют Митейтиль. Она вытекает из Троллистого Плато, страны Троллей на севере от Райвендела, а южнее впадает в Гремучую. В нижнем течении это большая река. Через нее можно перейти только по Последнему Мосту, там Тракт.

— А там дальше что за река? — спросил Мерри.

— Гремучая, она течет через Райвендел, — ответил Бродяжник. — Ее еще зовут Бруинен. Тракт проходит по краю Нагорья от Последнего Моста через Митейтиль до Бруиненского Брода. Между ними много миль. Но я пока не представляю себе, как мы сможем переправиться. Река за рекой! Нам очень повезет, если Мост не окажется в руках врагов.

Ранним утром следующего дня они снова спустились к Тракту. Сэм и Бродяжник вышли на него первыми, но не обнаружили никаких следов. Недавно прошел дождь, и следы могло смыть, но после дождя Всадники явно не проезжали. Бродяжник определил, что дождь шел два дня назад.

Путники поспешили вперед и через пару миль увидели впереди Последний Мост. К нему вел короткий спуск. Они боялись, что вот-вот покажутся из засады черные тени, но никого не было. Бродяжник все-таки велел спрятаться в кустах у Тракта, а сам пошел на разведку. Вернулся он быстро:

— Никаких следов врага. Мне это кажется странным. И вот непонятный знак.

Он протянул руку — на ладони у него лежал бледно-зеленый камень без оправы.

— Я его нашел в грязи посреди Моста, — сказал он. — Это берилл, эльфийский камень. Положили его здесь или случайно уронили, я не знаю, но мне в нем блеснул луч надежды. Я принимаю его как знак, что можно идти через Мост. Но дальше открыто по Тракту идти не решусь, пока не получу другого, более определенного знака.

Они тут же вышли на Мост и спокойно перешли его. Было тихо, только под тремя громадными арками журчала вода. Потом прошли милю по Тракту и увидели слева узкое ущелье с крутыми склонами, которое шло к северу. Здесь Бродяжник свернул, и вскоре путники затерялись под темными деревьями.

Хоббиты были рады, что безлесая равнина и опасный Тракт остались позади; но местность, в которую они попали, встретила их неприветливо, почти враждебно. Ущелье извивалось между гор и вскоре пошло на подъем. На горных выступах и гребнях они то и дело видели сквозь деревья зловещие руины древних каменных стен и башен. У Фродо, ехавшего верхом, было время смотреть по сторонам и думать. Он вспомнил, как Бильбо рассказывал о своем Путешествии, о мрачных развалинах башен в горах к северу от Тракта, за Лесом Троллей, где с ним случилось первое серьезное приключение. Фродо догадывался, что они находятся в тех самых землях и, может быть, даже пройдут мимо того самого места.

— Кто живет в этих краях? — спросил он. — Кто строил башни? Это страна Троллей?

— Нет! — сказал Бродяжник. — Это строили не тролли, они не умеют. Сейчас здесь никто не живет. Много веков назад жили люди, но из них никого не осталось. Есть легенды, что они предались Злу, покорились Тени Ангмара и все были уничтожены в войне, в которой погибло Северное Королевство Нуменорцев. Но это было так давно, что даже горы их забыли, хотя Тень на этой земле осталась.

— Как ты узнал эти легенды, если земля опустела и все забыла? — спросил Пин. — Птицы и звери таких историй не рассказывают.

— Наследники Элендила не забывают прошедшего, — сказал Бродяжник. — И в Райвенделе помнят гораздо больше, чем я мог бы рассказать.

— Ты часто бываешь в Райвенделе? — спросил Фродо.

— Бываю, — сказал Бродяжник. — Я там жил раньше, и всегда возвращаюсь, если удается. Сердце мое там, но судьба не велит мне тешиться покоем в чудном Доме Элронда.

Горы сдвигались вокруг путников. Тракт здесь еще раз сворачивал к югу, к реке, но и река и Тракт были скрыты от них. Хоббиты вошли в ущелье, мрачное и тихое. Старые хвойные деревья взбирались вверх по крутизне, свешивая кривые корни. Хоббитов давила усталость. Они двигались медленно, потому что с трудом нащупывали дорогу среди поваленных стволов и каменных осыпей.

Старались, пока могли, не забираться высоко: во-первых, ради Фродо, а во-вторых, потому что и дорогу-то вверх найти было почти невозможно. После двух дней пути по ущелью погода сменилась. Ветер дул все время с запада, неся с дальнего моря влагу, которая выливалась на темные головы гор обильным дождем.

Под вечер путешественники промокли до нитки, а на привале отдохнуть не удалось, потому что не смогли разжечь огня. Утром горы вокруг них поднялись еще выше и круче, и им пришлось повернуть-таки к северу от выбранного курса.

Проводник их беспокоился: прошло десять дней от спуска с горы Заверть, и запасы провианта подходили к концу. Все время лил дождь. Ночью они раскинули привал на уступе под скалой, в которой была небольшая выемка.

Фродо не мог заснуть. От холода и сырости рана разболелась, от шума дождя сон совсем пропал. Хоббит ворочался с боку на бок, с тревогой прислушивался к ночным звукам: ветер свистел в распадках, стучали капли дождя, гремели падающие камни.

Один раз ему показалось, что совсем не камни шуршат, а черные тени ползут к нему, чтобы украдкой его задушить. Он поднял голову, но не увидел ничего, кроме спины Бродяжника, который не спал, а сидя посасывал трубку. Фродо откинулся навзничь и заставил себя заснуть. Ему приснилось, что он идет по траве в своем саду в Торбе-на-Круче, но сад поник, заплыл туманом, деревья почти не видны, а из-за расплывчатой изгороди на него смотрят резкие черные тени.

Утром Фродо проснулся и увидел, что дождь прекратился. Небо было еще в тучах, но между ними уже появились бледные голубые полосы. Ветер сменился. В этот день они не стали выходить на рассвете. После завтрака, который съели холодным и без удовольствия, Бродяжник сначала сам пошел на разведку, а хоббитам приказал ждать его под скалой. Он хотел, если удастся, взобраться на вершину и оттуда посмотреть, где дорога и что делается вокруг.

Вернувшись, он принес не слишком обнадеживающие новости.

— Мы зашли слишком далеко на север, — сказал он. — Надо искать тропу, которая сворачивает на юг. Если продолжать идти в том же направлении, мы окажемся на Троллистом Плато, а не в Райвенделе. Тот край я почти не знаю. Может, нам и удалось бы, сделав круг, вернуться оттуда в Райвендел, но это в любом случае означало бы большую задержку, потому что я не знаю дороги и нам не хватило бы провизии. Так что, так или иначе, надо искать дорогу к Бруиненскому Броду.

Весь день они с трудом пробирались по скалам. Нашли проход между двумя горами, вышли в ложбинку, которая шла к юго-востоку, то есть куда надо. Вечером им снова преградили путь горы: черная стена со множеством зубцов на фоне неба была похожа на пилу. Надо было или поворачивать, или взбираться на гребень.

Они выбрали подъем, но это оказалось неимоверно трудно. Вскоре Фродо пришлось спешиться, и он еле плелся, ноги его держали плохо. Много раз хоббиты теряли надежду на то, что они сумеют провести пони и вообще найти тропу. Мешки давили плечи. В конце концов до вершины они добрались, когда было уже почти темно. Они взошли на узкую седловину между двумя зубцами горы, перед ними был крутой спуск.

Фродо опустился на камни, его била дрожь. Левая рука не двигалась, а в плечо словно впились ледяные когти. Деревья и камни вокруг него расплывались в тумане.

— Дальше идти нельзя, — сказал Мерри Бродяжнику. — Фродо это не под силу. Я ужасно за него боюсь. Что нам с ним делать? Ты думаешь, в Райвенделе, если мы туда доберемся, его смогут вылечить?

— Там посмотрим, — ответил Бродяжник. — Здесь, в дикой глуши, я больше ничего сделать не могу. Именно из-за его раны я заставляю вас спешить. Но ты прав, сегодня дальше идти нельзя.

— Что с хозяином? — спросил Сэм вполголоса, умоляюще глядя на Бродяжника. — Рана у него была маленькая и уже затянулась. На плече ничего нет, кроме белой отметины. Она холодная.

— Фродо коснулось оружие Врага, — сказал Бродяжник. — И сейчас на него действует яд или колдовство, против которых я бессилен. Но ты надейся, Сэм, не сдавайся!

Ночь на этой высоте была холодной. Путешественники разожгли костерок в яме под узловатыми корнями вывороченной сосны: место было похоже на старый карьер. Холодный ветер дул из-за перевала. Снизу доносились скрипы и вздохи деревьев. Хоббиты тесно прижались друг к другу. Фродо лежал в полудреме: ему казалось, что над ним плещут черные крылья, на которых летят преследователи, разыскивая только его одного среди бесконечных гор.

Утро наступило ясное, воздух был чист и прозрачен, бледный свет разливался по умытому небу. Хоббиты приободрились, но им не терпелось поскорее дождаться настоящего солнца, чтобы прогреть иззябшие косточки.

Как только рассвело, Бродяжник взял с собой Мерри и пошел разведать восточный спуск с перевала. Когда они вернулись, солнце встало. Оно светило ярко, и новости были утешительные. Оказалось, что направление они выбрали почти правильно: если сойти с перевала в долину, горы останутся слева; Бродяжник заметил вдалеке блеск реки Гремучей и сказал, что остался последний бросок к Броду, которого отсюда не видно, потому что это все за гребнем.

— Но придется вернуться на Тракт, — объявил он. — Вряд ли мы найдем тропу через горы. Как бы ни было опасно, Тракт для нас — последняя надежда дойти до Брода вовремя.

После завтрака они двинулись. Спустились по южному склону, но получилось быстрее, чем ожидали, потому что склон оказался не таким крутым, как боялись. А внизу Фродо смог снова сесть на пони. Бедный пони Билла Хвоща оказался большим мастером по части отыскивания дороги и по мере возможности старался поменьше трясти седока. Настроение всей группы улучшилось, даже Фродо слегка повеселел, хотя время от времени глаза его застилал туман, и тогда он их прикрывал здоровой рукой. Пин шел впереди. Вдруг он обернулся и крикнул:

— Есть тропа!

Он не ошибся. Тропа вилась между камней и деревьев, выводя через лес на противоположный склон. Местами она заросла и как будто стерлась, местами ее прикрывали осыпи, но она все-таки была. Ее проложили крепкие руки и утоптали сильные ноги. Иногда попадались давно срубленные деревья и большие камни, убранные с дороги.

В лесу тропа стала ровнее и шире. Потом она резко повернула влево, выбежала из сосен, сбежала вниз и, обогнув большой валун, пошла вдоль каменной стены, почти скрытой деревьями. В стене в одном месте косо болталась на ржавых петлях старая дверь. Здесь путники остановились. За дверью, похоже, была пещера, но сколько они ни смотрели в щели, разглядеть ничего не могли. Тогда Бродяжник, Сэм и Мерри общими усилиями слегка отодвинули дверь и вошли внутрь. Почти у входа они наткнулись на кучу костей, рядом валялись огромные пустые жбаны и побитые горшки. Далеко пещера не шла, по-видимому, это был только грот.

— Дураком буду, если это не логово троллей! — закричал Пин. — Пошли скорей отсюда. Теперь ясно, кто тропу вытоптал; чем скорее мы с нее уйдем, тем лучше!

— Не спеши, — ответил Бродяжник, выходя из грота. — Это, конечно, логово троллей, но они здесь давным-давно не живут, так что бояться нечего. Пошли дальше, будьте внимательней, сами убедитесь.

Пин, не желая показывать Бродяжнику, что боится, пошел вперед с Мерри; Бродяжник и Сэм шли следом, ведя пони с Фродо, потому что тропа настолько расширилась, что по ней могли уже идти четверо, а то и пятеро хоббитов в шеренгу.

Вдруг Пин и Мерри, перегоняя друг друга, бегом выскочили назад из-за поворота. Оба, по-видимому, перепугались.

— Там… тролли!.. — задыхаясь, прошептал Пин. — Близко… внизу, на лесной поляне, три великана. Мы их из-за деревьев видели!

— Пойдем, посмотрим поближе, — сказал Следопыт, подымая с земли палку.

Фродо молчал, а вид у Сэма был тоже испуганный.

Солнце стояло в зените и сквозь полуобнаженные ветви бросало на поляну яркие пятна света. Путешественники остановились за деревьями и, затаив дыхание, выглянули из-за стволов. В пляске света и тени на поляне они действительно увидели трех троллей-великанов: один из них наклонился, два стояли, глядя на него.

Бродяжник, как ни в чем не бывало, пошел вперед.

— А ну, выпрямляйся, старый валун! — сказал он и сломал палку о спину нагнувшегося тролля.

И — ничего не произошло. Только хоббиты поперхнулись от изумления, а потом Фродо засмеялся.

— Вот как! — сказал он. — Забыли вы наше семейное предание. Это, наверное, те самые три великана, которых Гэндальф подловил, когда они спорили, как лучше приготовить на ужин тринадцать гномов и одного хоббита!

— Я не думал, что мы можем оказаться на том самом месте, — оправдывался Пин.

Он хорошо знал эту историю. Бильбо и Фродо не раз ее рассказывали, но он, правду сказать, не очень-то в нее тогда поверил. Да и сейчас продолжал оглядываться на каменных троллей, не уверенный в том, что они вдруг не оживут от какого-нибудь колдовства.

— Ты не только семейные предания забыл, но и вообще все, что про троллей известно, — произнес Бродяжник. — Оглянись: белый день, солнце светит, а ты в панике бежишь и пугаешь остальных байкой о трех живых троллях, которые нас ждут посреди поляны! Мог бы хоть заметить, что у одного из них за ухом птицы гнездо свили, а это для живого тролля не совсем обычное украшение!

Все дружно смеялись, Фродо ожил. Его вдохновило воспоминание о том, что первое Приключение Бильбо тоже сначала было очень опасно, а потом закончилось благополучно. Да и солнце грело хорошо, а от этого туман больше не стоял у него в глазах.

Они отдохнули тут же на поляне и пообедали в тени самого большого тролля.

— Может, кто-нибудь споет, пока солнце высоко? — предложил Мерри, дожевав свою порцию. — Мы уже давно не слышали ни песен, ни рассказов.

— С той самой ночи на Заверти, — сказал Фродо. Друзья посмотрели на него.

— Мне сегодня лучше, — добавил он. — Только петь не хочется пока. Может, Сэм пороется у себя в памяти и найдет что-нибудь подходящее?

— Ну же, Сэм! — сказал Мерри. — У тебя в голове клады, а ты скупишься!

— Ничего подобного, — ответил Сэм. — Но попробую поискать что-нибудь на ваш вкус. Есть одна песенка. Поэзией это, пожалуй, не назовешь, так — шутка. Мне ее напомнили эти каменные болваны.

Он встал, заложил руки за спину, как примерный ученик в школе, и запел:

     На камне старый тролль сидел,      Пустую кость глодал.      Уж много лет ее он ел      (А мяса не достал),      И жил он в логове худом,      И все ворчал он со стыдом,      Что мяса не достал.      Раз мимо в новых башмаках      Том из трактира шел:      — Эй, Тролль, что у тебя в руках,      Откуда взял мосол?      И вдруг узнал, что тролль глодал      Кость дяди Тима, что лежал      Давно в гробу сыром!      — Пришлось мне кость без спросу взять,      Ее украл я, но      Чего ей век в земле лежать,      Твой дядька сгнил давно.      Другой бы вежливее был      И сам мне ногу подарил,      Ведь дядьке все равно!      В обиде Том, на тролля зол,      И в гневе он кричит:      — Ты наглый вор, отдай мосол,      Он нам принадлежит!      Пусть дядька трупом стал давно,      Но мне совсем не все равно.      Как он в гробу лежит!      Смеется тролль ему в ответ:      — Благодари, дурак,      Что кость грызу, раз мяса нет,      И что не твой мослак!      Твой дядька мне уж надоел,      А ты как раз сюда поспел —      Придешься в самый смак!      Тролль к Тому тянется, а Том,      От злости сам не свой,      Как даст по заду башмаком,      Потом как крикнет: «Ой!».      Зад оказался как гранит,      Башмак разбит, и палец сбит,      Не шевельнуть ногой!      Уж Том и охал, и кряхтел,      А троллю — нипочем.      Сидит на камне, как сидел,      Клык точит мослаком.      — Наверно, от такой еды      Твердеют тролльские зады,—      Решил бедняга Том.      Хромая, Том спустился с гор.      Едва дополз домой…      А тролль один с тех самых пор      Сидит в глуши лесной…      Но прежде, чем поднять кулак,      Ты вспомни Тома и башмак —      И думай головой!

— Ну, это для нас всех предостережение, — расхохотался Мерри, — хорошо, Бродяжник, что ты его палкой, а не кулаком.

— Откуда ты знаешь эту песенку, Сэм? — спросил Пипин. — Я что-то ни разу ничего похожего не слышал.

Сэм пробормотал что-то себе под нос.

— Это, наверное, его собственное произведение! — изрек Фродо. — Уже не первый раз я узнаю новенькое про Сэма Гэмджи. Сначала он оказался заговорщиком, а теперь остряком и сочинителем. Не удивлюсь, если кончишь ты колдуном или, может, воином?

— Надеюсь, что нет, — ответил Сэм. — Не хочу я становиться ни колдуном, ни воином.

К полудню они вышли на тот путь, по которому много лет назад шли Гэндальф, Бильбо и гномы. Через несколько миль Бродяжник вывел их на высокий откос над Трактом.

Тракт в этом месте отделялся от реки Хмурой и прижимался к горам, извиваясь в кустарнике и вересковых зарослях в узкой долине, ведущей в сторону Брода. Спускаясь по откосу, Бродяжник показал хоббитам камень, торчавший в траве. На нем еще можно было разобрать следы рун и полустертые тайные знаки, вытесанные гномами.

— Это, наверное, тот самый камень, который обозначал, где закопано золото троллей, — сказал Мерри. — Интересно, из добычи Бильбо что-нибудь осталось? Скажи, Фродо!

Фродо смотрел на камень и жалел, что Бильбо привез из своего Путешествия не только обычные безвредные сокровища, а и то, с чем расстаться гораздо труднее, чем с кладом.

— Ничего не осталось, — ответил он другу. — Бильбо все раздал. Он мне сказал, что не может считать своей собственностью золото, которым владели грабители.

Тракт был тих и дремал в вечерних тенях. Кажется, они были здесь одни. Но в любом случае выбирать не приходилось, и они спустились по откосу на дорогу, пошли по ней влево со всей возможной скоростью. Скоро солнце совсем скрылось за высокой скалой. С гор задул холодный встречный ветер.

Они уже собирались подыскать в стороне от дороги подходящее местечко для ночлега, как вдруг услышали звук, от которого все страхи сразу вернулись: позади кто-то скакал верхом.

Они оглянулись, но ничего не увидели, потому что Тракт в этом месте несколько раз поворачивал. Постепенно сойдя с него, путники быстро вскарабкались вверх по склону, заросшему вереском и черникой, добрались до густого орешника и спрятались в нем.

Стук копыт приближался быстро, невидимый конь легко касался копытами земли: цок-цок… Потом до них донесся еле слышный серебристый перезвон, его обрывал ветер.

— Кони Черных Всадников так не скачут, — сказал Фродо, внимательно прислушавшись.

Остальные хоббиты облегченно вздохнули и согласились, но смотрели на Тракт недоверчиво. Они так долго жили в страхе преследования, что любой звук казался им враждебным и зловещим. А Бродяжник подался вперед, нагнулся к дороге, приложив ладонь к уху, и лицо его радостно просветлело.

В наступившей темноте тихо шелестели листья на кустах. Звон сбруи и цокот копыт слышались все явственнее. Вдруг на дороге показался скачущий рысью белый конь. Его шерсть блестела в тени светлым пятном, уздечка, украшенная живыми звездами самоцветов, переливалась и мерцала. Плащ всадника развевался за плечами, капюшон был откинут, золотые волосы шевелил ветер, и Фродо показалось, что от всей фигуры и одежды всадника исходит сияние, словно пробивается изнутри.

Бродяжник выскочил из укрытия и прыжками помчался вниз по вереску к Тракту. Но не успел он добежать и крикнуть, как всадник повернул голову и натянул поводья, придерживая коня. Заметив Бродяжника, он спрыгнул на землю и побежал навстречу Следопыту, восклицая:

— Аи на вэдуи, Дунадан! Маэ гованнэн!

Его слова и чистый звонкий голос прогнали последние страхи: всадник был эльфом. Ничьи голоса в мире так дивно не звучали. Но в возгласе слышалась тревожная нота, и с Бродяжником эльф заговорил поспешно и озабоченно.

Вскоре Бродяжник жестом подозвал хоббитов, они выбрались из-под кустов и сбежали на Тракт.

— Это Глорфиндэл, он живет в Доме Элронда! — сказал Бродяжник.

— Привет тебе, рад встрече! Наконец-то! — произнес высокородный эльф, обращаясь к Фродо. — Я был послан из Райвендела искать тебя. Мы боялись, что ты попадешь в беду по дороге.

— Значит, Гэндальф уже в Райвенделе? — радостно воскликнул Фродо.

— Нет. Когда я выезжал, его не было. Но прошло девять дней, — ответил Глорфиндэл. — Элронд получил известие, которое его встревожило. Мои родичи, путешествуя по вашим землям за Берендуином, узнали, что у тебя не все ладно, и, как только смогли, прислали вести. Они сообщили, что Девятеро вышли в мир, что ты несешь великую ношу, не зная куда, и блуждаешь без проводника, ибо Гэндальф не вернулся. Тех, кто может открыто выступить против Девятерых, даже в Райвенделе мало; но раз так случилось, Элронд выслал гонцов на север, юг и запад. Мы думали, что ты мог свернуть к Пустоши, уходя от погони, заблудиться и затеряться там. Мне достался Тракт. Примерно семь дней назад я перешел Мост через Митейтиль и оставил там знак. На Мосту оказалось трое слуг Саурона. Я прогнал их, они отступили к западу, и я их некоторое время преследовал. Потом встретил еще двоих, но те свернули к югу. Я стал искать твой след. Два дня назад обнаружил его у Моста. А сегодня заметил, где вы спускались с гор. Но скорее! Времени на обмен новостями у нас нет. Раз ты уже здесь, придется рискнуть и пойти по Тракту. За нами пятеро. Когда они почуют твой след на Тракте, они помчатся за нами, как ураган. Это не все. Я не знаю, где еще четверо. Боюсь, что у Брода нас ждет засада.

Пока Глорфиндэл говорил, тени сгустились. Фродо почувствовал, что страшно устал. Как только солнце начало катиться за горы, у него перед глазами снова поплыл туман, а сейчас словно Тень пала между ним и его друзьями, он с трудом различал их лица. Снова навалилась боль, начался озноб. Его качнуло, он схватился за руку Сэма.

— Моему хозяину плохо, он ранен, — сердито сказал Сэм. — Ему нельзя ехать ночью, ему нужен отдых.

Глорфиндэл успел подхватить Фродо, заботливо взял его на руки и тревожно посмотрел ему в лицо.

Бродяжник коротко рассказал о нападении на их стоянку у Заверти и о смертоносном кинжале, вынул сохраненную им рукоять и протянул эльфу. Тот вздрогнул, взяв ее в руки, но рассмотрел внимательно.

— На этой рукояти злодейские письмена, — сказал он. — Обычному глазу они не видны. Сохрани ее, Арагорн, до Дома Элронда. Но будь осторожен, пореже прикасайся к ней руками! Увы! Чтобы излечить рану, нанесенную таким оружием, моего искусства не хватит. Я сделаю все, что смогу, но тем более настаиваю, что сейчас некогда отдыхать.

Он ощупал плечо Фродо вокруг раны и помрачнел, словно обнаружил что-то очень тревожное. Но Фродо при этом почти согрелся, рука стала не такой ледяной, боль уменьшилась. Туман вокруг него посветлел, словно туча уплыла, он яснее увидел друзей и почувствовал, что к нему возвращаются силы, а вместе с ними — надежда.

— Ты сядешь на моего коня, — сказал Глорфиндэл. — Я подтяну стремена к самому седлу, а ты держись крепче и не бойся: мой конь не сбросит седока, которого я прикажу ему везти; он скачет легко и плавно, а если нагрянет опасность, он унесет тебя так быстро, что даже черные кони врагов не догонят.

— Нет, — сказал Фродо. — Никуда он меня не унесет, потому что я сам не поеду ни в Райвендел, ни в другое место, если при этом придется оставить друзей в опасности.

Глорфиндэл ответил ему улыбкой.

— Сомневаюсь, чтобы твои друзья оказались в опасности, если их оставишь! По-моему, преследователи оставят нас в покое, устремившись за тобой. Опасность нам грозит из-за тебя, Фродо, и твоей ноши.

Возразить было нечего, и Фродо согласился оседлать белого коня Глорфиндэла. На пони вместо него навьючили большую часть ноши остальных.

Всем стало легче идти, и они двинулись в путь довольно быстро. Но вскоре хоббитам стало трудно успевать за неутомимым эльфом, который уверенно вел их в сумерках, потом в сплошной темноте. Не было ни звезд, ни луны. Остановиться он разрешил только на рассвете. К этому времени Пин, Мерри и Сэм, спотыкаясь, засыпали на ходу, и даже Бродяжник устал, судя по тому, как он ссутулился. Фродо, сидя на коне, погрузился в темную дрему.

Они упали в вереск, немного отойдя от дороги, и заснули мгновенно. Глорфиндэл остался в дозоре, а когда он их разбудил, им показалось, что они не спали, только закрыли глаза — и уже вставать. Но солнце было высоко, ночь прошла, туман растаял.

— Выпейте! — сказал им Глорфиндэл, наливая каждому немного жидкости из кожаной фляги, отделанной серебром. Жидкость была прозрачна, как родниковая вода, и без всякого вкуса, ни теплая, ни холодная. Но когда они выпили, сразу почувствовали, как по телу разливается сила и бодрость. Кусок черствого хлеба и сушеные фрукты (все, что у них осталось) после такого питья утолили голод лучше, чем сытный завтрак в Хоббитшире.

Но отдыхали они, оказывается, меньше пяти часов, и вот уже снова вышли на Тракт. Глорфиндэл подгонял их по-прежнему, разрешил только два раза в течение дня остановиться на короткий привал. Так они успели до наступления темноты пройти около двадцати миль и подойти к тому месту, где Тракт сворачивал вправо и по дну ущелья вел прямо к Бруиненскому Броду.

До сих пор хоббиты не видели и не слышали никаких признаков погони, но Глорфиндэл часто останавливался, поджидал их и в такие моменты прислушивался, и на лице его появлялось тревожное выражение. Раз или два он обращался к Бродяжнику по-эльфийски.

Но сколько бы ни тревожились их проводники, а к вечеру стало ясно, что ночью хоббиты не смогут продолжать путь. Их шатало от усталости, они спотыкались и были не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что у них болят ноги. Рана Фродо болела вдвое сильнее, чем вчера, и за день все вокруг постепенно стало казаться ему призрачно серым и расплывчатым. Он почти с нетерпением ждал темноты, чтобы не видеть пустого выцветшего мира.

На следующее утро они тронулись в путь рано; до Брода было еще много миль, и хоббиты старались ковылять как можно быстрее, чувствуя страшную усталость, которая с каждым днем накапливалась.

— У реки нас ждет самая большая опасность, — сказал Глорфиндэл. — Сердцем чую, что погоня близко, а перед Бродом, наверное, засада.

Дорога продолжала спускаться вниз, на обочинах местами росла густая трава, и хоббиты старались, где можно было, идти по ней, чтобы отдыхали ступни. После полудня, ближе к вечеру, они подошли к месту, где Тракт внезапно нырял в густую тень высоких сосен, а затем втискивался в глубокую теснину с влажными боками из красного камня. Здесь так гулко раздавалось эхо от их шагов, что казалось, это идет множество ног, обгоняя друг друга. Внезапно, словно из темных ворот, Тракт вырвался на свет. Перед ними был крутой спуск, дальше около мили — ровное место перед Бруиненским Бродом. За рекой поднимался крутой бурый берег, по которому вилась дорога; а еще дальше громоздились на фоне гаснущего неба высокие горы, отрог за отрогом, плечо к плечу, пик за пиком.

Из ущелья уже катилось эхо, словно их догоняли собственные шаги, и шум, похожий на свист ветра в соснах. Глорфиндэл обернулся, прислушался и, громко вскрикнув, бросился вперед, к Фродо.

— Лети! — крикнул он. — Спасайся! Враги догоняют! Белый конь рванулся вперед. Хоббиты побежали вниз по откосу. Глорфиндэл и Бродяжник прикрывали их. Не успели они преодолеть и половины спуска, как услышали отчетливый стук копыт. Из теснины выехал Черный Всадник. Он натянул поводья, приостановил коня и качнулся в седле. За ним показался еще один, потом еще и, наконец, двое.

— Скачи вперед! Скачи! — кричал Глорфиндэл Фродо.

Хоббит не слушал и медлил. Странное оцепенение овладело им. Он перевел коня на шаг и обернулся. Всадники на крупных жеребцах стояли на горе, как темные статуи, грозные и четкие, а лес, и дол, и горы вокруг него словно расплылись в тумане. Вдруг хоббит нутром понял, что это они молча приказывают ему ждать.

И тут в нем проснулся страх и одновременно гнев. Он бросил поводья, выхватил из ножен меч, сверкнувший красной молнией.

— Скачи! Скачи вперед! — кричал Глорфиндэл, потом громко и отчетливо приказал коню по-эльфийски: — Норо лим, норо лим, Асфалот!

Белый конь вихрем помчался по Тракту к Броду. Тут же с горы сорвались в страшной погоне черные кони, Всадники взвыли, их жуткий крик напомнил Фродо первый настоящий страх в далеком лесу Восточного Удела. На крик ответили, и, к ужасу Фродо и его друзей, из-за деревьев и камней слева от Тракта вылетело еще четверо Всадников. Двое помчались к Фродо, двое — бешеным галопом к Броду, ему наперерез. Ему казалось, что враги мчатся, как ветер, одновременно вырастают и темнеют, оказываясь на той же дороге, что и он. Фродо оглянулся через плечо, но друзей не увидел. Погоня приотстала: даже их огромные жеребцы не выдержали скорости белого эльфийского скакуна. Но хоббит посмотрел вперед — и понял, что надежды нет. Он не успеет доскакать до Брода — те, кто ждал в засаде, отрежут ему путь. Теперь он ясно видел их: черные капюшоны и плащи исчезли; на них были серые и белые одежды; в бледных руках — обнаженные мечи, на головах шлемы; глаза горели холодным огнем, и они звали его жуткими голосами.

Страх проник в мозг Фродо и заполнил его всего. Он забыл про свой меч. Он даже не мог кричать, только закрыл глаза и пригнулся к конской шее. Ветер свистел у него в ушах, серебряные колокольчики на сбруе бренчали резко и странно. Мертвящий холод пронзил его ледяным копьем, а эльфийский конь в последнем рывке белой молнией пролетел перед самой мордой черного коня. Фродо услышал, как заплескалась вода под копытами, и увидел белую пену. Потом его словно подняло — его конь вышел из реки и начал подыматься по камням на берег. Берег был крут. Брод был пройден.

Но преследователи настигали его. Поднявшись на кручу, Асфалот остановился и гневно заржал, повернувшись назад. Внизу на противоположном берегу стояли все девять Всадников, глядя на Фродо снизу вверх. От угрозы, исходившей от них, он затрепетал. Больше им ничто не мешает, Брод — не преграда, они его перейдут так же легко, как и он; отсюда до Райвендела — долгий неведомый путь, пытаться уйти бесполезно. И они приказывают ему стоять, он чувствует. Ненавидя их всем существом, он не мог шевельнуться: сил не было.

Вдруг первый Всадник пришпорил коня. Тронув воду копытом, конь встал на дыбы. С огромным усилием Фродо выпрямился в седле и замахнулся маленьким мечом.

— Прочь! — закричал он. — Назад в свой Мордор, оставьте меня! — Его голос был тонким, как струна, и резко отдался в собственных ушах.

Всадники на мгновение остановились, но Фродо не обладал могуществом Бомбадила. В ответ ему раздался леденящий смех.

— Назад, к нам! — закричали они. — Мы возьмем тебя в свой Мордор!

— Уходите… — прошептал он.

— Кольцо! Кольцо! — закричали они жуткими неумолимыми голосами, и тут же их предводитель погнал коня в реку.

За ним двинулось еще два Всадника.

— Именем Элберет и прекрасной Лютиэнь! — произнес Фродо, собрав последние силы и подняв меч повыше. — Не будет вам ни меня, ни Кольца!

Предводитель Черных в середине Брода грозно встал в стременах и поднял руку. Фродо замер. Язык его присох к гортани, сердце бешено заколотилось. Меч его вдруг сломался и выпал из дрожащих пальцев. Асфалот взвился на дыбы и захрапел, а первый черный конь уже занес копыто над берегом.

И тут раздался рев и грохот — оглушительный шум потока, катящего крупные камни. Словно в тумане Фродо увидел, как река внизу вздулась, пенной конницей вздыбив волны. Ему почудилось, что там не гребни волн, а шлемы в белых перьях, белые всадники над буйными гривами белых коней. Трое Черных, не успев выйти на сушу, были сметены, исчезли в сердито грохочущей пене; оставшиеся растерянно попятились.

Теряя сознание и проваливаясь в серую мглу, Фродо услышал крики, и ему показалось, что за Всадниками на том берегу он видит Белого Воина, от которого исходит свет, а за ним — маленькие неясные фигурки с красными факелами.

Черные кони ошалели, рванулись и унесли седоков в поток. Душераздирающие крики потонули в грохоте реки.

Фродо понял, что падает, успел подумать, что грохочущая стихия сейчас обрушится на него и поглотит его вместе с врагами, — и больше ничего не слышал и не видел.

КНИГА ВТОРАЯ.

Глава первая. ВСТРЕЧА ЗА ВСТРЕЧЕЙ.

Фродо открыл глаза — и понял, что лежит в кровати. Сначала он подумал, что проспал, и долгий неприятный сон еще держит его на границе памяти и яви. Может быть, он болел? Очень странный был над ним потолок: плоский с темными резными балками. Вставать совсем не хотелось. Фродо еще полежал, разглядывая солнечные блики на стенах и прислушиваясь: где-то рядом плескался водопад.

— Где я и который час? — спросил он, глядя в потолок и ни к кому не обращаясь. И тут же услышал ответ:

— В Доме Элронда; сейчас утро, десять часов. Утро двадцать четвертого октября, если тебя и это интересует.

— Гэндальф! — закричал Фродо и сел в постели. Старый маг в самом деле был рядом, в кресле у открытого окна.

— Да, это я, — сказал он. — Я здесь, и ты, к счастью, тоже, хотя с тех пор, как вышел из дому, натворил столько нелепостей, что мог бы и не добраться.

Фродо снова откинулся на подушки. Когда так удобно и спокойно, спорить не хочется, да Гэндальфа и не переспоришь. Он уже совсем проснулся и к нему постепенно возвращалась память обо всем, что случилось с ним в пути: опасный переход «напрямик» через Старый Лес; «нечаянность» в трактире «Гарцующий Пони»; безумие в овраге под горой Заверть, когда он надел Кольцо. Пока он обо всем этом думал и тщетно пытался вспомнить, как оказался в Райвенделе, Гэндальф молчал, только трубка его попыхивала, посылая белые колечки дыма за окно.

— Где Сэм? — после паузы спросил Фродо. — А с остальными ничего не случилось?

— Все у них в порядке, не волнуйся, — ответил Гэндальф. — Сэм все время был с тобой, я его только полчаса назад услал отдыхать.

— Что же у Брода произошло? — спросил Фродо. — Там все было, как в тумане. Да и сейчас я пытаюсь вспомнить, а в глазах туман.

— Так и должно быть. Ты сам в том тумане чуть не растаял. Мог от такой раны превратиться в тень. Еще несколько часов — и мы бы тебя не спасли. Но ты силен, дорогой мой хоббит! И геройски держался в Могильнике. Ты там был на волоске от гибели. Может, то был самый опасный момент из всех. Вот если бы ты у Заверти выдержал и не поддался!

— А ты, оказывается, много знаешь, — сказал Фродо. — Я ведь остальным про Могильник не говорил. Сначала было слишком страшно, потом не до этого… Как ты все узнал?

— Ты много бредил, пока спал, Фродо, — мягко сказал Гэндальф. — Я без труда читал твои мысли и проник в твою память. Не волнуйся; хоть я и произнес «нелепости», я тебя не виню. Вы все молодцы, и ты, и остальные. Пронести Кольцо так далеко через такие опасности — уже подвиг.

— Без Бродяжника мы бы не справились, — сказал Фродо. — И тебя нам очень не хватало. Я без тебя просто не знал, что делать.

— Меня задержали, — сказал Гэндальф. — Из-за этого чуть было все не погибло. Хотя, может быть, как раз наоборот: если бы меня не задержали, могло быть хуже.

— Ты мне расскажешь, что с тобой случилось?

— Всему свое время! Сегодня надо слушаться Элронда: не болтать и не волноваться.

— Да ведь за разговором я от мыслей отвлекусь. Думать утомительнее, — возразил Фродо. — Я уже совсем проснулся и помню много такого, что объяснить не могу. Почему тебя задержали? Хоть про это расскажи!

— Скоро узнаешь все, что тебя интересует, — сказал Гэндальф. — Как только поправишься, мы устроим Совет. А пока скажу только, что меня держали в плену.

— Тебя?! — воскликнул Фродо.

— Да, меня, Гэндальфа Серого, — хмуро произнес маг. — В мире много сил, как добрых, так и злых. С некоторыми мне не совладать. С некоторыми я не мерялся. Но подходит мой час! Князь Моргула вывел Черных Всадников через Андуин. Готовится война!

— Выходит, ты знал про Всадников — раньше, чем я их встретил!

— Конечно, знал. Даже один раз тебе о них говорил — ведь Черные Всадники и есть Кольценосные Призраки, Девять слуг Властелина Колец. Я только не знал, что они снова появились в нашем мире, — а то бы сам с тобой вместе тотчас бежал из Хоббитшира. Мне о них сказали в июне, когда мы расстались… Впрочем, и об этом потом. Пока мы спасены — благодаря Арагорну.

— Да, — сказал Фродо. — Нас спас Бродяжник. Я ведь сначала его боялся. И Сэм ему не доверял — до встречи с Глорфиндэлом.

Гэндальф улыбнулся.

— Про Сэма я знаю, — сказал он. — Теперь Сэм ему крепко верит.

— Я рад, — сказал Фродо. — Потому что Бродяжник мне очень нравится. Хотя «нравится» — не то слово. Он стал мне дорог… Он, конечно, странный человек, а временами бывает угрюм и беспощаден; вообще мне кажется, что он чем-то на тебя похож. Я не знал, что Громадины такими бывают. Я думал, что они — ну, просто большие и туповатые; добрые и глупые, как Медовар, или тупые и подлые, как Билл Хвощ. Правда, у нас в Хоббитшире людей почти не бывает, мы только с Пригорянами немного знакомы.

— Если ты думаешь, что старина Медовар глуп, то вы и пригорян не знаете, — сказал Гэндальф. — Для своих дел ему ума хватает. Мозги у него, конечно, поворачиваются медленнее, чем язык, но, как говорят в Пригорье, этот через стену разглядит все, что выгоду сулит. В одном ты прав: в Средиземье мало осталось людей, подобных Арагорну сыну Араторна. Род Королей с Заокраинного Запада почти иссяк. Может быть, в великой Войне за Кольцо они совершат последний подвиг, и их не останется совсем.

— Так ты наверняка знаешь, что Бродяжник — из старинного рода Королей? — удивился Фродо. — Я думал, они все давным-давно погибли. А его считал просто Следопытом…

— Просто Следопытом! — вскричал Гэндальф. — Милый мой, так Следопыты и есть Дунаданы — последние северные потомки великого западного племени. Они мне помогали раньше; их помощь снова будет нужна, и очень скоро: пока мы дошли до Райвендела, но Кольцу предстоит дальнейший путь.

— Я так и думал, — сказал Фродо. — Но пока старался только сюда добраться. Надеюсь, мне не надо будет дальше идти. Как приятно просто отдыхать! Месяц в чужих краях и в Приключениях — этого мне уже по горло хватит.

Фродо замолчал и закрыл глаза. Потом снова заговорил.

— Я считал-считал, и у меня никак не получается двадцать четвертое октября. Сегодня должно быть двадцать первое, потому что мы вышли к Броду двадцатого.

— Ты уже наговорил и навспоминал больше, чем тебе полезно, — сказал Гэндальф. — Как твой бок и плечо?

— Никак, — ответил Фродо. — Я их вообще не чувствую, значит, лучше. — Он попробовал шевельнуться. — И рука немного двигается. Да, она оживает и уже не холодная, — добавил он, трогая левую руку правой.

— Отлично! — сказал Гэндальф. — Быстро заживает. Скоро будешь здоров. Элронд тебя исцелил: лечил днем и ночью, изо дня в день, с тех пор как тебя принесли.

— Изо дня в день? — спросил Фродо.

— Да, если быть точным, четыре ночи и три дня. Эльфы принесли тебя от Брода в ночь на двадцать первое, тогда ты и потерял счет времени. Мы ужасно боялись за тебя; Сэм от тебя сутками не отходил, отлучался только по поручению Элронда. Элронд — мастер врачевания, но оружие Врага гибельно. Сказать тебе правду, у меня почти не было надежды. Я подозревал, что в твоей ране оставался осколок клинка, хотя она и затянулась. До вчерашнего вечера его не могли обнаружить. Элронд его удалил, когда он уже успел далеко проникнуть и дело шло к концу.

Фродо бросило в дрожь от воспоминания о том, как кинжал с зазубренным лезвием таял в руках Бродяжника.

— Не пугайся! — сказал Гэндальф. — Его уже нет. Он истаял. А хоббиты, оказывается, не так-то быстро тают. Многие сильные воины из Громадин, которых я знал, быстро поддались бы чарам клинка, а ты носил его обломок в плече целых семнадцать дней!

— А что бы они со мной сделали? — спросил Фродо. Что им надо, этим Черным Всадникам?

— Пронзить тебе сердце обломком Моргульского оружия, который остается в ране. Если бы им это удалось, ты бы уподобился им, но был бы слабее и им подчинился. Ты превратился бы в тень в стране, где правит Черный Властелин; он бы мучил тебя за то, что ты хотел оставить себе его Кольцо. Но самой страшной мукой было бы, лишившись Кольца, вечно видеть его на Черной Руке.

— Какое счастье, что я не понимал всего этого ужаса! — еле слышно произнес Фродо. — Я, конечно, до смерти испугался, но знай я больше, я бы шевельнуться не посмел. Выходит, я чудом спасся.

— Да, тебя спасло чудо… или судьба, — сказал Гэндальф. — И твоя храбрость. Клинок сразу попал не в сердце, а только в плечо лишь потому, что ты сопротивлялся до последнего. Но ты был на волосок от гибели. Самое страшное случилось, когда ты надел Кольцо и вступил в Призрачный Мир. Ты как бы сам стал наполовину призраком, и они могли тебя схватить. Ты видел их, а они — тебя.

— Это я знаю, — сказал Фродо. — На них смотреть было очень страшно. А почему их кони всем видны?

— Потому что они настоящие. И черные плащи настоящие: всадники прикрывают ими свою бесплотную призрачность, когда имеют дело с живыми.

— Но почему живые кони терпят таких седоков? Все другие животные приходят в ужас, оказавшись рядом. Черных даже эльфийский конь Глорфиндэла боялся. Собаки воют, а гуси на них шипят.

— Эти кони родились в Мордоре, и их воспитывали для службы у Черного Властелина. Не все его слуги и рабы бесплотны. Среди них есть орки и тролли, волки-ворги и оборотни; в Мордоре жили и сейчас живут люди — воины и короли, они живые, но покорно выполняют злую волю. И их число все время увеличивается.

— А как же эльфы и Райвендел? Райвенделу ничего не грозит?

— Пока нет. Враг до него доберется только когда покорит всех остальных. Эльфы боятся Черного Властелина и могут отступить перед ним, но они больше никогда не станут его слушать и ему служить. А здесь в Райвенделе еще живут его главные враги — Мудрые из древнего племени Эльдаров, эльфы Высокого Рода из-за дальних морей. Им не страшны Кольценосные Призраки, ибо выходцы из Благословенной Земли живут одновременно и в обычном, и в призрачном мире и могут побеждать как зримых, так и незримых противников.

— Мне показалось, что я видел сияющего белого воина; все остальные расплывались в тумане, а он — нет. Это был Глорфиндэл?

— Да, в то мгновение ты увидел его в том мире в образе, не видимом живым. Он — один из Перворожденных, эльф Высокого Рода, могучий вождь. В Райвенделе, как видишь, найдутся силы, чтобы какое-то время противостоять мощи Мордора, и в других местах подобные силы еще есть. Хоббитшир тоже сумеет сопротивляться, хотя и по-своему. Но все эти силы окажутся отделенными друг от друга, как острова, если так пойдет дальше. Черный Властелин скоро пустит в ход все свои войска.

— И все же, — произнес он, вдруг вставая и задирая подбородок так, что его борода встопорщилась, как проволочный веник, — нельзя терять мужества. Скоро ты поправишься, если я тебя не заговорю до смерти. Ты в Райвенделе и можешь пока ни о чем не беспокоиться.

— Мужества у меня нет, так что нечего терять, — сказал Фродо. — И ни о чем я сейчас не беспокоюсь; расскажи мне только о моих друзьях и чем кончились события у Брода. Я тебя спрашиваю, ответь, наконец, и на сегодня хватит. Потом я, наверное, еще посплю, но если ты мне все про них не расскажешь, я глаз не сомкну.

Гэндальф подвинул кресло к постели Фродо и внимательно на него посмотрел. Лицо хоббита разрумянилось, как прежде, глаза были ясные, он не выглядел ни сонным, ни больным, улыбался, казалось, с ним все в порядке. Но маг заметил, что он все-таки изменился. В нем появился некий намек на прозрачность, особенно в левой руке, лежавшей поверх одеяла.

«Этого надо было ожидать, — мысленно сказал сам себе Гэндальф. — Еще и полпути не одолел, а что с ним будет в конце, даже Элронд не предскажет. Все же я думаю, что к Злу он не придет. Может быть, он наполнится чистым светом, и те, кто умеет видеть, увидят в нем этот свет, как сквозь стенки стеклянного сосуда…».

— А ты прекрасно выглядишь, — сказал он вслух. — Я, пожалуй, рискну рассказать тебе кое-что вкратце, не спрашивая Элронда. Совсем немножко, потом будешь спать. Как я понял, случилось вот что: Всадники помчались прямо за тобой, как только ты погнал коня вперед. Они уже не зависели только от зрения коней: они видели тебя, ведь ты вступил на порог их мира. И Кольцо их притягивало. Друзья твои бросились в стороны, прочь с дороги, иначе их бы растоптали. Они знали, что если белый конь не вынесет, тебя ничто не спасет. Догнать Всадников они не могли, да и числом уступали, так что не справились бы. Без коней даже Глорфиндэл с Арагорном не одолеют Отряд Девятерых.

Когда Кольценосные Призраки промчались, твои друзья побежали следом за ними к реке. За дорогой возле Брода есть неглубокая ложбина, которую прикрывают низкорослые деревья. Там они быстро разожгли костер; ибо Глорфиндэл знал, что если Всадники попытаются перейти реку, она превратится в бурный поток, и ему придется иметь дело с теми, кто останется на берегу. Когда накатила первая волна разлива, он бросился вперед, а за ним Арагорн и остальные с горящими головнями. Оказавшись между огнем и водой и увидев эльфийского вождя в яростном гневе, враги растерялись, а их кони ошалели. Троих смела первая волна разлива; остальных кони тоже понесли в реку, и она их поглотила.

— Значит, Черным Всадникам конец? — спросил Фродо.

— Нет, — ответил Гэндальф. — Лошади, наверное, погибли, это их парализовало. Но самих Кольценосцев просто так уничтожить нельзя. Правда, какое-то время их можно не бояться. Твои друзья перешли реку, когда она успокоилась. Тебя нашли на высоком берегу, ты лежал лицом вниз, под тобой был твой сломанный меч. Рядом, как часовой, стоял конь. Ты был бледен и холоден, они испугались, что ты убит или еще того хуже. Когда навстречу подошли посланцы Элронда, тебя уже бережно несли в Райвендел.

— А кто разбудил реку? — спросил Фродо.

— Элронд, — ответил Гэндальф. — Река в этой долине подчиняется ему, и если ему надо закрыть Брод, она в гневе вздувается. Как только главарь Кольценосных Призраков вступил в воду, река взъярилась. Ну а я, можно сказать, добавил кое-что от себя: ты не заметил, что некоторые волны вздыбились, как огромные белые кони с всадниками в сверкающих латах? И между ними катились и гремели валуны? Я даже на мгновение сам испугался, что водяное войско всех вас смоет, и подумал, не слишком ли грозную силу мы выпустили. Вода, стекающая с ледников Мглистых Гор, обладает великой мощью.

— Да, теперь я вспомнил, — сказал Фродо, — грохот был жуткий. Я подумал, что утону, и все остальные утонут — и враги и друзья. Но мы все целы!

Гэндальф бросил быстрый взгляд на Фродо, но тот прикрыл глаза.

— Да, пока ты уцелел, — произнес маг. — Скоро будет пир по случаю победы у Бруиненского Брода, и вас всех усадят на почетные места.

— Как чудесно! — воскликнул Фродо. — Я все время удивляюсь, что такие великие властители, Глорфиндэл и Элронд, не говоря уже о Бродяжнике, столько для нас делают и так заботятся обо мне.

— Ну, на это есть причины, — сказал, улыбаясь, Гэндальф. — Одна причина — это я. Вторая причина — Кольцо: пока оно доверено тебе. Кроме того, ты наследник Бильбо, нашедшего Кольцо.

— Любимый дядя Бильбо! Интересно, где он? — произнес Фродо сонным голосом. — Я бы хотел, чтобы он оказался здесь и все это узнал. Вот бы посмеялся! Корова на Луну… Лунарь… Бедный старый тролль… — на этих словах Фродо окончательно заснул.

Вот так Фродо оказался в безопасности в Последнем Убежище к востоку от Моря. Это Убежище было, как любил повторять Бильбо, «прекрасным местом, где можно хорошо поесть и поспать, послушать интересные истории, или попеть песни, или просто посидеть и подумать, или с приятностью заниматься всем сразу». Просто быть в Доме Элронда означало избавиться от усталости, страхов и тоски.

Ближе к вечеру Фродо снова проснулся и обнаружил, что ему не хочется больше ни спать, ни лежать, зато очень хочется есть, и, может быть, даже петь песни и беседовать с друзьями. Он вылез из постели. Рука двигалась и была почти такая же, как раньше. Рядом лежала чистая зеленая одежда, сшитая точно по мерке. Глянув на себя в зеркало, он поразился тому, как похудел. На него смотрел почти тот самый юноша, который любил бродить с дядей Бильбо по Хоббитширу. Но взгляд был задумчив и серьезен.

— Да, ты многое повидал с тех пор, как последний раз выглядывал из зеркала, — сказал Фродо своему отражению. — А теперь пойдем к друзьям. Веселей! — он взмахнул руками и засвистел какую-то мелодию.

В это время в дверь постучали и появился Сэм. Он подбежал к Фродо, застенчиво остановился и, неловко взяв левую руку хозяина в свои две, покраснел. Потом погладил руку и отступил, отводя взгляд.

— Привет, Сэм! — сказал Фродо.

— Она теплая, — сказал Сэм. — Это я про вашу руку, господин Фродо. Все эти долгие ночи такая холодная была! Значит, победа! Здорово! — воскликнул он вдруг, крутнувшись на одной ноге и пританцовывая с сияющими глазами. — Ой, как хорошо видеть вас снова здоровым, хозяин! Гэндальф просил меня узнать, готовы ли вы сойти вниз… Я еще думал, что он шутит.

— Я готов, — сказал Фродо. — Пойдем разыщем остальных.

— Я вас к ним отведу, хозяин, — сказал Сэм. — Дом тут большой и удивительный. Все время находишь что-то новое, никогда не знаешь, что встретишь за углом. А уж эльфы! И тут эльфы, и там эльфы, везде они! Некоторые — как короли, такие великолепные, что ужас! А есть веселые, как дети. И музыка, музыка и песни везде. Времени у меня тут, конечно, не было, и настроение не то, чтобы песни слушать. Но кое-что про порядки в этом Доме я узнал и закоулки разведал.

— Я знаю, чем ты здесь был занят, Сэм, — сказал Фродо и взял его за руку. — Но сегодня ты повеселишься и песен наслушаешься. Идем, веди меня по своим закоулкам.

Сэм провел его по коридорам, потом вниз по большой лестнице и в сад на крутом берегу реки. Друзей Фродо нашел на веранде с восточной стороны Дома. На долину за рекой легли вечерние тени, но высокие вершины гор были еще освещены. Было тепло. Громко и звонко плескали волны, шумел водопад, тонкий запах трав, цветов и деревьев был разлит в вечернем воздухе, будто в саду Элронда лето задержалось.

— Ура! — закричал Пин, вскакивая. — Идет наш благородный братец! Дорогу Фродо Торбинсу, Властелину Кольца!

— Помолчи! — отозвался из тенистой глубины веранды Гэндальф. — Зло обходит эту долину, но все равно нельзя его называть вслух. Властелин Кольца — не Фродо, а хозяин черного Мордорского замка. Он снова простирает над миром свою тень. Мы сейчас — в крепости, но снаружи темнеет.

— Гэндальф много чего такого рассказывает, одно веселее другого, — сказал Пин. — Он думает, что меня надо все время одергивать. Но здесь просто невозможно быть хмурым и унылым. Я бы все время пел, если бы знал подходящие песни.

— Мне самому уже петь хочется, — засмеялся Фродо. — Хотя именно сейчас я бы лучше поел и чего-нибудь выпил!

— Скоро все получишь, — сказал Пин. — Ты, как всегда, ухитрился встать точно к обеду.

— Будет не просто обед, а целый пир! — сказал Мерри. — Как только Гэндальф сообщил, что ты поправился, начались приготовления…

Он не успел договорить, ибо зазвенело множество колокольчиков, приглашая к столу.

Большой Зал в Доме Элронда был полон гостей. Сам Элронд, по обычаю, сидел в большом кресле на возвышении во главе длинного стола. По одну сторону от него сел Глорфиндэл, по другую — Гэндальф.

Фродо смотрел на них с удивлением. Элронда, о котором ходило столько рассказов, он видел впервые. Но вот те, кто сидел справа и слева от него… Фродо думал, что хорошо знает Гэндальфа, а сейчас он видел непобедимого и мудрого властителя, такого же, как Глорфиндэл.

Гэндальф был ниже ростом, чем остальные двое, но его длинные седые волосы, густая серебристая борода и широкие плечи делали его похожим на великого короля из старинной легенды. Темные глаза под белоснежными кустистыми бровями мерцали, как угли.

Глорфиндэл был высок и статен. Отливающие золотом волосы обрамляли красивое лицо, голос его звучал, как музыка, проницательные глаза светились умом и отвагой; чувствовалось, что он молод, силен и весел.

Лицо Элронда не было ни молодым, ни старым. Оно было без возраста, только память радостных и печальных событий наложила на него свою печать. Темно-пепельные волосы, словно тени в сумерках, были схвачены серебряным обручем, в серых глазах мерцал свет — словно звезды в ясный вечер. Он был и достойным Королем, прожившим много зим, и могучим испытанным воином в полной силе. Хозяин Райвендела, повелитель людей и эльфов…

В середине стола у стены, затянутой тканями, в кресле под балдахином сидела красавица, настолько похожая на Элронда, что Фродо угадал между ними близкое родство. Она была молода, но трудно было назвать ее юной. Шелковые пряди темных волос не тронул иней, лицо было ясным и свежим, руки — белыми, кожа — гладкой, звездный свет излучали ясные глаза, светло-серые, как безоблачный ветер. При этом она покоряла всех истинно королевской осанкой, в ее взгляде были мудрость и знание, которые приносят только годы. В ее шапочке из серебряных шнуров посверкивали белые алмазы, но серое платье из мягкой ткани не было украшено ничем, кроме чеканного пояска из серебряных листьев.

Так Фродо оказался одним из немногих смертных, увидевших дочь Элронда Арвен, о которой говорили, что в ее образе вернулась на землю Лютиэнь. Ее прозвали Ундомиэль, ибо она была Вечерней Звездой своего народа. Она долго жила на родине матери, в Лориэне за Мглистыми Горами, и только недавно возвратилась в дом отца, в Райвендел. А ее братья, Элладан и Элрохир, были в походе — они часто уходили далеко на север вместе со Следопытами, потому что поклялись мстить оркам за муки матери, попавшей однажды в плен в их пещеры.

Фродо никогда в жизни не видел красоты, подобной Арвен, и вообразить не мог. Он был смущен и ошеломлен тем, что его посадили за один стол с Элрондом и столь высокими гостями. Ему приготовили удобное сиденье с несколькими подушками, чтобы быть выше, но он сразу почувствовал себя ничтожно маленьким и не на своем месте. Правда, довольно быстро он освоился. На пиру было весело, а еда оказалась необыкновенно вкусной, и голодный хоббит увлекся ею так, что не скоро снова огляделся и обратил внимание на сотрапезников. Сначала он отыскал взглядом друзей. Сэм очень просил разрешения прислуживать хозяину, но ему сказали, что на этот раз он почетный гость. Фродо видел, как он сидел вместе с Пипином и Мерри во главе одного из боковых столов недалеко от возвышения. Но Бродяжника на пиру не было.

Соседом Фродо справа был важный и богато одетый гном с очень длинной белой бородой, двумя клиньями лежавшей на совершенно белоснежном одеянии. На нем был серебряный пояс, а в серебряную цепь-ожерелье были вправлены алмазы. Фродо перестал есть, чтобы рассмотреть его получше.

— Приветствую тебя, рад встрече! — сказал гном, поворачиваясь к нему. Потом встал, отвесил поклон, произнес: — Гном Глоин. Готов служить! — и поклонился еще ниже.

— Фродо Торбинс. Тоже к твоим услугам и к услугам твоих родичей, — ответил Фродо, как и следовало отвечать, с удивлением поднимаясь и разбрасывая при этом подушки. — Я не ошибся, ты тот самый Глоин, один из двенадцати спутников знаменитого Торина Дубощита?

— Именно так, — ответил гном, собирая упавшие подушки и учтиво помогая Фродо снова сесть. — Я о тебе не спрашиваю, потому что мне уже сказали, что ты родич и приемный наследник нашего достославного друга Бильбо. Прими мои поздравления с выздоровлением!

— Большое спасибо, — ответил Фродо.

— Я слышал, что ты попал в очень странные Приключения, — сказал Глоин. — Интересно, что заставило четверых хоббитов пойти в такой дальний путь? С тех пор, как Бильбо ходил с нами, ничего подобного не случалось! Но, может быть, я не имею права столь подробно расспрашивать? Похоже, что Элронд и Гэндальф предпочитают об этом не разговаривать.

— Я думаю, что и нам не следует, во всяком случае, пока, — вежливо ответил Фродо. Он догадался, что даже в Доме Элронда не стоит распространяться о Кольце, и ему самому хотелось на время забыть о своих невзгодах. — Признаюсь, что и мне, — добавил он, — интересно было бы знать, зачем столь почтенный гном пустился в такое дальнее путешествие из Одинокой Горы?

Глоин взглянул на него.

— Если тебе еще ничего не говорили, то давай пока помолчим об этих делах, Достойный Элронд скоро нас всех созовет, и тогда мы все услышим и все узнаем. Можно побеседовать о другом.

И они беседовали до конца пира, но Фродо больше слушал, потому что Хоббитшир и все в нем, что не касалось Кольца, казалось ему теперь далеким и незначительным, а Глоину было что рассказать о событиях в Северном Глухоманье. Фродо узнал, что землями между Мглистыми Горами и Лихолесьем правит теперь Гримбеорн Старый, сын Беорна, повелитель большого сильного племени, и в его земли ни орки, ни волки не осмеливаются заходить.

— В самом деле, — рассказывал Глоин, — если бы не племя Беорна, по дороге из Дейла в Райвендел уже давно нельзя было бы ходить. Они храбрые воины, благодаря им свободен перевал и Брод у скалы Стоянки. Пошлины у них, правда, высокие, — добавил он, качая головой, — и, как некогда старина Беорн, гномов они недолюбливают. Но им можно верить, а это уже много в наши дни. Лучше всех к нам относятся люди из Приозерного Королевства Дейл. Бардинги — достойный народ. Там правит Бранд сын Бейна сына Барда Лучника. Он крепко сидит на троне, и в его королевство теперь входит Эсгарот на Долгом Озере и земли далеко на юг и восток от него.

— А как живет твой народ? — спросил Фродо.

— О нас можно много порассказать и хорошего, и плохого, — сказал Глоин. — Хорошего, однако, больше: пока нам везет, хотя Тень и до нас дотягивается. Если ты в самом деле хочешь знать о нас, я с радостью все тебе расскажу. Только, когда устанешь слушать, прерви меня. Говорят, что гнома в работе не догонишь, а в разговоре о своих делах не остановишь.

И Глоин стал рассказывать о гномьем королевстве долго и подробно. Он был счастлив, что его с таким вниманием слушают, ибо Фродо не уставал выказывать свою заинтересованность и не пытался сменить тему разговора, хотя довольно скоро потерял основную нить из-за сыпавшихся на него незнакомых имен и странных названий. Ему, правда, было очень интересно узнать, что Подгорным гномьим Королевством по-прежнему правит Даин, который сильно постарел (ему исполнилось двести пятьдесят лет), но еще силен и сказочно богат. Из десяти участников Похода Торина, оставшихся в живых после Битвы Пяти Воинств, семеро живут с ним в Эреборе: Двалин, Глоин, Дори, Нори, Бифур, Бофур и Бомбур. Бомбур так растолстел, что сам не может дойти от дивана до стола, — и чтобы сдвинуть и поднять его, приходится звать шестерых молодых гномов.

— А что случилось с Балином, Оином и Ори? — спросил Фродо.

— Неизвестно, — лицо Глоина потемнело. — Именно из-за Балина я здесь. Я пришел в Райвендел за советом. Но давай сегодня говорить о более веселых вещах.

Глоин заговорил об искусных гномах-ремесленниках и поведал Фродо об их великих трудах в Эреборе и Дейле.

— Мы хорошо потрудились, — сказал он. — В работах по металлу, однако гномы уже не такие искусники, какими были их отцы. Многие секреты утеряны. Мы изготавливаем отличные доспехи и острые мечи, но наши кольчуги уже не такие прочные, а клинки не такие острые, как те, что ковались до прихода Дракона. Старину мы превзошли лишь в строительстве и горном деле. Увидел бы ты водопровод в Дейле, Фродо! А пруды, а башни на Горе! Если бы ты прошел по мощеным цветными камнями дорогам и заглянул в пещерные улицы, переходы и подземные залы с арками в виде каменных деревьев, постоял бы под башнями на террасах! Ты бы убедился, что мы даром времени не теряли!

— Постараюсь увидеть и убедиться, если смогу приехать, — сказал Фродо. — Вот бы радовался и удивлялся этим переменам дядя Бильбо! Он ведь знал ваш край, опустошенный драконом.

Глоин посмотрел на Фродо и улыбнулся.

— Ты его очень любил, правда? — спросил он.

— Да, — ответил Фродо. — Я бы не стал смотреть ни на какие дворцы, если бы вместо этого мог его увидеть!

Между тем пир подходил к концу. Элронд и Арвен, встав из-за стола, направились к выходу из Зала, а гости последовали за ними. Через распахнутые двери они прошли в широкий коридор, а затем в следующий зал, в котором не было столов, но ярко горел большой камин, обрамленный резными колоннами.

Фродо оказался рядом с Гэндальфом.

— Это Каминный Зал, — сказал маг. — Здесь поют песни и рассказывают разные истории. Ты услышишь их, если не заснешь. В камине круглый год поддерживается огонь, другого освещения здесь почти нет. В обычные, не торжественные, дни Зал бывает пуст — сюда приходят лишь те, кто хочет в покое посидеть и подумать.

Когда Элронд прошел к приготовленному для него сиденью, эльфы-менестрели заиграли, зал наполнился нежной музыкой. Постепенно сходились гости, и Фродо радостно разглядывал удивительно красивые и веселые лица, оживленные ясные глаза, золотистые отсветы каминного огня на волосах. Вдруг он заметил за камином у колонны маленькую темную фигурку: кто-то сидел на табурете, опершись спиной о колонну и опустив голову на грудь. Его лицо прикрывала складка плаща, а рядом на полу стояла чашечка с питьем и лежал недоеденный ломтик хлеба. Фродо подумал, что бедняга, наверное, болен и не смог пойти на пир (но неужели в Райвенделе болеют?).

Элронд сделал несколько шагов вперед и остановился перед сидящим.

— Проснись, дружочек! — ласково сказал он. Потом, обернувшись к Фродо, жестом подозвал его. — Вот, наконец, пришел твой долгожданный час, Фродо. Это тот, по ком ты давно скучаешь.

Тот, кто сидел у камина, поднял голову и открыл лицо.

— Дядя Бильбо! — вскричал, узнавая родича, Фродо и бросился к нему.

— Привет, Фродо малыш, — сказал Бильбо. — Наконец-то ты здесь. Я верил, что тебе это удастся. Ну-ну! Мне говорили, что весь этот праздник в твою честь. Надеюсь, тебе понравилось?

— Но почему тебя там не было? — воскликнул Фродо. — И почему мне не разрешили встретиться с тобой раньше?

— Ты ведь спал. А я на тебя смотрел, и подолгу. Каждый день сидел возле тебя вместе с Сэмом. А про пир… так я теперь почти не хожу на пиры. И в этот раз были другие дела.

— Какие?

— Посидеть, подумать. Я сейчас много сижу и думаю, в этом Зале лучше всего получается… А ты говоришь «проснись»! — сказал он, скосив глаза на Элронда. Фродо заметил в его взгляде веселую искорку и не заметил никаких признаков сонливости. — «Проснись!» Я не спал, почтенный Элронд. Если хочешь знать, вы все ввалились сюда после пира слишком рано и помешали мне, — я застрял на середине песни. У меня почему-то не складывается пара строчек, я про них думал. Теперь вряд ли что-нибудь выйдет. Здесь сегодня так запоют, что я все на свете забуду. Придется попросить Дунадана помочь. Где он?

Элронд рассмеялся.

— Он найдется, и вы с ним отыщете укромный уголок, чтобы завершить твою песню, — сказал он. — Потом ты споешь ее нам еще до конца веселья, а мы оценим.

На поиски друга Бильбо, которого никто не видел за столом, побежали посыльные.

Тем временем Фродо подсел к Бильбо, подошел Сэм и устроился рядом. Они так увлеклись разговором, что перестали замечать веселый шум и музыку в зале. У Бильбо новостей было немного. Когда он вышел из Хоббиттауна, ясной цели у него не было, он побродил туда-сюда, но почему-то все время поворачивал к Райвенделу и в конце концов оказался здесь.

— Сюда я добрался, можно сказать, без Приключений, — говорил он. — Отдохнул, потом пошел с гномами в Дейл: это было мое последнее путешествие, больше я никуда не пойду. Старик Балин ушел куда-то. Я вернулся и живу здесь. Кое-что успел сделать. Книгу понемножку заканчиваю. Песни сочиняю. Эльфы иногда их поют — по-моему, чтобы меня не огорчать, потому что мои сочинения, конечно, недостаточно хороши для Райвендела. А я слушаю эльфов и думаю. Здесь время будто не течет — и все не Было и Будет, а просто Есть. Удивительный Дом.

Мне все новости рассказывают; вести приходят из-за гор и с юга, только про Хоббитшир почти ничего не слышно. Про Кольцо я, конечно, знаю. Гэндальф часто сюда приходит. Он особо не распространялся, вообще в последние годы стал очень скрытным. Дунадан рассказал мне больше. Только подумать, сколько хлопот причинило всем мое Колечко! Жаль, что Гэндальф не разгадал его раньше… Я мог бы сам принести его сюда давным-давно, никто бы так не волновался. Я даже несколько раз думал о том, чтобы вернуться за ним в Хоббиттаун, но я постарел, и Элронд с Гэндальфом меня не пустили. Они, кажется, уверены, что Враг именно меня разыскивает на земле и под землей, и что если я объявлюсь, от меня мокрое место останется. А Гэндальф мне сказал: «Кольцо от тебя уже ушло, Бильбо. Если ты опять ввяжешься в это дело, всем будет плохо». Странное замечание, как раз в духе Гэндальфа. Но он сказал мне, что присматривает за тобой, так что я не стал вмешиваться. Я ужасно рад видеть тебя живым и здоровым… — Бильбо вдруг сделал паузу и с сомнением поглядел на Фродо. — Оно у тебя здесь? — спросил он шепотом. — Я столько всего про него слышал, что мне опять интересно. Хоть бы одним глазком еще раз на него посмотреть!

— Да, оно у меня, — ответил Фродо так неохотно, что сам себе удивился. — Оно совсем не изменилось.

— Я бы только одним глазком, — повторил Бильбо.

Когда Фродо одевался, он обнаружил Кольцо у себя на груди на легкой, но очень прочной новой цепочке. Теперь он медленно его вытащил. Бильбо протянул руку. Но Фродо быстро отпрянул и отдернул руку с Кольцом.

Между хоббитами словно опустилась прозрачная завеса и сквозь нее на потрясенного Фродо смотрел не Бильбо, а сморщенный карлик с алчным взглядом и дрожащими костлявыми руками. Фродо захотелось ударить его.

Музыка и песни вокруг них вдруг смолкли, все заглохло. Бильбо бросил быстрый взгляд на лицо Фродо и провел рукой по глазам.

— Теперь я понимаю, — сказал он. — Спрячь его! А меня прости. Прости за то, что тебе досталась такая ноша. Мне очень жаль, что все так вышло. Неужели все Приключения бесконечны? Наверное. Всегда кому-то надо продолжать. С этим ничего не поделаешь. Хотел бы я знать, стоит ли вообще кончать мою Книгу?.. Но давай пока забудем об этом. Теперь я хочу услышать самые настоящие новости: расскажи мне все-все про наш Хоббитшир!

Фродо спрятал Кольцо, и Тень исчезла, почти не затронув память. Их снова окружили свет и музыка Райвендела. Фродо рассказывал, Сэм то и дело вмешивался и уточнял, Бильбо заворожено слушал и счастливо улыбался: любая весть из Хоббитшира, будь то срубленное деревце или шалость малыша, была ему необыкновенно интересна. Увлеченные тем, что происходило в Четырех Уделах, хоббиты не заметили, как к ним подошел рослый человек в темно-зеленом плаще и довольно долго стоял рядом, наблюдая за ними и улыбаясь.

Наконец, Бильбо поднял голову.

— Вот и ты, наконец, Дунадан! — воскликнул он.

— Бродяжник! — удивленно ахнул Фродо. — Оказывается у тебя много имен?

— Бродяжник? — сказал Бильбо. — Этого я еще не слышал. Почему Бродяжник?

— Так меня в Пригорье зовут, — смеясь, ответил Арагорн. — И так меня ему представили.

— А почему ты его зовешь Дунадан? — спросил Фродо.

— Потому что он Дунадан, — ответил Бильбо. — Его здесь так обычно зовут. А я-то думал, ты хорошо знаешь эльфийский! Дун-адан, человек с Запада, или нуменорец. Ладно, сейчас не до уроков. — Бильбо повернулся к Бродяжнику. — Где ты был, друг? Почему не был на пиру? Там была госпожа Арвен.

— Я знаю. — Бродяжник хмуро посмотрел на Бильбо. — Но мне часто приходится отказываться от удовольствия. Элладан с Элрохиром неожиданно вернулись из Глухоманья, принесли вести, которые я хотел бы немедленно услышать.

— Но, дорогой друг, — сказал Бильбо, — теперь ты все услышал, удели мне минутку! Мне срочно нужна твоя помощь. Элронд говорит, что должен закончить песню до конца праздника, а я застрял. Отойдем в уголок и доведем ее до конца!

— Пошли! — улыбнулся Бродяжник. — Послушаем, что ты напридумывал.

Бильбо с Бродяжником ушли, а Фродо оказался предоставленным самому себе, потому что Сэм заснул. Вокруг было много народу, но хоббиту стало неуютно и одиноко. Все молча слушали музыку и голоса менестрелей и ничего вокруг, казалось, не замечали. Фродо тоже прислушался.

Красота мелодий и вплетенных в них слов эльфийского языка заворожили его сразу, как только он к ним прислушался, хотя смысла он почти не улавливал. Просто ему казалось, что музыка и слова обретают очертания живых существ и видений чужедальних земель и невообразимо прекрасных вещей. Освещенный каминным пламенем Зал словно наполнился золотистым туманом, и за этим туманом у края мира вздыхало пенное Море; завороженность переходила в сон, и вот уже Фродо окунулся в бесконечную волшебную реку сновидений, текущую золотом и серебром и такими сокровищами, что их даже вообразить было трудно; река слилась с разлитой в воздухе музыкой, Фродо весь наполнился ею и утонул в этой музыке и в дивных видениях.

Он долго бродил по стране снов под чарующие мелодии, но музыка вдруг превратилась в журчание воды, а потом зазвучала словами. Кажется, это был голос Бильбо. Сначала ухо Фродо не улавливало слов, потом они раздались громче и яснее. Вот что пел Бильбо:

     В Арверне жил Эарендил,      Был моряком отважным,      И в необычный путь решил      Отравиться однажды.      Ладью-красавицу себе      Построил в Нимбретиле      И вверил паруса судьбе —      Серебряные крылья.      Герой в доспехи был одет      Из крепкого металла,      Был тайный знак в его щите,      Чтоб отводить удары;      Был стрел эбеновых колчан,      Лук из рогов дракона;      Из пышных перьев был султан,      Что делал шлем — короной.      Алмаз во лбу его горел,      А изумруд — в кольчуге…      Кораблик лебедем летел      В свой трудный путь и чудный.      Он далеко и долго плыл      Безвестными путями.      Где только месяц свет свой лил      Над черными волнами;      Во льдах у северных твердынь      Едва избегнув смерти,      Поплыл на юг, где жар пустынь      Шлет в море злые смерчи…      Плыл мимо черных берегов,      В беззвездном Море темном,      И заблудился меж валов      Во мраке том огромном.      Волна корабль перевернуть      Грозилась то и дело,      Уж, обезумев, повернуть      К родной земле хотел он,      Порвать не в силах злую тьму.      Ладья, как лебедь, билась…      Эльвинга с облаков к нему      Свечой в ночи спустилась      И, Сильмарилом увенчав,      На запад указала.      Отныне, страхи отогнав,      Он не бросал штурвала.      Вдруг с того света грозный шквал,      Исчадье Тарменела,      Взревел и паруса порвал —      Вновь буря загремела.      Ладья стонала, ветер выл.      Но луч от Сильмарила      Все ярче через мрак светил      В пути Эарендилу.      Сквозь тьму корабль его прошел,      Над страшною пучиной,      Где в пенных гребнях черных волн      Прадавний берег сгинул.      Он избежал враждебных чар      И Море переплыл он.      Зеленый дивный Эльдамар      Судьба пред ним открыла.      Он к Белой Гавани пристал,      Где вечно светит лето,      И чудный берег просиял,      Как россыпь самоцветов.      Жемчужный с золотом песок      Волна перебирала.      Был остров зелен и высок,      На нем Гора стояла:      В недосягаемую высь      Вершина возносилась.      Был воздух Ильмарина чист      И озеро светилось.      Огнями башен освещен,      В предгорьях Валинора      Стоял эльфийский Тирион,      Вечновечерний город.      Был встречен Мудрыми герой,      Что знанье сохранили.      Играть на арфе золотой      Они его учили.      Там в тайны был он посвящен,      Неведомые смертным,      И в вечный Калакирион      Прошел тропой заветной.      Ему светили семь огней,      Он шел в одежде белой      И Короля из Королей      Узрел на троне древнем.      Он услыхал беззвучных слов      Таинственное пенье      И увидал иных миров      Запретные виденья.      Сверкнув, за годом падал год      В недвижимое Время.      Узнал он все про свой народ,      Людей и эльфов племя…      Ладью построили ему      Из чистого мифрила.      Ей весла были ни к чему —      Без парусов ходила.      Но Элберет ей два крыла      Дала, чтоб в небе реять,      И вместо знамени зажгла      Живой огонь на рее.      Был фонарем ей Сильмарил —      И смело встав к штурвалу,      Моряк заклятье повторил,      Что Элберет сказала:      «За Солнце и за Лунный свет      Лететь быстрее ветра      Туда, где нет ни дней, ни лет,      Ни берегов, ни света!»      До края мира он летел,      Горя, как факел звездный;      Когда ж вернуться захотел,      Увы! Уж было поздно.      Ладью он дерзко повернул      И стал герольдом света.      Звездой над Норландом блеснул      Задолго до рассвета.      Свой дом увидеть захотев,      Летел все вдаль и выше,      Но только плач эльфийских дев      Из давних лет услышал.      Заклятья сила жестока:      «По поднебесным весям      Лететь до той поры, пока      Не побледнеет Месяц,      Не знать ни гавани родной,      Ни отдыха, ни срока,      И между Солнцем и землей,      Горя, лететь высоко!»

Песня смолкла. Фродо открыл глаза и увидел Бильбо на табурете в кругу слушателей, которые улыбались и хлопали в ладоши.

— А теперь еще раз сначала! — сказал один из эльфов.

Бильбо встал и поклонился.

— Мне льстит твое пожелание, Линдир, — сказал он, — но всю песню повторять будет скучно.

— Только не тебе, — смеясь, ответил эльф. — Тебе же читать свои стихи никогда не надоедает. Но, вправду сказать, об авторстве с одного раза судить трудно.

— Что? — воскликнул Бильбо. — Ты не можешь отличить мои куплеты от сочиненных Дунаданом?

— Нам трудно определить разницу между двумя смертными, — сказал эльф.

— Чепуху ты говоришь, Линдир, — сказал Бильбо. — Если ты не можешь отличить человека от хоббита, где же твой прославленный ум? Они ведь так же непохожи, как бобы и яблоки!

— Может быть, — рассмеялся Линдир. — Овца овцу в отаре отличает, и пастух их всех знает. Но мы не занимались изучением смертных. У нас другие дела.

— Не буду спорить, — ответил Бильбо. — От такого количества музыки и песен меня уже в сон клонит. Сам отгадывай, если хочешь.

Бильбо встал и подошел к Фродо.

— Ну вот, я кончил, — шепнул он. — Прошло гораздо лучше, чем я ожидал. Не так уж часто меня просят повторить песню. А ты что скажешь?

— Мне трудно отличить, — улыбнулся Фродо.

— Не надо, — сказал Бильбо. — Сказать правду, я всю эту песню сам придумал. Арагорн только настоял, чтобы добавить про изумруд. Ему кажется, что это очень важно, но я не знаю, почему. Он сразу еще сказал, что я берусь за трудную задачу, и что если осмелюсь петь про Эарендила в Доме Элронда, то сам за это буду отвечать. Может быть, он прав.

— Не знаю, — ответил Фродо. — Мне твоя песня кажется очень подходящей, хотя я не могу сказать, в чем тут секрет. Когда ты начал, я еще не совсем проснулся, и мне казалось, что сон продолжается. Я не сразу понял, что это ты поешь, только в конце.

— Да, чтобы не заснуть под эти песни, надо привыкнуть, — согласился Бильбо. — Но, пожалуй, хоббиты не могут так же, как эльфы, полюбить музыку, стихи и легенды. Эльфам песни нужны, как еда или даже больше. Здесь сегодня еще долго будет музыка. Как ты смотришь на то, чтобы улизнуть отсюда в тихое место и поболтать без помех?

— А можно? — спросил Фродо.

— Конечно. Это же не работа, а праздник. Уходи и приходи, когда хочешь, только не шуми.

Хоббиты встали и тихонько направились к выходу. Сэм мирно спал и улыбался во сне, его решили не трогать. Фродо очень хотелось побыть наедине с Бильбо, но все же, выходя из Каминного Зала, он почувствовал сожаление. Когда они переступали порог, звонкий голос взвился над остальными, начав новую песню:

     А Элберет! Гилтониэль!      Силиврен пэнна мириэль      А менель эглер Элленат!      На кэард паллан дириэль      А галладриммин эннорат,      Фануилос, ле линнатон      Нэф эар, си нэф эарон!..

Фродо задержался на пороге и оглянулся. Элронд сидел в кресле, и отблески огня мерцали на его лице, словно летнее солнце в кроне мощного дерева. Рядом с ним сидела Арвен. Фродо с удивлением увидел, что возле нее стоит Арагорн. Он откинул темный плащ, под ним оказалась эльфийская кольчуга и на груди, как звезда, сверкал камень. Он был занят разговором с Арвен, и вдруг Фродо показалось, что Арвен оборачивается к нему и издалека посылает луч ясного взгляда прямо в его сердце.

Он замер, очарованный, а нежные слова эльфийской песни звенели, будто сверкающие алмазы скатывались в ручей.

— Это песня об Элберет, — сказал Бильбо. — Они споют о ней, а потом будут петь о Благословенной Земле еще много раз и долго-долго. Идем!

Бильбо привел Фродо в свою комнатку. Ее окно выходило на юг — в сад и на речку Бруинен. Хоббиты сидели у открытого окна, глядя на яркие звезды над дальним лесом и горами, и разговаривали не о далеком Хоббитшире, и не о зловещей Тени, и не о подстерегающих их опасностях, а обо всем прекрасном, что видели в мире: об эльфах, о звездах и деревьях, о ласковой осени, тихо входящей в лес…

В дверь постучали.

— Прошу прощения, — сказал Сэм, всовывая голову в комнату. — Я хотел узнать, не нужно ли вам чего?

— По-моему, я должен просить прощения, Сэм Гэмджи, — ответил Бильбо. — Вероятно, ты хотел нам напомнить, что твоему хозяину пора спать?

— Да, потому что я слышал, что завтра с самого утра Совет, а он сегодня первый день на ногах.

— Правильно, Сэм, — улыбнулся Бильбо. — Топай к Гэндальфу и скажи, что Фродо пошел спать. Доброй ночи, Фродо! Ах, как здорово, что мы встретились! По-моему, никто на свете не умеет так занимательно поддерживать беседу, как хоббиты из Хоббитшира. Но я старею и начинаю бояться, что не увижу, как ты будешь вписывать в нашу Книгу главы о своем Путешествии. Спокойной ночи! Я еще погуляю по саду — хочу полюбоваться созвездием Элберет. Спи, отдыхай!

Глава вторая. СОВЕТ У ЭЛРОНДА.

На следующий день Фродо проснулся рано, почувствовал себя совершенно здоровым и бодрым и пошел гулять на высокий берег шумного Бруинена. Он смотрел, как бледное холодное солнце поднималось из-за дальнего горного хребта, пронизывая косыми лучами тонкие пряди серебристого тумана; на желтых листьях поблескивала роса, мерцали ее капельки на осенних паутинках, украшавших каждый куст. Сэм шел следом за Фродо, молчал и удивленно рассматривал высоченные вершины на востоке, на которых лежал белый снег.

За поворотом дорожки хоббиты увидели каменную скамейку. На ней, увлеченно беседуя, сидели Гэндальф и Бильбо.

— Доброе утро и привет! — сказал Бильбо. — Ну как, ты готов к Большому Совету, малыш?

— Я ко всему готов, — ответил Фродо. — Но мне сегодня хотелось бы погулять по долине. Вон туда бы сходить, в сосняк!

— Погуляешь после Совета, если удастся, — сказал Гэндальф. — Строить планы пока не надо. Сегодня нам нужно многое обсудить.

Вдруг до них донесся звонкий удар колокола.

— Колокол — сигнал к началу Совета у Элронда! — воскликнул Гэндальф. — Идемте! Вас с Бильбо обоих ждут.

Гэндальф привел их на ту же веранду, где Фродо вчера вечером нашел друзей. Светлое осеннее утро над долиной незаметно переходило в день. Журчала и пенилась в каменистом ложе река, пели птицы, ничто не нарушало мирного покоя земли. Полное опасностей бегство и слухи о растущей в мире Тьме уже казались Фродо воспоминанием из тревожного сна; но лица участников Совета, повернувшиеся к нему, как только они вошли, были суровы и мрачны.

Элронд уж был там, и рядом с ним молча сидело несколько приглашенных. Фродо заметил Глорфиндэла и Глоина; Бродяжник устроился отдельно от всех, в углу, снова одетый в старое походное платье.

Элронд подозвал Фродо, посадил его возле себя и представил остальным.

— Это хоббит Фродо сын Дрого, друзья! — сказал он. — Немногие приходили в Райвендел со столь неотложным делом, преодолев на пути столь страшные опасности.

Потом он представил Фродо гостей. Молодой гном, сидевший рядом с Глоином, оказался его сыном Гимли. Глорфиндэла окружали эльфы-советники из Дома Элронда. Старший из них, Эрестор, беседовал с Гальдором, эльфом Серой Гавани, прибывшим по поручению Кирдана-Корабела. Незнакомый эльф в зеленом и коричневом был сыном Короля эльфов Северного Лихолесья Трандуила, его звали Леголас. Чуть поодаль сидел высокий человек с красивым и благородным лицом и темными волосами до плеч, серые глаза смотрели гордо и упрямо. На нем был дорожный плащ и сапоги для верховой езды, но богатая одежда, отороченная мехом, запылилась и залоснилась от долгого пути. На шее у него было серебряное ожерелье с единственным белым самоцветом, через плечо — перевязь с большим рогом. На Фродо и Бильбо он взглянул удивленно.

— Это Боромир, — представил его Элронд, оборачиваясь к Гэндальфу, — посланец людей с юга. Он прибыл сегодня на рассвете и просит совета. Я пригласил его сюда, ибо здесь он получит ответ на свои вопросы.

Не всё, о чем говорили и спорили на Совете, стоит здесь повторять. Немало там было сказано про окраинные южные земли и горные страны, о которых Фродо уже много слышал. Но то, что рассказал гном Глоин, было хоббиту совершенно неизвестно и очень его заинтересовало. Оказывается, гномы Подгорного Королевства охвачены тревогой.

— Уже много лет, — говорил Глоин, — нас одолевает беспокойство. Когда мой народ впервые почувствовал его, трудно сказать. Мы сами этого не заметили. Но стали раздаваться шепотки по секрету, — дескать, в Эреборе уже тесно, пора выходить в мир и искать больших богатств и славы. Некоторые вспомнили о Мории — это огромные подземные копи наших предков, на гномьем языке — Казад-Дум. Говорилось, что теперь нас много и мы достаточно сильны, чтобы возвратиться туда и вернуть себе древние владения.

Глоин вздохнул.

— Мория! Мория! Чудо древнего мира! Наши предки слишком глубоко вгрызлись в горные недра и выпустили из глубин безымянный Ужас. Дети Дарина бежали из Мории, и долго пустовали огромные подземные дворцы. Но теперь мы вновь вспомнили о них с тайной надеждой и большим страхом: ведь ни один гном за много поколений не решился переступить порог Казад-Дума, кроме Трора, а Трор погиб. Наконец, Балин поверил в слухи и решил туда пойти. Даин не хотел добром отпускать его, но Балин взял с собой Ори, Оина и многих других, и они ушли.

Почти тридцать лет назад это было. Сначала от Балина приходили вести, все было хорошо: гонцы сообщали, что гномы вошли в Морию и начали большие работы. Но на этом вести прекратились, и с тех пор никто больше не приходил оттуда.

Примерно год назад к Даину прибыл еще один гонец, но не из Мории, а из Мордора; ночью прискакал он и вызвал Даина к Воротам. «Саурон Великий, — сказал он, — хочет твоей дружбы. За нее он даст тебе Кольца, как давал раньше. И он просит немедленно рассказать ему о хоббитах — каковы они и где живут. Ибо Саурону ведомо, — добавил гонец, — что одного из них ты некогда знал».

Это очень встревожило нас. Мы не ответили. Гонец заговорил тише, и его голос показался бы ласковым, если бы не был мерзок. И он сказал: «Яви малый знак дружбы — найди этого вора по просьбе Саурона. И отними у него или возьми по доброй воле Колечко, которое он однажды украл. Саурон просит о ничтожной услуге, только в знак верности. Найди хоббита, и навсегда вернутся к тебе три Кольца, которыми в древности владели гномы, и твоим станет Морийское государство. Узнай хотя бы, где вор, если он жив, — получишь щедрую награду, и Властелин одарит тебя вечной дружбой. А откажешь — будет хуже. Ты отказываешься?».

Тут он совсем змеей зашипел, и все, кто стоял рядом, задрожали, но Даин сказал: «Сразу я не могу ответить тебе ни да, ни нет. Я должен все обдумать, чтобы понять, что кроется за красивыми словами».

«Думай, да покороче», — сказал гонец.

«Пока я еще хозяин своего времени», — ответил Даин.

«Пока еще», — сказал гонец и ускакал в темноту.

С той ночи тяжесть легла на наши сердца. Даже если бы голос посланца Саурона не был столь мерзок, мы бы поняли, что его слова таят угрозу и вероломство, ибо мы уже знали, что в Мордоре прежняя власть, а Мордор не раз нас предавал. Дважды гонец возвращался и не получал ответа. В третий и последний, как он сказал, раз он явится в конце этого года. Это уже скоро.

И вот, наконец, Даин послал меня предупредить Бильбо о том, что его ищет Враг, и узнать, если удастся, почему он хочет получить Кольцо, или, как выразился гонец, «Колечко». И нам нужен совет Элронда. Тень разрастается и наступает. Мы узнали, что гонцы Врага побывали в Дейле у Короля Бранда, и что Бранд боится. А мы боимся, что Бранд не выдержит. Война на его восточных границах вот-вот начнется. Если мы не дадим Саурону ответ, он заставит покорных ему людей напасть и на Короля Бранда, и на Короля Даина.

— Ты хорошо сделал, что пришел, — сказал ему Элронд. — Сегодня ты все услышишь и поймешь цели Врага. Единственное, что вы сможете сделать, — это сопротивляться до последнего, пока есть надежда, и даже если ее не станет. Но вы не одни. Ваша беда — лишь часть общей беды всего западного Мира. Кольцо! Что нам делать с Кольцом, с «Колечком», которое понадобилось Саурону? Вот это мы должны решить. От этого зависит судьба. Ради этого вы сюда призваны. Я говорю «призваны», хотя не звал вас в Райвендел, чужеземцы из далеких стран. Вы пришли и встретились здесь именно сейчас вроде бы случайно, но это не случайность. Видно, нам и только нам определено позаботиться о спасении мира. Поэтому здесь откроется то, что до сих пор было для многих тайной. Но прежде, чтобы все поняли, насколько страшна опасность, вам будет рассказана история Кольца с самого начала до сегодняшнего дня. Я начну, другие закончат.

И Элронд ясным и звучным голосом поведал о Сауроне и Кольцах Власти, о том, как они были выкованы давным-давно, во Второй Эпохе. Некоторые из присутствовавших знали часть этой истории, но полностью ее не знал никто, и многие, устремив глаза на Элронда, замирали то от страха, то от изумления, когда он говорил об эльфах-кузнецах Эрегиона, их дружбе с гномами из Мории, о жажде знаний, из-за которой они попались в сети Саурона. Тогда он еще не был гнусен на вид, и они приняли от него помощь и стали великими искусниками в ремеслах, а он овладел всеми секретами их искусства и предал их и тайно выковал на вершине Огненной Горы Единое Кольцо, чтобы править всеми. Но Келебримбор проследил за ним и скрыл Три Кольца, которые выковал сам. И была война, разоренные земли опустели, и Врата Мории закрылись.

Затем Элронд проследил весь последующий путь Кольца за многие последующие годы. Но эту часть истории знает каждый, да и сам Элронд записал ее в своих книгах, и мы ее здесь не приводим. Это долгий рассказ о множестве великих и страшных событий, и, как ни старался Элронд говорить короче, солнце поднялось высоко и утро давно превратилось в день, а он еще не закончил.

Элронд рассказал о Нуменоре, о его расцвете и гибели, и о том, как Властители людей вернулись в Средиземье, спасенные бурей из морских пучин, о Короле Элендиле Высоком, о его могучих сыновьях Исилдуре и Анарионе, основавших два королевства — Арнор на севере и Гондор на юге, в устье Андуина. Но Саурон из Мордора напал на них, и был заключен Последний Союз людей и эльфов, и в Арноре собрались дружины Гил-Гэлада и Элендила.

Элронд вздохнул и помолчал, потом продолжил:

— Я хорошо помню, как развевались их гордые знамена. Я тогда думал о славе древнейшей — Первой — Эпохи и великой дружине эльфов Белерианда, ибо в Арнор сошлось много великих Властителей, князей и полководцев. Однако их все же было меньше, чем когда пал Тангородрим, и эльфы слишком рано подумали, что навсегда покончили со злом…

— Ты помнишь? — Фродо от удивления забылся и заговорил на весь зал. — А я думал… — запнулся он, смутившись, ибо Элронд посмотрел в его сторону. — Я думал, что Гил-Гэлад погиб много веков назад!

— Так и было, — хмуро отозвался Элронд. — Но я помню Незапамятные Времена. Эарендил был моим родителем, а он родился в Гондолине до его падения. Матерью мне была Эльвинга дочь Диора сына Лютиэнь из Дориата. Три эпохи западного мира видел я, был свидетелем многих поражений и многих бесплодных побед.

Я был герольдом Гил-Гэлада, ходил в поход в его войске. Я сражался в Дагорладской Битве у Черных Врат Мордора, в которой мы победили, — ибо копье Гил-Гэлада, Айглос, и меч Элендила, Нарсил, были непобедимы. Я видел последнее сражение на склонах Ородруина, где погиб Гил-Гэлад и пал Элендил, сломав при падении свой меч, но и Черный Властелин был повержен, а Исилдур обломком отцовского меча отсек вместе с его пальцем Единое Кольцо и завладел им.

При этих словах не выдержал чужестранец Боромир.

— Так вот что случилось с Кольцом! — вскричал он. — Может быть, раньше у нас на юге об этом рассказывали, но те предания давным-давно забылись. Я слышал о Великом Кольце Того, чье имя у нас не произносят. Но мы думали, что оно погибло, когда рушилась его держава. Значит, им завладел Исилдур: это большая новость.

— Завладел, увы! — сказал Элронд. — Исилдур взял его, хотя и не должен был. Надо было тогда же бросить Кольцо в пламя Ородруина, из которого оно вышло. Но немногие видели, что сделал Исилдур. Он один встал рядом с отцом в последнем бою, а рядом с Гил-Гэладом оказались только мы с Кирданом. Нашему совету Исилдур не внял. «Я возьму его как виру за гибель отца и брата», — сказал он, не слушая нас. Но Кольцо скоро предало его и послужило причиной его гибели. С тех пор на севере это Кольцо называют Проклятием Исилдура. Может быть, смерть — лучшее, что могло с ним случиться из-за Кольца.

Только северяне знали обо всем этом, да и то немногие. Неудивительно, что ты не слышал об этом, Боромир. После поражения в Ирисной Долине, где погиб Исилдур, остались в живых и вернулись домой долгим путем через горы всего трое. Один из них, оруженосец Исилдура Охтар, сберег обломки меча Элендила и принес их наследнику Исилдура Валандилу, который с детства воспитывался в Райвенделе. Но Нарсил, после того, как был сломан, перестал светиться. Пока он еще не перекован.

Победу Последнего Союза я назвал «бесплодной». Это не совсем так. Она не была окончательной. Саурон был покорен, но не уничтожен. Его Кольцо пропало, но тоже уничтожено не было. Черный Замок был разрушен, но его фундамент уцелел, он до сих пор стоит, ибо был заложен с помощью Кольца. Пока оно существует, его дела живут. В войне погибло много эльфов и много могучих людей, и много их друзей и союзников. Убит Анарион, убит Исилдур, пали Элендил и Гил-Гэлад… Такого Союза эльфов и людей больше не будет. Люди множатся, Перворожденных становится все меньше. Два племени отдаляются друг от друга. С того самого дня неуклонно слабеет племя нуменорцев, срок их жизни уже сократился.

После войны и резни в Ирисной Долине Северное королевство Арнор обезлюдело, город Ануминас у Вечернего Озера Эвеним превратился в развалины. Наследники Валандила ушли в Форност на Северном Нагорье, но и тот город давно опустел. Люди зовут место, где он стоял, Валом Мертвецов и боятся подходить близко. Арнорцы рассеяны, их владычество миновало, остались одни Могильники на травянистых всхолмьях.

Южное Королевство Гондор уцелело; какое-то время оно даже крепло и возвышалось. Люди строили высокие башни, сильные крепости и крупные порты; Крылатая Корона Королей держала в благоговейном страхе многоязычные племена. Главным городом был Осгилиат, Звездная Цитадель, построенная на обоих берегах Андуина. На востоке от нее вознеслась Крепость Восходящей Луны, Минас Итиль, а на западе, у подножия Белых Гор, была выстроена Крепость Заходящего Солнца, Минас Анор. Там в королевском саду росло Белое Древо из семени деревца, что Исилдур привез из-за дальних морей. А еще раньше такое дерево выросло в Эрессее, завезенное туда с Заокраинного Запада в первый День из первых, когда мир был молод.

Быстротечные годы плыли над Средиземьем.

Оборвалась линия Мендельдила сына Анариона, высохло Белое Древо, кровь нуменорцев смешивалась с кровью менее достойных народов. Однажды заснули стражники на стенах Мордора, и на Горгорот пробрались темные враждебные существа. Они захватили Минас Итиль, поселились в ней, превратили ее в гнездо Зла. Теперь она называется Минас Моргул, что значит Крепость Темных Чар. А Минас Анор с тех пор стали называть Минас Тирит, то есть Сторожевая Крепость. Эти две твердыни постоянно воюют друг с другом, а оказавшийся между двух огней Осгилиат теперь разрушен, и по его развалинам бродят тени.

Много поколений сменилось. Но Правители Минас Тирита продолжают вести нескончаемую войну, отгоняя врагов, охраняя водный путь по Великой Реке от Аргонатов до самого Моря.

На этом я остановлюсь, ибо при жизни Исилдура о Кольце Всевластья слышали в последний раз. С тех пор оно пропало, и Три Эльфийских Кольца получили свободу. Но в последнее время они опять под угрозой, ибо, к нашему великому горю, Единое Кольцо найдено. Но об этом вам поведают другие — я почти не участвовал в последних событиях.

Он замолчал и тут же поднялся Боромир, высокий и прямой.

— Разреши мне, досточтимый Элронд, сначала сказать еще несколько слов о Гондоре, ибо из Гондорского Королевства я пришел. О том, что там делается, не мешает знать всем. Я думаю, немногие знают о наших подвигах и могут представить себе, какая опасность будет им грозить, если Гондор падет.

Не верьте, что в Гондоре не осталось нуменорской крови, что забыта слава великого государства. Наши храбрые воины сдерживают диких востокан и отбиваются от Моргульского ужаса. Мы еще охраняем мир и свободу, как последний оплот и заслон западных земель. Страшно подумать, что будет, если враги захватят Реку!

А ведь это может скоро случиться. Враг, имя которого у нас не произносят, снова восстал. Над Ородруином, который мы называем Роковой Горой, снова стоит облако дыма. Сила Черного Властелина растет, Враг подступает к нашим землям. Когда он вернулся в Мордор, наши люди были изгнаны с прекрасных земель Итилиэна на восточном берегу Великой Реки, хотя мы держали там укрепленный пост и стражу. В июне этого года Мордор двинул на нас военные отряды, и мы отступили. Враг побеждает числом, ибо заключил союзы с востоканами и жестокими харатцами. Но дело не только в числе, — у Врага есть сила, о которой мы раньше не знали.

Говорят, что иногда можно увидеть Тень огромного Черного Всадника, заслоняющую Луну. Если она появляется, наши противники воодушевляются, а наши храбрецы цепенеют от ужаса или бегут, не в силах сдержать коней. Так было в последней битве, когда из всей нашей восточной армии вернулась лишь горстка воинов.

Я был в отряде, удерживавшем мост, мы сражались, пока мост не рухнул за нами. Всего четверо спаслось вплавь, два солдата и мы с братом. Теперь мы воюем из последних сил, пытаясь удержать западный берег Андуина. Те, кого мы заслоняем, возносят нам хвалу, но не шлют подкрепления. На наш призыв откликаются только всадники Рохана.

Вот в какое страшное время я был послан к Элронду и, чтобы добраться сюда, преодолел много гонов по опасным дорогам: десять и сто дней шел один. Но не союзников в войне я ищу.

Говорят, что сила Элронда — в его мудрости, а не в оружии. Я пришел за советом и за разгадкой грозных слов. Ибо накануне последнего внезапного нападения Врага моему брату в тревожном сне явилось странное видение. Потом он видел этот сон еще несколько раз, и однажды его увидел я.

Мне снилось, что небо на востоке потемнело и раздался гром, сначала издали, потом все громче. А на западе разлился неяркий свет, и из него зазвучал далекий отчетливый голос:

     «Сломанный меч ищи: он лежит в Имладрисе до срока.      Окажется крепче Моргульских чар совет.      Знак будет дан исполниться року,      Проклятие Исилдура выйдет на свет,      И явится невысоклик».

Мы с братом мало что поняли из этих слов и обратились к своему отцу Денэтору, Правителю Минас Тирита, — он владеет древним знанием и посвящен в тайные книги. Он сказал только, что Имладрис — старинное эльфийское название далекой северной долины, где живет легендарно мудрый Элронд-Полуэльф. И вот мой брат, чувствуя, что наше положение становится отчаянным, решил, что сон наш вещий, и собрался идти в Имладрис. Но неведомая дорога опасна, и я взял это бремя на себя. Отец не хотел отпускать меня. Долго блуждал я по забытым дорогам, разыскивая Дом Элронда. Многие слыхали о нем, но мало кто знал, где он находится.

— Здесь, в Доме Элронда, тебе многое станет ясным, — произнес Арагорн, вставая и вынимая меч. Он положил его на стол перед Элрондом. Клинок был сломан напополам.

— Вот Сломанный Меч! — сказал Арагорн.

— Но кто ты, и что тебе за дело до Минас Тирита? — спросил Боромир, с удивлением рассматривая худое лицо и выцветший плащ Следопыта.

— Он Арагорн сын Араторна, — сказал Элронд. — Поздний, но единственный прямой потомок Исилдура сына Элендила из Крепости Итиль. Он вождь северных дунаданов, которых — увы! — осталось мало.

— Значит, оно совсем не мое, а твое! — воскликнул изумленный Фродо и вскочил на ноги, словно решив, что у него тут же будут требовать Кольцо.

— Не мое и не твое, — ответил Арагорн, — но ты пока определен судьбой его хранить.

— Вынь Кольцо, Фродо! — торжественно произнес Гэндальф. — Час настал. Подними его повыше, и Боромир поймет последние слова Предсказания.

По залу прошел ропот, и воцарилась тишина. Все глаза смотрели на Фродо, а он, растерянный, испуганный и странно пристыженный, стал вытаскивать Кольцо, причем очень неохотно, словно рука отказывалась его трогать, и вообще ему хотелось убежать подальше.

— Вот оно, Проклятие Исилдура! — сказал Элронд.

— Невысоклик! — пробормотал Боромир, и глаза его сверкнули. — Значит, пришел роковой час Минас Тирита? Почему же надо было искать Сломанный Меч?

— Сказано: «исполнится рок», но не сказано «роковой час Минас Тирита», — сказал Арагорн. — В самом деле, близится роковой час и время великих подвигов. Ибо Сломанный Меч — это меч Элендила, он сломался, когда Элендил пал. Меч был сохранен его потомками, которые не сохранили ничего другого; ибо было древнее пророчество о том, что он будет перекован, когда найдется Кольцо, Проклятие Исилдура. Вот ты видишь Меч, который искал. Что скажешь теперь? Хочешь ли ты, чтобы наследник Элендила вернулся в Гондор?

— Я шел не просить, а найти разгадку Пророчества, — гордо ответил Боромир. — Но мы в очень тяжелом положении, и меч Элендила может оказаться великой подмогой, на которую мы надеяться не смели… если такое, правда, возможно, и он вернется в бой из теней давно прошедших лет.

Гондорец снова окинул Арагорна взглядом, в котором читалось недоверие.

Фродо почувствовал, как рядом с ним заерзал Бильбо. Старый хоббит явно оскорбился за друга, неожиданно встал во весь рост и выпалил:

     Не всякое золото ярко блестит,      Скитальцы не все пропадают.      Глубокие корни мороз не сразит,      Сила старая не увядает!      Проснется из пепла былой огонь,      Будет Сломанный Меч откован,      Свет вспыхнет из мрака, и снова      Лишенный Короны взойдет на трон.

— Это, может быть, не самые хорошие стихи, но зато правильные, раз тебе мало слов Элронда! — добавил хоббит. — Если ты шел сюда десять и сто дней, чтобы что-то услышать, так лучше слушай! — и он снова сел, возмущенный.

— Эти стихи я сам сочинил для Дунадана, — шепнул он на ухо Фродо. — Давно, когда он мне впервые рассказал свою историю. Даже обидно, что время моих Приключений прошло, и я не могу с ним пойти, когда всходит его заря!

Арагорн посмотрел на Бильбо с улыбкой, потом опять повернулся к Боромиру.

— Со своей стороны я понимаю и прощаю твои сомнения, — сказал он. — Конечно, я мало похож на величественные изваяния Элендила и Исилдура, которые стоят во дворе Денэтора. Я всего лишь наследник Исилдура, а не сам Исилдур. Сотни гонов, отделяющих эту долину от Гондора, — лишь малая часть дорог, пройденных мною. Я взбирался на многие горы, и переправлялся через многие реки, и пересекал многие равнины, я видел земли за Рунным Морем и Дальний Харат, где светят чужие звезды…

Но мой дом сейчас на севере. Ибо здесь жили наследники Валандила, и род его не пресекался долгие годы и многие поколения. На нас опустилась завеса Тьмы, и нас сейчас мало. Но Меч переходил у нас от отца к сыну. А тебе, Боромир, вот что я скажу прежде чем кончить речь. Мы одинокие странники, охотники и следопыты Глухоманья, — но на прислужников Врага мы охотимся везде, ибо их много не только в Мордоре.

Если Гондор, как ты сказал, Боромир, оплот и крепкий заслон, то у нас другая роль. Есть много враждебных сил и тварей, против которых крепкие стены и светлые мечи — не защита. Ты мало знаешь о землях за пределами своей страны. Говоришь, «мир и свободу»? Север не знал бы ни того, ни другого, если бы не мы. Все бы уничтожил страх. Когда из темных чащоб выходят жуткие твари и с пустынных холмов сползают прислужники Мрака, мы — стражи пограничного Глухоманья — их прогоняем. Кто чувствовал бы себя спокойно на дорогах, о каком мире можно было бы говорить, о какой безопасности под крышами в домах, если бы дунаданы спали или лежали в могилах? А слов благодарности мы получаем меньше, чем вы. Путники подозрительно косятся на нас, сельские жители презрительно называют «бродягами»… Для толстяка, живущего по соседству с такими существами, что услышав о них, он был умер от страха, я — Бродяжник. Он не знает, что если бы его не охраняли, его поселок лежал бы в развалинах. Но нам не нужна его благодарность. Пока простые люди живут беззаботно и мирно, они остаются простыми, а мы должны скрываться, чтобы так было всегда. Вот что Скитальцы считали своим главным делом, пока проходили годы. Тем временем выросла новая трава. Мир снова начинает меняться, скоро пробьет час. Нашлось Проклятие Исилдура. Грядет война. Меч будет перекован. Я приду в Минас Тирит.

— Ты говоришь, что нашлось Проклятие Исилдура… — повторил Боромир слова Арагорна. — Я видел блестящее колечко в руке невысоклика. Но ведь Исилдур, как говорят, погиб до начала нашей эпохи. Откуда Мудрые узнали, что это — его Кольцо? Какой путь оно прошло за все эти годы, пока его не доставил сюда столь странный посланец?

— Об этом будет рассказано, — вставил свое слово Элронд.

— Только не сейчас, Господин, очень тебя прошу! — взмолился Бильбо. — Солнце уже подбирается к полдню, и мне просто необходимо подкрепиться.

— Я еще не говорил, что об этом расскажешь ты, — произнес с улыбкой Элронд. — Но теперь прошу тебя. Поведай нам свою историю. Если ты не успел переложить ее в стихи, говори обычными словами. Чем короче получится, тем быстрее сумеешь подкрепиться.

— Хорошо, — согласился Бильбо. — Я уступаю твоей просьбе. Но сегодня я расскажу Правдивую Историю, и если кто-нибудь из присутствующих слышал ее по-другому, — Бильбо скосил глаз на Глоина, — я попрошу их забыть то другое и простить меня. Тогда я просто хотел, чтобы Сокровище было моим, и чтобы ко мне не пристала кличка «вор». Сейчас я, кажется, стал лучше понимать. Короче, произошло вот что.

Для некоторых рассказ Бильбо был совершенно нов, и они с изумлением слушали, как старый хоббит, не скрывая удовольствия от того, что ему дали поговорить, пересказывал во всех подробностях свою встречу с Голлумом. Он не пропустил ни одной загадки. Он бы дал полный отчет об Угощении и своем уходе из Хоббитшира, но тут Элронд поднял руку.

— Отлично рассказано, друг, — произнес он, — но пока хватит. Нам достаточно знать, что Кольцо перешло к твоему наследнику Фродо. Пусть теперь говорит он.

Не так охотно, как Бильбо, но достаточно подробно Фродо рассказал о Кольце все, что мог, начав с того момента, когда оно попало к нему в руки. Присутствующих интересовал каждый его шаг от самого Хоббиттауна до Бруиненского Брода. Гости беспрестанно перебивали Фродо, обсуждали мельчайшие подробности, засыпали его вопросами, особенно про Черных Всадников. Наконец, он снова сел на место.

— Неплохо, малыш, — сказал ему Бильбо. — Получился бы хороший рассказ, если бы тебя все время не перебивали. Я пытался записывать, но чтобы записать все это в Книгу, мы к этому еще вернемся, и ты все мне повторишь. Ведь только сюда добрался, а уже на несколько глав хватит!

— Да, длинновато, — ответил Фродо. — И мне все равно еще не все ясно. Я хотел бы многое узнать, особенно про Гэндальфа.

Его услышал сидевший рядом Гальдор из Серебристой Гавани.

— Ты подумал то же, что и я! — воскликнул он и обратился к Элронду. — Мудрым, может быть, и ясно что находка невысоклика — действительно Кольцо Всевластья, но тем, кто знает меньше, пока не все понятно. Нам нужны доказательства. И я хочу еще спросить, где Саруман? Он хорошо изучил все о Кольце, но здесь его нет. Что бы он посоветовал, ведь ему, наверное, известно то же, что и нам?

— Все твои вопросы, Гальдор, тесно переплетаются, — сказал Элронд. — Я их предвидел, и ты получишь ответ. Но об этом расскажет Гэндальф. Я предоставляю ему честь говорить последним и завершить Повесть о Кольце, ибо в этом деле он играет самую важную роль.

— Видишь ли, Гальдор, — начал Гэндальф, — рассказ Глоина и преследование Фродо служат уже достаточным доказательством того, что находка невысоклика имеет большую ценность для Врага. Невысоклик нашел «колечко». Что дальше? Девять магических Колец — у Назгулов. Семь гномьих — захвачены Врагом или уничтожены (Глоин при этих словах заволновался, но ничего не произнес). Судьба Трех Эльфийских нам известна тоже. Какое же Кольцо так сильно желает получить Враг?

От Реки до Горы, то есть от потери до находки Кольца — большой разрыв во времени. Мудрые постепенно выяснили, что же за это время произошло. Но мы действовали слишком медленно. Ибо Враг шел по тому же следу и был к истине ближе, чем я подозревал. К счастью, он узнал ее только сейчас, летом этого года.

Некоторые из присутствующих помнят, как много лет назад я рискнул переступить порог замка Дол Гулдур, тайно проследил за Чародеем и узнал, что наши страхи не напрасны: это был не кто иной, как Саурон, наш старый враг, нашедший, наконец, новый облик и собиравшийся с силами. Некоторые, вероятно, вспомнят, как Саруман уговаривал нас не предпринимать открытых действий, и очень долго мы только следили за ним. Когда его Тень выросла до зловещих размеров, даже Саруман согласился применить военную силу, и войско Белого Совета выгнало Врага из Лихолесья — как раз в тот год, когда нашлось Кольцо. Странное совпадение. А совпадение ли?

Как и предвидел Элронд, Мудрые опоздали. Саурон тоже не упускал нас из виду и долго готовился отразить наш удар, управляя Мордором издалека, используя для этого Минас Моргул, где обитали его Девять пособников. Когда все было готово, он применил обманный маневр, — будто бы бежал от нас, а сам сумел быстро прорваться в Черный Замок и открыто провозгласил себя Властелином. Тогда был созван последний Совет Мудрых; ибо мы узнали, что он неустанно ищет Единое Кольцо, и опасались, что он добыл сведения, которых у нас еще нет. Но Саруман сказал «Нет» и повторил то, что говорил раньше: Единое Кольцо для Средиземья погибло. «Самое большее, что может знать Враг, — сказал он, — это то, что у нас пока Кольца нет. Оно считается потерянным. Он думает, что потерянное может найтись. Не бойтесь! Он обманывается. Я ли не изучал все, что об этом известно? В Андуин Великий упало оно, и давным-давно, пока Саурон спал, Река укатила его в Море. Пусть оно там и лежит до конца мира».

Гэндальф замолчал и некоторое время смотрел в восточное окно на дальние пики Мглистых Гор, у мощных корней которых так долго скрывалась гибель мира. Потом вздохнул и сказал:

— Это моя вина. Меня усыпили речи Сарумана Мудрого. Если бы я раньше стал искать истину, мы бы сейчас подвергались меньшей опасности.

— Это наша общая вина, — сказал Элронд. — Если бы не твоя бдительность, Тьма, может быть, уже поглотила бы нас. Но продолжай.

— Я обманулся с самого начала, вопреки всем доводам разума, — сказал Гэндальф. — И первым делом решил узнать, как эта вещь попала к Голлуму и как долго он ею владел. Я стал следить за ним, рассудив, что он, наверное, выползет на свет в поисках своего Сокровища. Он выполз, но от меня ускользнул, я не поймал его. А после этого — увы! — я бездействовал, только ждал и наблюдал, как мы и до этого часто себе позволяли.

Время шло, забот прибавлялось, но однажды во мне снова проснулись сомнения, и мне вдруг стало страшно. Откуда все-таки взялось Кольцо, которое нашел хоббит? И что с ним делать, если мои худшие опасения подтвердятся? Вот что надо было решать. Но я никому не говорил о том, чего боюсь, знал, как может подвести преждевременное слово, пусть произнесенное шепотом. Во всех долгих войнах с Черной Башней самой страшной бедой была измена.

Колечко Бильбо заинтересовало меня примерно семнадцать лет назад. Вскоре после этого я уже знал, что вокруг Хоббитшира собираются соглядатаи, шпионят даже некоторые звери и птицы. Их становилось все больше, и мои страхи росли. Я призвал на помощь дунаданов, они удвоили бдительность, и тогда же я открыл все, что знал, Арагорну, наследнику Исилдура.

— А я согласился с Гэндальфом, что надо обязательно найти и изловить Голлума, пока не поздно, — вставил Арагорн. — Мне казалось, что именно я, наследник Исилдура, должен исправить его роковую ошибку, и мы с Гэндальфом начали поиски, которые казались безнадежными и оказались очень долгими.

И Гэндальф рассказал, как они с Арагорном прочесали все Глухоманье до самых Сумрачных Гор, ограды Мордора.

— Там до нас дошли слухи о нем: по-видимому, он долго скрывался в темных горах, но обнаружить его нам не удалось, и я совсем отчаялся… В отчаянии чувства и мысли обостряются, и я подумал о том, что можно проверить Кольцо без Голлума. Оно само скажет, является ли тем Единым. Я вспомнил одну фразу, произнесенную на Совете. Говорил Саруман, и тогда я не отнесся к его словам с должным вниманием, а теперь они ясно зазвучали у меня в душе: «Девять, Семь и Три отличаются друг от друга камнями. Единое — без камня. Оно гладкое, будто самое простое и обыкновенное. Но в него врезаны знаки, которые посвященный, вероятно, сможет обнаружить и прочитать». Что это за знаки, Саруман не сказал. Кто мог знать о них? Тот, кто создал Кольцо. А Саруман? Как ни велики были его знания, он их где-то почерпнул. Чья рука, кроме черной руки Саурона, касалась Кольца перед тем, как оно пропало? Только рука Исилдура.

Рассуждая так, я прекратил преследование Голлума и быстро направился в Гондор. Было время, когда нас, магов, там хорошо принимали, особенно Сарумана. Он часто и подолгу гостил у Правителей города. Мне Наместник Денэтор оказал гораздо более прохладный прием, чем раньше, и очень неохотно разрешил доступ в хранилище старинных свитков и книг. «Если тебе в самом деле нужны только древние записи о первых годах Гондора, читай! — сказал он. — Для меня прошедшее ясней будущего и поэтому меньше заботит. Я прочел все эти книги. Думаю, будь ты даже мудрее Сарумана, который долго их изучал, и то не найдешь здесь ничего, что не было бы известно мне, знатоку здешних преданий».

Так говорил Денэтор. Но у него в хранилище лежит немало рукописей, которые даже не всякий мудрец сможет прочитать, ибо их языки и знаки, которыми они написаны, давно забыты. Знай, Боромир, в Минас Тирите есть свиток, по-видимому, не читанный никем со времен последних Королей, кроме меня и Сарумана. Свиток написан Исилдуром собственноручно, ибо Исилдур после победы над Врагом вернулся в Гондорское Королевство, а не ушел сразу, чтобы где-то бесследно исчезнуть, как говорят некоторые.

— Может быть, так говорят на севере, — сказал Боромир, — но в Гондоре все знают, что Исилдур действительно некоторое время пробыл в крепости Минас Анор, чтобы передать Южное Королевство своему племяннику Менельдилу и дать ему совет. Тогда он и посадил последний росток Белого Дерева в память об убитом брате.

— И тогда же сделал надпись на свитке, — сказал Гэндальф. — Только в Гондоре, похоже, об этом не помнят. В свитке говорится о Кольце. Вот что написал Исилдур:

«Отныне Великое Кольцо будет наследным достоянием Северных Королей, но запись о нем пусть сберегается в Гондоре, где тоже живут наследники Элендила, дабы сохранилась память о великих событиях, когда время сотрет многое».

После этого Исилдур описывает Кольцо:

«Когда я взял его, оно было горячим, как уголь, и ожгло мне руку, и я думал, что боль от ожога не пройдет никогда. Сейчас, когда я пишу, оно остыло и уменьшилось на вид, но не потеряло ни красоты, ни формы. И были на нем знаки яркие, начертанные алым пламенем, и потускнели они, стали еле видны. Эти знаки — руны эльфов Эрегиона, ибо в Мордоре нет письма для столь тонкой работы, но язык неизвестен мне, полагаю, что это черная речь, ибо неблагозвучно и безобразно сие при чтении. Какое зло вещает надпись, я не знаю, но срисовываю ее здесь, пока не исчезла она совсем. Вероятно, Кольцу не хватает жара руки Саурона, которая была черна и при сем жгла, как огонь. И ею Гил-Гэлад был убит. Быть может, если накалить это золото в огне, вновь проступят письмена, но я не рискну причинить вред этой вещи, единственной прекрасной из всех творений Саурона. Она дорога мне, хотя слишком дорого я заплатил за нее».

Прочитав эти слова, я больше ничего не искал. Ибо надпись, как догадался Исилдур, была действительно на языке Мордора и слуг Черной Башни. И содержание ее известно. Когда Саурон выковал Единое и впервые надел его, эльф Келебримбор, создатель Трех, издали увидел его и услышал, как он произносил магические слова, так что тайные злые помыслы стали явными.

Я тут же покинул Денэтора, но не успел вернуться на север, как получил известие из Лориэна от заходившего туда Арагорна. Оказывается, он изловил существо, называвшееся Голлумом. Так что я поспешил на встречу с Арагорном, чтобы все услышать самому. В каких гибельных местах он был совершенно один и с какими опасностями встречался, страшно было подумать.

— Нечего о них рассказывать, — сказал Арагорн. — Тот, кто бродит в одиночку у Черных Врат или попадает в долину Моргул с мертвящими дурман-цветами, неизбежно встречает опасности. Сначала, не найдя Голлума, я тоже отчаялся и решил возвращаться домой, но вдруг мне повезло, и я увидел то, что искал: следы босых ног на глине возле грязной лужи. Они были свежие и вели не в Мордор, а из Мордора. Тот, кто их оставил, спешил. Я пошел за ним по краю Гиблых Болот и настиг его. Он торчал у гнилого болотца, вглядываясь в воду, хотя был уже темный вечер. Тут я схватил этого Голлума. Он весь был в зеленой тине. Боюсь, что он меня крепко невзлюбил, потому что стал кусаться, а я в ответ не нежничал, и след его зубов оказался единственным, чего мне удалось от него добиться. Самой трудной частью моего путешествия была дорога домой. Я следил за ним день и ночь, гнал перед собой на веревке, с кляпом во рту, и укрощал только тем, что временами не давал ни есть, ни пить. Так я его доставил, наконец, в Лихолесье и отдал под стражу эльфам, ибо об этом мы заранее договорились. Я был рад от него избавиться, ибо он еще жутко вонял. Надеюсь, больше я его не увижу. Только Гэндальф выдерживал долгие беседы с ним.

— Долгие и утомительные, — подтвердил Гэндальф. — Зато с пользой. Во-первых, рассказ Голлума о том, как он потерял Кольцо, совпал с тем, что Бильбо нам сегодня впервые выложил открыто. Хотя для меня было важно не это, об этом я уже догадывался; важно то, что Кольцо Голлума было выловлено из Великой Реки у Ирисной Долины. И еще я узнал, что он владел им очень долго. Он смертен и должен был давно умереть, но прожил во много раз дольше, чем отпускается таким маленьким существам. Кольцо продлило ему жизнь; но такой властью обладают лишь Великие Кольца. Если тебе мало этого доказательства, Гальдор, есть еще одна возможность проверить.

Вы все видели круглое и гладкое колечко, но знаки, которые срисовал Исилдур, еще можно прочитать, если его подержать в огне, — хотя не у всех хватит на это силы воли. Я проделал так, и вот что я прочитал:

     «Эш назг дурбатулук, Эш назг гымбатул,      Эш назг тхракатулук, Агх бурзум-иши кримпатул».

Голос мага изменился. Он вдруг стал зловещим, мощным, грубым, как неотесанный камень, — и потемнело в зале, будто подернулось тенью яркое солнце… Все вздрогнули, эльфы заткнули уши.

— Никогда и никто не осмеливался произносить слова на этом языке в Имладрисе, Гэндальф Серый! — проговорил Элронд, когда тень прошла и все перевели дыхание.

— И, надеюсь, никто больше не осмелится, — ответил Гэндальф. — Однако прощения я у тебя не прошу, досточтимый Элронд, ибо если вы все не хотите, чтобы этот язык проник вскоре во все уголки западного мира, — пока не поздно, отбросьте сомнения и поверьте, что Кольцо невысокликов — именно То, которое Мудрые назвали Сокровищем Тайной Мощи Врага. В нем заложена большая часть его древней силы. В Черные Годы эльфы-кузнецы Эрегиона впервые услышали страшные слова и поняли, что их предали:

     «Единое, чтоб всеми править,      Единое, чтоб все сыскать,      Единое, чтоб их собрать и в цепь сковать      В Мордоре, где залегает мрак».

Знайте, друзья, что от Голлума я узнал и многое другое. Он не хотел говорить, бормотал отрывочно и невнятно, но он, без сомнения, побывал в Мордоре, и там из него вытянули все, что он знал. Так что теперь Врагу известно, что Единое найдено, что оно долго находилось в Хоббитшире. Его слуги проследили путь Кольца почти до наших дверей, и он очень скоро узнает, — а может быть, уже узнал, — что оно здесь у нас.

Наступила тишина, потом молчание прервал Боромир.

— Ты говоришь, этот Голлум — мелочь? Маленький, но несет большую подлость? Что с ним стало? Какой приговор вы ему вынесли?

— Он всего лишь задержан и сидит под стражей, — ответил Арагорн. — Он и так много вытерпел. Его, без сомнения, сильно пытали, его сердце почернело от страха перед Сауроном. Но я доволен, что он сейчас под надежной охраной у Лихолесских эльфов. Его зловредность велика и придает ему силы, которые трудно даже представить, ведь на вид он худ и жалок. Если его отпустить, он много зла натворит. Я уверен, что из Мордора его выпустили не иначе как с лиходейским поручением.

— Увы! Увы! — вскричал Леголас, и красивое лицо эльфа исказилось от отчаяния. — Я должен немедленно все сказать. Я нес сюда плохие вести, но лишь сейчас понял, какими бедами для нас чревато случившееся. Смеагол, которого называют Голлумом, бежал!

— Бежал?! — воскликнул Арагорн. — Очень плохая новость. Боюсь, что мы все об этом горько пожалеем. Как же эльфы Трандуила его упустили?

— Не по недостатку бдительности, а, пожалуй, от избытка добросердечия, — сказал Леголас. — И мы подозреваем, что пленник получил помощь извне, а значит, о наших действиях Врагу известно больше, чем нам хотелось бы. По просьбе Гэндальфа мы добросовестно днем и ночью стерегли эту тварь, хотя нам было очень противно; но сам Гэндальф говорил, что можно все же надеяться на его исправление, и нам было жаль все время держать его в пещерных подвалах, где им снова овладевали собственные черные мысли.

— Со мной вы так не нежничали, — сказал Глоин, и глаза его сверкнули. Он вспомнил, как сам сидел в плену у Короля Эльфов в этих самых глубоких подвалах.

— Ну-ну, не перебивай! — вмешался Гэндальф. — То был результат досадного непонимания, добрый Глоин, и все давно улажено. Если эльфы и гномы начнут здесь вспоминать все свои ссоры и обиды, придется отменить Совет.

Глоин встал и поклонился, а Леголас продолжал:

— В хорошую погоду мы выводили Голлума через лес на поляну, где стояло высокое дерево отдельно от других, он любил на него залезать. Мы разрешали ему взбираться на верхние ветки, чтобы почувствовать свежий ветер, а сами ставили стражу внизу у ствола… В тот день он отказался слезать, когда его позвали, а стражники не захотели лезть за ним — он научился приклеиваться к веткам, вцепившись в них руками и ногами, так что не отдерешь, и они решили остаться под деревом до ночи. Летняя ночь выдалась безлунная и беззвездная, и на нас внезапно напали злобные орки. Мы довольно скоро прогнали злодеев, их было много, но они пришли с гор, и в лесу чувствовали себя неуверенно. После боя обнаружилось, что Голлума нет, а его охранники убиты или уведены в плен. Нам стало ясно, что напали они специально, чтобы его выручить, и что он об этом заранее знал. Как ему сообщили — неведомо. Он хитрый, а шпионов у Врага хватает. Зловредные твари, которых прогнали из Лихолесья в тот год, когда был убит Дракон, снова сползаются во множестве; только наше поселение от них свободно, а остальное Лихолесье опять пользуется дурной славой.

Голлума так и не поймали. Его следы смешались с орчьими и сначала шли в глубь леса, на юг. Потом мы их потеряли, и на этом прекратили погоню. Уже близко был Дол-Гулдур, это место плохое, мы туда не ходим.

— Ну что ж, бежал так бежал, — сказал Гэндальф. — У нас больше нет времени за ним гоняться. Значит, он будет творить, что хочет. И пока ни он, ни Властелин Мордора не знают, какую роль ему еще суждено сыграть.

— А теперь я отвечу на оставшиеся вопросы Гальдора, — продолжал маг. — Где Саруман и что бы он посоветовал? Об этом я должен рассказать подробно, ибо говорил пока только Элронду, да и то не все. А то, что вы узнаете, повлияет на ваше решение. Итак, переходим к последней на сегодняшний день главе Повести о Кольце.

— В конце июня я был в Хоббитшире, но тревога не покидала меня, и я направился к южным границам этой маленькой страны. Я предчувствовал опасность, знал, что она приближается, но что именно — не знал. Там до меня дошли вести о боях и поражениях в Гондоре, а когда я услышал о Черной Тени, сердце мое сжалось, как от холода. Однако встретил я лишь отдельных беженцев с юга. Мне показалось, что они боятся, но они не хотели об этом говорить. Я свернул на северо-восток и поехал по Зеленому Тракту. Недалеко от Пригорья на обочине дороги отдыхал путник. Его конь пасся рядом. Я узнал Радагаста Карего, который одно время жил в Розгобеле, на границе с Лихолесьем. Он тоже маг, как и я, но я его много лет не видел.

«Гэндальф! — закричал он. — Я тебя искал. Но я здешних мест не знаю. Мне только сказали, что тебя надо искать в дикой стране с нелепым название Хоббитшир».

«Правильно сказали. Только не говори о нем так, если встретишь местных жителей, — ты уже у его границ. Зачем я тебе понадобился? Есть важные новости? Ты никогда не срывался с места без крайней необходимости».

«У меня срочное поручение, — сказал он. — Вести скверные, — тут он оглянулся, будто бы у кустов могли быть уши, и зашептал: — Назгулы. Девятеро снова появились. Тайно перешли Великую Реку и движутся к западу. В облике Черных Всадников».

Тут я понял, почему ощущал смутный страх!

«У Врага какой-то тайный замысел, — сказал Радагаст. — Но я не могу догадаться, зачем ему понадобились эти дальние и пустынные земли».

«О чем ты?» — спросил я.

«Мне сказали, что Всадники везде спрашивают про какой-то Шир».

«Хоббитшир — не «какой-то», — сказал я, но сердце у меня упало. Даже Мудрые страшатся встретить Девятерых, когда они собираются в боевой отряд под рукой Короля-Чернокнижника. В прошлом колдун и великий вождь, сейчас он может убить одним страхом.

«Кто же тебе все это сказал и кто поручил найти меня?» — спросил я.

«Саруман Белый, — ответил Радагаст. — Он прислал меня сказать, что если тебе нужна помощь, он поможет. Но отправляйся к нему за помощью сейчас же, а то будет поздно».

Сообщение Радагаста принесло мне надежду. Ведь Саруман Белый — величайший из магов. Радагаст, конечно, достойный коллега, мастер форм и оттенков, знаток трав, животных и птиц; птицы особенно дружелюбно к нему относятся. Но Саруман долго изучал пути и повадки Врага, благодаря ему мы часто могли предотвратить угрозу или вовремя подготовиться. Именно Саруман придумал, как прогнать Саурона из Дол-Гулдура. Может быть, он нашел средство, как прогнать Девятерых назад за Андуин.

И я сказал, что поеду к Саруману.

«Тогда отправляйся немедленно, — посоветовал Радагаст. — Я много времени потратил, пока тебя искал, а дни бегут быстро. Саруман просил найти тебя до Середины Лета, а она как раз сейчас. Даже если ты поедешь прямо сегодня, ты можешь не успеть добраться до него раньше, чем Назгулы доберутся до Хоббитшира. Я сам тотчас же отправлюсь домой».

Он вскочил на коня и собрался отъехать.

«Задержись на мгновение! — попросил его я. — Нам понадобится твоя помощь и вообще всяческая помощь. Оповести всех зверей и птиц, которые тебе верны. Пусть пока собирают все сведения об этом деле и сообщают в Ортханк Саруману и Гэндальфу».

«Будет сделано», — сказал он и ускакал так быстро, будто его уже преследовали Назгулы.

Я не мог за ним угнаться. В тот день я очень много проехал, мой конь устал не меньше моего, и надо было все обдумать. Я заехал на ночь в Пригорье, раскинул мозгами и решил, что заехать в Хоббитшир не успею… Никогда я не делал большей ошибки.

Фродо я написал письмо, поручил трактирщику — он мой друг — отослать его в Хоббиттаун, а сам на рассвете тронулся в путь. До Исенгарда, где живет Саруман, я добирался довольно долго. Это далеко на юге, в конце Мглистого Хребта, ближе к Роханскому Проходу. Боромир подтвердил, что там большая долина между его родными Белыми Горами Гондора, Эред Нимрас по-нуменорски, и самыми южными отрогами Мглистых Гор. В северной части долины, в неприступной горной котловине с отвесными скалами-стенами стоит каменная башня Ортханк. Эту башню Саруман не строил. Она вообще не похожа на рукотворную постройку. Ее возвели в давние времена нуменорцы: очень высокая, со множеством секретов и тайных помещений, она имеет только один вход, а попасть в котловину можно через единственный туннель с крепкими воротами, пробитый в скалах.

Поздно вечером подъехал я к массивной арке этих ворот. Возле них стояла многочисленная стража; обо мне, по-видимому, знали, ибо мне было сказано, что Саруман ждет. Я въехал под арку, ворота бесшумно захлопнулись за мной, и вдруг меня охватил страх, но я не понял, почему.

Я подъехал к башне Ортханк и поднялся по ступеням крыльца. Саруман встретил меня у входа и проводил к себе в верхний покой. На пальце у него я заметил кольцо.

«Значит, ты пришел, Гэндальф», — сказал он хмуро, но мне показалось, что в глубине его глаз блеснул белый луч холодной насмешки.

«Да, пришел, — ответил я. — Я пришел к тебе за помощью, Саруман Белый!».

Этот титул, по-видимому, разозлил его.

«Неужели, Гэндальф Серый? — спросил он с издевкой. — За помощью? Редко приходится слышать, что Гэндальф Серый просит помощи, — такой хитрый и умный, такой вездесущий, который лезет во все дела, даже если они его не касаются!».

Я смотрел на него и удивлялся.

«Но если я не ошибаюсь, — сказал я, — сейчас надвигаются события, которые потребуют объединения всех наших усилий?».

«Может быть, и так, — ответил Саруман, — но ты поздно об этом подумал. Сколько времени, хотел бы я знать, ты скрывал от меня, Главы Совета, дело огромной важности? И почему вдруг бросил свое тайное убежище в Хоббитшире и явился сюда?».

«Девятеро снова явились, — ответил я. — Переправились через Великую Реку. Радагаст сказал мне об этом».

«Радагаст Карий! — расхохотался Саруман, больше не скрывая презрительной издевки. — Радагаст Укротитель Птичек! Радагаст Простак! Дурень Радагаст! У него хватило ума только на то, чтобы сыграть роль, которую я ему определил. Ты здесь, а это было единственной целью моего поручения. И ты останешься здесь, Гэндальф Серый, пора тебе отдохнуть от странствий. Ибо так решил я, Саруман Мудрый, Саруман Изготовитель Колец, Саруман Многоцветный!».

Тогда я увидел, что показавшееся вначале белым, его одеяние было совсем не белым, а сотканным из многих цветов, которые переливались и меняли оттенки при движении так, что рябило в глазах.

«Мне больше нравился Белый», — сказал я.

«Белый! — фыркнул он. — Он годится только для начала. Белую ткань можно покрасить. Белую бумагу можно исписать. Белый цвет дробится на семь цветов».

«И перестает быть белым, — упорствовал я. — А тот, кто дробит, чтобы узнать суть разрушив, сходит с тропы Мудрых».

«Зря ты со мной говоришь, как с теми дурнями, которых набрал в друзья, — сказал Саруман. — Я вызвал тебя сюда не для того, чтобы ты мне морали читал, а для того, чтобы предложить тебе выбор».

Он выпрямился и, стоя, произнес речь, по-видимому, приготовленную заранее:

«Древняя Эпоха прошла. Средняя проходит. Наступают Новые Дни. Время эльфов кончилось. Начинается наше время. Мир будет принадлежать людям, а мы должны управлять ими. Но нам нужна власть, большая власть, чтобы делать то, что мы хотим, потому что только Мудрые видят, в чем истинное благо».

«Слушай, Гэндальф, старый друг и помощник, — продолжал он, подходя ближе ко мне и понижая голос, — я сказал «мы», потому что если ты присоединишься ко мне, нас будет двое. Рождается новая сила. В борьбе с ней старая тактика и старые союзы не помогут. Эльфы и вымирающие нуменорцы обречены. У тебя, у нас фактически нет выбора. Мы можем присоединиться к новой Силе, и это будет мудро, Гэндальф. В ней надежда. Она вот-вот победит. Тех, кто ее поддержит, ждет великая награда. Эта Сила крепнет, Гэндальф, и возвышает преданных ей друзей. Имея терпение, мы, Мудрые, сможем научиться направлять ее и управлять ею. Мы дождемся своего часа, замкнем до времени свои сердца и души, может быть, втайне пожалеем о неизбежных проявлениях Зла, но примем и одобрим высокие конечные цели: Знание, Закон, Порядок. Мы всегда стремились к ним, но наши усилия были напрасны, ибо слабые и праздные друзья скорее мешали нам, чем помогали. Цели наши не изменились и не изменятся, меняются средства».

«Саруман, — сказал я, — я уже слышал такие речи. Их произносят посланцы Мордора, обманывая несведущих. У меня в голове не укладывается, что ты мог вызвать меня в такую даль для того только, чтобы у меня устали уши?».

Он бросил на меня косой взгляд и промолчал. Потом сказал:

«Вижу, что не смог растолковать тебе, что такое путь истинно мудрых. Не настало время? Я же предлагаю лучший путь!».

Он подошел совсем близко, коснулся моей руки длинными пальцами и прошептал:

«Но, Гэндальф, почему? А Кольцо Всевластья? Если мы завладеем им, Сила и Власть перейдут к нам. Поэтому я тебя пригласил. У меня на службе много глаз, я догадываюсь, что ты узнал, где Сокровище. Разве не так? А иначе зачем Девятерым Хоббитшир? И почему ты там околачиваешься?».

Тут я увидел в глазах Сарумана алчность, которую он не сумел скрыть.

«Саруман, — сказал я, отступая. — Единое Кольцо можно надеть только на одну руку, ты это отлично знаешь, поэтому не трудись говорить «мы». Но я его тебе не отдам. Больше того, узнав твои намерения, я тебе про него ничего не скажу. Ты был Главой Совета, но, наконец, сбросил маску. Предложенный тобой выбор, как я понял, означает выбор между тобой и Сауроном. Я не подчинюсь ни ему, ни тебе. Еще есть предложения?».

Теперь в его взгляде была холодная угроза.

«Да, — сказал он. — Я не ждал, что ты проявишь мудрость, даже для своей выгоды. Но я предложил тебе добровольно содействовать мне, не растрачивая силы зря. Ты отказался. Остается третье: ты останешься здесь до конца».

«До какого конца?».

«Пока не кончишь упрямиться и не откроешь мне, где находится Единое. Может быть, я найду средство переубедить тебя. Или пока оно не найдется само, без твоего участия. Тогда у его Всевластного обладателя хватит времени на заботы полегче: к примеру, достойным образом наградить Гэндальфа Серого за то, что он мешал и упорствовал».

«Это, пожалуй, окажется не так-то легко», — ответил я.

Он засмеялся мне в лицо, ибо знал, что мои слова — всего лишь слова.

Меня схватили и отвели на шпиль Ортханка, на Дозорную Площадку, с которой Саруман обычно наблюдал за звездами. Спуститься оттуда можно только по узкой лестнице в несколько тысяч ступеней. Долина внизу казалась такой далекой! Я смотрел и видел, что там, где раньше росла зеленая трава, теперь были провалы шахт и крыши кузниц. В Исенгарде держали волков и орков, ибо Саруман собирал большое войско, пытаясь соперничать с Сауроном. Значит, он пока ему не подчинился. Темный дым висел над котловиной и окутывал стены Ортханка. Я словно стоял один на острове в тучах. Отсюда нельзя было убежать, мне предстояли горькие дни. Меня пронизывал холод, а места было мало даже для того, чтобы согреться, шагая от одного края площадки к другому. Я думал о Всадниках, мчащихся к северу.

В том, что это — Девятеро, я не сомневался. Я уже не верил Саруману, но про Назгулов он сказал правду. Еще по дороге, задолго до прибытия в Исенгард, я получил достоверные известия. Я очень боялся за друзей в Хоббитшире, и все же у меня были кое-какие надежды: я предполагал, что Фродо получил мое письмо и сразу вышел в Райвендел. Он мог добраться туда раньше, чем за ним начнется смертоносная погоня. Но я ошибался и в опасениях, и в надежде. Я понадеялся на толстого пригорянина и боялся мудрости Саурона. Но толстяки, торгующие пивом, в суете легко забывают поручения; а Девятеро оказались не всемогущими. У страха глаза велики. Тогда я был один, в ловушке, и просто не мог представить, что те, перед кем все трепещут, не справятся с невысокликами в далеком Хоббитшире.

— А я тебя видел! — воскликнул Фродо. — Ты шагал взад-вперед. Луна освещала твои волосы!

Гэндальф замолчал и окинул его удивленным взглядом.

— Это было во сне, — сказал Фродо. — Я его забыл и теперь вдруг вспомнил. Он мне снился давно, почти сразу после ухода из Хоббитшира.

— Этот сон к тебе, как видишь, опоздал, — сказал Гэндальф. — Я оказался в жутком положении. Те, кто меня знает, согласятся, что я редко попадаю в подобные переделки и плохо их переношу. Поймать Гэндальфа Серого, как муху, в предательскую паучью сеть! Но в самой хитроумной паутине может найтись слабая нить.

Сначала я чуть не подумал, что Радагаст Карий стал предателем, — наверное, Саруман рассчитывал, что я в это поверю. Но при нашей встрече я не слышал в его голосе ни одной фальшивой ноты, и взгляд его был ясен. Если бы я почувствовал неладное, я бы не отправился в Исенгард или принял меры предосторожности. Саруман подумал об этом. Он обманул Радагаста, потому что склонить его к предательству он бы не смог. Радагаст был честен и верен. Но поэтому и не удался до конца план Сарумана.

У Радагаста не было причин не выполнить обещание, данное мне. Мы расстались, он поскакал в Лихолесье, где у него много друзей. Горные орлы летают далеко и много видят. Они заметили, как собираются в стаи волки, видели банды орков, слышали о побеге Голлума и заметили Черных Всадников, скачущих по северным долинам. И орлы послали ко мне гонца.

Лунной ночью в конце лета быстрейший из Больших Горных Орлов Гвайр-Ветробой тайно подлетел к Ортханку и увидел меня на Дозорной Площадке. Я заговорил с ним, и он унес меня с Башни раньше, чем Саруман спохватился. Я был уже далеко от Исенгарда, когда орки на волках выехали из ворот за мной в погоню.

«Как далеко отсюда ты сможешь меня унести?» — спросил я Гвайра.

«За много гонов, — сказал он. — Но, конечно, не на край света. Меня послали доставить новости, а не возить грузы».

«Тогда мне нужен конь, чтобы скакать по земле, — сказал я, — причем сверхбыстрый, ибо я никогда так не спешил».

«Значит, я отнесу тебя в Эдорас, где в Золотом Доме сидит Повелитель Рохана, — сказал он. — Это недалеко отсюда».

О лучшем я и мечтать не мог, ибо в тех краях живут рохирримы-коневоды, и нет в мире коней, которые сравнились бы с быстроногими скакунами, выращенными в степях между Мглистыми и Белыми Горами.

«Как ты думаешь, рохирримам можно по-прежнему доверять?» — спросил я Гвайра, ибо после предательства Сарумана стал еще меньше верить окружающим.

«Они платят дань лошадьми, — ответил он. — Говорят, что они отсылают коней в Мордор. Но они никому не служат. Если, как ты говоришь, Саруман предался Злу, между двух огней они долго не продержатся!».

Ветробой опустил меня на землю Рубежного Края еще до рассвета. Но я затянул свой рассказ. Об остальном поведаю кратко.

В Рохане уже ощущалось Зло: действовала ложь Сарумана. Король не желал слушать моих предупреждений. Он разрешил мне выбрать коня — и попросил тотчас же удалиться. Я выбрал жеребца, который мне очень понравился, но это очень не понравилось Королю: я взял лучшего коня из его табунов, подобного ему мне до сих пор не приходилось видеть.

— Значит, это в самом деле благородное животное, — сказал Арагорн. — Но больше остальных новостей меня огорчает то, что Саурон вымогает дань лошадьми. Когда я в последний раз был в Рохане, такого не было.

— Могу поклясться, что и сейчас нет! — вмешался Боромир. — Все это ложь, которую распространяет Враг, я знаю рохирримов: они наши союзники, живут на землях, полученных от нас в давние времена. Это честный и бесстрашный народ.

— Тень Мордора легла на дальние земли, — проговорил Арагорн. — Саруман пал под ее влиянием. Рохан окружен врагами. Кто знает, что ты там найдешь, если сам сможешь вернуться?

— Только не это! — воскликнул Боромир. — Они не станут покупать себе жизнь, продавая коней Врагу. Они любят лошадей почти как самих себя. Это и понятно. Кони рохирримов пришли вместе со своими хозяевами с севера и, подобно им, ведут род от благородных предков, живших в древности в свободных землях, не затронутых Тенью…

— Это правда, — сказал Гэндальф. — И среди них есть один, который мог родиться на Утре Мира. Кони Назгулов ему уступают. Он неутомим и быстр, как ветер. Рохирримы дали ему имя Серосвет. Днем его шерсть отливает серебром, а ночью он на скаку невидим, как серая тень. Шаг его легок и не слышен. До меня никто не мог его оседлать, но я укротил его, и он помчал меня на север так быстро, что я пересек границу Хоббитшира как раз тогда, когда Фродо добрался до Могильников, хотя выехал из Рохана примерно тогда же, когда он из Хоббиттауна.

Но по дороге беспокойство мое росло. Я всюду слышал о Черных Всадниках, и хотя изо всех сил старался их догнать и почти настиг, они все равно были впереди меня. Потом я узнал, что они разделились: часть их осталась у восточной границы Хоббитшира, недалеко от Зеленого Тракта, остальные въехали в Хоббитшир с юга. Когда я добрался до Хоббиттауна, Фродо там уже не было, я только расспросил садовника Гэмджи. Расспрашивал долго, а узнал мало, ибо он все сводил разговор на недостатки новых хозяев Торбы.

«Я не выношу перемен, — говорил он. — Я старый, и плохо переношу перемены к худшему. Это перемена к худшему», — повторял он снова и снова.

«Худшее еще не настало, — сказал я. — Надеюсь, что при твоей жизни не настанет».

Но из его болтовни я, наконец, понял, что с тех пор, как Фродо уехал из Хоббиттауна, еще неделя не прошла, а вечером того дня, когда уезжал, он чуть не встретился на Круче с Черным Всадником. Дальше я ехал в страхе. Добрался до Бакленда, он был охвачен волнением, как муравейник, если в него ткнуть палкой. Я заехал в дом в Кричьей Балке — он был пуст, двери взломаны, на пороге валялся плащ Фродо. Я потерял надежду и не стал тратить время на расспросы окрестных жителей, а сразу поскакал за всадниками. Зря, конечно: если бы я собрал новости, был бы спокойнее. В следах Всадников оказалось трудно разбираться, ибо они шли в разных направлениях, и я даже растерялся. Потом определил, что один или двое направились в Пригорье, и сам поехал туда, перебирая в уме все, что скажу трактирщику.

«Его зовут Медовар, — думал я по дороге. — Если он виноват в том, что Фродо задержался, я его самого выварю. Или лучше поджарю старого болвана на медленном огне!».

Он, наверное, меньшего не ждал, потому что при виде меня упал на землю и завертелся, будто уже попал на сковородку.

— Что ты с ним сделал? — испуганно закричал Фродо. — Он нас принял, как родных, и очень старался помочь.

Гэндальф засмеялся.

— Не бойся за него! — сказал он. — Я его не укусил и даже облаять не успел. Я был несказанно рад тому, что услышал от него, когда он перестал трястись, и тут же его обнял. Как это случилось, у меня в голове не укладывалось, но я узнал, что ты всего днем раньше был в Пригорье и утром ушел с Бродяжником.

«С Бродяжником?!» — громко закричал я от радости.

«Да, господин, кажется, так, — сказал Медовар, вероятно, не поняв меня и думая, что я сильнее рассердился. — Он к ним пристал, хотя я делал все, что мог, и они сговорились. Они очень странно вели себя все время, пока были здесь: можно сказать, своевольно…».

«Осел! Дурень! Дражайший и трижды достойнейший Медовар! — не в силах сдерживаться, орал я. — Это лучшие новости, которые я слышал с самой Середины Лета! Да за них золотой дать можно! Я заговорю твое пиво высшим сортом на семь лет! Я сегодня ночью спокойно высплюсь — в первый раз не помню с каких пор!».

Так я остался ночевать в трактире, размышляя, что могло случиться с Всадниками. В Пригорье, по-видимому, знали только о двоих. Но той же ночью новостей прибавилось. С запада подскакали пятеро или шестеро Черных, повалили ворота и с воем, словно буря, пронеслись через поселок; пригоряне до сих пор дрожат и ожидают конца света. Я встал до рассвета и поскакал за Всадниками. Точно не знаю, но мне кажется, произошло вот что.

Предводитель Девятерых засел в засаде где-то южнее Пригорья, послал туда сначала двоих, а четверо пробрались в Хоббитшир. Потом, когда их перехитрили в Кричьей Балке и в Пригорье, они возвратились к своему вождю с докладом, оставив Тракт на какое-то время без охраны, — их шпионы, конечно, по нему ходили. После этого Предводитель послал нескольких Всадников прямо на восток по бездорожью, а сам с остальными помчался по Большому Восточному Тракту в страшном гневе.

Ну, а я вихрем поскакал к Заверти, и на второй день перед закатом уже был там. Они меня опередили, но при моем появлении отступили, почувствовав, как во мне кипит ярость, и боясь действовать при свете. Я поднялся на Заверть. Однако с наступлением темноты они подошли близко, и я оказался в осаде в кольце старых развалин Амон Сул на вершине. Тут я хорошо поработал; думаю, что столько огня и света над Завертью не видели со времен древних сигнальных костров!

На рассвете я ускользнул от них, но пришлось идти в обход, на север. Искать тебя в Пустоши, Фродо, было бесполезно, да и глупо, когда за мной по пятам шли все Девятеро. Оставалось положиться на Арагорна. Я решил только отвлечь нескольких Назгулов, а вас опередить, добраться до Райвендела и выслать вам навстречу помощь. Всадники действительно поскакали за мной, но вскоре повернули и, кажется, направились к Броду. Таким образом, я все-таки немножко помог вам: на ваш лагерь у Заверти напало лишь пятеро Врагов, а не все Девять.

Сюда я добирался по длинной и трудной дороге, вверх по реке Хмурой и через Троллистое Плато, так что явился с севера. Ехал и шел от Заверти до Райвендела почти четырнадцать дней, потому что отослал Серосвета: конь не мог быстро скакать по каменистым россыпям. Он направился к своему прежнему хозяину, но теперь он мне верный друг и, если понадобится, прискачет по первому зову.

Так вышло, что я оказался в Райвенделе за три дня до Кольца, когда здесь уже знали об опасностях, грозивших ему в пути. Все кончилось хорошо.

На этом я закончу свой рассказ, да простят мне Элронд и остальные, что он получился таким длинным. Но до сих пор не случалось, чтобы Гэндальф не приходил на назначенную встречу и нарушал обещание. Я считаю, что Хранителю Кольца обязательно надо было доложить, почему так произошло.

Ну вот, теперь вы знаете все с начала до конца, — заключил маг. — Вот мы, а вот Кольцо. Пока мы топчемся на месте и ничего не решили. Что будем с ним делать?

Гости долго сидели молча. Наконец, заговорил Элронд.

— Прискорбны и ужасны вести о Сарумане, Гэндальф, — сказал он. — Ибо мы ему верили, и он посвящен во все наши планы. Слишком глубоко проникать в дела и замыслы Врага опасно и может оказаться гибельно, даже если поначалу преследовалась благородная цель. Увы! Подобные падения и измены случались и раньше. Но больше всего меня сегодня удивил рассказ невысоклика Фродо. Из хоббитов я до сих пор знал очень немногих, кроме Бильбо. Значит, он не исключение, как я думал раньше. С тех пор, как я последний раз проходил по дорогам Запада, мир сильно изменился.

Умертвий у нас называют по-разному, и много легенд рассказывают о Старом Лесе; то, что от него осталось, — это всего лишь край бывшей Северной Полосы лесов. Было время, когда белка, прыгая с дерева на дерево, могла добраться из нынешнего Хоббитшира в Дунланд, который находился западнее Исенгарда. Я бывал в тех землях и видел там много странного, удивительного и дикого.

О Бомбадиле я забыл. Если это тот самый Хозяин, который бродил по лесам и холмам давным-давно, то он и тогда был старше всех старейших. И звали его по-другому. Мы называли его Иарвеном Бен-Адаром, Безотчим Отцом. С тех пор он получил много других имен. Гномы зовут его Форном, а нуменорцы-северяне — Оральдом. Это странное существо. Быть может, стоило пригласить его на Совет?

— Он бы не пришел, — сказал Гэндальф.

— Может, еще не поздно отправить к нему гонца и попросить помощи? — спросил Эрестор. — Похоже, ему подвластно даже Кольцо.

— Я бы не так выразился, — сказал Гэндальф. — Лучше сказать, что он Кольцу не подвластен. Он сам себе Хозяин. Но он не может изменить Кольцо и не может лишить Кольцо власти над другими. Сейчас он уединился в маленьком уголке, в границах, которые сам определил; никто другой их даже не заметит, а он не переступит. Может быть, он ждет, когда мир переменится?

— Но, по-видимому, в этих границах его никто и ничто не тревожит? — спросил Эрестор. — Не возьмет ли он Кольцо на сохранение, раз оно ему не опасно?

— Нет, — ответил Гэндальф. — Не захочет. Может, конечно, взять по просьбе Свободного Народа, но не захочет даже понять, насколько это важно! Если дать ему Кольцо, он быстро о нем забудет или вообще выбросит. Такие вещи его не заботят. Хранитель из него получится самый ненадежный. Одного этого достаточно, чтобы отклонить твое предложение.

— В любом случае, — сказал Глорфиндэл, — послав к нему Кольцо, мы бы лишь отсрочили страшное бедствие. Он далеко. Мы не сможем отнести ему Кольцо, оставшись незамеченными: всюду шпионы. А если сможем, рано или поздно Властелин Колец найдет его убежище и направит на него всю свою силу. Сможет ли Бомбадил выстоять в одиночку? Не думаю. Мне кажется, что если все вокруг будет уничтожено, Бомбадил падет. Он был когда-то первым, будет последним. И наступит Ночь.

— Иарвена я не знаю, — сказал Гальдор. — Я только слыхал его имя. Но мне кажется, Глорфиндэл прав. Силы, которая могла бы дать отпор Врагу, в нем нет. Может быть, она есть в самой земле? Не знаю. Пока Враг, как мы видим, терзает и разрушает даже горы. Только у нас еще осталось немного силы — здесь в Имладрисе, у Кирдана в Серой Гавани и в Лориэне. Но хватит ли этой силы — этих сил, — чтобы противостоять Саурону в последний час, когда все остальное погибнет?

— У меня — нет, — сказал Элронд. — И у них не хватит.

— Тогда, если мы не сможем удержать Кольцо силой, чтобы Враг никогда его не получил, — сказал Глорфиндэл, — нам остается последний выбор: переслать его за Море или уничтожить.

— Но Гэндальф объяснил, что его нельзя уничтожить теми средствами, которые у нас есть, — сказал Элронд. — А за Морем его не возьмут: во Зло или на Благо, оно — часть нашего мира. Пока мы живем в Средиземье, это наша забота.

— Значит, надо бросить Кольцо в бездну Моря, — сказал Глорфиндэл. — Сделаем так, чтобы ложь Сарумана стала правдой. Теперь ясно, что он лгал Совету: он тогда уже ступил на скользкий путь, зная, что Кольцо не пропало навечно. Он хотел, чтобы мы думали, что его нет, ибо сам возжелал его. Во лжи часто кроется доля правды — Море надежно укроет Кольцо.

— Надежно, но, к сожалению, не навечно, — сказал Гэндальф. — В морских глубинах живут разные твари, и Море и земля могут измениться. Мы не имеем права думать лишь о каком-то ограниченном времени, нескольких людских поколениях или быстро проходящей эпохе. Мы должны покончить со страшной угрозой навсегда, а если не сможем, то хотя бы попытаемся.

— По дороге к Морю угроза только возрастет, — вставил Гальдор. — Если считать опасной обратную дорогу к Иарвену, то путь к Морю чреват гибельными опасностями. Сердце говорит мне, что когда Саурон обо всем узнает, он вероятнее всего решит, что мы пойдем на запад. Это произойдет очень скоро. Девятеро остались без коней, но это лишь передышка, пока они не получат новых, еще более быстрых скакунов. Его военному походу на север вдоль всех побережий мешает пока только слабеющий Гондор. А если Саурон нападет на Белые Башни и Серую Гавань, эльфам некуда будет уйти от Тени, разрастающейся над Средиземьем.

— О военном походе на север речи быть еще не может, — перебил Гальдора Боромир. — Ты сказал, что Гондор слабеет. Но Гондор пока стоит и, хотя борется из последних сил, стоит крепко.

— Однако при всей бдительности гондорцев Девятеро прорвались, и удержать их никто не смог, — сказал Гальдор. — Могут найтись и другие, обходные пути, которые гондорские воины не охраняют.

— Но все равно выходит, — заключил Эрестор, — что у нас, как сказал Глорфиндэл, два пути: навсегда скрыть Кольцо либо уничтожить его. Ни того, ни другого мы сделать не можем. Вот задача, которую надо решить!

— Ее здесь никто не может решить, — хмуро сказал Элронд. — Никто не предскажет, что может случиться, если мы выберем ту или иную дорогу. Но мне становится ясно, какую из них мы должны выбрать. Путь на запад легче. По нему часто ходят эльфы. Именно поэтому там идти нельзя. Его будут стеречь. Значит, надо выбирать трудную дорогу, на которой нас не ждут. В этом последняя надежда. Надо идти навстречу гибели — в Мордор: предать Кольцо огню.

В зале Совета снова наступила тишина. Они сидели в мирном и красивом Доме, Фродо через окно видел освещенную солнцем долину, полнившуюся шумом веселой речки, но чувствовал, как к нему подбирается непроглядная Тьма. Боромир слегка пошевелился, и Фродо оглянулся на него. Гондорец сжимал пальцами большой рог и хмурил брови. Потом заговорил:

— Я вас не понимаю. Саруман предатель, но в мудрости ему не откажешь. Почему вы говорите только о сокрытии или уничтожении Кольца? Почему никто не подумал, что Великое Кольцо могло попасть в наши руки, чтобы послужить нам в беде? Обладая им, свободные Властители свободного мира могут победить наверняка. Похоже, Враг больше всего этого боится.

Гондорцы храбры, они никогда не покорятся: но их можно разбить превосходящей силой. Отважному для победы нужна сила, а к силе нужно оружие. Если Кольцо обладает такой силой, как вы говорите, пусть оно станет вашим оружием. Берите его и побеждайте!

— Увы! — возразил Элронд. — Мы не можем использовать Кольцо Всевластья и теперь слишком хорошо об этом знаем. Черный Властелин делал его сам. Это Его Кольцо, в нем с самого начала заложено Зло. Им не может владеть любой, кто захочет. Его сила так велика, Боромир, что повелевать им дано лишь тому, кто сам обладает великой силой, а для таких Кольцо еще опаснее. Само желание владеть им разъедает сердца, как ржавчина. Вспомни Сарумана. Если Мудрый сбросит Властелина Мордора его собственным оружием, с помощью Кольца, он сам воссядет на Черный Трон, и появится новый Черный Властелин. Вот еще почему надо обязательно уничтожить Кольцо: пока оно находится в обитаемом мире, оно представляет опасность даже для Мудрых. Ибо никто не рождается совершенно черным и злым. Даже Саурон таковым не был. Я побоюсь брать Кольцо на сохранение. Я не хочу владеть им.

— И я не хочу, — сказал Гэндальф.

Боромир недоверчиво взглянул на них и опустил голову.

— Пусть будет так, — сказал он. — Придется нам в Гондоре надеяться на то оружие, которое у нас есть. Во всяком случае, пока Мудрые хранят Кольцо, мы будем сражаться. Быть может, Сломанный Меч преградит путь Врагу… если рука, в которой он находится, унаследовала от предков Королей не только меч, но и крепкие жилы.

— Как знать! — сказал Арагорн. — Будет день, когда мы это проверим.

— Поскорей бы настал этот день! — сказал Боромир. — Хотя я не прошу помощи, нам она нужна. То, что другие тоже будут бороться с Врагом, отдавая борьбе все свои силы, очень нас поддержит.

— В этом не сомневайся, — сказал Элронд. — Ибо есть страны и силы, о которых ты не знаешь, от вас они скрыты. Андуин Великий течет мимо многих земель, прежде чем достигает Аргонатов и Врат Гондора.

— Но было бы лучше для всех, — произнес гном Глоин, — если бы эти силы объединились в общей борьбе. Должны же быть другие Кольца, менее коварные, которые можно применить в несчастье. Семь гномьих пропали… разве что Балин нашел Кольцо Трора. Оно было последним. После гибели Трора в Мории о нем никто не слышал. Сейчас я могу сказать, что Балин ушел в Морию отчасти и потому, что надеялся его найти.

— Балин в Мории Кольца не найдет, — сказал Гэндальф. — Трор передал его своему сыну Фрайну, а Фрайн Торину ничего не передал. У Фрайна его отняли под пытками в застенках Дол Гулдура. Я попал туда слишком поздно.

— Горе нам! — воскликнул Глоин. — Когда же придет день отмщения? Но есть еще Три Магических Кольца. Ведь Тремя Эльфийскими Враг не завладел? Известно, что это могущественные Кольца. Их тоже когда-то сделал Саурон, почему же Владыки Эльфов не страшатся держать их у себя? Они бездействуют? Здесь присутствуют эльфийские вожди, пусть расскажут.

Эльфы молчали.

— Разве ты не слышал, что я говорил, гном Глоин? — спросил Элронд. — Саурон не ковал Эльфийские Кольца. Он к ним не прикасался. Но говорить о них не разрешено. Сегодня, в час сомнений, я могу сказать лишь вот что. Они не бездействуют. Но они делались не для войн и сражений. В них заложено другое. Те, кто их ковал, не хотели кровопролитий, власти, силы, накопления богатств. Они хотели понимать друг друга и мир вокруг себя, творить, целить, сохранять чистоту во всем. Эльфы Средиземья в какой-то мере всего этого добились, но к ним пришла печаль. Ибо все, что сделано с помощью Трех Колец, будет уничтожено, разрушено и обратится во зло, если Саурон вновь получит Единое Кольцо. Тогда сердца наши откроются ему, и он узнает наши помыслы, и будет так, что лучше бы этих Трех никогда не было. Вот чего он хочет.

— Ну, а если Кольцо Всевластья будет уничтожено, что будет тогда? — спросил Глоин.

— Мы не знаем наверное, — ответил Элронд, и в его голосе прозвучала печаль. — Некоторые из нас надеются, что Три Кольца, избежавшие прикосновения Саурона, тогда высвободятся, и их владельцы смогут залечить раны, которые он нанес Средиземью. Но когда Единого Кольца не станет, может пропасть и сила остальных, и много прекрасного, потускнев, канет в прошлое и забудется. Я думаю, что будет так.

— Однако эльфы готовы рискнуть, — сказал Глорфиндэл, — и пожертвовать всем, если при этом будет сломлена мощь Саурона и навсегда уничтожен страх оказаться в его власти.

— Мы опять пришли к тому, что Кольцо надо уничтожить, — заключил Эрестор, — то есть снова топчемся на месте. Какими силами мы располагаем, чтобы идти искать Огонь, в котором оно было выковано? Это путь без надежды. Если бы меня не сдерживала вера в мудрость Элронда, я бы сказал, что это отчаянное безрассудство!

— Отчаяние или безрассудство? — сказал Гэндальф. — Это не отчаяние, ибо отчаиваются те, кто видит поражение и неизбежный конец. Мы его пока не видим. Понимание неизбежности риска, когда рассмотрены все возможные пути, — есть проявление мудрости. Безрассудством это может показаться тем, кто тешит себя ложными надеждами. Так пусть безрассудство будет нашим плащом, пеленой, которая застелет глаза Врагу. Он мудр, он умеет все точно взвешивать, но на лиходейских весах, и мерой оценки ему служит собственная жажда власти. В его сердце не проникнет подозрение, что кто-то может отказаться от Кольца и тем более уничтожить его. Пытаясь это сделать, мы собьем его с толку.

— Пусть даже ненадолго, — сказал Элронд. — Дорога должна быть пройдена, но она будет очень нелегка. Ни сила, ни мудрость нас на ней не выручат. Слабый может выполнить Дело не хуже сильного. Часто ведь так и вертятся колеса мира: слабые руки свершают великие дела, выполняя свой долг, а сильные протягиваются не туда, куда надо.

— Ладно, ладно, досточтимый Элронд! — вдруг произнес Бильбо. — Не продолжай! Ясно, к чему ты ведешь. Глупый хоббит Бильбо все это начал, пусть лучше он и покончит с этим всем или с собой. Мне было так уютно здесь жить, и Книга продвигается. Если хочешь знать, я уже придумываю, чем бы ее закончить. Я решил кончить так: «…и с тех пор он жил счастливо до конца дней». Хороший конец, который не становится хуже от того, что его много раз использовали. Теперь, вероятно, придется его изменить. Похоже, что такая концовка не будет соответствовать действительности; в любом случае, к Книге теперь добавится несколько глав, если я, конечно, доживу, чтобы их дописать. Ужасно досадно. Так когда мне идти?

Боромир удивленно посмотрел на Бильбо, но усмешка на его губах замерла, когда он увидел, что все остальные слушают старого хоббита с уважением и даже как-то торжественно. Один Глоин слегка улыбнулся, но улыбка его была доброй, — он вспомнил давнее совместное Приключение.

— Конечно, друг мой Бильбо, — произнес Гэндальф, — если бы ты действительно все это начал, тебе надо было бы и кончить. Но ты же сам хорошо знаешь, что Начало — очень большое дело, одному не поднять: герой может играть лишь маленькую роль в великих событиях. Не кланяйся! Не стоит благодарности. Мы не сомневаемся, что за твоей шуткой стоит смелое предложение. Но ты же не справишься, Бильбо. Ты не сможешь отнести Кольцо. И оно уже передано другому. Если хочешь послушать мой совет, оставайся летописцем и завершай Книгу, не меняя концовки! На такой финал есть надежда. Но готовься писать продолжение, когда Они вернутся.

Бильбо засмеялся.

— Ты мне еще ни разу не давал приятных советов, — сказал он. — Поскольку все твои неприятные советы приводили к хорошим последствиям, я боюсь, не привел бы сегодняшний приятный к плохим… Конечно, сил мне уже не хватит, чтобы отправиться с Кольцом, и удача может изменить. Сила Кольца выросла, а моя-то нет. Но скажи — кто это Они?

— Те, кого пошлют с Кольцом.

— Это я понял. Но кто именно? Кажется, только это надо сегодня решить на Совете и больше ничего. И потом: эльфы, может быть, могут питаться одними речами, а гномы вообще очень выносливы, но я-то всего лишь старый хоббит, и без обеда мне плохо. Вы можете кого-нибудь назвать сейчас? Или отложим это на после обеда?

Ему не ответили. Прозвонил колокол. В Зале по-прежнему было очень тихо.

Фродо посмотрел на гостей, но ответного взгляда не встретил: все молчали, опустив глаза в пол, будто глубоко задумались. Ему стало очень страшно — словно он ждет объявления приговора, который давно предвидел и напрасно надеялся, что его отменят. Вдруг всем своим существом он почувствовал, как устал, как ему хочется отдохнуть и остаться с Бильбо в мирном уютном Райвенделе… А потом он с усилием открыл рот и, будто не он, а кто-то другой проговорил его голосом, очень тихо:

— Я отнесу Кольцо. Только я не знаю дороги.

Элронд поднял глаза и посмотрел на него. Фродо почувствовал, что этот взгляд проник в его сердце.

— Если я правильно понял то, что сегодня слышал, — сказал Элронд, — сделать это предназначено тебе, Фродо, и если ты не найдешь дорогу, ее никто не найдет. Пришел Час Хоббитшира. Невысоклики отрываются от мирных полей, потрясают могучие крепости и смущают Советы Великих. Кто из Мудрых мог это предвидеть? Разве могли даже Знающие узнать об этом, пока не пробил Час?

Но эта ноша тяжела, Фродо. Настолько тяжела, что никому не дано переложить ее на другие плечи. Я не возлагаю это бремя на тебя. Но раз ты берешь его добровольно, скажу, что твой выбор правилен. И если бы собрались здесь все могучие Друзья Эльфов давних времен — Хадор, и Хьюрин, и Турин, и сам Берен, — ты бы занял достойное место среди них!

— Но ведь вы не пошлете его одного, правда, господин Элронд?! — вскричал Сэм, у которого не хватило терпения больше сдерживаться. Он выскочил из угла, где до сих пор тихо и незаметно сидел на полу.

— Нет, конечно, — ответил Элронд, с улыбкой поворачиваясь к нему. — Уж ты-то наверняка с ним пойдешь. Разве тебя от него оторвешь, если ты осмелился пойти за ним без приглашения даже на тайный Совет?

Сэм сел, покраснел до ушей, пробормотал:

— Ну и влипли мы с вами, господин Фродо! — и горестно покачал головой.

Глава третья. КОЛЬЦО ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ЮГ.

В тот же день вечером хоббиты собрались на свой совет в комнатке Бильбо. Мерри с Пипином возмутились, узнав, как Сэм пробрался в Зал Совета Мудрых и был избран спутником Фродо.

— Это нечестно, — говорил Пин. — Вместо того, чтобы вышвырнуть его вон и заковать в цепи, Элронд взял и наградил его за наглость!

— Наградил! — грустно сказал Фродо. — Да хуже наказания не бывает! Думай, о чем говоришь. Приговорил идти в безнадежный поход, вот так награда! А мне вчера снилось, что я выполнил задание и могу здесь долго отдыхать, может быть, даже остаться насовсем…

— Ничего удивительного, — сказал Мерри. — Желаю тебе, чтобы так и вышло. Но мы Сэму завидуем, а не тебе. Раз уж тебе надо обязательно идти, нам нет хуже наказания, чем остаться, пусть даже в Райвенделе. Мы уже много прошли вместе и в серьезные переделки попадали. Хотим идти с тобой дальше.

— Так и я об этом говорю, — сказал Пин. — Мы, хоббиты, должны держаться вместе, и нам нельзя разлучаться. Я все равно пойду, если только меня на цепь не посадят. Надо же, чтобы рядом с тобой шел хоть один разумный спутник!

— Тогда тебя наверняка не выберут, Перегрин Тук! — произнес Гэндальф, заглядывая в комнату через окно. — Не суетитесь зря, еще ничего не решено.

— Как ничего не решено! — воскликнул Пин. — А чем вы все занимались столько часов за закрытыми дверями?

— Говорили, — объяснил Бильбо. — Там много говорили, и каждый, даже старина Гэндальф, узнавал такое, от чего у него глаза на лоб лезли. Я думаю, то, что рассказал Леголас про Голлума, было для Гэндальфа здорово неожиданно, только он не подал виду.

— Ошибаешься, — возразил Гэндальф. — Ты невнимателен. Я уже все это слышал от Ветробоя. Если хочешь знать, по-настоящему вытаращивали глаза только вы с Фродо, а я как раз был единственным, кто не удивлялся.

— Ну ладно, — сказал Бильбо. — Но все равно ничего не решили, только выбрали Фродо и Сэма. Бедняги, я все время боялся, что именно так и выйдет, если меня вычеркнут из игры. Но насколько я понял, Элронд пошлет их не одних, а с целым отрядом — как только разведчики вернутся. Они уже ушли, Гэндальф?

— Да, — ответил маг. — Одни ушли, а другие уйдут утром. Элронд посылает эльфов. Они свяжутся со Следопытами-северянами и, может быть, с племенем Трандуила из Северного Лихолесья. Арагорн ушел с сыновьями Элронда. Надо прочесать все на много гонов вокруг, прежде чем трогаться в путь. Так что, не горюй, Фродо! Ты, наверное, еще долго здесь погостишь.

— Вот-вот, как раз зимы дождемся! — хмуро пробурчал Сэм.

— Тут уж ничего не поделаешь, — заметил Бильбо. — Тут ты отчасти сам виноват, Фродо малыш: зачем ждал моего дня рождения? Да и отпраздновал довольно странно. Я бы не стал пускать С.-Торбинсов на Кручу именно в этот день! Вон ведь как выходит: ждать весны уже нельзя, а уходить до получения вестей от разведчиков еще нельзя.

     Когда мороз кусаться начнет,      И камни ночами станут трещать,      Вода почернеет, листва опадет,—      По Глухоманью страшно блуждать…

Боюсь, что у вас так и получится.

— И я боюсь, что именно так выйдет, — сказал Гэндальф. — Но надо выяснить, где сейчас Всадники, и только тогда идти.

— Я думал, они все погибли в разливе, — сказал Мерри.

— Кольценосцы просто так не погибают, — ответил Гэндальф. — В них — сила их Властелина. Мы надеемся, что они остались без лошадей и без маскировки, так они менее опасны; но в этом надо убедиться. Тем временем попытайся забыть свои страхи, Фродо. Я не знаю, смогу ли тебе чем-нибудь помочь, но шепну по секрету вот что. Здесь кое-кто намекал, что тебе понадобится разумный спутник. Он совершенно прав. Я думаю, что пойду с тобой.

Фродо так обрадовался его словам, что довольный Гэндальф слез с подоконника, на котором успел устроиться, и с поклоном снял шляпу.

— Я сказал только, что думаю, что пойду. Ты пока на меня окончательно не рассчитывай. В этом деле главное слово скажут Элронд и его друг Бродяжник. Кстати, я вспомнил, что должен поговорить с Элрондом. Я пошел.

— Как ты думаешь, сколько я еще тут пробуду? — спросил Фродо у Бильбо, когда маг ушел.

— Понятия не имею, — ответил Бильбо. — Я в Райвенделе дни считать не могу. Наверное, долго. Наговориться успеем. Ты бы не помог мне закончить Книгу, и, кстати, начать свою Историю? Про ее концовку ты еще не думал?

— Думал, и не один раз, — ответил Фродо. — Ничего хорошего, мрак и неприятности.

— Совсем не годится! — воскликнул Бильбо. — Книги должны хорошо кончаться. Что ты скажешь, например, про такой конец: «и с тех пор они больше никуда не ездили и жили счастливо до конца дней»?

— Очень подходящая концовка, если получится, — сказал Фродо.

— Ах! — воскликнул Сэм. — А где они жили счастливо? Я вот о чем думаю.

Хоббиты еще некоторое время поболтали о путешествии, вспоминая дорогу в Райвендел и пытаясь представить, что ждет впереди, но таково было благотворное влияние здешних мест, что вскоре все их страхи и тревоги развеялись. О будущем они не забывали, но оно перестало омрачать настоящее. Хоббиты отъелись, окрепли, радовались погожим дням, веселым трапезам и красивым песням. В такой обстановке их надежды крепли.

Дни шли за днями. По утрам теперь было ясно и свежо, вечера становились прохладными. На смену осени подходила зима. Золотая листва постепенно выцветала и опадала с деревьев. С Мглистых Гор на востоке задували холодные ветры. Белесая Охотничья Луна прогнала с неба все звезды поменьше, только на юге с каждой ночью все ярче разгоралась одна багровая звезда. Фродо видел ее из окна — словно следящий красный глаз над верхушками деревьев в темной глубине неба.

Хоббиты провели в Доме Элронда почти два месяца. Прошел ноябрь и была уже середина декабря, когда стали возвращаться разведчики. Одни ходили на север, к истокам реки Хмурой и на Троллистое Плато; другие были на западе, где с помощью Арагорна и Следопытов обследовали земли вниз по реке Серой до Тарбада, где Старо-Южный Тракт пересекал реку возле разрушенного города. Большие отряды были посланы на юг и на восток: некоторые сразу перевалили Мглистые Горы и направились в Лихолесье, а другие пошли через перевал у истоков реки Иреис, в Ирисную Долину и затем — в долину реки Андуин. Они побывали в старом Розгобеле, где жил Радагаст. Радагаста дома не было. Разведчики вернулись в Райвендел через высокогорный перевал, который зовется Ступенями Димрилла. Сыновья Элронда, Элладан и Элрохир, вернулись последними. Они совершили большой поход, спустившись по Серебрянке к Андуину, побывали в какой-то необыкновенной стране, но о своем походе рассказали лишь отцу.

Разведчики нигде не встретили следов Всадников или других прислужников Врага. Даже Большие Орлы с Мглистых Гор ничего нового не могли о них рассказать. О Голлуме никто не слышал, он словно сквозь землю провалился. Но на севере собирались стаи диких волков и нападали на поселения в верховьях Великой Реки. У Бруиненского Брода нашли сразу три конских трупа. Еще пять утонувших черных коней разведчики обнаружили ниже Брода, на перекатах. Там же, прибитый течением к утесу, мок длинный рваный плащ. Больше от Черных Всадников следов не осталось. Похоже, что с севера они ушли.

— Это восемь из девяти, — сказал Гэндальф. — Делать выводы рановато, но надеюсь, Кольценосные Призраки оказались рассеянными и им пришлось вернуться в Мордор ни с чем. Понадобится время, чтобы они смогли снова выйти на охоту. У Врага, конечно, есть другие слуги, но, чтобы напасть на наш след, им придется идти до самого Райвендела. А мы будем осторожны и постараемся скрыть следы. Однако задерживаться больше нельзя.

Элронд призвал хоббитов к себе.

— Пора, — произнес он, сурово глядя на Фродо. — Кольцу пора в путь, и чем скорее, тем лучше. Но те, кто пойдет с ним, должны знать, что вооруженной помощи им от нас не будет. Нести Кольцо придется в земли Врага. Ты по-прежнему считаешь, что должен идти с Кольцом, Фродо? Твое слово окончательно?

— Да, — сказал Фродо. — Я пойду с Сэмом.

— Даже советом не могу я тебе помочь, — сказал Элронд. — Я почти не вижу твою дорогу. Как будет выполнена твоя задача, не знаю. Тень уже подползает к Мглистым Горам, а с юга подбирается к реке Серой. В Затененные земли мой взор не проникает. Ты встретишь в пути много явных и тайных врагов; может быть, встретишь друзей там, где меньше всего ожидаешь. Я разошлю о тебе вести всем, кого знаю в дальних странах, но сейчас в мире столько опасностей, что вести могут не дойти или опоздать. И я подберу тебе спутников из тех, кто сможет и захочет пойти. Их должно быть немного, ибо твоя надежда — на скорость и на секретность. Если я отправлю с тобой эльфийский отряд в добром древнем вооружении, это лишь заставит Врага усилить войско.

В отряд Кольца войдут девять участников — девять пеших странников против Девяти Черных Всадников. Кроме тебя и твоего верного слуги, пойдет Гэндальф. Может быть, это Дело станет его великим подвигом, завершением больших трудов.

Остальные спутники будут представителями свободных народов свободного мира — эльфов, гномов и людей. Леголас пойдет от эльфов, Гимли сын Глоина — от гномов. Они вызвались идти до горных перевалов и, может быть, пойдут дальше. От людей с вами будет Арагорн сын Араторна, ибо Кольцо Исилдура ближе всего касается его.

— Бродяжник! — воскликнул Фродо.

— Именно, — улыбнулся Арагорн. — Я снова прошусь идти с тобой, Фродо.

— Это я должен был просить тебя пойти, — сказал Фродо. — Но я думал, ты уходишь с Боромиром в Минас Тирит.

— Ухожу, — сказал Арагорн. — И Сломанный Меч будет перекован для войны. Но наши дороги совпадут на много сотен миль. Поэтому и Боромир будет в нашем Отряде. Он отважный воин.

— Остается подыскать еще двоих, — сказал Элронд. — Я подумаю о них и подберу кого-нибудь из своих домочадцев.

— Но тогда нас не возьмут! — огорченно воскликнул Пин. — Мы не хотим оставаться! Мы пойдем с Фродо!

— Вы не донимаете, что вас ждет, — сказал Элронд. — Даже представить не можете.

— Так и Фродо не может, — сказал Гэндальф, неожиданно поддерживая Пипина. — И никто из нас ничего ясно себе не представляет. Если бы эти хоббиты понимали всю опасность, они бы побоялись выходить из дому. Но, наверное, все равно хотели бы идти и хотели бы не бояться, и им было бы стыдно и жалко себя. Я думаю, Элронд, в таком деле лучше понадеяться на их дружбу, чем на силу и мудрость. Даже великий эльфийский воин Глорфиндэл не сможет в одиночку взять Черную Крепость или силой пробиться к Ородруину.

— Ты говоришь убедительно, — сказал Элронд. — Но я в сомнении. Я предвижу, что Хоббитшир может скоро оказаться в опасности, и хотел послать этих двоих туда, чтобы они предупредили об этом свой народ и сделали все, что смогут. В любом случае, я считаю, что Перегрина Тука, как самого младшего, следует оставить. Не могу я послать его в такой поход, сердце противится.

— Тогда, господин Элронд, посади меня в тюрьму или свяжи и отправь домой в мешке, иначе я все равно убегу за Отрядом, — сказал Пин.

— Будь по-твоему, ты пойдешь, — сказал Элронд. — Итак, с Отрядом ясно. Через семь дней — в Поход!

Эльфы-кузнецы перековали меч Элендила и нанесли на его клинок красивый рисунок — семь звезд между убывающим Месяцем и лучистым Солнцем, — а над ним заклинательные руны, ибо пришло время Арагорну сыну Араторна идти на войну к границам Мордора. Светло сверкал Перекованный Меч, отражая днем горячее Солнце, а ночью — холодный свет Луны. И Арагорн дал ему новое имя — Андрил, Пламя Запада.

В эти последние дни Арагорн с Гэндальфом часто бродили по парку или сидели вдвоем, обсуждая предстоящий Поход, дорогу и возможные препятствия и опасности; они подолгу склонялись над картами и летописями, хранившимися в Доме Элронда. Фродо иногда присоединялся к ним, но поскольку целиком полагался на их мудрость и опыт, старался провести побольше времени с Бильбо.

Вечерами хоббиты приходили в Каминный Зал, где эльфы рассказывали им много разных легенд, и среди них — всю историю Берена, прекрасной Лютиэнь и великого сокровища — Сильмарила. Днем Мерри с Пипином обычно ходили гулять, а Фродо и Сэм сидели в маленькой комнатке у Бильбо. Бильбо читал им главы из своей Книги (которая никак не хотела заканчиваться), стихи или записывал с их слов приключения Фродо.

В последнее утро Фродо один пришел к Бильбо, и старый хоббит вдруг полез под кровать, выдвинул оттуда деревянный сундучок и стал в нем рыться.

— Здесь твой меч, — сказал он. — Только он сломался. Я взял его на сохранение, но забыл попросить кузнецов перековать его. Теперь уже поздно. Может быть, возьмешь мой?

Бильбо вытащил из сундучка короткий меч в потертых кожаных ножнах, вынул его, и хорошо отполированный клинок сверкнул холодным ясным блеском.

— Это Жало. Бери, если хочешь. Мне, наверное, оружие больше не понадобится.

И Бильбо почти без усилия вогнал меч глубоко в деревянную доску.

Фродо благодарно принял подарок.

— А вот еще! — сказал Бильбо, доставая небольшой, но увесистый сверток, замотанный в тряпку. Он развернул тряпку и вынул кольчужку из мелких колец, — переливаясь серебром, тонкая, гибкая, как полотно, холодная, как лёд, и крепкая, прочнее стали, она была украшена белыми самоцветами, а на поясе матово светились жемчужины и искрился горный хрусталь.

— Правда, красавица? — сказал Бильбо, поднося кольчугу к свету. — Она мне когда-то очень пригодилась. Это гномья кольчуга, подарок Торина. Я ее перед уходом из Хоббитшира взял из Музея в Мичел Делвинге и упаковал в дорогу с другими вещами. Я все взял с собой, что оставалось на память о том Путешествии. Кроме Кольца. Надевать я ее больше не собирался, да и не нужна она мне… Так, только посмотреть иногда. Она легкая, надень — и не почувствуешь.

— Да я в ней… вид у меня будет нелепый, — сказал Фродо.

— Вот-вот, когда-то и я сказал то же самое, — произнес Бильбо. — Но разве дело в том, как выглядеть? Ее можно носить под верхней одеждой. Надень-ка! Это будет наша тайна, никому не говори! А мне будет спокойнее знать, что она на тебе. Я думаю, что ее даже кинжалом Черного Всадника не пробьешь, — закончил он, понизив голос.

— Хорошо, возьму, — сказал Фродо.

Бильбо помог ему надеть кольчугу и прикрепить к блестящему поясу Жало, а сверху Фродо натянул видавшие виды старые штаны, рубаху и куртку.

— Ну вот, ты обыкновенный хоббит, — заметил Бильбо. — По виду не догадаешься, каков ты внутри! Теперь в добрый путь!.. — он отвернулся, посмотрел в окно и попытался запеть.

— Я тебе так благодарен за все это и за все, что ты раньше для меня сделал, — сказал Фродо. — Просто не знаю, что сказать.

— И не говори, — сказал старый хоббит, поворачиваясь и хлопая его по плечу. — Ой, тебя теперь не прошибешь, чуть руку не отбил! Но вот что: хоббиты должны держаться вместе и помогать друг другу, особенно Торбинсы. Обещай мне хорошо себя вести, не лезть на рожон и запоминать все новости, все старые песни и предания, которые услышишь… Я бы хотел еще одну Книгу написать, если доживу.

Он оборвал речь, отошел к окну и стал не то петь, не то говорить сам с собой:

     Я вот сижу у теплого огня      И думаю про все, что видел дома!      Про бабочек и прочих насекомых,      Что над цветами весело звенят,      Про паутину, желтую листву,      Про утренний туман, былую осень,      Про то, что ветер носит и уносит,      Про солнце и про неба синеву.      Сижу опять у теплого огня      И думаю, что в нашем мире будет,      Когда придет зима и все остудит,      Когда весны не будет для меня.      Что много видел я, сказать нельзя.      Ведь в мире очень много есть такого,      Что с каждым летом зацветает снова      И новым цветом радует глаза.      А я сижу у теплого огня      И думаю о будущем и прошлом,      О том, что мир, наверно, был хорошим      И будет лучше, но не для меня.      И все сижу и думаю опять      О времени, которое проходит,      О тех, кто уходил и кто уходит,      О тех, кого из странствий буду ждать.

Наступил холодный и хмурый декабрьский день. Порывистый восточный ветер гнул голые ветки деревьев и свистел в темных соснах на склонах холмов. Низкие рваные тучи быстро плыли над головой. Когда ранним вечером на землю спустились унылые серые тени, Отряд приготовился выступать. Они должны были выйти в сумерки, ибо Элронд советовал им идти большей частью под покровом ночи, особенно первое время, пока они не окажутся подальше от Райвендела.

— У слуг Саурона много глаз, — говорил он. — Я уверен, что до него уже дошли вести о неудаче Всадников, и он в ярости. Скоро в северных землях появятся новые соглядатаи — двуногие, четвероногие и крылатые. Не доверяйте даже открытому небу.

Оружие в дорогу взяли легкое, лишь для защиты, ибо больше надеялись на скрытность. У Арагорна был только Андрил, Бродяжник шел в выцветшей коричнево-зеленой одежде Следопыта. У Боромира был длинный меч, похожий на Андрил, но не такой именитый, и, кроме того, щит и боевой рог.

— В долинах между гор он звучит чисто и громко, — сказал воин. — Да рассеются враги Гондора!

Он поднес рог к губам, протрубил, и эхо раскатилось над долиной Райвендела, а все, кто его услышал, вскочили на ноги.

— Не спеши снова дуть в него, Боромир, — сказал Элронд. — Затрубишь теперь у границ твоей земли в минуту большой опасности, не раньше.

— Может быть, — ответил Боромир. — Но я всегда трубил в него, выходя в поход. Пусть потом мы пойдем в тени, тайно, но начинать поход, как вор в ночи, я не привык.

Один гном Гимли открыто шел в короткой стальной кольчуге, по привычке не считая ее за тяжесть, и с заткнутым за пояс боевым топором с широким лезвием. У Леголаса был лук с колчаном и длинный кинжал в белых ножнах. Молодые хоббиты взяли мечи из Могильника, а Фродо — Жало и кольчугу, которую, по желанию Бильбо, он скрыл под одеждой. Гэндальф шел с Магическим жезлом, но у его бедра был эльфийский меч Гламдринг, двойник Оркриста, спящего на груди Торина в Одинокой Горе.

Элронд приказал дать им всем теплую одежду, куртки и плащи, подбитые мехом. Запасную одежду, провизию и одеяла погрузили на пони — того самого беднягу, которого привели из Пригорья. Пребывание в Райвенделе поразительно изменило его: он словно помолодел, и шерсть у него лоснилась. На том, чтобы его взять, настоял Сэм, заявив, что Билл (так он теперь его звал) зачахнет, если не пойдет.

— Он ведь только говорить не умеет, — расхваливал скотинку Сэм. — И заговорил бы, если бы еще здесь пожил. Он на меня посмотрел, будто произнес, как господин Пипин: «Если не возьмешь меня, Сэм, я сам побегу следом». Как же не взять?

Итак, Билла взяли нести вьюки, но даже тяжело нагруженный, он был с виду самым жизнерадостным участником похода. У остальных настроение было подавленное.

Все прощальные слова были сказаны в Каминном Зале, и теперь в Отряде только ждали Гэндальфа, который еще не вышел из Дома. Из открытых дверей вырывался колеблющийся свет от большого камина, мягко светились многочисленные окна. Бильбо молча стоял на пороге рядом с Фродо и кутался в плащ. Арагорн сидел на ступенях, опустив голову в колени, — лишь Элронд знал, что значил для Бродяжника этот поход. Остальные казались серыми тенями в сумерках.

Сэм стоял возле пони, втягивая воздух сквозь губы и уставившись во мглу, где внизу перекатывала камни река. Жажды приключений в нем не чувствовалось.

— Билл, приятель, не надо было тебе с нами связываться, — приговаривал он. — Жил бы тут, жевал лучшее сено, пока свежая трава вырастет…

Билл молча помахивал хвостом.

Сэм встряхнул мешок на плечах и стал деловито перебирать в памяти, что он в него положил и не забыл ли чего. Главная ценность — котелки — на месте; там же коробок с солью, который он всегда носил с собой, пополняя при случае; запасец трубочного зелья (эх, маловато!), трут, огниво; шерстяные чулки, белье, разные мелочи, забытые Фродо, а им аккуратно собранные, чтобы торжественно вручить, если понадобятся… Вроде, все взял.

— Веревка! — пробормотал он. — Веревки-то нет. Я же вчера вечером сам себе говорил: «Сэм, если забудешь веревку, она тебе наверняка понадобится». Вот и забыл. Ну где я ее сейчас возьму?

Как раз в этот момент вышли Элронд с Гэндальфом, Элронд обратился к Отряду:

— Слушайте мое последнее слово, — сказал он негромко. — Несущий Кольцо отправляется в Поход к Роковой Горе. Он один несет тяжкое бремя и связан им. Он не должен выбрасывать Кольцо или отдавать его слугам Врага. Передавать Кольцо нельзя никому, кроме членов Отряда или членов Совета, да и то лишь при крайней необходимости. Остальные свободны в своих действиях, идут для того, чтобы помогать в пути. Вы можете задержаться, вернуться, свернуть на другую дорогу — как подскажет случай. Чем дальше, тем труднее будет отстать от Отряда; но никто из вас не связан клятвой и не обязан идти дальше, чем хочет и может. Вы не знаете еще силы своих сердец, и невозможно предсказать, что каждому из вас встретится в пути.

— Предатель тот, кто оставляет спутников на темной дороге, — сказал Гимли.

— Может быть, — сказал Элронд. — Но пусть тот, кто не видел ночи, не клянется, что пройдет сквозь мрак.

— Клятва может укрепить робкого… — сказал Гимли.

— Или сломать, — сказал Элронд. — Не загадывайте далеко! Идите с легким сердцем. Прощайте, и да хранят вас добрые пожелания эльфов, людей и всех свободных народов! Пусть звезды осветят ваши лица!

— Счастливо… счастливого пути! — воскликнул Бильбо, дрожа от холода. — Вряд ли тебе удастся вести дневник, Фродо малыш, но когда ты вернешься, ты мне дашь полный отчет обо всем. Не задерживайся. Прощай!

Многие обитатели Дома Элронда вышли проводить Отряд в дорогу, и теперь из сумерек негромкими голосами желали им доброго пути. Но не слышно было ни песен, ни музыки, ни смеха. Наконец, уходящие повернулись и молча растворились в темноте.

Они перешли мостик через Бруинен и медленно поднялись по крутым тропам из раздвоенной долины на высокое плоскогорье, где ветер свистел в низкорослом вереске. Окинув прощальным взглядом Райвендел и мерцающий огнями Последний Приют, они ушли в ночь.

Дойдя до Бруиненского Брода, они сошли с Тракта и, круто свернув к югу, пошли узкими тропами по холмистой равнине. Горы были далеко слева. Этого направления теперь надо было придерживаться много гонов и много дней. Местность была безлесая и гораздо более неровная, чем зеленые берега Великой Реки по ту сторону хребта. Идти приходилось медленно. Зато они надеялись избежать недружелюбных глаз. В этих пустынных краях реже бывали шпионы Саурона, а тропы, кроме обитателей Райвендела, были мало кому известны.

Гэндальф шел впереди, вместе с Арагорном, который отлично знал эти земли и находил дорогу даже в темноте. Остальные следовали друг за другом, замыкал Отряд Леголас, у которого было самое острое зрение. Начало Похода было изнуряюще унылым, Фродо его почти не запомнил. У него в памяти остался только промозглый ветер, от которого никакая одежда не спасала. Ветер дул с востока, с Мглистых Гор, под его холодными пальцами путники не могли по-настоящему согреться ни при движении, ни на отдыхе. Спали мало. Днем находили подходящий овраг или прятались под спутанными ветвями терновника. Под вечер их будил очередной часовой, и они садились за основную трапезу — ужин, холодный и невеселый, ибо костры жечь опасались. К ночи продолжали путь, стараясь не сворачивать с южного направления.

Сначала хоббитам казалось, что хотя они и шагают до изнеможения, они на самом деле не идут, а ползут, как улитки, на одном месте. Окружающая равнина почти не менялась, только горы постепенно приближались. Они поднимались все выше и сворачивали к западу. А у подножия хребта толпились унылые холмы, рассеченные глубокими долинами, в которых бурлили холодные речки. Тропы были редки и извилисты и приводили их то к краю крутого обрыва, то к спуску в обманчивое болото.

Они уже две недели были в пути, когда изменилась погода. Ветер внезапно утих, а потом сменил курс и задул с юга. После изнурительного ночного перехода путники увидели холодный рассвет. Облака посветлели, поднялись выше и растаяли, открыв ясное бледное солнце. Они дошли до невысокого гребня, поросшего остролистом. Серо-зеленые стволы казались каменными, листья были блестящие, а плоды — почти красные в свете утренней зари.

Далеко на юге Фродо видел туманные очертания высоченных гор, которые, казалось, начинают сходиться, чтобы не пропустить Отряд. Несколько левее их маршрута вздымались три пика: самый высокий и самый близкий торчал, как большой зуб, сверкая вечным снегом; голая северная стена была в тени, но там, где на него попадало солнце, пик отсвечивал красным.

Гэндальф, стоя рядом с Фродо, смотрел на горы из-под руки.

— Мы много прошли, — сказал маг. — Дошли до бывших границ страны, которую люди называют Дубаином. Когда-то здесь жили эльфы, в то счастливое время она называлась Эрегион. Сорок и пять гонов птичьего полета мы преодолели, ногами получилось намного больше. Здесь земля мягче и климат теплей, но из-за этого может быть опаснее.

— Опасно или не опасно, а настоящий рассвет — это здорово! — воскликнул Фродо, откидывая капюшон и подставляя щеки утреннему солнцу.

— Горы-то уже перед нами, — сказал Пин. — Мы, наверное, ночью повернули к востоку.

— Нет, — сказал Гэндальф. — Просто в ясный день дальше видно. За этими пиками хребет сворачивает к юго-западу. В Доме Элронда много карт, ты что, ни в одну не заглянул?

— Заглянул, — сказал Пин. — Иногда заглядывал, но я их не запоминаю. Это для Фродо, у него голова лучше устроена.

— Мне здесь карты не нужны, — сказал Гимли, подходя к хоббитам вместе с Леголасом и смотря на далекие горы странно загоревшимися глазами. — Там страна, где в древности трудились наши предки, очертания этих гор много раз повторяются в наших изделиях из дерева и металла, о них сложено много стихов и легенд. Вершины гномьих снов — Баруз, Зирак и Шатхур!

Только раз в жизни я видел их издали, но я их узнаю и знаю их имена, потому что под ними находятся Гномьи Копи, Казад-Дум, на эльфийском языке Мория, на Всеобщем — Черная Бездна. Вон стоит Баразинбар, Багровый Рог, злой Карадрас; за ним — пики Серебристый и Тусклый; белоснежный Келебдил и серый Фануинхол, по-гномьи Зиразигил и Бундушатур.

Там Мглистые Горы раздвигаются, и между длинных отрогов лежит в ущелье долина, которую никогда не забудет ни один гном: Азанулбизар, или Долина Димрилла. Эльфы называют ее Нандурион.

— Мы как раз идем в Долину Димрилла, — сказал Гэндальф. — Если пройдем перевал, прозванный Багровыми Воротами, то на той стороне Карадраса спустимся по Ступеням Димрилла в гномью долину. Там озеро Зеркальное и ключевые истоки реки Серебрянки.

— Холодны ключи Кибель-Налы, и темна вода Келед-Зарама, — сказал Гимли. — У меня сердце замирает при мысли, что я скоро смогу его увидеть!

— Надеюсь, ты его увидишь и порадуешься, мой добрый гном, — сказал Гэндальф. — Но мы не сможем там задерживаться. Из той долины мы пойдем вниз по Серебрянке в Сокровенные Леса, оттуда — к Великой Реке, а потом… — маг сделал паузу.

— А потом куда? — спросил Мерри.

— К концу Похода, в конце концов! — сказал Гэндальф. — Нечего далеко загадывать. Порадуемся, что первый этап благополучно пройден. Давайте отдохнем здесь не только днем, а и ночь прихватим. В Дубаине воздух целебный. Чтобы земля, на которой однажды жили эльфы, совсем их забыла, она должна пройти через большое зло.

— Это правда, — подтвердил Леголас. — Но эльфы этих мест были чуждым народом для нас, лесных жителей. Деревья и травы их не помнят. Одни камни их еще оплакивают. Я слышу: «Они нас добыли, они нас гранили, в постройках своих возносили… но они ушли». Да, их давно нет. Давно ушли в Гавань.

В то утро путники устроились в глубоком овраге, скрытом зарослями падуба. Разожгли костер, и ужин-завтрак у них получился веселее, чем в предыдущие дни. Укладываться спать никто не спешил, потому что впереди была целая ночь для сна: двигаться дальше они собирались не раньше вечера следующего дня. Только Арагорн был молчалив и озабочен. Посидев немного у костра вместе с остальными, он встал, поднялся на край оврага, потом на ближайший каменистый гребень. Там он довольно долго стоял под деревом, вглядываясь вдаль то в южном направлении, то в западном, и прислушиваясь. Потом вернулся к оврагу и сурово посмотрел сверху на развеселившихся друзей.

— Что случилось, Бродяжник? — окликнул его Мерри. — Что ты высматриваешь? Тебе не достает восточного ветра?

— Нет, — ответил Следопыт. — Однако кое-чего в самом деле недостает. В Дубаине я бывал во все времена года. Здесь давно нет двуногих обитателей, но остальные, особенно птицы, всегда жили. А сейчас полное молчание. Только вы шумите, больше ничьих голосов не слышно на много миль вокруг, а от ваших эхо слишком гулкое. Не пойму, что это значит.

Гэндальф поднял глаза, вдруг тоже заинтересовавшись.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил он. — Может быть, все разбежались от удивления, увидев четырех хоббитов и всю нашу компанию там, где редко встречаются двуногие?

— Будем надеяться, что так, — сказал Арагорн. — Но мне неспокойно и тревожно, как давно не было.

— Значит, придется быть осторожнее, — сказал Гэндальф. — Путешествуя со Следопытом, надо считаться с его соображениями, особенно если этот Следопыт — Арагорн. Кончайте беседу, отдыхайте молча. И надо выставить часового над оврагом.

Первая стража в тот день досталась Сэму. Арагорн присоединился к нему. Все остальные уснули. Наступила такая тишина, что даже Сэму стало не по себе. Дыхание спящих казалось громким, а когда пони взмахивал хвостом или переставлял ногу, звук получался почти оглушительный. Если Сэм шевелился, он слышал, как у него хрустят суставы. Мертвая тишина была под огромным чистым небом, по которому с востока беззвучно катилось солнце. Вдруг далеко на юге появилось темное пятно и стало расти, постепенно направляясь к северу, как клуб дыма, гонимый ветром.

— Что это, Бродяжник? На тучу не похоже, — прошептал Сэм, обращаясь к Арагорну. Следопыт промолчал. Он, не отрываясь, смотрел в небо. Вскоре и Сэм понял, что это такое. Стаи птиц летели очень быстро, большими кругами и зигзагами, словно что-то искали на земле, все ближе и ближе.

— Ляг и замри! — свистящим шепотом вдруг сказал Арагорн, увлекая Сэма под куст, потому что от основной птичьей армии отделился целый полк и полетел прямо к оврагу, очень низко на землей. Сэму эти птицы показались похожими на огромных ворон: они подлетели настолько плотной стаей, что за ними по земле катилась темная тень, а когда оказались над оврагом, раздался один громкий хриплый карк. Только после того, как птицы разделились и двумя клиньями унеслись на север и на запад, скрывшись из виду, Арагорн поднялся. Потом почти бегом спустился в овраг и разбудил Гэндальфа.

— Полки черных ворон носятся над землей от гор до реки Серой, — сказал он. — Сейчас одна стая пролетела над Дубаином. Это не местные птицы, а кребаны, выродки из Фангорна и Дунланда. Я не знаю, что им надо: может быть, что-то случилось на юге, откуда они летят, но мне кажется, они осматривают землю, шпионят. А совсем высоко в небе я заметил ястребов. По-моему, надо уходить отсюда сегодня же вечером. За Дубаином кто-то следит, его воздух теперь для нас вреден.

— В таком случае, и Багровые Ворота опасны, — сказал Гэндальф. — Как туда пробраться, да еще горы перейти незаметно, ума не приложу. Ладно, потом подумаем на месте. Во всяком случае, ты прав, отсюда уходить надо немедленно, как только стемнеет.

— Наше счастье, что костер не дымит и почти потух к тому времени, когда летели кребаны, — сказал Арагорн. — Его надо совсем загасить, — и больше никаких костров!

— Вот беда-то, вот досада! — сказал Пин, проснувшись под вечер и узнав новости про отмену костра и ночной марш. — И все из-за стаи ворон! А я мечтал о горячем ужине.

— Ну и мечтай, — сказал Гэндальф. — Тебе предстоит множество неожиданных пиров. Я вот тоже хотел бы спокойно покурить и согреть ноги, но утешиться могу только тем, что на юге наверняка будет теплее.

— Как бы там слишком жарко не стало, — проворчал Сэм, обращаясь к Фродо. — По-моему, уже пора увидеть эту самую Огненную Гору и, так сказать, конец пути. Я сначала думал, что вот этот Багровый Рог и есть Роковая Гора, пока Гимли не произнес все его названия… От этого гномьего наречия можно челюсть сломать!

Карты Сэму ничего не говорили, а открывшиеся в Походе расстояния казались такими огромными, что он не мог их осмыслить.

Весь день путники просидели в овраге. Несколько раз над ними снова пролетали птицы, но когда покрасневшее солнце скрылось на западе, стаи улетели на юг. В сумерках Отряд выступил на юго-восток, прямо к Карадрасу, который еще отсвечивал красным в последних лучах заката; белые звезды одна за другой выходили на гаснущее небо.

Арагорн нашел для Отряда хорошую тропу. Фродо понял, что они идут по заброшенной древней дороге, некогда широкой и ровной, ведущей из Дубаина к перевалу. Над горами поднялась полная Луна, осветившая бледным светом придорожные камни, от которых пролегли глубокие черные тени. Многие из этих камней, по-видимому, некогда были обтесаны, а сейчас валялись, как попало, разрушаясь и зарастая жесткой травой…

Наступил холодный предрассветный час, луна скатывалась к горизонту. Фродо взглянул на небо. Вдруг он увидел, нет, скорее почувствовал, как странная тень на мгновение прикрыла звезды. Их белые искры погасли и тотчас же вновь замерцали, а хоббита пробрала дрожь.

— Ты что-нибудь видел? — шепотом спросил он шедшего впереди Гэндальфа.

— Нет, но почувствовал, — ответил маг. — Может быть, облако.

— Для облака оно слишком быстро прошло, — пробормотал Арагорн. — И ветра нет.

В эту ночь больше ничего не произошло. Утро наступило ясное, еще светлее, чем вчера, но прохладное. Ветер опять изменился и дул с запада. Еще две ночи они шли, постепенно поднимаясь в гору и от этого замедляя шаг. Все ближе были вершины. На третье утро перед ними во всем величии встал Карадрас, мощный пик с серебряной от снега вершиной и кроваво-красными отвесными боками. Небо потемнело, солнце вскоре скрылось. Ветер рванул с северо-востока. Гэндальф потянул носом воздух и огляделся.

— Зима идет за нами по пятам, — тихо сказал он Арагорну. — Северные вершины совсем побелели, снег их до плеч присыпал. Сегодня еще поднимемся. Ближе к Багровым Воротам на узкой тропе нас будет далеко видно, возможна любая беда. Погода может стать самым грозным врагом. Что ты теперь скажешь о выбранном пути, Арагорн?

Фродо невольно подслушал эти слова и понял, что Гэндальф и Арагорн продолжают ранее начатый спор. Хоббит навострил уши.

— Скажу, что ничего утешительного в нем не было с самого начала, а чем дальше, тем больше будет известных и неожиданных опасностей, — ответил Следопыт. — Ты это знаешь не хуже меня. Но надо двигаться вперед, переход через горы нельзя откладывать. Дальше на юг до самого Роханского Разлома горы перейти нельзя. А той дороге я не доверяю с тех пор, как услышал от тебя о Сарумане. Кто знает, кому служат сейчас полководцы Рубежного края?

— Действительно, кто знает, — сказал Гэндальф. — Но есть еще один путь, не через Карадрас: путь темный и тайный, о котором мы с тобой говорили.

— Не будем больше о нем говорить! Пока не будем. И прошу тебя, ничего не говори остальным, пока есть хоть одна другая дорога.

— Надо сначала решить, а потом двигаться, — ответил Арагорну маг.

— Значит, давай думать, пока другие спят и отдыхают, — сказал Арагорн.

Под вечер, пока их спутники заканчивали завтрак, Гэндальф и Арагорн отошли в сторону и вперили глаза в Карадрас. Его крутые склоны были темны и угрюмы, а вершину окутывала серая туча. Фродо наблюдал за беседующими вожаками, пытаясь угадать, чем кончится их разговор. Когда они вернулись к Отряду и Гэндальф объявил, что решено, несмотря на погоду, попытаться одолеть перевал, у Фродо от души отлегло. Он не знал, о каком темном и тайном пути говорилось, но раз Арагорн его боялся, то хоббит и подавно.

— По всему, что мы заметили в последние дни, похоже, что Багровые Ворота стерегут, — сказал Гэндальф. — Погода мне тоже не нравится. Нас догоняет зима, может начаться снегопад. Надо идти как можно быстрее. До седловины перевала в любом случае не меньше двух ночных переходов. Сегодня вечером стемнеет рано. Как только соберемся, сразу выступаем.

— Позвольте поделиться собственным опытом, — сказал Боромир. — Я родился в тени Белых Гор и кое-что знаю о переходах на большой высоте. Там нас ждет сильный, может быть, очень сильный холод. Что толку идти скрытно и при этом замерзнуть насмерть? Пока вокруг еще попадаются деревья и кусты, надо, чтобы каждый собрал и взял с собой по вязанке дров, кто сколько унесет.

— А Билл возьмет немножко больше, правда, дружок? — сказал Сэм. Пони ответил ему печальным взглядом.

— Отлично, — сказал Гэндальф. — Но жечь эти дрова мы будем, только когда окажемся перед выбором — согреться или погибнуть.

Отряд снова двинулся, поначалу быстро, но постепенно тропа становилась все круче, и идти по ней было все труднее. Местами приходилось уже не идти, а лезть, и чем дальше, тем больше тропу загромождали камни. Ночь под плотными тучами была совершенно черной. Режущий ветер со свистом кружил между скалами. К полуночи они оказались уже высоко в горах. Слева от тропы была гладкая отвесная стена, за которой вздымался почти невидимый в тумане громадный хмурый Карадрас, а справа — пропасть.

С трудом преодолев очередной крутой подъем, они остановились. Фродо почувствовал щекой прикосновение снежинок, потом различил белые хлопья у себя на рукаве.

Отряд пошел дальше. Но снег вскоре повалил очень густо и залепил Фродо глаза, так что он почти перестал видеть согнутые фигуры Арагорна и Гэндальфа, которые шли всего на шаг или два впереди.

— Мне все это совсем не нравится, — пыхтел Сэм у него за спиной. — Снег хорош утром, когда он себе идет за окном, а ты лежишь в кровати. Вот если бы эти тучи в Хоббиттаун ушли и там высыпались! Хоббиты бы обрадовались.

В Хоббитшире снег — редкость, настоящие метели бывают только в Северном Уделе, а когда в Хоббиттауне выпадает много снега, это целое событие и повод для веселья. Никто из живущих хоббитов, за исключением Бильбо, не видел свирепой Долгой Зимы 1311 года, когда белые волки перешли замерзший Брендидуим и напали на Хоббитшир.

Гэндальф остановился. Он стоял по щиколотку в снегу, снег толстым слоем лежал у него на плечах и капюшоне.

— Вот чего я боялся, — сказал маг. — Что теперь скажешь, Арагорн?

— Что тоже боялся, но этого боялся меньше, чем другого. Я знал, что в горах возможен снегопад, хотя так далеко на юге он обычно бывает только на вершинах. Мы не так уж высоко поднялись, здесь тропы обычно всю зиму открыты.

— Не иначе вражьи козни, — сказал Боромир. — В моих краях говорят, что Враг может повелевать ветрами и насылать бури в Сумрачных Горах, на границе Мордора. У него неведомые силы и много союзников.

— Тогда у него выросли длинные руки, — сказал Гимли. — Неужели он вправду может перегонять метели с севера на юг за триста гонов от своих границ только для того, чтобы нам навредить?

— Руки-то у него длинные… — сказал Гэндальф.

Стоило им остановиться, как ветер стал утихать, а вскоре почти прекратился и снегопад. Они пошли дальше, но не успели пройти фарлонга, как снова замело. Ветер взревел, и снег повалил так, что почти ничего не было видно. Скоро даже Боромиру стало трудно идти. Хоббиты, согнувшись пополам, еле тащились за людьми, и стало ясно, что если метель не прекратится, они никуда не дойдут. У Фродо ноги словно свинцом налились. Пипин начал отставать. Даже Гимли, выносливый, как всякий гном, шел с трудом и ворчал.

Вдруг все, словно сговорившись, разом остановились. Вокруг во тьме слышались жуткие звуки. Может быть, это ветер выл в трещинах между скал, но уж очень его вой был похож на вопли, резкие вскрики, дикий хохот… Сверху начали падать камни. Отскакивая от скальной стены, камни со свистом пролетали над головами путников, сыпались на тропу позади них, с глухим рокотом исчезали в невидимой пропасти.

— Сегодня мы дальше не пройдем, — сказал Боромир. — Говорите, что хотите, но это не ветер. Это злые голоса. А камни целят в нас.

— Я все-таки скажу, что это ветер, — заметил Арагорн. — Но ты так или иначе прав. В мире много злых сил, враждебных нам, двуногим. Они не подчиняются Саурону, но у них свои цели. Некоторые жили на земле задолго до того, как появился Черный Властелин.

— Карадрас называли Злой Горой, когда в этих землях про Саурона еще не слышали. У него плохая слава, — пробурчал Гимли.

— Не все ли равно, кто враг, если он сильнее нас, — сказал Гэндальф. — Мы не можем отбить его нападение.

— А что мы можем сделать? — жалобно воскликнул Пин. Он весь дрожал, втиснувшись между Фродо и Мерри.

— Оставаться на месте или вернуться, — сказал Гэндальф. — Продолжать подъем смысла нет. Чуть выше, как мне помнится, тропа отойдет от скалы и потянется по длинному каменному желобу, он совершенно открыт, там нет защиты ни от снега, ни от камнепада, ни от худших бедствий.

— Возвращаться, пока идет снег, тоже бессмысленно, — сказал Арагорн. — Нам по дороге не попадалось ни одного укрытия лучше, чем этот утес.

— Ничего себе укрытие… — пробормотал Сэм. — Дом из одной стены без крыши.

Путники встали лицом к югу, прижавшись спинами к скальной стене. В одном месте она слегка выдавалась над тропой, образуя нечто вроде карниза. Они надеялись, что он хоть немного прикроет их от северного ветра и падающих камней. Но взбесившиеся вихри захлестывали сбоку и снизу, снег сыпался все гуще. Пони Билл терпеливо стоял перед хоббитами, с удрученным видом опустив голову и немного заслоняя их от разбушевавшейся стихии, но и он был уже по колено в снегу, и снежный сугроб продолжал расти. Если бы не рослые спутники, хоббитов скоро совсем бы засыпало.

На Фродо напала сонливость. Он словно погружался в теплый смутный сон. Ему казалось, что он греет ноги у каминного пламени, а потом в тени за камином возник Бильбо, и его голос произнес: «Дневник — не самое главное. Снежная буря двенадцатого января — и ты вернулся, чтобы записать только это? Не стоило!» «Мне хотелось отдохнуть и поспать, дядя Бильбо», — с усилием проговорил Фродо, но тут его стали трясти и будить, и он с трудом очнулся. Боромир поднял его и вытащил из снежной норы.

— Невысоклики здесь погибнут, Гэндальф, — сказал гондорец. — Нельзя сидеть и ждать, пока снег нас завалит с головой. Надо что-то делать для спасения.

— Вот дай им хлебнуть, — сказал Гэндальф, вытащив из своего мешка кожаную флягу. — Каждому по глотку. Это драгоценный напиток, здравур, живительный бальзам из Имладриса. Мне Элронд дал флягу при расставании. Пусти ее по кругу!

Отхлебнув прозрачной тепловатой жидкости, Фродо сразу оживился и почувствовал, как согреваются и начинают двигаться застывшие конечности. В остальных с глотком чудесного питья тоже влились новые силы и надежды. Но метель не прекращалась, ветер завыл громче, а снег повалил совсем густо.

— Что ты теперь скажешь про костер, Гэндальф? — вдруг спросил Боромир. — Мы, кажется, уже можем выбирать: согреться или погибнуть. Снег, конечно, укроет нас от всех враждебных глаз, но это будет не спасение, а конец.

— Разжечь сможешь? Тогда давай, — согласился Гэндальф. — Если те, кто следил за нами, выдержали эту метель, они нас на снегу так или иначе видят.

Хотя по совету Боромира путешественники взяли не только дрова, но и хворост для растопки, никто из них, даже искусник по части костров гном с эльфом, не сумели в такой вьюге сохранить высеченную искру, чтоб от нее загорелось сырое дерево. Наконец, очень неохотно за это дело взялся Гэндальф. Он высоко поднял Жезл, а потом быстро ткнул его концом в хворост, скомандовав: «Наур эн эдрайт аммэн!». Из хвороста вырвался длинный язык сине-зеленого пламени, костер вспыхнул и весело затрещал.

— Если хоть кто-нибудь за нами следит, то мне уже нечего прятаться, — сказал маг. — Я написал «Гэндальф здесь» так ясно, что любой прочитает от Райвендела до устья Андуина.

Но остальные и думать забыли о вражьих шпионах. Огонь плясал и отражался в счастливых глазах. С шипением таял под костром снег, лужи подползали к ногам, а они радостно грели руки, собравшись в круг. Лица путников раскраснелись в отсветах пламени. Но ночь по-прежнему окружала их черной стеной, снег продолжал сыпаться, а дрова сгорали быстро.

Костер почти погас, в него бросили последний прутик.

— Ночь на исходе, — сказал Арагорн. — Рассвет вот-вот начнется.

— Начнется, если сумеет пробить эти тучи, — проворчал Гимли.

Боромир отошел от костра и попытался вглядеться в темень.

— Метель утихает, — сказал он. — А ветер тише стал.

Фродо устало смотрел, как из темноты в круг света влетают снежинки, розовеют и тают над умирающим костром. Сначала ему казалось, что снег сыплется так же, как и раньше, и он снова начал засыпать, но вдруг внезапно отрезвел и понял, что ветер в самом деле утих, а снежинки становятся крупнее и реже. Небо медленно светлело, и снегопад вскоре кончился.

Когда совсем рассвело, глазам путников предстала унылая картина укрытого снежным саваном молчащего мира. Тропа, по которой они поднимались, совершенно скрылась в бесформенных сугробах и завалах, а вершины прятались в свинцовых тучах, готовых разразиться новой метелью.

Гимли посмотрел вверх и покачал головой.

— Карадрас нас не простил, — сказал он. — У него еще хватит снега засыпать нас, если мы посмеем идти вперед. Чем скорее спустимся, тем будет лучше.

С этим согласились все, но осталась ли у них возможность отступить, никто не знал. В нескольких шагах от погасшего костра начинался многофутовый сугроб, хоббиты провалились бы в него с головой. Тропу местами совершенно перегораживали косяки снега, нанесенного ветром под стену.

— Гэндальф мог бы пойти вперед и растопить для вас снег ярким пламенем, чтобы тропа получилась, — сказал Леголас. Он как будто не обращал внимания на снегопад и один из всего Отряда был спокоен и весел.

— Леголас с таким же успехом мог бы полететь над горами и привести солнце, чтобы оно его растопило, — ответил Гэндальф. — Я могу зажечь лишь то, что горит. Снег не горит.

— Ладно, — сказал Боромир. — В моих краях говорят: «Растерялась голова — выручайте, руки-ноги!» Если умный не сумеет, значит, сильный одолеет. Попробуем нащупать путь. Смотрите! Хоть все замело, но снегопад начался, когда мы были вон за тем утесом, где тропа поворачивает. До него не больше фарлонга. А там, наверное, будет легче.

— Пошли вдвоем! — сказал Арагорн.

Арагорн в Отряде был выше всех, но Боромир — массивнее и шире в плечах. Он пошел впереди. Арагорн — за ним. Двигаться им было трудно. Местами снег был им по грудь, и Боромир раздвигал его большими руками, словно не шел, а плыл.

Леголас некоторое время смотрел на них и улыбался, потом повернулся к остальным:

— Говорите, сильный одолеет? Ну, а я скажу: «Пахарь пусть пашет, а выдра плывет, эльф по траве и по снегу пройдет!» — и легко пошел-побежал по насту, стройный и гибкий. Фродо в первый раз заметил, что на ногах у эльфа не было сапог, а его легкие туфли не оставляли следов на снегу.

— Прощай! — шутливо прокричал эльф магу. — Пойду поищу Солнце!

Он промчался мимо с трудом идущих людей, помахал им рукой и убежал за утес.

Остальные ждали, молча прислонившись друг к другу, пока головы Боромира и Арагорна не превратились в две темные точки на белом снегу. Потом и их не стало видно. Время тянулось медленно. Тучи снова снизились и выплюнули несколько редких снежинок.

Прошел, наверное, час, хотя им показалось, что гораздо больше, когда, наконец, они снова увидели Леголаса. Почти в то же самое время из-за поворота показались Боромир и Арагорн.

— Ну вот, — воскликнул Леголас, подбегая. — Солнца я не привел! Солнце разгулялось по голубым небесным полям юга, и венок из тучек над этой горкой, которую зовут Багровый Рог, нисколько его не волнует. Но для тех, кто ходит по земле ногами, я принес лучик надежды. Там, как раз за поворотом, навалило большущий сугроб, наши Сильные в нем чуть не зарылись. Они уже пришли было в отчаяние, но я им сказал, что этот сугроб — как снежная стенка, толщиной всего в несколько шагов, а с другой стороны снега совсем мало, даже хоббичьи пятки примут его только за прохладный коврик.

— Я же говорил, что это необычный буран, — пробурчал гном Гимли. — Это злая воля Баразинбара. Он не любит ни гномов, ни эльфов, и навалил сугроб, чтобы отрезать нам путь к отступлению!

— Но, к счастью, твой Баразинбар забыл, что в Отряде есть Люди, — сказал, подходя Боромир. — И могу сказать, не слабаки… Хотя с лопатами было бы легче. Мы проторили в завале тропу — кто не умеет бегать по снегу, как эльф, говорите спасибо!

— А как же нам добраться до тропы? — спросил Пин.

— Не отчаивайся, — сказал Боромир. — Я устал, но на вас силы мне хватит, и Арагорну тоже. Невысокликов мы туда отнесем. Остальные пройдут. Иди сюда, уважаемый Пипин! С тебя начнем.

Он легко поднял хоббита.

— Садись мне на спину и держись! Руки у меня должны быть свободными, — сказал он и пошел первым. Арагорн с Мерриадоком на плечах — за ним. Пин ехал и восхищался силой гондорца, сумевшего без орудий проделать проход в снегу. Даже теперь, с ним на плечах, Боромир руками продолжал расширять дорогу для тех, кто шел позади, приминал и разбрасывал снег.

И вот перед ними встал большой сугроб, вдвое выше Боромира. Он действительно стоял, как стена, поперек ущелья, внизу плотный, сверху острый, словно отрезанный ножом. В самой его середине был протоптан проход, как горбатый мостик. За сугробом Мерри и Пипина опустили на дорогу, и они остались ждать остальных.

Через некоторое время Боромир принес Сэма. За ним по узкому проходу прошел Гэндальф, ведя в поводу Билла: на пони поверх багажа сидел Гимли. Последним появился Арагорн с Фродо. Но не успел Следопыт поставить Фродо на снег, как сверху, теперь уже позади них, с глухим рокотом посыпались камни и длинным языком сползла небольшая лавинка, запорошив путникам глаза снежной пылью. Когда белая пыль осела, они увидели, что прохода больше нет, путь наверх окончательно завален.

— Хватит, хватит! — закричал Гимли. — Мы уже уходим, мы не задержимся!

И действительно, у Горы будто кончился запас зловредности, и Карадрас успокоился, как бы удовлетворенный тем, что прогнал пришельцев, и они не осмелятся вновь его тревожить. Снегопада, похоже, больше не ожидалось; тучи в нескольких местах прорвались, и посветлело.

Как и говорил Леголас, чем дальше, тем тоньше становился слой снега под ногами, так что даже хоббиты пошли самостоятельно. Скоро они все уже снова стояли на площадке перед крутым спуском, где вчера вечером на них посыпались первые снежинки.

Утро переходило в день. Путники смотрели с высоты на запад, где простиралась широкая неровная долина. Почти под ними был овраг, место их последнего привала перед подъемом.

У Фродо болели ноги; он промерз до костей и был голоден. При мысли о длинном и трудном спуске у него закружилась голова, а перед глазами поплыли черные точки. Он протер глаза, но рябь осталась. Внизу под Горой на некотором расстоянии от нее, но довольно высоко, в воздухе действительно носились черные точки.

— Снова эти птицы! — воскликнул Арагорн, показывая вниз.

— Тут уж ничего не сделаешь, — сказал Гэндальф. — Добрые ли они, злые, или им до нас дела нет, а надо немедленно спускаться: следующая ночь не должна застигнуть нас даже у подножия Карадраса!

Холодный ветер хлестал им в спины, когда они, отвернувшись от Багровых Ворот, устало спотыкаясь, начали спускаться. Карадрас победил.

Глава четвертая. СКВОЗЬ ПЕЩЕРНЫЙ МРАК.

Наступил вечер, и серые сумерки быстро сгущались, когда Отряд остановился, наконец, на ночлег. Громада гор окуталась сумраком, ветер был очень холодным. Гэндальф снова дал каждому глотнуть из фляги со здравуром, и только после этого неимоверно уставшие путники смогли поужинать, а затем Гэндальф объявил Совет.

— Сегодня ночью мы, разумеется, идти дальше не сможем, — сказал маг, — потому что Карадрас отнял у нас последние силы. Будем отдыхать.

— А потом куда? — спросил Фродо.

— В путь, — сказал Гэндальф. — Наш Поход не кончился, и цель остается прежней. У нас два пути: вперед, к Огненной Горе, или назад, в Райвендел.

При слове «Райвендел» Пипин просиял, а Мерри и Сэм с надеждой подняли глаза. Арагорн и Боромир не шевельнулись. Фродо забеспокоился.

— Я бы хотел вернуться, — сказал он, — но стыдно возвращаться сейчас. Вернуться можно, когда уже совсем не будет выхода, и мы признаем окончательное поражение.

— Ты прав, Фродо, — сказал Гэндальф. — Вернуться — значит, признать поражение, которое приведет к гораздо худшему и гибельному поражению для всех. Если мы вернемся, Кольцо останется в Райвенделе, ибо второй раз мы уже оттуда не выйдем. Рано или поздно Враг придет туда, Райвендел окажется в осаде и падет. Девятеро Кольценосцев страшны, но пока в них только тень той ужасной силы, которую они получат, если Кольцо Всевластья вновь окажется на руке их Хозяина.

— Значит, надо идти, пока есть хоть какая-то дорога, — со вздохом произнес Фродо. Сэм помрачнел.

— Одну дорогу я знаю, — сказал Гэндальф. — Можно попытаться там пройти, но это невеселая дорога: я думал о ней с самого начала, только не говорил, ибо Арагорн был против и надеялся одолеть перевал.

— Если твоя дорога хуже той, которая ведет к перевалу, то она, наверное, совсем страшная, — сказал Мерри. — Лучше скажи сразу, чтобы знать самое худшее.

— Дорога, о которой идет речь, — это путь через Морийские Копи, — сказал Гэндальф.

При этих словах один Гимли поднял голову, и глаза его загорелись жестоким огнем. Остальных при слове «Мория» охватил ужас — страшные легенды о Мории слышали даже хоббиты.

— Дорогу к Мории найти можно, — угрюмо заметил Арагорн, — но никто не знает, можно ли пройти через Морию. На что ты надеешься?

— У этого названия мрачная слава, — сказал Боромир. — Я пока не вижу необходимости идти туда. Раз мы не смогли перейти через горы, давайте пойдем к Роханскому Проходу, на юг. Рохирримы — друзья моего народа, тем путем я шел к вам. А можно обходным путем через Исену выйти в Гондор с юга, от Моря, через Анфалас, Эмрос и Лебенин.

— С тех пор, как ты шел на север, многое изменилось, Боромир, — ответил Гэндальф. — Разве ты не слышал, что я говорил про Сарумана? С ним я, может быть, сведу счеты еще до того, как все кончится, это мое дело. Но ни в коем случае нельзя приближаться к Исенгарду с Кольцом! Пока мы сопровождаем Фродо, Роханский Проход для нас закрыт.

Теперь о самом дальнем пути: у нас нет на него времени. Мы можем на нем потерять целый год, придется идти по незаселенным землям, такой путь очень опасен. За теми землями наблюдают и шпионы Сарумана, и соглядатаи Саурона. Когда ты шел на север, Боромир, ты был для Врага случайным путешественником, тем более южанином, и он не обратил на тебя внимания: он был занят поисками Кольца. Но на обратном пути ты стал членом Отряда, и пока ты с нами, тебе грозит та же опасность, что и нам. С каждым гоном, пройденным на юг под открытым небом, опасность увеличивается. Боюсь, что после открытой попытки штурмовать перевал наше положение почти безнадежно. Единственный выход я вижу в том, чтобы поскорее скрыться от всех, замести следы. Поэтому предлагаю не переходить через горы и не обходить их, а пройти под ними. Во всяком случае, такого шага Враг меньше всего от нас ждет.

— Мы не знаем, чего он от нас ждет, — сказал Боромир. — Он наверняка следит за всеми дорогами. Тогда Ворота Мории окажутся для нас ловушкой, можно с таким же успехом постучаться в ворота Черного Замка. Морию тоже часто называют Черной.

— Нечего сравнивать Морию с твердыней Саурона, — сказал Гэндальф. — Надо знать, о чем говоришь. Из всех вас только я был в подземельях Черного Властелина, да и то в его старой и самой скромной крепости Дол-Гулдур. Кто хоть раз прошел через ворота Барад-Дура, оттуда не вернется. Разве бы я повел вас в Морию, если бы у меня не было надежды выйти из нее? Конечно, если там орки, это очень опасно. Будем верить, что такого не случится: большинство орков из Мглистых Гор перебиты или рассеяны в Битве Пяти Воинств. Орлы сообщают, что орки снова собираются… Но в Морию они вряд ли успели проникнуть. Зато, возможно, мы встретим здесь гномов. Вдруг в глубокой пещере своих предков жив Балин сын Фундина? По-моему, что бы ни было, надо рискнуть и пойти единственным оставшимся путем, раз других нет!

— Я пойду с тобой этим путем, Гэндальф, — сказал Гимли. — Пойду и увижу дворец Дарина, что бы ни случилось! А ты сможешь найти Ворота, которые давно закрылись?

— Отлично, Гимли! — сказал Гэндальф. — Ты меня вдохновляешь. Мы вместе найдем тайные Ворота и войдем в них. В руинах гномьего государства гномью голову не так легко будет сбить с пути, как эльфийскую, человечью или хоббичью. Я был однажды в Мории и долго искал там Фрайна сына Трора. Я всю ее тогда прошел и вышел живым.

— Я тоже входил однажды в Морию, — сказал Арагорн. — Через Ворота Димрилла. И тоже вышел живым. Но там зло, я второй раз не хочу туда идти.

— Я даже первый раз не хочу, — сказал Пипин.

— И я не хочу, — пробормотал Сэм.

— Понятно, — сказал Гэндальф. — Да кто ж хочет? Но вопрос не в этом. Я спрашиваю: кто пойдет, если я вас туда поведу?

— Я! — с готовностью сказал Гимли.

— Я, — хмуро произнес Арагорн. — Ты пошел за мной на перевал, где мы чуть не погибли в снегу, и ни словом не упрекнул меня за выбор пути. Я пойду с тобой, — но ты получил последнее предупреждение. Думаю я сейчас не о Кольце и не о нас, а о тебе, Гэндальф. Берегись переступать порог Мории!

— Я идти не хочу, — сказал Боромир. — Пойду только, если все решат идти. Что скажут Леголас и невысоклики? Наверное, надо выслушать Несущего Кольцо?

— Я не хочу идти в Морию, — сказал Леголас. Хоббиты молчали. Сэм смотрел на Фродо. Наконец Фродо заговорил:

— Идти в Морию я не хочу, — сказал он. — Но не хочу и отклонять совет Гэндальфа. Прошу вас ничего не решать до утра. Утро вечера мудренее. При свете легче думать, чем в этой холодной темноте. Как воет ветер!

Путники оборвали разговоры и притихли. Ветер свистел в скалах и стучал сучьями, будто кто-то живой выл и плакался вокруг них в пустой ночной тьме.

Вдруг Арагорн вскочил на ноги.

— Ветер воет? — воскликнул он. — Да он воет волчьими голосами! Ворги перешли через горы на запад!

— Разве можно теперь ждать до утра? — сказал Гэндальф. — Все как я думал! За нами охотятся! Если мы доживем до рассвета, кто из вас согласится идти ночами, зная, что волки идут по пятам?

— Как далеко отсюда до Мории? — спросил Боромир.

— Ворота были на юго-западе от Карадраса, отсюда миль пятнадцать по прямой для ворона, миль двадцать по камням для волка, — хмуро ответил Гэндальф.

— Тогда давайте тронемся с рассветом, — сказал Боромир. — Ибо волки за плечами хуже орков за горами.

— Согласен! — сказал Арагорн и проверил меч в ножнах. — Но если воют ворги, значит, рядом орки!

— Лучше бы я послушался Элронда, — шепотом сказал Пин Сэму. — Все равно от меня никакого толку. Мало мне досталось от Бандобраса Бычегласа: от этого воя вся кровь стынет. В жизни так страшно не было.

— У меня давно сердце в пятках, господин Перегрин! — прошептал в ответ Сэм. — Но ведь нас еще не съели, и тут рядом народ бывалый и покрепче нас. Не знаю, что там уготовано старине Гэндальфу, но волкам он уж точно не по зубам!

Чтобы иметь хоть какое-то прикрытие ночью, путники поднялись на верхушку небольшого холма, под которым до сих пор сидели. Там, в неровном кольце валунов, переплелись ветвями несколько старых кривых деревьев. Внутри каменного кольца разожгли костер, ибо от волков темнота и тишина все равно не спасли бы.

Они сидели вокруг костра, пытаясь заснуть, но удалось лишь тревожно подремать совсем недолго. Часовые не сомкнули глаз. Бедный пони Билл дрожал и весь взмок. Волки теперь выли со всех сторон, то ближе, то дальше. В самый глухой час ночи холм окружили горящие глаза. Некоторые звери подошли к самым валунам. Там, где кольцо камней прерывалось, вдруг выросла огромная волчья тень. Волк остановился, злобно уставился на них и коротко взвыл, словно был вожаком и призывал стаю напасть.

Гэндальф встал и сделал шаг вперед, высоко подняв Жезл.

— Слушай, пес Саурона! — закричал он. — Здесь я, Гэндальф! Если хочешь сохранить свою паршивую шкуру, удирай, а шагнешь за камни, станешь жареным от носа до хвоста!

Волк оскалил зубы и прыгнул на них. Раздался звон тетивы, спущенной Леголасом. Волк в прыжке хрипло взвыл и рухнул: эльфийская стрела торчала у него из горла. Тут же все глаза вдруг погасли. Гэндальф и Арагорн выскочили на валуны, но холм был пуст: стая ушла. Тьма, окружавшая их, молчала, даже ветер утих.

Ночь подходила к концу; на западе скатывалась к горизонту убывающая луна, временами прячась за рваные облака. Фродо уже начал подремывать, но вдруг очнулся от дикого воя: по-видимому, большая стая воргов молча окружила холм, а теперь, рыча и завывая, собиралась напасть сразу со всех сторон.

— Бросайте сучья в огонь! — крикнул Гэндальф. — Мечи к бою! Встать спиной к спине!

Новое топливо полетело в костер, пламя взвилось длинными языками, и Фродо в его свете увидел множество серых теней, перемахивающих через валуны, а за ними еще и еще. Арагорн метким выпадом проткнул мечом горло крупного вожака. Боромир широко размахнулся и снес голову другому зверю. Рядом с рыцарями, широко расставив крепкие ноги, стоял Гимли, работая топором. Лук Леголаса пел боевую песню.

Гэндальф словно вырос в колеблющихся отсветах костра и напомнил хоббиту грозную каменную статую древнего Короля на вершине холма. Потом он нагнулся, поднял пылающую ветку и сделал шаг навстречу волкам. Звери с воем отступили. Гэндальф высоко взмахнул Жезлом, Жезл ярко вспыхнул белым огнем, и голос мага прогремел громом:

— Наур ан эдрайт аммэн! Наур дан и нгаурхот!

С треском и гулом ближайшее к магу дерево вспыхнуло ослепительным огненным цветком. Пламя переметнулось на остальные деревья. Над холмом заполыхала огненная корона. Мечи и кинжалы разбрызгивали искры и светились. Последняя стрела Леголаса загорелась в воздухе, но успела поразить в сердце огромного вожака волчьей стаи. Стая обратилась в бегство.

Деревья медленно догорали, пока не превратились в пепел, по которому местами пробегали искры. Над холмом склубилось облако горького дыма и темной тенью унеслось прочь в первом проблеске рассвета. Волки не возвращались.

— Что я вам говорил, господин Пипин? — сказал Сэм, засовывая в ножны мечик. — Не на того эти волки напали, он им не по зубам. Ну и чудо устроил! Чуть мне волосы не спалил!

Когда полностью рассвело, от волков исчезли все следы; ни на холме, ни вокруг него не осталось ни одного трупа. Кроме углей и разбросанных стрел ничто не напоминало о ночной битве. Леголас подобрал и рассмотрел стрелы: все были целы, кроме одной обгоревшей, от которой уцелел один наконечник.

— Я боялся этого, — сказал Гэндальф. — Мы имели дело не просто с волками, рыщущими в поисках пищи. Давайте быстро поедим — и сразу в путь.

В тот день погода снова изменилась, словно по приказу неизвестной силы, которой буран был уже ни к чему, потому что они отступили от перевала. Теперь этой силе нужен был свет, чтобы издали заметить любое передвижение в пустоши. Ветер изменил направление в течение ночи, подул с северо-запада, погнал тучи на юг, а теперь утих. Небо расчистилось, стало высоким и синим. Первые лучи бледного солнца над горами они увидели, когда стояли на холме, готовые к дальнейшему пути.

— У Ворот Мории нам надо оказаться до заката, а то мы можем до них вообще не добраться, — сказал Гэндальф. — Это недалеко, но прямого пути Арагорн не знает, ибо он редко бывал в Дубаине и только однажды подходил к западной Морийской Стене, причем очень давно. Ворота где-то там, — продолжал маг, показывая на юго-восток, где горы обрывались к равнине отвесной стеной, отбрасывая черную тень.

Они с трудом различили вдали туманные очертания голых утесов, а между ними, как бы в середине и выше их — большую серую стену.

— Когда мы спускались с перевала, я повел вас на юг, а не туда, откуда мы начали подъем, как вы могли заметить. Таким образом, расстояние мы на несколько миль сократили, но все равно надо спешить — идемте!

— Кто знает, что лучше, — мрачно заметил Боромир. — Найдешь, что ищешь, или Ворота исчезли бесследно, — похоже, что все против нас. Вероятнее всего, мы окажемся между глухой стеной и волчьей стаей. Веди, Гэндальф!

Гном Гимли шел теперь рядом с магом, сгорая от нетерпения поскорее увидеть Морию. Они вместе повели Отряд в горы, пытаясь выйти на единственную старую дорогу, которая туда была проложена вдоль реки Сираноны, или Привратницы, начинавшейся из родника около Ворот. Но то ли Гэндальф ошибся, то ли местность за последние годы изменилась; он надеялся найти речку всего в нескольких милях южнее того места, где они провели ночь; они прошли гораздо больше, а речки не было.

Время подходило к полудню, а Отряд еще блуждал по неровному плоскогорью, усеянному красными камнями, напрасно пытаясь увидеть блеск воды или услышать ее журчанье. Везде было сухо и уныло. Путники тоже приуныли. В безрадостной пустоши не было ничего живого, ни птиц, ни зверей, ни растений, и путники боялись думать о том, что с ними будет, если их здесь застигнет ночь.

Вдруг Гимли, ушедший вперед, позвал их. Он влез на валун и показывал куда-то вправо. Все бросились к нему и увидели узкое и глубокое пересохшее русло. По бурым, красным и серым камням еле сочилась тонкая струйка грязной воды, а по ближнему берегу вилась дорога, местами разбитая, местами едва заметная и, по-видимому, давно забытая.

— Наконец-то! — воскликнул Гэндальф. — Вот она где, Сиранона-Привратница! Интересно, куда девалась вода? Тут же был быстрый и шумный поток. Но идемте скорей! Надо спешить.

Путешественники устали и сбили ноги, однако упрямо шагали по извилистой неровной дороге. Солнце начало клониться к западу. Пройдя еще несколько миль, путники наспех поели, слегка передохнули и пошли дальше. Перед ними хмурились Мглистые Горы, но дорога теперь проходила по глубокой ложбине, и за высокими гребнями видны были лишь дальние снежные вершины.

Наконец, дорога резко свернула. До сих пор она вела почти на юг, вдоль гор, а теперь направилась к востоку. Сразу после поворота встала впереди невысокая скала, саженей в пять, с неровным, словно растрескавшимся верхом. С нее по широкому, вероятно, искусственно вырубленному, желобу скатывалась, почти капала тонкая струйка воды. Раньше тут, похоже, был водопад.

— Да, здесь все изменилось, — сказал Гэндальф. — Но это то самое место. Вот все, что осталось от Ступенчатого Водопада. Если я не ошибаюсь, рядом с ним в скале были ступени, а главная дорога делает несколько поворотов и выходит наверх севернее. Там долина. Она плоская и тянется до Морийской Стены, Сиранона ее пересекала; и вдоль речки от Ворот до Водопада тоже была дорога. Давайте проверим, что там сейчас делается!

Каменные ступени легко нашлись, и Гимли взбежал по ним первым. Следом поднялись Гэндальф и Фродо. Дальше пути не было. И стало понятно, почему пересохла речка. Солнце заходило, западный край неба горел золотом, а перед ними стояло безмолвное черное озеро, которое не отражало ни неба, ни солнца, ни заката. Сираноне, по-видимому, что-то преградило путь, и она разлилась, затопив долину. За мертвой водой высились огромные отвесные утесы. Никаких ворот в них не было, Фродо не увидел даже трещин. Гладкие стены еще отсвечивали в закатном свете.

— Это Морийская Стена, — сказал Гэндальф, показывая через воду. — Некогда в ней открывались Ворота, которые назывались Эльфийскими, ибо к ним вела та самая дорога из Дубаина, по которой мы пришли. Но здесь пути нет. Переплывать под вечер это мрачное озеро, наверное, никто не захочет. Выглядит оно отвратительно!

— Надо идти в обход с севера, — предложил Гимли. — Поднимемся по главной дороге и посмотрим, куда приведет она. Даже если бы озера не было, мы все равно не подняли бы сюда багаж: Билл по лестнице не полезет.

— Беднягу Билла так или иначе в Морию брать нельзя, — сказал Гэндальф. — Подгорные дороги темны, и на них попадаются узкие места, где ему не протиснуться.

— Несчастный Билл! — воскликнул Фродо. — Я об этом раньше не подумал. А Сэму-горемыке каково? Что он скажет?

— И мне жалко, — сказал Гэндальф. — Бедный Билл был отличным товарищем, у меня сердце разрывается от мысли, что мы его вынуждены бросить. Лучше бы мы сами все несли и вообще не брали животного, а тем более этого, которого так любит Сэм. Но решал не я — я только подозревал, что так может получиться.

День кончился, и высоко в небе над закатом появились холодные звезды, когда Отряд, напрягая последние силы, вышел наверх по склону и оказался у озера. В самой широкой части оно было не шире трех фарлонгов. От того места, где они стояли, до его северного края было около полумили, а сколько оно тянулось на юг, видно не было. Но между водой и скалами, окружавшими долину, они заметили узкую полоску суши. Где-то там, милях в двух от них, должны были находиться Ворота. Туда показывал Гэндальф, туда они и поспешили, но Ворота надо было еще найти.

В северном углу у стены путь им преграждал узкий ручей или заливчик, мокрой лапой тянувшийся к скалам. Вода в нем была зеленая и затхлая. Гимли никто не успел задержать — он шагнул вперед, оказалось мелко, едва по щиколотку. За гномом цепочкой пошли все остальные. Идти было скользко, неровное дно заросло водорослями и покрылось илом. Входя в темную воду, Фродо вздрогнул от омерзения.

Когда шедший последним Сэм вывел пони из заливчика на камни, в озере раздался негромкий булькающий звук и всплеск, словно из воды выпрыгнула рыба. Быстро обернувшись, друзья увидели, как по воде расходятся большие круги и какая-то рябь; потом в центре кругов, довольно далеко от берега, что-то булькнуло, и все стихло. Сумерки сгустились, последние проблески заката закрыли плотные облака.

Гэндальф шел быстро, подгоняя остальных, которые еле за ним поспевали. Они уже дошли до узкой полоски суши между озером и скалами — шириной менее дюжины ярдов, она была вдобавок загромождена камнями и осколками скал. Путники пробирались почти под самой стеной, даже иногда хватались за нее руками, стараясь держаться подальше от черной воды. Пройдя так около мили в южном направлении, они неожиданно увидели деревья. В воде гнили стволы и ветки, остатки давней рощи, а может быть, этими деревьями когда-то была обсажена дорога через долину. Но под самой стеной стояли, словно на страже, два мощных дуба, таких высоких и древних, каких Фродо не только до сих пор не видел, но даже и вообразить не мог. Их могучие корни протягивались от стены к воде. Издали, со ступеней, на фоне громадной стены, они казались кустиками, а здесь высились над головами, как темные молчащие башни с густыми тенями у подножий.

— Ну вот, мы пришли! — воскликнул Гэндальф. — Здесь эльфийская дорога из Дубаина кончается. Дуб был символом жителей этих мест, и они посадили здесь дубы, чтобы отметить границу своих владений; а западные Ворота Мории были вырублены, чтобы поддерживать торговые связи с Владыками Мории. То было счастливое время крепкой дружбы народов Средиземья. Даже гномы и эльфы дружили.

— Эта дружба прервалась не по вине гномов, — сказал Гимли.

— А я что-то не слышал, чтобы эльфы были виноваты, — сказал Леголас.

— А я слышал и то, и другое, — сказал Гэндальф, — и сейчас не буду с вами разбираться, только попрошу вас двоих остаться друзьями и мне помочь. Слышите, эльф и гном? Ворота надо еще найти и открыть, и чем скорее, тем лучше, а то совсем стемнеет! — Потом маг повернулся к остальным и добавил: — Я займусь поисками Ворот, а вы, пожалуйста, приготовьтесь идти в пещеры. Боюсь, что придется здесь распрощаться с нашим славным вьючным пони. Разгрузите его, отложите в сторону теплые вещи — внутри они нам не понадобятся, а оттуда я надеюсь вывести вас на юг, где они тем более не нужны. Распределите между собой все остальное, что нес пони, главным образом провизию и бурдюки с водой.

— Но нельзя же оставлять бедного Билла одного в этом проклятом месте! — воскликнул Сэм, обидевшись и разозлившись. — Господин Гэндальф, я этого не потерплю и точка! Он с нами такой путь прошел, а мы его бросим?!

— Прости, Сэм, — сказал маг. — И пойми. Когда Ворота откроются, ты его в темноту не затащишь, он сам не пойдет. Так что выбирай — или Билл, или твой хозяин!

— Да он со мной за господином Фродо пойдет и в логово дракона! — возразил Сэм. — Это же убийство — оставлять его здесь, где волков полно!

— Надеюсь, что эти волки его не тронут, — сказал Гэндальф, ласково кладя руку Биллу на лоб, и негромко проговорил, обращаясь к пони: — Ты умница, Билл, и в Райвенделе многому научился! Иди, да хранят тебя мои слова. Чутье подскажет тебе дорогу. Ищи места, где есть трава. Постарайся добраться до Дома Элронда или куда сам захочешь.

— Не горюй, Сэм! — добавил маг. — У Билла столько же шансов на спасение, сколько у нас. Может быть, он убежит от волков и доберется домой.

Сэм не ответил. Он грустно стоял возле пони, а Билл, будто понимая, что происходит, вдруг потерся об него мордой и ткнулся губами в ухо. Сэм разрыдался и дрожащими пальцами принялся отвязывать вьюки и швырять их на землю. Остальные сортировали вещи, откладывая в сторону ненужное и деля между собой то, что могло пригодиться.

Когда все было сделано, все стали наблюдать за Гэндальфом, пытаясь понять, чем он занят. Он, похоже, ничего не делал: стоял у стены между двумя дубами, вперив глаза в гладкую поверхность камня, будто надеясь просверлить ее взглядом. Гимли ходил взад-вперед вдоль стены, время от времени постукивая по ней топором. Леголас прижался к камню, словно прислушиваясь.

— Ну вот, мы все готовы, — сказал Мерри. — А где двери? Тут даже их признаков не видно.

— Закрытые гномьи двери не должно быть видно, — сказал Гимли. — Их даже хозяева не откроют, если забыли секрет.

— Да, но секрет этих Ворот предназначался не только для гномов, — вдруг оживился Гэндальф. — Значит, если все осталось, как было, глаза, знающие, что искать, должны найти указания, как их открыть.

Гэндальф подошел к стене вплотную. Самое гладкое место на ней было между дубами, и маг стал водить ладонями по камню, беззвучно шевеля губами. Потом отступил и обратился к спутникам.

— Смотрите! — сказал он. — Вам что-нибудь видно?

Взошедшая луна осветила серую стену; первые мгновения они ничего не видели. Затем там, где прошлись пальцы мага, на стене появились тонкие, как серебряные паутинки, прожилки. Сначала они лишь поблескивали под луной, потом превратились в отчетливый рисунок.

Вверху, там, куда Гэндальф едва дотягивался пальцами, выгнулась арка с прихотливыми эльфийскими рунами.

Содружество кольца

Ниже, где линии местами потрескались, можно было различить молот над наковальней и корону с семью звездами. Арочная надпись опиралась на дубы, ветви которых кончались полумесяцем. Яснее всего выделялась звезда со множеством лучей в центре рисунка.

— Знаки Дарина! — воскликнул Гимли.

— И Дерево — символ эльфов Высокого Рода, — сказал Леголас.

— И Звезда Феанора, — сказал Гэндальф. — Рисунок выполнен Итильдином[4], проступающим только при лунном или звездном свете под пальцами того, кто знает древний язык, давно забытый народами Средиземья. Я сам слышал его так давно, что не сразу вспомнил.

— Что здесь написано? — спросил Фродо, безуспешно пытаясь расшифровать руны на арке. — Я думал, что знаю эльфийские буквы, а эти прочитать не могу.

— Это древнеэльфийский язык, — ответил Гэндальф. — На нем говорили в западном Средиземье в Незапамятные Времена. Но ничего важного в этой надписи нет. «Ворота Дарина Повелителя Мории. Говори друг войди». А внизу мелкими буквами: «Я, Нарви, сработал их. Келебримбор из Дубаина написал руны».

— Что значит: «Говори, друг, войди»? — спросил Мерри.

— Яснее ясного, — ответил Гимли. — «Если ты друг, говори заклинание, двери откроются, и войди».

— Ясно только то, что эти двери, похоже, открывает заклинание, — сказал Гэндальф. — Гномы делают разные двери: одни открываются в определенное время и пропускают только избранных; у других есть замки и ключи, которые срабатывают после заклинания. У этих Ворот замка с ключом нет. Во времена Дарина они не были тайными. Они обычно были распахнуты, в них сидели привратники. А когда их закрывали, достаточно было сказать слово — и они открывались. Во всяком случае, так записано в летописях, правда, Гимли?

— Правда, — ответил гном. — Но это слово забылось. Нарви давно нет на земле, его род угас, его искусство ушло с ним.

— Разве тебе неизвестно это слово, Гэндальф? — удивленно воскликнул Боромир.

— Нет, — ответил маг.

Все огорчились. Только Арагорн, который хорошо знал Гэндальфа, остался спокойным, но молчал.

— Зачем же ты привел нас в это проклятое место? — вскричал Боромир, с содроганием оглядываясь на темную воду. — Ты сказал, что однажды прошел через Гномьи Копи. И не знаешь, как войти?

— На твой первый вопрос, Боромир, я отвечу, что не знаю заклинательного слова — пока! — ответил маг. — Но его мы скоро узнаем. Ты можешь еще спросить, зачем я зря стараюсь и занимаюсь бесполезным делом, — добавил он, сверкнув недобрым взглядом из-под встопорщенных бровей. — А я спрошу тебя: ты что, не веришь мне, Боромир? Или перестал соображать? Я не входил в Морию этим путем. В тот раз я пришел в нее с востока. Если хочешь знать больше, могу сказать тебе, что эти ворота открываются наружу, изнутри их можно открыть, толкнув рукой. Стоя здесь, надо произнести заклинание, иначе они не шевельнутся. Силой нельзя.

— Что же ты собрался делать? — спросил Пин, будто не замечая его сердитых глаз.

— Постучать в Ворота твоей башкой, Перегрин Тук! — ответил Гэндальф. — А если это не поможет и мне дадут отдохнуть от дурацких вопросов, я постараюсь найти заветные слова. Когда-то я знал все открывающие заклинания на всех языках Средиземья, даже на Черной Речи орков. Да я и сейчас помню не меньше сотни. Думаю, что не так уж много их придется пробовать, и не надо звать Гимли, чтобы он произносил свои гномьи слова, которые, кроме гномов, никому не известны. Надпись сделана по-эльфийски, значит, и заклинание должно быть эльфийским.

Маг снова подошел к стене и легко тронул Жезлом серебряную звезду в середине под наковальней.

— Аннон эдхэллен, эдро хай аммэн, Фэннас, ногот рим ласто бет ламмэн! — сказал он тоном приказа. Серебряные линии потускнели, но гладкий серый камень даже не дрогнул.

Много раз маг повторял эти слова, меняя их порядок. Пробовал вставлять другие. Перепробовал одно за другим множество разных заклинаний, говорил то быстрее и громче, то тише и медленнее. Потом стал произносить отдельные эльфийские слова. Ничего не происходило. Немая скала в ночи казалась огромной, в небе зажигались звезды, дул холодный ветер, а Ворота оставались закрытыми.

Маг снова подошел к стене совсем близко, поднял Жезл и уже гневно скомандовал:

— Эдро! Эдро! — и ударил по камню Жезлом.

Он кричал это слово — «Откройся!» — на всех языках, когда-либо звучавших в Средиземье. Никакого результата. Тогда он швырнул Жезл под ноги и молча сел на камень.

В то же мгновение ветер принес издалека волчий вой. Все замерли. Пони задрожал от страха, но Сэм подскочил к нему, что-то зашептал, и Билл притих.

— Не отпускай его пока, — сказал Боромир. — Кажется, он нам еще будет нужен… если нас не найдут волки. Паршивая лужа, все здесь мерзко! — он нагнулся, подобрал большой камень и швырнул подальше в озеро.

Камень шлепнул по воде и исчез, и тотчас же в воде что-то всплеснулось и булькнуло. Оттуда, где упал камень, разошлись большие круги, дойдя до берега.

— Зачем ты это сделал, Боромир? — воскликнул Фродо. — Здесь и так плохо, я боюсь. Волки, темнота, — это, конечно, страшно, но тут что-то другое. Я пруда боюсь. Не баламуть его!

— Убежать бы отсюда! — сказал Мерри.

— Почему Гэндальф не торопится? — сказал Пин.

Гэндальф не обращал на них внимания. Он сидел, опустив голову, то ли в отчаянии, то ли в глубоком раздумье. Снова послышался волчий вой. Круги в озере не пропадали, а росли, вода лизнула берег.

Вдруг маг вскочил на ноги так стремительно, что они испугались. А он хохотал!

— Догадался! — закричал он. — Так и есть! Предельно просто, просто до абсурда, как любая разгаданная загадка!

Он поднял Жезл, встал перед стеной и уверенно и четко произнес:

— Мэллон!

Звезда ярко вспыхнула и погасла. А в стене, на том месте, где до сих пор не было ни трещинки, обозначились большие Ворота, медленно разделились посредине и открылись наружу, дюйм за дюймом, так что их створки, описав полукруг, прилегли к стене. В темном проеме была смутно видна лестница вверх. Но за первыми крутыми ее ступенями начиналась темнота чернее ночи. Все замерли с широко открытыми от удивления глазами.

— Я в самом деле ошибся, — сказал Гэндальф. — И Гимли тоже. Из всех вас один Мерри чуть не навел на правильный путь. Заклинательное слово написано на воротах — оно все время там было! Вот как надо было перевести: «Говори «Друг» — и войди». Следовало произнести слово «Друг» по-эльфийски. Так просто. Слишком просто для ученого в наши дни, когда все запуталось. Раньше было понятнее и счастливее. Теперь идем внутрь!

Маг вошел в Ворота первым и поставил ногу на нижнюю ступеньку, — но тут произошло сразу несколько событий. Что-то схватило Фродо за лодыжку, он закричал и упал. Пони Билл дико заржал от страха, рванулся и ускакал вдоль озера в ночную темноту. Сэм кинулся было за ним, но, услышав крик Фродо, с плачем и проклятиями вернулся его выручать. Остальные оглянулись и увидели, что вода в озере кипит, словно с южной стороны к берегу подплывает множество змей.

На камни из воды протянулось длинное извивающееся бледно-зеленое щупальце, покрытое светящейся слизью. На конце его были пальцы, ими оно и схватило Фродо за ногу, а теперь тащило в воду. Сэм упал на колени, выхватил мечик и рубил им щупальце.

Щупальце отпустило Фродо, и Сэм стал тянуть хозяина от воды, громко зовя на помощь. Двадцать новых щупалец уже ползли на берег, с них стекала темная вода. Озеро бурлило, в воздухе распространилось ужасное зловоние.

— Все в Ворота! На лестницу! Быстро! — закричал Гэндальф, одним прыжком возвращаясь к входу. У остальных ноги словно приросли к земле от ужаса (у всех, кроме Сэма), и магу пришлось буквально втаскивать и вталкивать их на лестницу.

Они едва успели. Сэм с Фродо поднялись всего на несколько ступенек, и Гэндальф снова поставил ногу на нижнюю, когда жадные щупальца дотянулись через узкую полоску суши до Ворот и начали ощупывать каменную стену и створки. Одно, извиваясь, ползло через порог, оставляя следы блестящей слизи. Гэндальф задержался на последней ступеньке. Может быть, он думал о том, каким заклинанием закрыть Ворота изнутри, но в этом уже не было необходимости. Скользкие пальцы со страшной силой вцепились в них снаружи, рванули, и Ворота захлопнулись. Раскатилось гулкое эхо, наступила полная темнота. Снаружи глухо доносились хлесткие удары по мощному камню.

Сэм, цепляясь за Фродо, без сил опустился на ступени.

— Бедный мой Билл! — сдавленно проговорил он. — Несчастная лошадка! И волки там, и змеи! Это для него уже слишком. А мне пришлось выбирать, господин Фродо. Я должен идти с вами, хозяин.

Они услышали, как Гэндальф отошел от лестницы к Воротам и ударил по ним Жезлом. Лестница задрожала, Ворота загудели, но остались закрытыми.

— Вот так, — сказал Гэндальф. — Назад дороги нет. Выйти отсюда теперь можно только сквозь горы. Боюсь, что эти твари, судя по грохоту, навалили там камней, вырвали деревья и швырнули поперек ворот. Жаль. Деревья были красивы и простояли тут не один век.

— Я почувствовал, что здесь Ужас, когда вступил в воду, — сказал Фродо. — Кто это был? Он один или их много?

— Не знаю, — ответил Гэндальф. — Но этими руками явно управляла одна воля. Кто-то выполз — или был выгнан — из неизведанных горных глубин. Там, в черных водах, у корней мира, живут существа гораздо древнее и отвратительней, чем орки.

Маг не произнес вслух, что тот, кто обитал в озере, из всего Отряда выбрал и схватил именно Фродо.

— У корней мира! — пробормотал почти одними губами Боромир, но эхо усилило его голос до хриплого шепота, так что все услышали. — Как раз туда мы идем, а я был против. Кто нас поведет в такой темноте?

— Я! — сказал Гэндальф. — И рядом со мной пойдет Гимли. Следите за Жезлом!

Поднимаясь впереди всех по большой лестнице, маг высоко держал Жезл, конец которого светился слабой звездочкой. Лестница была совершенно целой, с гладкими широкими и плоскими ступенями. Они насчитали двести ступеней, после чего попали в сводчатый коридор с ровным полом.

— Давайте здесь сядем, отдохнем и поедим! — сказал Фродо.

Он начал понемногу отходить от пережитого ужаса и вдруг почувствовал, что страшно голоден. — Вряд ли мы найдем внутри столовую, а на ступеньках удобно.

Предложение всем понравилось, и они сели на верхние ступеньки, почти не видя друг друга в темноте. После еды Гэндальф в третий раз дал каждому отхлебнуть райвенделского питья.

— Боюсь, что здравура надолго не хватит, но сейчас нам всем надо прийти в себя после пережитого страха, — сказал маг. — Наверное, мы его весь выпьем еще до того, как выберемся отсюда. Но, может быть, нам повезет. Особенно берегите воду. В Мории много родников и колодцев, но лучше их не трогать. Может быть, бурдюки и фляги не удастся пополнить до самой Долины Димрилла.

— А долго мы будем туда добираться? — спросил Фродо.

— Не знаю, — ответил маг. — Точно сказать не могу. Это зависит от многого. Если мы не собьемся с пути и нигде не задержимся, то на все понадобится три или четыре перехода. По прямой от Западных до Восточных Ворот миль сорок. Но прямых дорог тут нет.

Отдыхали совсем недолго. Потом двинулись дальше. Всем хотелось пройти Морию как можно скорее, и они решили, что будут идти, пока могут, еще несколько часов, хотя очень устали. Гэндальф по-прежнему шел впереди, держа в левой руке мерцающий Жезл, слабо освещавший коридор на шаг вперед, а в правой — меч Гламдринг. За магом шел Гимли, сверкая в темноте глазами каждый раз, как поворачивал голову, а за гномом — Фродо с обнаженным Жалом. Клинки Жала и Гламдринга не светились, и это было некоторым утешением, ибо мечи, выкованные эльфами-кузнецами в Предначальную Эпоху, загорались холодным светом, когда близко были орки.

За Фродо шел Сэм, за ним — Леголас, юные хоббиты и Боромир. Позади всех, хмуро и сосредоточенно, молча шагал Арагорн.

Коридор несколько раз повернул, потом начал понижаться. Шли вниз они довольно долго. Потом пол под ногами выровнялся, и их стали донимать жара и духота, но воздух в пещере был чистым, а временами они чувствовали на щеках движение более прохладного воздуха: по-видимому, в стенах были отдушины, попадались они довольно часто. В слабом свете Жезла мага Фродо замечал арки, боковые переходы, лестницы, ведущие то вверх, то вниз. Поворотов и развилок было столько, что хоббит не мог понять, как в них можно не заблудиться.

Гимли мало чем помогал Гэндальфу — разве что упрямой уверенностью. Во всяком случае, темнота сама по себе его не давила, как остальных. Маг часто советовался с ним у сомнительных развилок, но окончательное направление всегда выбирал сам. Пещеры Мории были настолько велики и запутанны, что удержать их план в голове было не под силу даже Гимли сыну Глоина из племени Подгорных гномов. Гэндальфу давние воспоминания о единственном переходе по ним мало помогали, но он знал, куда идет, и безошибочное чутье выводило его из запутанных переходов. Впереди была цель и, пока к ней был путь, он шел по нему и вел других.

— Не бойтесь! — произнес Арагорн, когда Гэндальф и Гимли на одном из поворотов сделали остановку дольше обычной и стояли, перешептываясь, а остальные сгрудились позади в беспокойном ожидании. — Не надо бояться! Я не раз путешествовал с ним вместе, правда, ни разу не было так темно; а в Райвенделе рассказывали о его подвигах, подобных которым мне не приходилось видеть. Пока есть хоть какая-то тропа, он не заблудится. Сюда он нас привел через все ужасы и отсюда выведет, чего бы ему это ни стоило. В темноте он находит дорогу домой лучше, чем коты Королевы Берутиэль.

С проводником Отряду, безусловно, повезло. Им даже не из чего было сделать факелы, в отчаянном бегстве через Ворота многое, в том числе топливо, было оставлено снаружи, — а совсем без света им бы очень скоро плохо пришлось. В подземельях переходы все время разветвлялись, но кроме этого часто попадались провалы, шахты и глубокие колодцы с гулким эхом; в стенах и полах было много трещин, через самую широкую из них, локтей семь в ширину, Пин никак не хотел прыгать. Из ее глубины вдобавок доносились шум и плеск, словно там поворачивалось большое мельничное колесо.

— Веревка! — пробормотал тогда Сэм. — Я же знал, что если я ее забуду, она обязательно понадобится!

Опасные участки встречались все чаще и сильно замедляли их продвижение. Казалось, бесконечный коридор ведет их к корням Горы. Они уже чуть не падали от усталости, но боялись даже подумать об остановке на отдых. У Фродо после спасения от страшилища, а особенно после еды и глотка эльфийского напитка, сначала поднялось настроение, но теперь его снова одолело глубокое беспокойство, переходящее в страх. Рану, нанесенную страшным кинжалом, ему в Райвенделе залечили, но она оставила след в его душе. Его чувства обострились, и он стал замечать то, что другие не видели. Первое, что он заметил, была новая способность лучше различать предметы в темноте (в этом он теперь уступал, пожалуй, только Гэндальфу) и предчувствовать опасности. Кроме того, он нес Кольцо, которое висело на цепочке у него за пазухой и временами казалось очень тяжелым. Фродо ощущал присутствие злой силы впереди и сзади, но ничего никому не говорил, а только крепче сжимал рукоять Жала и покорно передвигал ноги, чтобы не отставать.

Друзья, шедшие позади него, тоже почти все время молчали, лишь изредка перебрасывались парой слов прерывистым шепотом. В тишине раздавались только глухой стук тяжелых сапог Гимли и Боромира; легкие, почти бесшумные шаги Леголаса; тихий шорох хоббичьих подошв и твердая размеренная поступь Арагорна. Больше они в черном безмолвии ничего не слышали, разве что иногда отдаленное журчание воды. Но Фродо различал еще один непонятный шум. Может быть, ему это только казалось, но уже не в первый раз — словно осторожные шаги босых ног. Они не становились ни громче, ни тише, ни ясней — Фродо слышал их, когда они шли, но это не было эхо: когда Отряд останавливался, странные «шаги» какое-то время продолжали звучать сами по себе, потом замирали, и наступала тишина.

В Морийские Копи Отряд вошел, когда уже стемнело. Несколько часов Гэндальф вел их почти без остановки. И вот первое серьезное препятствие: темная арка, которая открывала сразу три коридора. Все три вели в одном направлении, на восток; но левый шел вниз, правый вверх, а средний — горизонтально, при этом он был ровным и гладким, но очень узким.

— Этого места я совсем не помню! — произнес Гэндальф, неуверенно останавливаясь у арки.

Он поднял Жезл в надежде найти какие-нибудь знаки или надпись, которые помогли бы выбрать правильное направление, но ничего не обнаружил.

— Сейчас я слишком устал, чтобы правильно решить, — сказал он, покачав головой. — Да и вы, я думаю, утомлены не меньше меня, а может, и больше. Давайте проведем здесь остаток ночи. Что, непонятно? Тут всегда мрак и ночь; но там, наверху, Луна сейчас пробирается к западу и полночь миновала.

— Бедняга Билл! — вздохнул Сэм. — Где он теперь? Так хочется верить, что его не растерзали волки.

Левее большой арки они увидели каменную дверь, закрытую лишь наполовину. Гэндальф легко толкнул ее рукой, дверь отворилась. За ней, похоже, было обширное помещение, выдолбленное в скале.

— Стоять! — крикнул Гэндальф, заметив, что Мерри с Пином кинулись туда, обрадованные, что нашли место, где можно отдохнуть спокойнее, чем в открытом коридоре. — Стоять! Вы же не знаете, что там. Первым войду я.

Маг осторожно пошел вперед, остальные за ним.

— Смотрите! — сказал он, показывая Жезлом на большую круглую дыру, черневшую посредине. Рядом валялись ржавые разорванные цепи, концы которых были опущены в дыру, и куски разбитой каменной плиты.

— Один из вас уже летел бы вниз и удивлялся, долго ли еще до дна! — повернулся Арагорн к Мерри. — Если есть опытный проводник, он всегда должен идти первым.

— Похоже, что здесь была караульная, чтобы наблюдать за теми тремя коридорами, — сказал Гимли. — А это колодец, из него караульные брали воду. Он закрывался каменной крышкой. Теперь она разбита. Надо быть осторожней в темноте.

Пипина колодец странно притягивал. Пока остальные разворачивали одеяла и стелили постели под стеной, как можно дальше от колодца, он подполз к его краю и заглянул внутрь. Его словно ударила в лицо струя холодного воздуха из невидимой глубины. Потом, будто кто-то его подталкивал, он нашарил на полу камень, подержал над колодцем и разжал руку. Тихо. Он стал считать удары собственного сердца и потерял им счет, пока услышал далекий отчетливый всплеск, усиленный и повторенный в гулком колодце.

— Что это? — встревожено воскликнул Гэндальф.

Признание Пина его немного успокоило, но Пин почувствовал, что маг зол, и видел, как его глаза в темноте метали молнии.

— Бестолковый Тук! — возмущался он. — Ты не на хоббичьем пикнике, а в серьезном походе! В следующий раз прыгай сам в колодец, чтобы не быть помехой остальным! А сейчас сиди тихо!

Несколько минут ничего не было слышно; но потом из глубины донесся слабый стук: том-там, там-том. Стук оборвался, эхо смолкло, и снова началось: там-там-там. Словно сигналы. Все встревожились. Но это продолжалось недолго. Стуки прекратились, все опять стихло.

— Стучали молотки, или я в этом ничего не понимаю, — произнес Гимли.

— Да, похоже, — сказал Гэндальф. — И мне это совсем не нравится. Может быть, дурацкий камешек Пипина не имеет к этому никакого отношения, а может быть, что вполне вероятно, он растревожил то, чему лучше молчать. Пожалуйста, больше ничего подобного не делайте! Будем надеяться, что еще сможем спокойно отдохнуть. Выставим часового. Твоя первая стража, Пипин. В награду за глупость, — проворчал маг, заворачиваясь в одеяло.

Несчастный Пин в кромешной темноте уселся под дверью. Ему ничего не было видно, но он все время оглядывался, боясь, что из колодца что-нибудь выползет. Ему очень хотелось закрыть дыру, хотя бы одеялом, но он боялся двигаться и боялся подходить к ней снова, хотя Гэндальф, кажется, заснул…

Но Гэндальф не спал, хотя лежал очень тихо. Он ушел в свои мысли и изо всех сил напрягал память, пытаясь восстановить все вехи своего давнего путешествия по Мории и сообразить, куда теперь идти. Один неверный поворот мог оказаться гибельным. Через час он встал и подошел к Пину.

— Иди в уголок и поспи, малыш, — сказал он вдруг ласково. — Ты, наверное, хочешь спать. Я никак не засну, так что могу и покараулить.

— Кажется, я понял, что со мной, — пробормотал он, усаживаясь у двери. — Надо покурить. Я не вынимал трубку с того самого утра перед снежной бурей.

Последнее, что видел Пин, засыпая, был сидевший с опущенными плечами маг, который заслонял ладонями огниво, — огонек трубки на мгновение осветил узловатые пальцы, острый нос и облачко дыма.

Утром Гэндальф их разбудил. Он один просидел в карауле около шести часов и дал отдохнуть всем остальным.

— Сидя на часах, я принял решение, — сказал маг. — Средний коридор мне не нравится по виду. В левом коридоре мне не нравится запах — там внизу плохой воздух — или я плохой проводник. Пойдем в правый коридор. Нам уже пора снова подыматься вверх.

Восемь часов в темноте лишь с двумя короткими привалами Отряд шел вперед. Они не встретили ничего опасного и ничего не услышали. Слабый светляк магического Жезла, словно блуждающий огонек, все время был впереди. Насколько можно было судить, коридор шел вверх широкими кругами и сам становился все выше и шире. Пол в нем был ровный, без ям и трещин, не было в нем ни боковых отверстий, ни переходов. Очевидно, они попали на главную дорогу и двигались теперь значительно быстрее, чем вчера.

Так они прошли миль пятнадцать по прямой, а ногами перемеряли, наверное, все двадцать или даже больше. По мере того как поднимался вверх коридор, у Фродо слегка поднималось настроение; но подавленность еще оставалась, и он по-прежнему изредка слышал — или думал, что слышит, — позади Отряда, не в такт с шагами друзей, осторожные шаги босых ног: звук, который не был эхом.

Друзья шли до тех пор, пока могли идти хоббиты. Потом стали думать, где бы остановиться на ночлег, — и вдруг стена коридора словно исчезла. По-видимому, они вошли в большое пустое помещение, не заметив входной арки. В спину им из коридора веяло теплом, а темнота впереди дохнула холодом. Они остановились и собрались вокруг мага.

Похоже, что Гэндальф был доволен.

— Значит, я правильно выбрал дорогу, — сказал он. — Наконец мы подходим к жилым пещерам, и если я не ошибаюсь, мы сейчас уже недалеко от Восточных Ворот и Ступеней Димрилла, только значительно выше их. Судя по тому, какой здесь воздух, зал должен быть велик. Попробую рискнуть и зажечь настоящий свет.

Он поднял Жезл, и на мгновение яркая вспышка, как молния, прогнала черные тени. Путники успели рассмотреть высокий потолок, опирающийся на мощные каменные колонны. Зал был огромен. Его черные полированные стены, отразившие вспышку, блестели, как стеклянные. Из зала было еще три выхода под темными арками: один прямо на восток (напротив того, которым они вошли), два других — на юг и север. Их едва успели разглядеть: Жезл погас.

— Это все, что я пока могу себе позволить, — сказал Гэндальф. — В восточном склоне горы были когда-то прорублены большие отдушины, и из них свет попадал в жилые пещеры по прямым глубоким каналам. Кажется, мы как раз до них дошли, но сейчас ночь, до утра мы ничего не увидим. Если я прав, то завтра утром нам не придется вставать в темноте. А пока лучше здесь отдохнуть, если удастся. До сих пор нам везло, большая часть темной дороги уже преодолена… Но Морию мы еще не прошли, до Восточных Ворот в мир осталось порядочно.

Ночь путники провели, тесно прижавшись друг к другу, в углу пещерного зала, где было чуть теплее, чем посредине, но все равно холодно; из восточной арки в зал врывались холодные сквозняки. Вокруг них была темнота и пустота, их угнетала громадность высеченного в горе лабиринта, им было одиноко и казалось, что бесконечные черные коридоры и лестницы никогда не кончатся. Самые мрачные слухи, попав в больное воображение, не вызвали бы в нем более удивительной и ужасной картины Мории, чем она сама.

— Здесь, должно быть, когда-то работала уйма гномов, — сказал Сэм. — Трудились как пчелы полтыщи лет, пока все это сделали, — и в такой скале! Зачем? Неужели они жили в этих темных норах?

— Это не норы, — оскорбился гном. — Это великое государство, Гномьи Копи, город Мория! Здесь не было тьмы и страха: свет и роскошь, великолепие подземных залов Мории были известны во всем Средиземье. Такой она осталась в наших песнях.

Гимли вскочил и не то заговорил, не то запел в темноте гортанным голосом, а гулкое пещерное эхо вторило ему:

     Луна была еще без пятен,      Был молод мир зеленых скал,      И не было простых понятий,      Таких, как «камень» и «металл»,      Когда в прадавнем юном мире      Гном Дарин встал и шел один,      И с каждым шагом мир все шире      Распахивался перед ним.      Он называл пещеры, камни,      Пил из неназванных ручьев      И видел в озере Зеркальном      Отображение свое.      Кольцом вокруг чела сияла      Корона отраженных звезд,      И удивился гном сначала,      Но все, что Озеро сказало,      Потом пророчески сбылось.      Он Королем воссел на троне —      Могучий горный Властелин,      Один из тех, на чьей короне      Держался древний Гондолин.      Еще задолго до паденья      Земных великих королей      Гном Дарин расширял владенья      В горах, у самых их корней.      Сидел он, как поют сказанья,      В величественном и большом      Многоколонном тронном зале,      Где свет алмазы рассыпали      Под золоченым потолком.      Не зная, что такое праздность,      Его народ руду копал,      Искал бериллы и алмазы,      Опал и жемчуг добывал;      Плелись кольчуги, гнулись луки,      По наковальне молот бил,      Резец писал, топор рубил —      Творили чудо гномьи руки.      На арфах так могли играть,      Что разговаривали струны,      А на изделиях писать      Умели колдовские руны.      Но ныне музыка молчит.      Мир посерел, остыли горны,      Стареют горы и лежит      Глухая Тень в стране подгорной.      В пещерах Казад-Дума мрак,      Под тяжким камнем Дарин спит там,      И Копи Мории закрыты,      Но стережет их тайный знак,      А в черной глади Келед-Зарам      Корона из алмазных звёзд      Ждет часа, чтоб проснулся Дарин      И снова гномий род вознес.

— Вот это мне нравится! — сказал Сэм. — Я бы с удовольствием такое выучил… «В Пещерах Казад-Дума мрак!..» Если подумать про все эти лампы, здешняя темень кажется еще темней. А кучи золота и алмазов здесь до сих пор лежат?

Гимли не ответил. Спев балладу, он больше говорить не желал.

— Кучи драгоценностей? — сказал Гэндальф. — Нет. Орки часто грабили Морию. В верхних залах вообще ничего не осталось. И с тех пор, как гномы ушли, никто не отваживается спускаться в нижние шахты, в сокровищницы и кладовые: часть их затоплена водой, а другие окутаны тенью страха…

— Тогда зачем гномы хотят вернуться в Морию? — спросил Сэм.

— За мифрилом, — ответил Гэндальф. — Золото и алмазы были любимыми игрушками гномов, железо — их подсобным материалом. Все это здесь добывалось, особенно железо; ради этого не стоило вести такие гигантские работы — легче было бы доставлять из других мест. А вот истинное серебро, по-эльфийски мифрил, можно было найти только в Мории. Поэтому его иногда зовут Морийским серебром. Гномы называют его по-своему, но никому не говорят, как. Мифрил и прежде стоил в десять раз дороже золота, а сейчас ему цены нет, ибо на земле Средиземья его почти не осталось. Копать здесь все боятся, даже орки. Рудные жилы истинного серебра идут к северу, в сторону Карадраса, и залегают на огромной глубине. Гномы не разглашают своих тайн, но известно, что для них мифрил был источником величайшего богатства и величайших бед. Они пожадничали и проникли слишком глубоко в землю, потревожив Ужас, от которого бежали, Великое Лихо Дарина. Потом орки захватили почти весь мифрил, добытый гномами из недр, и заплатили им дань Саурону, который жадно за ним охотится.

Мифрил!.. Предмет вожделения всех народов Средиземья! Его можно чеканить, как медь, полировать до стеклянного блеска; гномы выплавляли из него металл легкий и удивительно твердый, как закаленная сталь. По красоте он был похож на серебро, но мифрил не тускнеет и не покрывается патиной. Эльфы всегда любили мифрил. Итильдин, которым сделана надпись на Воротах, чудесно врезан в камень также Морийским серебром — мифрилом. У Бильбо, кстати, была мифриловая кольчуга — подарок Торина. Интересно, куда она девалась? Наверное, собирает пыль в «Доме Сдачи» в Мичел Делвинге…

— Что?! — воскликнул молчавший до сих пор Гимли. — Кольчуга из Морийского серебра? Это королевский подарок!

— Да, — сказал Гэндальф. — Я не говорил ему, но она стоит дороже, чем его Хоббитшир со всем, что в нем есть.

Фродо ничего не сказал, но просунул руку под куртку и потрогал кольчужные колечки. Он был ошеломлен. Носить на себе ценность, равную стоимостью целому Хоббитширу! Знал ли Бильбо, что подарил? Несомненно. Да, это был королевский подарок. Фродо мысленно покинул темные Копи и перенесся в Райвендел к Бильбо и в Торбу-на-Круче в те дни, когда Бильбо еще жил там. И так ему захотелось вернуться, подстригать лужайки и бродить по полям среди цветов, чтобы никогда не знать про Морию, про мифрил, — и главное, про Кольцо!

Разговоры умолкли. Тишина была полной. Один за другим все уснули, и Фродо остался часовым. В невидимые во мраке двери из темных глубин, словно чье-то зловредное дыхание, проникал страх и сжимал его сердце. Руки у хоббита похолодели, на лбу выступил холодный пот. Он весь превратился в слух и два часа тщетно прислушивался, не в состоянии делать ничего другого. Но ничего не услышал — даже шагов босых ног.

Его стража кончалась, когда ему вдруг показалось, что там, где был западный коридор, засветились два слабых огонька, как глаза. Он вздрогнул, потряс головой, всмотрелся — ничего. «Наверное, я начал засыпать в карауле, — подумал он. — Чуть-чуть сон не увидел». Он встал, принялся тереть глаза и опять смотреть в темноту. Так его и застал пришедший на смену Леголас.

Фродо пошел под стену, лег и почти сразу в самом деле заснул, но во сне ему казалось, что этот сон он уже видел, а сейчас смотрит продолжение — кто-то шепчется, и два бледных огонька медленно приближаются, все ближе… Он проснулся: из отдушины над восточной аркой прямо на его лицо падал неяркий свет, северная арка тоже слабо освещалась, а рядом с ним тихо разговаривали друзья.

Фродо приподнялся и сел.

— Доброе утро! — сказал Гэндальф. — Ибо наконец-то в самом деле утро. Как видите, я был прав. Мы уже в восточной части Мории. До конца дня надо найти Главные Ворота, выйти в Долину Димрилла и увидеть Зеркальное Озеро.

— Вот когда я порадуюсь, — сказал Гимли. — Теперь я видел великую Морию, но она стала темна и страшна, и мы не обнаружили следов моих соплеменников. Будто бы Балин не приходил сюда.

После завтрака Гэндальф решил немедленно продолжать путь.

— Мы все устали, — говорил он. — Но лучше отдохнем, когда выйдем отсюда. Наверное, никому не хочется оставаться в Мории еще одну ночь.

— Конечно, нет! — сказал Боромир. — Куда пойдем? Вон в ту восточную арку?

— Возможно, — ответил Гэндальф. — Но я еще не могу сказать точно, где мы. Догадываюсь, что если мы шли в нужную сторону, значит, находимся выше и севернее Главных Ворот. Однако найти к ним прямую дорогу может оказаться труднее, чем нам хочется. Может быть, надо идти именно в восточную арку, — давайте сначала осмотримся. Идемте к свету, посмотрим, откуда он проникает в северные двери, — если за ними есть окно, оно нам поможет. Хотя, возможно, там только световая отдушина.

Пройдя за магом под северную арку, они попали в широкий коридор. Чем дальше, тем света становилось больше. Вскоре они увидели, что он проникает в коридор из двери в его правой стене. Каменная дверь была полуоткрыта, перед ней было что-то вроде высокого тамбура с плоским потолком.

Под нажимом дверь повернулась на петлях — за ней оказался большой квадратный зал. Он был освещен довольно слабо, но путникам, долго пробывшим в полной темноте, показалось, что в нем ослепительно светло, и они зажмурились, войдя.

На полу лежал толстый слой слежавшейся пыли, они приподнимали его подошвами, спотыкаясь о какие-то предметы и наступая на осколки. Свет шел из широкой отдушины в противоположной входу восточной стене. Отдушина была пробита в камне слегка наискось, и через нее даже виднелся лоскутик голубого неба. Луч света падал прямо на белую плиту в середине зала, лежавшую на прямоугольном камне около двух локтей высотой.

— Похоже на гробницу, — тихо проговорил Фродо и склонился над плитой, чтобы лучше ее рассмотреть.

Им овладело странное нехорошее предчувствие. Гэндальф быстро подошел к плите и тоже нагнулся. На ней были четко вырезаны руны:

Содружество кольца

— Это Руны Даэрона, ими пользовались в древней Мории, — сказал Гэндальф. — Надпись сделана на языке гномов и людей: «Балин Сын Фундина Повелитель Мории».

— Значит, он умер, — сказал Фродо. — Я боялся, что так и было.

Гимли закрыл лицо капюшоном.

Глава пятая. МОСТ В КАЗАД-ДУМЕ.

Весь Отряд в полном молчании встал у могилы Балина. Фродо думал про Бильбо, его долгую дружбу с гномом и приезд Балина в Хоббитшир. Здесь, в пыльном подземном зале, казалось, что все это было тысячу лет назад в другом мире…

Наконец, они словно очнулись, подняли глаза и разошлись по залу, пытаясь найти хоть что-нибудь, что говорило о судьбе Балина и его спутников. В конце зала под отдушиной была еще одна дверь, поменьше.

Теперь они разглядели, что около обеих дверей в пыли валялись кости, сломанные мечи и топоры, разбитые щиты и шлемы. Рядом с прямыми мечами лежали кривые орчьи ятаганы с воронеными клинками. А в стенах зала было вырублено множество ниш, в которых стояли деревянные сундуки, окованные железом. Все было разорено, сундуки разбиты. Но возле сбитой крышки одного из них лежала полуистлевшая книга, разорванная и частью обгоревшая, истыканная стрелами, порубленная мечами и настолько запятнанная грязью и кровью, что вряд ли ее можно было читать. Как ни осторожно поднял ее маг, она в его руках распалась на отдельные ломкие листы. Гэндальф бережно сложил их на могиле Балина и некоторое время молча разглядывал. Фродо и Гимли смотрели, как он с трепетом перекладывает страницы, жадно вникая в остатки записей, сделанных разными почерками и, по-видимому, в разное время. В основном, тут были руны Мории и Дейла, но попадалась и эльфийская вязь.

Наконец, Гэндальф поднял голову.

— По-видимому, здесь записана судьба дружины Балина, — сказал он. — Это летопись его Похода. Я понял, что записи были начаты тридцать лет назад, когда гномы пришли в Долину Димрилла. Страницы пронумерованы. По-моему, тут обозначены годы от начала Похода. На верхней странице стоит «1/3», то есть «год первый страница третья», а двух первых листов не хватает. Послушайте!

«Мы отогнали орков от главных ворот и из кара…» слово стерлось, край обгорел, должно быть «Караульни». «Мы убили многих, когда светило солнце. Флоин был убит стрелой. Он убил велико…» дальше неразборчиво, а потом: «…Флоина в траве у озера». Следующие две строчки я не могу понять. Дальше: «…отбили двадцать первый зал в северном крыле. В нем можно жить. Здесь…» снова неясно, потом слово «отдушина». И наконец, «…Балин сел в зале Мазарбул…».

— Это значит, «в Летописном Зале», — сказал Гимли. — Наверное, в том самом, где мы сейчас стоим.

— Потом пошли листы, которые прочитать совсем нельзя, — продолжал Гэндальф. — Я разобрал отдельные слова: «золото»… «топор Дарина»… и «шлем». И еще «Балин теперь Повелитель Мории». По-видимому, это конец главы. Потом нарисованы звездочки, начинается следующая повесть. Можно разобрать: «Мы нашли истинное серебро». Потом вижу слова: «…хорошо выковано…» дальше что-то еще… понял! «Мифрил!» и в предпоследней строке: «…Оин… искать верхнюю оружейню на третьем нижнем ярусе…» опять пятно крови… «идти на запад…» и после дыры: «к воротам Дубаина».

Гэндальф замолчал и перевернул несколько страниц.

— Эти страницы очень неразборчиво написаны, наверное, в спешке, и сильно попорчены: при таком освещении не прочтешь, — сказал он. — А потом многих листов не хватает, потому что пошли обозначения страниц с цифрой «5» — «пятый год пребывания в Мории». Постойте… Нет, ничего не разберу. Слишком много пятен. Может быть, когда выйдем на солнце… Ага, вот уже что-то: крупный четкий почерк, и буквы эльфийские.

— Должно быть, Ори писал, — сказал Гимли, глядя в книгу из-под руки Гэндальфа. — Он очень быстро и красиво писал и часто пользовался эльфийским алфавитом.

— Боюсь, что невеселые записи сделал он своим красивым почерком, — сказал маг. — Первое ясное слово здесь «скорбь», конец строки не читается, за исключением обрывка «…чера». Наверное, «вчера», ибо за этим следует «десятого ноября Владыка Мории Балин пал в долине Димрилла. Он пошел один к озеру Зеркальному. Орк застрелил его из-за камня. Мы убили того орка, но много врагов… с востока по Серебрянке…» Дальше настолько выцвело, что я почти ничего не понимаю. Кажется, написано: «…мы заперли ворота…» и «удержали бы долго, если…», потом «ужасный» и «выдержать». Несчастный Балин! Его владычество длилось неполных пять лет. Хотелось бы знать, что произошло потом. Но нам не хватит времени разбирать все записи. Посмотрим самую последнюю страницу.

Маг сделал паузу, потом вздохнул и продолжал:

— Печальная летопись. Боюсь, что все они погибли страшной смертью. Слушайте! «…Мы не можем выйти из пещер. Мы не можем выйти. Они захватили мост и второй зал. Там пали Лони, Фрар и Нали». Четыре строчки совсем расплылись, потом: «…ушли пять дней назад…» Последние строки: «Вода подступает к западным воротам. Страж глубин схватил Оина. Мы не можем выбраться. Скоро конец…» и еще: «…барабаны… барабаны из бездны». Этого я не понимаю. Самые последние слова нацарапаны эльфийской скорописью: «Они приближаются». Больше ничего нет.

Маг замолчал и задумался.

Вдруг каждый из них с ужасом понял, что находится в страшном месте.

— «Мы не можем выбраться», — прошептал Гимли. — Нам еще повезло, что вода в пруду немного отступила от стены, и что Страж Глубин спал в южном затоне.

Гэндальф поднял голову и огляделся.

— Наверное, они вели последний бой у обоих Ворот, — сказал он. — Но к тому времени их оставалось совсем мало, и они погибли. Так закончилась попытка овладеть Морией. Героическое безрассудство! Время для этого еще не пришло. А нам теперь придется проститься с Балином сыном Фундина. Он останется лежать в пещерах своих предков. Книгу из Мазарбула мы возьмем с собой, потом прочитаем. Возьми ее, Гимли, и если сможешь, передашь Даину. Она заинтересует его, хотя очень опечалит. Идемте. Утро кончилось.

— Куда теперь пойдем? — спросил Боромир.

— Сначала назад в Большой Зал, — ответил Гэндальф. — Но мы не зря здесь побывали. Теперь я знаю, где мы: в Зале Мазарбул, как подтвердил Гимли; а Большой Зал — это тот самый Двадцать Первый в северном крыле. Значит, идти отсюда надо коридором, который начинается под восточной аркой — вправо, на юг, и вниз. Двадцать Первый Зал находится на седьмом уровне над Воротами. Возвращаемся в него!

Не успел маг проговорить последнее слово, как они услышали раскатистый удар в чреве горы: Бум-м!.. Грохот прокатился глубоко под ними, и каменный пол под ногами задрожал. Друзья в тревоге бросились к дверям. Дум-думм! — загремело снова, будто чьи-то великанские руки превратили гулкие пещеры в огромный барабан. Потом воздух словно лопнул, и по Мории эхом рассыпался голос большого рога. Рог звучал совсем близко, в соседнем зале, и ему уже отвечали другие рога, слышались хриплые крики и топот множества ног по коридорам.

— Они приближаются! — закричал Леголас.

— Мы не можем выбраться! — сказал Гимли.

— Западня! — воскликнул Гэндальф. — Зачем я тянул время? Мы попались, как они. Но тогда меня с ними не было. Посмотрим, что…

— Дум-думм-дум-м! — загремели барабаны так, что гора затряслась.

— Попробуйте закрыть и заклинить двери! — крикнул Арагорн. — Но не бросайте мешки. Может быть, еще прорвемся!

— Нет! — сказал Гэндальф. — Закрываться наглухо нельзя. Восточная дверь должна остаться распахнутой, ибо только через нее мы выйдем, если выйдем вообще.

Еще раз пронзительно взвыл рог; шум, топот и резкие крики приближались. Все схватились за оружие, зазвенел металл. Гламдринг светился бледным светом. Мерцал клинок Жала. Боромир подпер плечом западную дверь.

— Подожди! Не закрывай пока! — сказал Гэндальф, одним прыжком подлетая к Боромиру и вставая рядом с ним во весь рост.

— Кто посмел нарушить покой Балина Повелителя Мории?! — громко крикнул он.

Раздался взрыв грубого хохота, словно камни посыпались в колодец, а один громкий хриплый голос поднялся над общим гамом, выкрикивая слова команды.

Дум-м — дум — дум-м-м! — продолжало греметь из бездны.

Гэндальф быстро шагнул к двери в коридор и резким движением выбросил вперед руку с Жезлом. Коридор и зал осветились ярким светом. Маг заглянул в коридор и тут же отскочил назад. Оттуда засвистели стрелы.

— Там орки, их много, — сказал он спутникам. — И обычные, и особо злобные черные урук-хай из Мордора. Они пока попятились, но за ними был еще кто-то, покрупнее. Похоже, пещерный Тролль; может быть, не один. Этим коридором нам не пройти.

— А если они проберутся в другой, то вообще надежды на спасение не останется, — сказал Боромир.

— Отсюда пока ничего не слышно, — произнес Арагорн. Он уже стоял у восточной двери и прислушивался. — От этой двери сразу идет лестница вниз, так что похоже, что эти коридоры не сообщаются. Но бежать неизвестно куда — большой риск. Они за нами погонятся, эту дверь не запрешь — ключа нет, замок сломан, и она открывается внутрь. Надо задержать врагов, да так, чтобы они надолго запомнили Зал Мазарбул! — И Арагорн, нахмурившись, тронул лезвие своего меча Андрила.

Коридор гудел от тяжелых шагов. Боромир быстро налег на дверь плечом и закрыл ее, а потом заклинил обломками мечей и досок. Остальные отбежали к противоположной стене, но уходить было еще рано. Снаружи по двери ударили так, что она вздрогнула и начала медленно открываться. Часть клиньев вылетела. В образовавшуюся щель просунулось мощное плечо и огромная рука с зеленоватой чешуей на темной коже. За рукой последовала такая же великанская нога с плоской беспалой ступней. За дверью стало тихо. Боромир сделал выпад и изо всей силы обрушил меч на руку, но меч зазвенел, отскочил и вырвался из руки гондорца. На нем осталась зазубрина.

А Фродо, не успев сам себе удивиться, вдруг почувствовал прилив неистовой ярости, звонко закричал: «Вперед, за Хоббитшир!», выскочил из-за Боромира, нагнулся и всадил Жало в уродливую ступню. Раздался дикий вой, нога отдернулась, чуть не утащив за дверь Жало. Несколько черных капель стекли с клинка и задымились на полу. Боромир снова налег на дверь всей тяжестью, дверь закрылась.

— Почин за Хоббитширом! — воскликнул Арагорн. — Хоббиты, оказывается, больно кусаются! У тебя отличный клинок, Фродо сын Дрого!

На дверь снова посыпались удары. Враги били молотами и дубинками. Дверь подалась, стала, подрагивая, открываться, вдруг распахнулась, и в воздухе засвистели стрелы. К счастью, они тыкались в противоположную стену и падали на пол, никого не задевая. Опять затрубил рог, затопали сапоги, и в зал один за другим полезли орки.

Не счесть, сколько их было. Атака была яростной, но враги получили достойны отпор. Леголас сразу убил двоих, стреляя из лука в горло; Гимли обрубил ноги орку, посмевшему прыгнуть на надгробие Балина; нескольких положили Боромир и Арагорн. Когда упал тринадцатый орк, остальные с визгом попятились к двери и отступили, никому не причинив вреда, если не считать царапины на голове у Сэма, который успел быстро пригнуться и тут же прикончить своего орка, проткнув его мечом из Могильника. Карие глаза Сэма горели боевым огнем; если бы его сейчас увидел Тед Пескунс, то, наверное, отступил бы с почтением.

— Теперь пора! — вскричал Гэндальф. — Пошли, пока Тролль не вернулся!

Однако отступить они не успели. Пипин и Мерри только шагнули на лестницу, когда в зал ворвался громадный, ростом почти с Бродяжника, вожак орков, в черной кольчуге до колен, смуглый, плосколицый, с красным высунутым языком. За ним в дверях толпились орки поменьше. Сверкая горящими, как угли, глазами, вожак размахивал тяжелым копьем. Удар меча Боромира пришелся на его кожаный щит, и сам Боромир оказался отброшенным на пол. Со скоростью жалящей змеи орк нырнул под меч Арагорна, врезался в Отряд и с размаху метнул копье прямо в Несущего Кольцо. Фродо почувствовал сильный удар в правый бок, копье отбросило его к стене и пригвоздило к ней. Сэм с криком бросился к хозяину и обрубил древко копья. Орк выхватил кривой ятаган и направился к жертве, но не успел сделать шага, как Андрил белой молнией обрушился на его шлем и разрубил его вместе с головой. Вожак упал, остальные орки взвыли и бежали; Боромир с Арагорном бросились было за ними, но тут в горе снова грохнуло.

— Дум-м, дум-м-м! — тяжко били барабаны в глубине.

— Пора! — кричал Гэндальф. — Последний шанс! Бегом, спасайтесь!

Арагорн подбежал к упавшему Фродо, взял его на руки, подтолкнул Мерри с Пипином и устремился на лестницу, остальные — за ним. Только Гимли медлил у могилы Балина, опустив голову, но Леголас схватил его за плечо и потащил. Боромир, прежде чем уходить, осмотрел восточную дверь — на ней с обеих сторон висели большие железные кольца, но запереть ее было нечем.

— Я — цел, — задыхаясь, но внятно вдруг произнес Фродо. — Могу идти… сам. Пусти меня!

Арагорн от удивления чуть не уронил хоббита на пол.

— Я думал, что ты убит! — воскликнул он.

— Выходит, что нет, — сказал Гэндальф. — Но нам сейчас некогда удивляться. Все вниз, быстрей, и ждите меня там. Если меня долго не будет, уходите и не жалейте ног. Выбирайте переходы, которые ведут вправо и вниз. Ну!

— Мы не оставим тебя здесь одного! — сказал Арагорн.

— Выполняй, что я сказал! — властно приказал маг. — Мечи здесь уже бесполезны. Марш!

Отдушин на лестнице не было, и они шли на ощупь в кромешной тьме. Лестница была длинной. В конце они оглянулись, но ничего не увидели, кроме слабого мерцания Жезла далеко вверху. Наверное, маг еще стоял на страже у прикрытой двери.

Фродо тяжело дышал и опирался на Сэма, который обнял его одной рукой. Оба напряженно смотрели в темноту. Фродо показалось, что он слышит, как кричит Гэндальф, но слова заглушает расстояние и искажает эхо. Снова задрожали стены и громыхнули барабаны:

— Дум-думм!

Внезапно в дальнем конце лестницы зажглась ослепительная белая звезда, раздался глухой гул, потом тяжелый удар и бешеный барабанный бой. Потом снова стало тихо. По лестнице слетел Гэндальф и упал у ног друзей.

— Кончено! — сказал он, вставая. — Я сделал все, что мог, но встретил такого противника, который чуть меня не одолел. Скорей отсюда! Придется пока обойтись без света, у меня совсем сил нет. Пошли! Где Гимли? Иди со мной рядом и веди! А вы не отставайте. Вперед!

Мало что поняв, друзья, спотыкаясь, побежали за магом.

— Дум-м, думм! Дум-мм! — бесновались барабаны где-то далеко, но звук их стал глуше, хотя, похоже, катился за ними. Других звуков, говоривших бы о преследовании, они не слышали — ни топота, ни голосов. Гэндальф никуда не сворачивал, ни влево, ни вправо. Похоже, что коридор шел в нужном направлении. Время от времени пол под ними понижался или приходилось спускаться на следующий уровень по лестницам — ступеней по пятьдесят и больше. Лестницы теперь представляли наибольшую опасность, ибо в темноте о них можно было догадаться только когда нога попадала в пустоту. Гэндальф ощупывал пол Жезлом, действуя им, как слепой посохом.

За час они прошли милю или чуть больше, преодолев несколько лестниц. Погони не было. Они уже начали надеяться на то, что удастся уйти. Спустившись по седьмой лестнице, Гэндальф приостановился.

— Становится жарко! — задыхаясь, проговорил он. — Наверное, мы уже на уровне Ворот. Скоро должен быть левый поворот на восток. Надеюсь, до него осталось мало. Я очень устал, мне нужно отдохнуть хоть немного, даже если все орчье племя за нами гонится.

Гимли взял мага под локоть и помог ему сесть на ступеньку.

— Что там случилось у двери? — спросил гном. — Ты встретился с тем, кто бил в барабаны?

— Не знаю, — ответил Гэндальф. — Мне впервые встретилось нечто неведомое. Я не мог ничего придумать. Удалось лишь наложить на дверь сковывающее заклятие. Я их много знаю, но все они требуют времени, и даже если получаются, подвинуть заговоренный предмет не удастся, но можно сломать.

Я слышал голоса орков за дверью и ждал, что вот-вот они начнут ее ломать. Что они говорили, я не понял — у них идиотский язык, и слышно было плохо. Но одно слово было ясно: «гхаш», что значит «огонь». А потом в зале оказался еще кто-то: я почувствовал его присутствие за дверью, и орки, похоже, сами испугались и замерли. А он, наверное, схватился за кольцо в двери и почувствовал мое заклятие и мое присутствие. Я не догадался, кто это был, но он угрожал мне, как никто раньше не угрожал. Встречное заклятие было неимоверно сильным, — мое еле устояло. На мгновение дверь даже чуть приоткрылась! Пришлось произнести Формулу Власти. Дверь не выдержала и рассыпалась на куски. Что-то темное, как туча, закрыло с той стороны весь свет, и меня отшвырнуло на лестницу. Тут рухнула все стена, и потолок, кажется, тоже обвалился.

Балин теперь очень глубоко погребен, возможно, что и мой противник тоже… но в этом я не уверен. Зато проход надежно завален. А я совсем без сил. Начинаю приходить в себя… Кстати, что с тобой, Фродо? Мне некогда было тебе об этом сказать, но меня еще в жизни ничей голос так не радовал! Я ведь боялся, что Арагорн несет храброго, но мертвого хоббита.

— Я живой и, по-моему, целый, — сказал Фродо. — На боку, наверное, синяки, все болит, но терпеть можно.

— Ну и ну! — сказал Арагорн. — Я еще не встречал никого, кто был бы сделан из такого крепкого материала, как хоббиты! Знал бы раньше, может, вежливее бы разговаривал с тобой в Пригорянском Трактире! Таким ударом копья можно проткнуть насквозь дикого кабана!

— Меня не проткнули, чему я очень рад, — сказал Фродо. — Я будто попал между молотом и наковальней.

Тут он замолчал. Ему было трудно дышать.

— Ты как Бильбо, — сказал Гэндальф. — Я ему когда-то говорил, что у него всегда найдется в запасе то, о чем никто не догадывается.

Фродо так и не смог понять, был ли в словах мага скрытый смысл.

Путники пошли дальше. Вскоре Гимли, который неплохо видел в темноте, обратил их внимание на какое-то свечение впереди.

— Видите? Свет не дневной, красный. Что это может быть?

— Гхаш, — прошептал маг. — Не об этом ли они говорили? Пожар в нижних ярусах?.. Все равно, надо туда идти.

Вскоре сомнений не осталось, свет внизу увидели все. Багровые отблески играли на стенах перед ними. Теперь они видели дорогу: коридор понижался и кончался низкой аркой; оттуда шел свет. Воздух был уже горячим.

Перед аркой Гэндальф дал им знак подождать, а сам вошел под нее, сделал шаг и остановился; на его лицо легли красные блики. Потом он быстро шагнул назад.

— Там что-то новое, — сказал он. — Очередное лиходейство, горячий прием. Зато ясно, где мы. Это восточная арка Второго Зала Старой Мории, первый ярус, одним уровнем ниже Ворот, и Ворота совсем близко, не больше четверти мили влево. Надо идти через Мост, вверх по широкой лестнице, затем большой коридор, Первый Зал — и выход. А сейчас — смотрите сами!

Они заглянули в Зал. Он был выше и гораздо длиннее того, в котором они спали. Дальний, западный его конец терялся во мраке. Посредине двумя рядами стояли большие колонны из резного камня в форме могучих деревьев, на чьи ветви опирался потолок. На гладких черных стволах плясали красные отсветы. Зал рассекала вдоль широкая трещина, в которой буйно полыхало пламя. Его красные языки лизали край трещины и обвивались вокруг близко стоящих колонн. В горячем воздухе плавали клочья темного дыма.

— Пойди мы по Главной Галерее из верхних залов, мы бы уперлись в эту трещину и оказались в западне, — сказал Гэндальф. — Будем надеяться, что сейчас огонь отделит нас от погони. Но поспешим! У нас нет времени.

Не успел маг договорить, как они снова услышали барабанный бой: дум, думм-м… А из затененного западного конца зала до них дошли крики и звуки рогов.

Думм-мм-думм!.. Кажется, от грохота дрожали колонны и каменные плиты пола.

— Последний рывок! — сказал Гэндальф. — Если снаружи солнце, мы еще сможем спастись. За мной!

Он повернул влево и помчался по гладкому полу. Расстояние оказалось больше, чем они думали. На бегу они услышали топот множества ног. Эхо разносило его по залу.

Враги радостно взвыли. Значит, заметили. Зазвенело оружие. Над головой Фродо просвистела стрела.

Боромир расхохотался.

— Этого они не ждали! — прокричал он. — Мы на другой стороне. Через огонь не пройдут!

— Осторожней! — окликнул его Гэндальф. — Мост уже рядом, он узок, там опасно!

Вдруг Фродо увидел перед собой бездонный черный провал и узкую арку каменного моста без перил длиной примерно пятьдесят локтей. Мост был стар. Его построили гномы, чтобы защититься от врагов даже в том случае, если они прорвутся в наружные коридоры и Первый Зал. Другого пути в Морийские Копи не было, а по мосту можно было идти только друг за другом. У моста Гэндальф остановился; остальные, подбежав, сгрудились за ним.

— Веди, Гимли! — приказал маг. — Пипин и Мерри идут за гномом. Вперед и на лестницу за дверью!

На них посыпались стрелы. Одна ткнула Фродо и отскочила. Другая прошила шляпу Гэндальфа и застряла в ней, словно черное перо. Фродо оглянулся. За огнем толпились черные фигуры — наверное, там собралось несколько сотен орков, не меньше. Они размахивали копьями и ятаганами, которые казались окровавленными в отсветах пламени. А барабаны все били, все громче:

— Дум, думм! Думм-м!

Леголас вложил стрелу в лук и повернулся, готовый выстрелить, хотя расстояние для его маленького лука было велико. Но натянуть тетиву до конца не успел. Его рука опустилась, стрела упала на каменные плиты. Он издал крик страха и отчаяния. Между орками появились два огромных тролля с большими каменными плитами и перекинули их через расселину, как сходни. Но не тролли устрашили эльфа. Орки сами расступились и сгрудились, словно испугавшись, а из-за них к расселине приближалось нечто, напоминавшее большую тень или тучу, окутывавшую кого-то темного, в ком была мощь и власть и от кого исходил УЖАС.

Чудовище подошло к краю расселины и наклонилось. Пламя опало. А Оно с шипением и свистом перемахнуло через преграду, и багровые языки снова взвились, словно приветствуя его; огненная бездна загудела, выбрасывая вместе с пламенем клубы черного дыма. Тот, кто был в туче, приобрел более ясные очертания. По нему стекали струи багровых искр. Его дымная грива разделилась надвое и простерлась за спиной. В правой руке у него оказался ятаган, похожий на огненное жало, в левой — многохвостая огненная плеть.

— А-а! — отчаянно закричал Леголас. — Это Балрог! Вышел Балрог!

Гимли широко раскрыл глаза.

— Великое Лихо Дарина! — воскликнул он, уронил топор и закрыл лицо руками.

— Балрог, — пробормотал Гэндальф. — Теперь я понял. Это беда. — Маг пошатнулся и тяжело оперся о Жезл. — А я так устал.

Темной тучей со струйками огня Балрог быстро надвигался на них. Орки с воем толпой ринулись на каменные сходни. И тут Боромир поднял рог и затрубил. Боевой клич, многократно отраженный от стен и сводчатого потолка, звенел и гудел, словно ему отвечало множество голосов. На мгновение не только орки замерли, но даже огненная тень остановилась.

Отзвук рога оборвался внезапно; так гаснет факел, задутый черным ветром; и враги снова двинулись вперед.

— Быстро через Мост! — приказал Гэндальф, сумев собраться с силами. — Бегите! Этот противник не для вас. На Мосту его встречу я. Бегите!

Арагорн и Боромир, словно не слыша приказа, вернулись на Мост и встали рядом позади мага, готовые драться. Остальные добежали до выхода из зала, остановились и оглянулись, не в силах оставить своего вожака один на один с врагом.

Балрог подошел к Мосту. Гэндальф встал на середине Моста, левой рукой опираясь на Жезл, правой подняв обнаженный меч. Гламдринг горел холодным белым огнем.

Балрог еще раз остановился; туча, окутывавшая его, распростерлась в стороны, как два гигантских крыла. Он поднял плеть, со свистом рассыпая трескучие искры. Из ноздрей чудовища вырвалось пламя. Гэндальф не двинулся с места.

— Ты не пройдешь, — твердо сказал он.

Орки замерли и замолчали. Стало совсем тихо.

— Я служитель тайного огня. Я повелеваю светлым пламенем Анора. Ты не пройдешь. Пропади, пламя Удуна! Темный огонь тебе не поможет, возвращайся во мрак! Ты не пройдешь.

Балрог не ответил. Огонь в нем приугас, весь он налился зловещей тьмой. Он медленно шагнул на Мост и неожиданно вырос до гигантских размеров, а его крылья растянулись от стены до стены. Но закрыть ими Гэндальфа Враг не смог. Седой маг казался маленьким и одиноким, но стоял твердо, опустив плечи, как дерево перед бурей, и был светел в окружавшей его тьме.

Из тьмы взвился и вспыхнул огненный ятаган Балрога. Белой молнией блеснул в ответ Гламдринг. Раздался звон клинков, посыпались ослепительные искры. Балрог отступил, его меч разлетелся на оплавленные куски. Маг на Мосту покачнулся, на шаг отступил, но устоял.

— Ты не пройдешь, — сказал он еще раз.

Балрог одним прыжком оказался на Мосту. Его плеть с шипением извивалась, как клубок змей.

— Он один не выстоит! — воскликнул Арагорн и подбежал по Мосту к магу. — Элендил! — громко закричал он. — Я с тобой, Гэндальф!

— Гондор! — крикнул Боромир и взбежал на мост за ним.

В этот момент Гэндальф тоже что-то громко закричал, поднял Жезл и ударил им по Мосту перед собой. Жезл сломался и выпал из его руки. Взметнулось слепящее белое пламя, Мост затрещал. Он обломился как раз под Балрогом, и камень, на котором стояло чудовище, провалился в бездну, а черный обломок Моста, как высунутый из пасти язык, остался торчать из пола над пустотой.

С ужасным рыком Балрог полетел вниз вместе с камнем, но падал он вперед и, падая, успел взмахнуть плетью, которая обвила ноги мага и потянула его к краю провала. Гэндальф покачнулся, попытался ухватиться руками за камни, но, не удержавшись, соскользнул в пропасть.

— Бегите, дурни! — крикнул он и исчез.

Все огни погасли. Зал погрузился в темноту.

Друзья, оцепенев от ужаса, смотрели в черный провал. Едва Арагорн с Боромиром успели сбежать с Моста, как последние его остатки с треском рухнули в бездну.

Крик Арагорна привел в чувство остальных.

— Уходим! — звал их Следопыт. — Выполним его последнюю волю. Отряд поведу я.

За дверью была лестница вверх. Спотыкаясь на высоких ступенях, друзья помчались по ней: Арагорн впереди, Боромир замыкающим. В широкой и гулкой верхней галерее Сэм расплакался и бежал рядом с Фродо, всхлипывая, Фродо понял, что он сам тоже плачет.

— Думм! Дум! Думм!.. — рокотали барабаны все дальше и глуше, пока их звук не стал торжественным и печальным:

— Дум-мм!..

Свет впереди стал ярче. Они все бежали, ускоряя шаг, и вскоре попали в зал, который освещался дневным светом через высокие окна. Пробежав через зал, миновали разбитую дверь и буквально влетели под высокую каменную арку. За нею ослепительно сиял день. Это были Главные Ворота — это был выход.

Собственно, от давно разрушенных Ворот сохранились одни столбы-косяки. В их тени с обеих сторон сидели орки-часовые. Арагорн одним ударом сшиб с дороги вскочившего первым начальника стражи, остальные орки в ужасе побежали в пещеры. Друзья, не замечая их, помчались по стертым каменным ступеням вниз, к свободе.

Вот так они оказались на восточном пороге Мории после того, как уже теряли надежду на спасение. Они видели небо, и ветер овевал им лица.

Но остановились они только на недосягаемом для стрел расстоянии от Ворот. Перед ними раскинулась Долина Димрилла. Ее прикрывала тень Мглистых Гор, но на востоке она приветливо золотилась. Был примерно час после полудня, светило солнце, высоко в небе плыли белые облака.

Друзья оглянулись. В тени скалы под аркой зияла черная пропасть Гномьих Копей. Слабо донесся затихающий барабанный бой: Дум-м-м… Откуда-то вырвалась струйка черного дыма. И все. В Долине никого не было. Думм… Вот тут они поддались горю и не стали сдерживать слез: кто рыдал, повалившись на землю, кто беззвучно плакал стоя… Дум, думм… подземные барабаны ударили последний раз и замолчали.

Глава шестая. ЛОТЛОРИЭН.

— Увы! Здесь задерживаться нельзя, — сказал Арагорн. — Он оглянулся на горы, поднял меч и воскликнул: — Прощай, Гэндальф! Говорил я тебе: «Берегись переступать порог Мории». Горе нам, я был прав. А без тебя наш Поход почти безнадежен!

Следопыт повернулся к Отряду:

— Пойдем без надежды. По крайней мере, мы еще можем отомстить. Крепитесь, друзья, не плачьте. Перед нами еще долгая дорога и много трудов.

Все встали и осмотрелись. На севере Долина кончалась глубоким ущельем между двумя большими горными отрогами. Над ним высились три белоснежных пика — Келебдил, Фануинхол и Карадрас, Гномьи Горы. Ущелье было темным и узким, по нему стремительно мчал белопенный поток. Он начинался далеко, у самых гор, и там, над истоком, в воздухе висело облако искрящихся брызг, а потом сбегал в Долину веселым водопадом по множеству каменных уступов.

— Это Ступени Димрилла, — сказал Арагорн, показывая на водопад. — Там, рядом с водопадом, есть ступенчатая дорога, и мы пришли бы в долину по ней, если бы судьба оказалась добрее.

— Или Карадрас не такой злой, — сказал Гимли. — Вон он, весь в солнце, ухмыляется! — Гном показал кулак самому дальнему пику и отвернулся.

Отроги хребта к востоку резко обрывались. Там разлеглись равнины, пропадая в тумане, а хребет тянулся на юг, сколько хватало взгляда. Примерно в миле от места, где стоял Отряд, но немного ниже, было темное озеро, длинное, похожее по форме на закругленный наконечник копья, направленный в северное ущелье. Южная часть озера освещалась солнцем, но и там его вода казалась темно-синей, как вечернее небо, если смотреть на него из освещенной комнаты. Поверхность озера была совершенно гладкой, без единой рябинки. Яркая зелень обрамляла его ступенчатой террасой.

— Бездонный Келед-Зарам, Зеркальное Озеро! — печально сказал Гимли. — Помните, как он говорил: «Надеюсь, ты его увидишь и порадуешься; но мы не сможем там задерживаться». Долго мне теперь идти до радости. Мне нельзя задерживаться, а он остается здесь!

Отряд спускался в долину. Дорога была заброшена и разбита, местами извивалась тропкой в зарослях вереска и утесника, покрывавших растрескавшиеся камни. Но все же было видно, что некогда в гномье королевство вел широкий и большой тракт. Кое-где у дороги стояли или лежали разбитые каменные статуи, поднимались зеленые курганы, на которых росли березы или ели, шелестевшие на ветру. Когда дорога вдруг резко свернула на восток к Зеркальному Озеру, они увидели недалеко от нее одинокую колонну со сбитой верхушкой.

— Это Столп Дарина! — воскликнул Гимли. — Я не могу пройти мимо, не рассмотрев ближе чудо этой долины!

— Только быстро! — сказал Арагорн, оглядываясь назад, туда, где были Ворота. — Солнце заходит рано. Орки, наверное, до сумерек из пещер не выйдут, но все же надо подальше уйти, пока не настала ночь. Сегодня она будет темной, серп луны совсем тонкий.

— Пойдем со мной, Фродо! — сбегая с дороги, позвал гном. — Я считаю, ты должен увидеть Келед-Зарам!

Он побежал по траве вниз, Фродо — за ним. Притяжение тихой синей воды оказалось сильнее усталости. Сэм последовал за хозяином. У колонны Гимли приостановился и поднял голову. Столп растрескался от времени. Полустертые руны на нем уже нельзя было прочитать.

— Столп поставлен в том месте, откуда Дарин впервые заглянул в Зеркальное Озеро, — сказал гном. — Давайте заглянем в него и мы!

Они наклонились к темной воде. Сначала в ней ничего не было видно. Потом в глубокой сини постепенно проступили очертания окружающих гор, и в озере их снежные пики были похожи на белые костры, и яркие звезды сверкали в воде, как утонувшие алмазы, — хотя в настоящем небе светило солнце.

Нагнувшихся над ним путников Озеро почему-то не отразило.

— О прекрасный и удивительный Келед-Зарам! — воскликнул Гимли. — Здесь лежит Корона Дарина в ожидании его пробуждения. Прощай! — Он поклонился Озеру и поспешил по траве назад на дорогу.

— Что ты увидел? — спросил Пипин Сэма уже на дороге. Но Сэм, погрузившись в свои мысли, не ответил.

Вскоре дорога свернула к югу и сбежала вниз в долину. Немного ниже Озера путешественники подошли к глубокому родниковому колодцу с кристально чистой водой. Через отверстие в камне из него вытекал тонкий ручеек и, сверкая, скатывался в крутое каменное ложе.

— С этого родника начинается Серебрянка, — сказал Гимли. — Не пейте здесь, вода очень холодная. Как лед.

— Серебрянка питается из многих других горных потоков и скоро становится сильной быстрой рекой, — на ходу рассказывал Арагорн. — Мы много миль будем идти по ее берегу. Я поведу вас по пути, который наметил для Отряда Гэндальф. Сначала мы отправимся к слиянию Серебрянки с Великой Рекой, это вон в том направлении через лес.

Все посмотрели в ту сторону, куда указал Арагорн, и увидели, как поток скатывается на дно ущелья, а потом весело бежит дальше и пропадает в золотистой мгле.

— Там леса Лотлориэна, — сказал Леголас, — прекраснейшего из всех эльфийских поселений! Таких деревьев нигде больше нет! В Лотлориэне у них листья осенью не опадают, а становятся золотыми. Осыпаются они только весной, когда появляется свежая зелень, и на ветвях распускаются желтые цветы; золото под ногами, золото над головой и гладкие серые стволы, как серебряные колонны… Так поется в Лихолесских песнях. Если бы я мог попасть туда весной, как бы радовалось мое сердце!

— Мое там и зимой радуется, — сказал Арагорн. — Но до Лориэна много миль. Поспешим!

Еще некоторое время Фродо и Сэм пытались идти наравне с остальными, но Арагорн вел их очень быстро, не меняя широкого шага, и они начали отставать. Они ничего не ели с раннего утра. Рана Сэма горела огнем, у него кружилась голова. Несмотря на яркое солнце, его знобило на прохладном ветру после жаркой Морийской тьмы. Он весь дрожал. А Фродо было все труднее передвигать ноги, не хватало воздуха.

Наконец, Леголас оглянулся и, увидев их далеко позади, что-то сказал Арагорну. Все остановились, а Арагорн бегом вернулся к отставшим хоббитам, позвав за собой Боромира.

— Прости, Фродо! — воскликнул он огорченно. — Сегодня так много всего произошло, и надо было все время спешить, я забыл, что ты ранен. Да и про Сэма тоже. Что же вы сами молчали? Надо было хоть чем-то вам сразу помочь, но орки… Потерпите еще самую малость — совсем близко есть место, где можно отдохнуть. Там я постараюсь сделать все, что смогу. Давай, Боромир, возьмем их на руки!

Скоро они подошли к новому ручью, который, журча, впадал в Серебрянку с запада. Уже вместе они водопадиком перекатывались через замшелый камень, и веселая речка пенным потоком текла по оврагу, на крутых склонах которого из зарослей черники и папоротника торчали невысокие кривые елки. Внизу у воды были узкие зеленые поляны. Здесь, возле речки, катившейся по блестящим камешкам, они сделали привал. Было примерно три часа пополудни, солнце клонилось к западу, а они отошли всего несколько миль от Ворот.

Пока Гимли и два младших хоббита собирали сухую траву и еловые ветки, разжигали костер и ходили за водой, Арагорн занялся ранами Фродо и Сэма. Рана Сэма была неглубокой, но еще кровоточила, и Арагорн, осматривая ее, сначала нахмурился, но через минуту с облегчением вздохнул.

— Везучий ты, Сэм! — сказал он. — Первый убитый орк многим обходился гораздо дороже. Орчьи ятаганы очень часто бывают отравлены, а в твою царапину яд, похоже, не попал. Я ее немножко полечу, и она быстро заживет. Когда Гимли вскипятит воду, промой ее вот этим. — Арагорн открыл сумку и достал связку сухих листьев. — Листья высохли и потеряли часть целебных свойств, — сказал он. — Но это ацелас, который я собрал у Заверти. Раскроши один листок, брось в кипящую воду, потом промой рану этим отваром, и я тебя перевяжу. Теперь твоя очередь, Фродо!

— А со мной все в порядке, — сказал хоббит, не разрешая Арагорну расстегивать на нем куртку. — Поем, посплю, и совсем пройдет.

— Ну нет, — сказал Арагорн. — Сам сказал, что попал между молотом и наковальней. Надо посмотреть, чем это все кончилось. Чудо, что ты вообще живой.

Он осторожно снял с Фродо старую куртку и поношенную рубашку… ахнул от изумления и тут же рассмеялся. Серебряная кольчуга заискрилась на свету, как морская рябь под солнцем. Арагорн бережно снял ее с хоббита, поднял повыше, так что камни в ней засверкали, как звезды, а колечки зазвенели, словно дождинки, когда они сыплются в пруд.

— Взгляните, друзья! — воскликнул Следопыт. — В эту славную хоббичью шкурку не стыдно было бы облачить эльфийского принца! Все охотники Средиземья поскакали бы в Хоббитшир, если бы узнали, что у хоббитов есть такие шкурки!

— И стрелы всех охотников мира летали бы зря! — сказал Гимли, пораженный увиденным. — Ее не пробьешь, это же мифриловая кольчужка! Из мифрила! Такой красивой я никогда в жизни не видел и не представлял, что такое можно сделать. Так Гэндальф о ней говорил? Тогда он ее недооценил. Но подарена кому надо, и удивительно вовремя!

— А я-то думал, чем вы с Бильбо занимаетесь, запершись в его каморке, — сказал Мерри. — Молодчина старик, пусть живет долго! Я его теперь еще больше люблю. Надеюсь, что нам представится случай рассказать ему, как она помогла.

На правом боку и на груди у Фродо темнел огромный кровоподтек. Под кольчугой была рубаха из мягкой кожи, в одном месте она прорвалась и мифриловые кольца глубоко вдавились в кожу. На левом бедре осталась ссадина в том месте, которым хоббит ударился о стену. Неприятно, но ничего опасного.

Пока остальные готовили еду, Арагорн сам заварил ацелас и промыл царапины Сэма и синяки Фродо. Острый, но приятный запах разнесся по оврагу, и вдыхая целебный пар, путники почувствовали, как он снимает усталость. У Фродо бок уже почти не болел и стало легче дышать, хотя синяк потом долго еще не проходил и трогать его было больно. Арагорн сделал ему мягкую повязку.

— Кольчуга у тебя удивительно легкая, — сказал он хоббиту, — поэтому надень ее опять, если сможешь натянуть. Я очень рад, что она у тебя есть. Носи ее, не снимая, и спи в ней, пока не придешь в такое место, где будешь в полной безопасности. Но пока ты в походе, такие случаи будут нечасты.

Когда все поели, Отряд снова собрался в путь. Костер загасили и постарались скрыть все следы своей стоянки. Потом вышли из оврага на дорогу. Солнце вскоре закатилось за горы на западе, и подножия гор оказались в глубокой тени. Из долин и ущелий поднимался туман. На востоке неяркий вечерний свет еще ложился на дальнюю равнину и лес. Сэм и Фродо после привала оживились и чувствовали себя достаточно бодро, чтобы идти быстрым шагом, так что друзья прошли за Арагорном еще почти три часа всего с одной короткой остановкой.

Потом совсем стемнело. Наступила ночь. В небе было много звезд, но тонкий месяц в это время года всходил поздно. Фродо шел последним, вместе с Гимли, стараясь ступать как можно неслышнее и ловя каждый звук в ночи. Они шли молча. Первым заговорил Гимли.

— Ни звука вокруг, только ветер шумит, — сказал он. — Гоблинов рядом нет, или у меня уши дубовые. Будем надеяться, что, выгнав нас из Мории, орки успокоились. Может, они только этого и хотели, а до нас — я имею в виду, до Кольца, — им дела нет, они про это ничего не знают? Хотя орки часто преследуют врагов помногу гонов, а мы убили их предводителя…

Фродо не ответил. Он взглянул на Жало, клинок не светился. Но рядом кто-то был. Хоббит слышал — или ему показалось, что слышал, — быстрые легкие шаги. Первый раз, когда стемнело, и вот сейчас опять. Он быстро обернулся и заметил — или ему снова показалось, — два бледных огонька. Они будто метнулись в сторону и пропали.

— Что там? — спросил его Гимли.

— Не знаю, — ответил Фродо. — Мне показалось, что сзади шаги, потом показалось, что огоньки — или глаза. И в Мории мне что-то похожее часто чудилось.

Гимли остановился и нагнул голову.

— Ничего не слышу, — сказал он. — Только травы с камнями разговаривают. Пойдем быстрее! А то наших уже не видно.

Ночной ветер в долине был холодным и дул путникам в лицо. Потом впереди них встала стена густой серой тени, и они услышали новый шум, это шелестели и хлопали листья на ветру.

— Лотлориэн! — воскликнул Леголас. — Лотлориэн! Мы дошли до окраины Золотого Леса. Как жаль, что сейчас зима!

В темноте высокие деревья казались еще выше, их ветки нависали над дорогой, которая, как и ручей, вбежала в лес. В слабом свете звезд стволы были серыми, а вздрагивающие от ветра листья искрились темным золотом.

— Лотлориэн! — сказал Арагорн. — Какой радостный ветер в листве! Мы прошли всего пять гонов от Ворот Мории, но дальше можем не спешить. Будем надеяться, что доблесть эльфов охранит нас здесь от опасности.

— Если эльфы еще живут здесь… — сказал Гимли. — Этот мир уже омрачен.

— Лихолесские эльфы давно не возвращались в земли, откуда ушли много веков назад, — сказал Леголас. — Но мы слышали, что в Лориэне жизнь не угасла. Здесь есть какое-то доброе волшебство, тайная сила, которая не пропускает в Лес Зло. Сами обитатели Леса редко показываются. Может быть, переселились вглубь, подальше от своей северной границы.

— Да, они действительно живут в глубине Леса, — сказал Арагорн, вздохнув, словно о чем-то вспомнил. — Надо рассчитывать на свои силы, во всяком случае, в эту ночь. Мы зайдем поглубже в деревья, потом свернем с дороги и найдем место для ночлега.

Следопыт сделал шаг вперед, однако Боромир неуверенно медлил.

— А другой дороги нет? — спросил он.

— Какую дорогу лучше этой ты бы хотел? — спросил Арагорн.

— Простую прямую дорогу, пусть даже через лес мечей, — ответил Боромир. — По чужим и странным тропам идет пока Отряд, и все время нас преследуют неудачи. Я не хотел идти в тень Мории, и мы понесли там тяжелую утрату. Теперь ты говоришь, что мы должны идти в Золотой Лес. В Гондоре я слышал об этом месте, как о гибельном крае, из которого мало кто возвращается, и почти никто не возвращается самим собой.

— Правильнее сказать, что никто не выходит из Лориэна, не изменившись, — возразил Арагорн. — Ты же хотел сказать «без урона»? Мудрость гондорцев поколебалась, Боромир, если в вашей столице стали плохо говорить о Лотлориэне. Но думай, что хочешь, а у нас нет другого пути. Не согласен — иди назад к Воротам Мории, лезь без дороги через горы или добирайся до Реки и плыви в одиночку.

— Согласен, веди! — произнес Боромир. — Но Лес опасен.

— Опасен, — сказал Арагорн. — Он справедлив и поэтому опасен. Но только для зла и для тех, кто приносит зло с собой. Вперед, за мной!

Путники прошли по Лесу немногим больше мили и увидели новый поток, шумно скатывающийся с поросших деревьями склонов с запада на восток. Справа от них он плескался водопадом, перед ними пересекал дорогу и вливался в Серебрянку где-то за деревьями.

— Это Нимродэль! — сказал Леголас. — Лесные эльфы сложили о ней немало песен, и мы их поем у себя на севере, не в силах забыть радугу над ее водопадами и золотые цветы в ее пенных волнах. Сейчас они темны и вокруг темно. Мост разрушен… Я омочу ноги в воде, ибо говорят, что вода этой реки снимает усталость.

Эльф сбежал по крутому берегу к воде и ступил в нее.

— Идите сюда! — крикнул он спутникам. — Тут мелко! Перейдем вброд, а на другом берегу можно отдохнуть. Под плеск водопада мы заснем и забудем все печали.

Путники друг за другом пошли за Леголасом через речку. Войдя в воду, Фродо у самого берега ненадолго остановился. Прохладная вода словно ласково гладила натруженные ноги, смывая пыль; в середине брода она дошла ему до колен, ощущать ее было приятно, и он почувствовал, как вся дорожная усталость и грустные мысли уплывают с белой пеной.

Друзья перешли речку, сели на поляне, приготовили еду и спокойно поели, а Леголас стал им рассказывать легенды о Лотлориэне, сохранившиеся в памяти лихолесских эльфов, и о том, как солнечный и звездный свет играл на лугах у Великой Реки, когда над миром не было Тени.

Вот он умолк, и в полутьме осталась только музыка водопада. Постепенно путникам стало казаться, что они различают в песне вод нежный девичий голос…

— Слышите голос Нимродэли? — спросил Леголас. — Я спою вам о девушке, которую звали Нимродэль, как и речку. Она жила здесь много лет назад. Это очень красивая песня на нашем лесном языке. В Райвенделе ее поют на Вестроне, вот так, — и тихим-тихим голосом, чуть громче, чем шелест листьев, Леголас начал:

     В легком плаще с золотой каймой,      В сапожках серебристых,      Дочурка эльфов — словно весной      Звездочка в небе чистом.      Кудри светящиеся волной      И узкий обруч в кудрях —      Так в буках Лотлориэна золотой      Луч солнца играет в ветвях.      Улыбка нежная, ясный взгляд,      Руки белые, как молоко;      А ходит так, словно листья летят,—      Плавно и легко.      Песни ее серебристая трель      Весельем звучала всегда,      Ибо весел был водопад Нимродэль,      Белопенная звон-вода…      Нимродэль было имя ее тогда,      Теперь это — только река,      Чья светло-серебряная вода      Плещется среди скал…      …В Золотистой Гавани долго ждал      Дочку эльфов корабль белый.      Волны вздымались, и пенный вал      Бил в берег, и скалы гремели.      А к ночи ветер страшно завыл,      И, оборвав канат,      Корабль в открытое море уплыл,      Чтоб не вернуться назад.      Заря окрасила в розовый цвет      Пену седых волн,      И Эмрос увидел, что берега нет,      И проклял коварный челн.      Он ждал, когда придет Нимродэль,      На судне провел ночь,      А теперь его волны в морскую купель      Несли от любимой прочь.      Был Эмрос эльфийским королем      (Ах, где же, где он теперь?..).      В Лотлориэне, в Лесу Золотом      Простилась с ним Нимродэль.      Но встречи с любимой рок ему,      Наверное, не судил.      В бурное море, в туманную мглу      Корабль его уносил.      Он бросился в море, как стрела      Срывается с тетивы…      Он к берегу плыл, но морская мгла      Сомкнулась над ним, увы!      Корона пены на волосах      У того, кто был королем,      И рука, как крыла лебединого взмах…      Так кончаются песни о нем.      Эльфы об Эмросе ничего      Не слыхали с тех пор…      И Нимродэль не дошла до него,      Пропала средь диких гор…

Голос Леголаса задрожал, песня оборвалась.

— Не могу больше петь, — сказал эльф. — Это только отрывки, остальное я забыл. Песня очень длинная и очень печальная, ибо она рассказывает о бедах, пришедших в Лориэн Цветущий, когда гномы разбудили Зло в горах…

— Гномы никакого зла не делали! — сказал Гимли.

— Я не говорил «делали», я сказал «разбудили», — печально возразил Леголас. — Зло пришло. Тогда много эльфов, родичей Нимродэли, покинули свои жилища и ушли из Лотлориэна… А она пропала далеко на юге, в Белых Горах; не пришла на корабль, где напрасно ждал ее любимый Эмрос. Но до сих пор весной, когда ветер поет в молодых листьях, можно услышать эхо ее голоса над водопадом, названным ее именем. А южный ветер иногда доносит с океана голос Эмроса. Поток Нимродэль впадает в Серебрянку, которую эльфы зовут Келебрантом, Келебрант — в Великий Андуин, а Андуин — в залив Белфалас на Солнечном Взморье, откуда отплывали корабли эльфов Лориэна. Ни Эмрос, ни Нимродэль к нам не вернулись.

Говорят, что она жила в ветвях большого дерева у водопада; в Лотлориэне у эльфов был обычай строить дома на деревьях, может быть, они и сейчас так живут. Поэтому их назвали древесянами или галадримами. В их Лесу растут гигантские деревья. Жители лесного края не копали себе таких жилищ, как гномы, и не строили каменных твердынь, пока не надвинулась Черная Тень.

— Наверное, и в наши дни здесь на деревьях спокойнее и безопаснее, чем внизу на земле, — произнес Гимли, оглядываясь через речку на дорогу в Долину Димрилла, а потом посмотрел вверх, на ветки.

— В твоих словах заключен хороший совет, Гимли, — сказал Арагорн. — Дом построить мы не можем, но давайте сегодня попробуем провести ночь на дереве, как галадримы, если сумеем забраться повыше. Давайте не терять времени, а то мы уже дольше просидели у дороги, чем было бы разумно.

Отряд свернул с дороги и углубился, наконец, в лес, идя по берегу ручья на запад от Серебрянки. Недалеко от водопада Нимродэль несколько больших деревьев росли рядом, протягивая ветви через поток. Стволы у них были мощные, но о высоте судить было трудно.

— Я влезу на дерево, — сказал Леголас. — Деревья — моя стихия, от корней до самых тонких веток, но таких я не видел. Наверное, это те самые мэллорны, о которых песни поют, — у них желтые цветы. Я никогда на такие не лазил. Хочу посмотреть, как они растут.

— Как бы они ни росли, — отозвался Пипин, — было бы удивительно, если бы на них можно было отдохнуть. Я не умею спать на ветке, как птица на насесте!

— Тогда рой нору, как у вас принято, — сказал Леголас. — Но рой быстрее и поглубже, если хочешь спастись от орков.

Эльф легко подпрыгнул и ухватился за ветку над головой. Но не успел раскачаться на ней, как вдруг из лиственного сумрака раздался повелительный голос.

— Даро! — приказал голос, и Леголас, удивившись и слегка испугавшись, спрыгнул на землю и прижался к стволу.

— Не двигайтесь, — прошептал он остальным, — стойте на месте и молчите.

Наверху кто-то тихо засмеялся, потом другой ясный голос заговорил по-эльфийски. Фродо мало понял из сказанного, ибо речь лесных эльфов за горами отличалась от языка их северо-западных собратьев. Леголас поднял голову и что-то ответил говорившим на их языке.

— Кто они и что говорят? — спросил Мерри.

— Да эльфы же, — сказал Сэм. — Не слышишь, что ли?

— Да, они эльфы, — сказал Леголас. — И говорят, что ты так громко сопишь, что тебя и в темноте легко подстрелить.

Сэм поспешно прикрыл рот рукой, а Леголас продолжал:

— Еще они говорят, что вам нечего бояться. Они за нами уже долго наблюдают. Слышали мой голос из-за речки и догадались, что я — их северный соплеменник, поэтому не задержали нас при переходе через Нимродэль. Потом слышали, как я пел. Они просят меня вместе с Фродо к ним подняться; оказывается, им кое-что известно о нашем Походе. Остальных просят немножко подождать и покараулить под деревом, пока решат, что делать дальше.

Сверху из темноты появилась лестница. Сплетенная из серебристо-серой веревки, она чуть мерцала и казалась очень тонкой, но выдерживала при этом сразу многих. Леголас легко взбежал по ней, за ним медленно поднялся Фродо; верный Сэм полез за хозяином, стараясь не сопеть и дышать потише. Ветви гигантского мэллорна отходили от ствола почти горизонтально, а потом, как свечи, шли вверх. Но под верхушкой ствол весь разветвлялся, образуя нечто вроде большой чаши, и в ней была построена деревянная платформа — на Всеобщем языке флет, а по-эльфийски тэлан. Забраться туда можно было через круглое отверстие в центре, из которого спускалась лестница.

Когда Фродо вылез, наконец, на флет, он увидел, что Леголас уже давно сидит в компании трех других эльфов, одетых во все серое, так что их совсем не было видно, пока они не двигались. Эльфы встали, один из них открыл спрятанный до сих пор фонарик и направил тонкий серебристый луч на лица Фродо и Сэма. Потом он убрал свет и произнес по-эльфийски слова приветствия. Фродо, как мог, запинаясь, ответил.

— Привет тебе! — снова произнес эльф, но уже на медленном Вестроне. — Мы редко говорим на чужих языках, ибо живем в сердце Леса и неохотно общаемся с иноземцами. Мы ведь отрезаны даже от своих северных соплеменников. Только разведчики иногда выходят из Леса, чтобы наблюдать за передвижением врагов и узнавать новости, а для этого приходится знать чужие языки. Я разведчик. Меня зовут Халдир. Мои братья, Орофин и Румил, почти не говорят на Вестроне… О вас мы знаем, ибо посланцы Элронда, проходившие Ступенями Димрилла по дороге домой, побывали у нас. Мы много лет не слышали про невысокликов, или, как вы себя называете, хоббитов, и не знали, что вы еще живете в Средиземье. Вы не похожи на злодеев, и с вами наш сородич, поэтому мы, по просьбе Элронда, охотно предложим вам дружбу, хотя пускать в Лес чужеземцев — не в обычае нашего племени. Сегодня останетесь на ночь здесь. Сколько вас?

— Восемь, — сказал Леголас. — Я, четыре хоббита и два человека. Один из них — Арагорн, Друг Эльфов, его род — с Заокраинного Запада.

— Имя Арагорна сына Араторна в Лориэне знают, — сказал Халдир. — Наша Владычица к нему благоволит. Это все хорошо. Но ты перечислил лишь семерых.

— Восьмой — гном, — сказал Леголас.

— Гном! — сказал Халдир. — Совсем плохо. Мы с гномами не ладим с тех пор, как поссорились в Черные Годы. Я не могу пропустить его через Лориэн. Гномы не должны ступать на нашу землю.

— Но он — гном из Одинокой Горы, верноподданный Даина и друг Элронда, — сказал Фродо. — Элронд сам выбрал его нам в товарищи, он храбр и надежен.

Эльфы тихо посовещались, расспросили на своем языке Леголаса.

— Хорошо, — сказал, наконец, Халдир. — Мы вас всех пустим, хотя это и не положено. Если Арагорн и Леголас последят за гномом и будут отвечать за него, он пройдет через Лотлориэн, но только с завязанными глазами. А теперь разговоры пора кончать. Вашим спутникам нельзя больше оставаться на земле. Мы следили за реками и видели большую банду орков, которая шла вдоль гор с юга, по-видимому, в Морию. Это было уже много дней назад. По окраинам Леса воют волки. Если вы вправду вышли из Мории, погоня должна следовать за вами по пятам. Завтра рано утром отправитесь дальше. Четверо хоббитов останутся здесь с нами — мы их не боимся! На следующем дереве тоже есть тэлан. Там могут спрятаться остальные. Ты за них будешь отвечать, Леголас! Если что-нибудь случится, зови нас. И получше приглядывай за гномом!

Леголас немедленно спустился с дерева передать друзьям приглашение Халдира. Вскоре Мерри с Пипином уже взбирались на флет, — оба запыхались и, по-видимому, трусили.

— Вот! — сказал Мерри, отдышавшись. — Мы прихватили ваши одеяла и свои взяли. Все остальное Бродяжник спрятал в куче листьев.

— Они вам не понадобятся, — сказал Халдир. — Зимой на верхушках деревьев холодно, хоть сегодня ветер дует с юга; но еды и питья у нас столько, что мы сами согреемся и вас согреем, и есть запасные шкуры и плащи.

Хоббиты с радостью приняли приглашение к ужину (для них он был уже второй, и, надо сказать, гораздо вкуснее первого), потом потеплее укутались в эльфийские меховые плащи, а сверху еще и в собственные одеяла, и попытались заснуть, но, несмотря на усталость, сразу это получилось только у Сэма. Хоббиты не любят высоты и никогда не спят наверху, даже когда у них в жилищах появляется этот «верх». Тэлан, по их понятиям, никак не годился для спальни. У него не только не было стен, но не было и перил — лишь с одной стороны стоял легкий переносной плетень для защиты от ветра.

— Надеюсь, что я не свалюсь на землю, если засну в этой голубятне, — бормотал Пипин, который никак не мог успокоиться. — Если я завалюсь спать, то и буду спать, даже если свалюсь… А если меньше болтать, то свалюсь, вернее, завалюсь скорее. В общем, ты меня понял.

Фродо некоторое время лежал и смотрел на звезды, поблескивавшие в ветвях между бледными листьями. Сэм похрапывал рядом. В полутьме еле различались контуры фигур двух эльфов, которые сидели совершенно неподвижно, обняв руками колени, и разговаривали шепотом. Третий спустился на нижние ветки караулить. Наконец, убаюканный шелестом ветра в ветвях и ласковым плеском Нимродэли, Фродо заснул, вспоминая песню Леголаса.

Поздно ночью он вдруг проснулся. Остальные хоббиты спали. Эльфы ушли. Серп луны просвечивал сквозь листья. Ветер утих совсем. Внизу на дороге слышался грубый смех и топот множества ног. Звенел металл. Шум постепенно затихал, удаляясь на юг, в лес.

Вдруг в отверстии тэлана появилась чья-то голова. Фродо в страхе вскочил, но то был эльф в сером капюшоне. Он посмотрел на хоббитов.

— Что там? — спросил Фродо.

— Ирчи, — шепотом ответил эльф и бросил на флет свернутую веревочную лестницу.

— Орки! — сказал Фродо. — Что им надо?

Но эльф уже ушел. Больше Фродо ничего не услышал. Даже листья замолчали, и водопад притих.

Фродо сел, дрожа под одеялом. Он был благодарен судьбе, что орки не застали их на земле, но чувствовал, что деревья — только временное укрытие, а не защита. Орки обладали нюхом не хуже собачьего и лазать умели. Хоббит вытащил Жало из ножен; мечик вспыхнул голубым светом, потом постепенно погас и посерел. Но несмотря на то, что он перестал светиться, ощущение близкой опасности не покинуло Фродо, а наоборот, усилилось. Он встал, подполз к отверстию и заглянул в темень. Он был почти уверен, что слышал внизу под деревом какие-то осторожные звуки.

Это не могли быть эльфы, потому что эльфы передвигаются совершенно бесшумно. Там кто-то чуть слышно сопел, потом словно стал царапать ствол. Фродо всматривался в темноту, затаив дыхание… Да, кто-то медленно лез на дерево, тихо шипя сквозь зубы. Вскоре хоббит увидел поднимающиеся вдоль ствола глаза. Вот они остановились и, не мигая, стали смотреть вверх. Потом внезапно отвернулись, смутная тень соскользнула со ствола и пропала в темноте. Тотчас же на тэлан по веткам влез Халдир.

— Тут кто-то был, но такого я никогда раньше не видел, — сказал он. — Он не орк, а удрал, стоило мне только взяться за ствол. Я бы подумал, что это еще один странный хоббит, если бы он не был так чуток и ловок. Он умеет отлично лазать по деревьям. Я не стрелял, чтобы не поднимать шума. Нам сейчас нельзя ввязываться в драку, здесь только что прошла большая банда орков. Они перешли Нимродэль — будь прокляты их поганые лапы, осквернившие речку! — и направились по старой дороге вдоль берега. Похоже, нюхом почуяли след и долго топтались на месте вашего привала. Нас всего трое, нам не справиться с сотней, поэтому мы забежали вперед и, изменив голоса, заманили их в Лес. Орофин побежал в наше поселение с вестями. Из Лориэна ни один орк живым не уйдет! А завтра еще до ночи у наших северных границ будет в засаде большой отряд эльфов. Ты же, как только рассветет, пойдешь отсюда на юг.

Бледный день начинался на востоке. Первые лучи рассвета пронизали золотистую листву мэллорна, и хоббитам показалось, что уже светит солнце. Меж качающихся ветвей просвечивало бледно-голубое небо. С южной стороны толстые ветки над тэланом расходились, и была видна вся долина Серебрянки, усыпанная опавшими листьями, которые слегка шевелил ветер, словно чешуйки волн в золотом Море. Было совсем рано и холодно, когда Отряд тронулся в путь. Впереди шли Халдир и его брат Румил.

— Прощай, милая Нимродэль! — воскликнул Леголас.

Фродо оглянулся, увидел из-за стволов пенный перекат и тоже сказал «Прощай!», подумав, что, наверное, никогда больше не увидит эту дивно красивую речку с нежным и звонким голосом поющей воды.

Они снова вышли на дорогу вдоль западного берега Серебрянки и некоторое время шли по ней на юг. Тропа была истоптана орками. Потом Халдир свернул к деревьям, подвел Отряд к воде и остановился.

— Там за рекой один из моих воинов, — сказал он. — Вам его, наверное, не видно.

Халдир свистнул по-птичьи, и на том берегу из кустов вышел эльф в сером. Его капюшон был откинут, и волосы отливали золотом на солнце. Халдир ловко бросил через воду моток серой веревки, оставив в руках один конец, а эльф с той стороны поймал его и привязал другой конец к дереву у самой воды.

— Серебрянка здесь уже сильная река, — сказал Халдир. — Быстрая, глубокая и очень холодная. Переходить ее вброд мы не рискуем. Но в такое тревожное время, как сейчас, мосты мы тоже не строим. Смотрите, как мы переправляемся, — следите за мной!

Халдир крепко привязал свой конец веревки к дереву на ближнем берегу, а потом легко перебежал по нему над рекой туда и обратно, как по дороге.

— Я так тоже могу, — сказал Леголас. — Но остальные не умеют. Им что, плыть придется?

— Нет! — сказал Халдир. — У нас еще две веревки есть. Мы их привяжем одну над другой, на уровне пояса и на высоте плеч, и чужестранцы сумеют перейти.

Когда был навешен такой легкий мостик, друзья перешли через реку — кто осторожно и медленно, кто смелее и быстрей. Из хоббитов ловчее всех оказался Пипин — он придерживался за веревку лишь одной рукой и шел довольно быстро, правда, вниз не смотрел, а вперил взгляд в одну точку на противоположном берегу. Сэм, хотя тоже был босиком, крепко вцепился в перила и шел очень медленно, боясь отрывать ступни от веревки и поглядывая на светлую быструю воду так, словно под ним была бездонная пропасть.

Ступив, наконец, на твердую землю, он вздохнул с облегчением.

— Век живи, век учись, как говаривал мой Старик. Он, конечно, имел в виду огородничество, а не птичьи ночевки в гнездах и не паучье ползание по веревкам, — такой трюк даже мой дядя Энди не показывал!

Когда весь Отряд собрался на противоположном берегу Серебрянки, эльфы сразу отвязали две веревки и свернули их. Румил, оставшийся на том берегу, не стал переходить реку. Он вытянул назад третью веревку, смотал ее, повесил на плечо и, махнув рукой на прощанье, ушел назад к Нимродэли на свой пост.

— Ну вот, друзья, вы вошли в Наит, — сказал Халдир. — Его еще называют Лориэнский Клин, потому что эта земля имеет форму наконечника стрелы между Серебрянкой и Великим Андуином. Тайны Наита не положено открывать чужестранцам. Немногие были удостоены позволения ступить на этот берег… А теперь, как мы договаривались, я завяжу глаза гному Гимли. Остальные могут идти свободно до самого Игладила у слияния рек, где живет наше племя.

Гимли это предложение совсем не понравилось.

— Вы договаривались без меня, — сказал он. — Я не пойду с завязанными глазами, как пленник. Вслепую пусть ходят нищие обманщики! Мое племя не имело никаких дел со слугами Врага. Мы ничего плохого не сделали эльфам. Я такой же шпион, как Леголас или любой другой из нашего Отряда.

— Я не сомневаюсь в тебе, — ответил Халдир. — Но таков наш закон. Я его не устанавливал, и не мне его нарушать. Я и так много сделал, позволив тебе перейти Келебрант.

Гимли был упрям. Он расставил ноги и положил руку на топорище.

— Я пойду вперед с открытыми глазами, — сказал он, — или вернусь, и пусть меня убьют по дороге в родные края, где все знают мою честность и верность слову!

— Ты не можешь вернуться, — сурово сказал Халдир. — Раз уж ты дошел сюда, я должен доставить тебя Владыкам, они решат, отпустить тебя или задержать. Ты не перейдешь реку, здесь расставлены часовые, тебя пристрелят прежде, чем ты их увидишь.

Гимли выхватил топор из-за пояса. Халдир с братом натянули луки.

— Гром разрази этих твердолобых гномов! — сказал Леголас.

— Успокойся! — сказал Арагорн. — Пока Отряд веду я, и ты сделаешь то, что я скажу. — Потом он повернулся к Халдиру. — Несправедливо так выделять одного гнома из всех нас. Завяжи глаза всем, даже Леголасу. Так будет лучше, хотя затруднит и замедлит передвижение.

Гимли разразился хохотом.

— Ох, и веселая компания шутов получится! Может, Халдир еще поведет нас на веревке, как нищих слепцов, когда их много, а собака одна? Но мне в напарники с завязанными глазами хватило бы одного Леголаса!

— Я же эльф! — возмутился Леголас, разозлившись в свой черед. — И я среди своих!

— Ну, тогда покричим: «Гром разрази этих твердолобых эльфов!» — сказал Арагорн. — Надо поступать со всеми одинаково. Завязывай нам глаза, Халдир!

— Если будешь плохо нас вести, я потребую возмещения за каждый синяк и сбитый палец! — буркнул Гимли, когда ему надевали повязку.

— Требовать ничего не придется, — сказал Халдир. — Я сам вас поведу, а тропы у нас гладкие и прямые.

— Как все это нелепо! — сказал Леголас. — Мы все враги одного Врага, веселое солнце играет в золотых листьях, а я должен идти по Лесу как слепец!

— Это может казаться нелепым, — сказал Халдир. — В самом деле, злая воля Черного Властелина ни в чем так ясно не проявляется, как в его умении разделить нас и посеять недоверие среди тех, кто с ним борется. В мире почти не осталось верности и чести. Мало кому можно доверять за пределами Лотлориэна, разве что жителям Райвендела. Поэтому мы не имеем права рисковать покоем своей земли, поверив на слово. Наша земля стала островом в море бед, и мы чаще натягиваем тетиву луков, чем струны арф.

Нас долго защищали реки. Но теперь и на них надеяться нельзя. Тень доползла сюда и, окружив нас, продолжает двигаться к северу. Некоторые из нас заговорили об уходе, но, кажется, уже поздно. В горах к западу отсюда хозяйничает Зло; на востоке — незаселенные земли, по которым рыщут прислужники Саурона. Поговаривают, что уже нельзя свободно пройти на юг через Рохан, и что Враг стережет Устье Андуина. Даже если бы мы смогли добраться до Моря, там больше нет для нас убежища. Говорят, что далеко на северо-западе за страной невысокликов остались гавани Эльфов Высокого Рода. Наши Властители знают, где это, а я — нет.

— Ну вот, нас ты уже увидел, — сказал Мерри. Теперь додумывай остальное. На запад от моей страны, Хоббитшира, в самом деле есть эльфийская Гавань.

— Счастливый народ хоббиты! — воскликнул Халдир. — Живете так близко от Моря! Никто из моих соплеменников давным-давно там не бывал, память об этой Гавани сохранилась в песнях. Расскажи мне о ней по дороге!

— Да я ее сам не видел, — сказал Мерри. — Ни разу. Я впервые ушел из дому путешествовать, и если бы знал, на что похож окружающий мир, наверное, не решился бы на это.

— Даже ради того, чтобы увидеть дивный Лотлориэн? — спросил Халдир. — Мир полон опасностей, есть в нем темные места, но есть и прекрасное, и хотя во всех краях любовь теперь смешивается с горем, она от этого становится сильней.

Некоторые из нас поют, что Тень отступит и снова настанет мир. Но я не верю, что мир вокруг нас останется таким же, как был, и солнце будет светить, как раньше. Боюсь, что для нас, эльфов, наступивший мир окажется всего лишь краткой передышкой, во время которой мы сможем беспрепятственно пробраться к Морю и покинуть Средиземье навеки. А я так люблю Лотлориэн! Как жить в стране, где не растут мэллорны? Хотелось бы верить, что за Великим Морем они есть, но ни в одной песне об этом не поется.

Пока он так говорил, Отряд медленно шел по тропе. Халдир вел, второй эльф шел сзади. Земля под их ногами была ровной и гладкой. Привыкнув, они пошли уверенней, не боясь споткнуться или упасть. Из-за того, что глаза ему закрыли, Фродо заметил, как у него обострился слух и другие чувства. Он чувствовал запах деревьев и примятой травы, различал мелодии поющих птичьих голосов в небе. Когда они проходили по открытому месту, он чувствовал на руках и лице солнечное тепло.

Еще когда он ступил на другой берег Серебрянки, Фродо охватило новое чувство, которое становилось сильнее и отчетливее по мере того, как он шел в глубь Клина. Будто он прошел по мосту, перекинутому во времени, и теперь оказался в прадавнем несуществующем мире. В Райвенделе сохранялась память о прошлом, в Лориэне это прошлое само было живо. Здесь видели и знали Зло, здесь поселилась печаль, эльфы боялись окружающего мира и не верили ему; волки выли у окраин Золотого Леса — но над самим Лориэном Тени не было.

Весь день Отряд шел не останавливаясь. Наступил прохладный вечер, и они услышали шепот ветра в листьях, возвестивший, что ночь близко. Тогда они спокойно отдохнули и выспались прямо на земле, ничего не боясь. Их проводники не разрешили снимать повязки, поэтому на дерево они влезть не могли. Утром снова продолжали путь, шли без всякой спешки, в полдень остановились на отдых, и Фродо понял, что они вышли из-под деревьев. Он с удовольствием грелся на солнце, как вдруг услышал голоса со всех сторон.

Это был большой отряд эльфов на марше, спешивший к северным границам, чтобы в случае нападения орков из Мории дать им отпор. Эльфы подошли совершенно бесшумно, а теперь сообщали Халдиру новости. Часть их Халдир пересказал спутникам. Орков-мародеров, гнавшихся за Отрядом, эльфы подстерегли и почти всех уничтожили. Оставшиеся в живых удрали на запад, в горы. Эльфы встретили странное существо, которое бежало, согнувшись и помогая себе руками; оно было похоже на зверя, но не зверь. Его не поймали, а стрелять не захотели, не зная, вредный он или безобидный, и он удрал на юг вдоль реки.

— Но главная новость для вас, — сказал Халдир, — это приказ Владык Лориэна разрешить всем — даже гному Гимли — идти свободно. Похоже, что Владычица всех вас знает. Может быть, поступили новые вести из Райвендела.

Гимли он снял повязку первому и, низко поклонившись, сказал:

— Не гневайся на меня! Смотри на нас отныне глазами друга и гордись, ибо ты первый гном, увидевший деревья Наита со времен Дарина!

Когда повязка упала с глаз Фродо и он смог оглядеться, у него дух захватило от увиденной красоты. Они стояли на открытом месте. Слева был большой холм, который покрывала такая невероятно зеленая трава, словно была весна Незапамятных Времен. А на его верхушке двойной короной росли деревья: наружное кольцо короны образовывали деревья без листьев, но с белоснежными стволами, очень красивые в своей наготе; внутреннее кольцо было из мощных и высоких мэллорнов, еще одетых бледно-золотой листвой.

В верхних ветвях центрального дерева, возвысившегося над остальными, словно башня, виднелся белый-белый тэлан. Трава у корней дерева и по склонам холма была усыпана золотыми цветами, похожими на звездочки на тонких стеблях; были еще белые и бледно-зеленые цветочки, искрившиеся в траве, словно серебряная роса; а над всем этим было синее небо с послеполуденным солнцем, в лучах которого трава казалась шелковой, а деревья отбрасывали длинные зеленые тени.

— Смотрите! Перед вами — Керин Эмрос, — сказал Халдир, — сердце древнего эльфийского государства, Курган Эмроса, на котором в счастливые дни был построен его высокий дом. Здесь даже зимой всегда цветут цветы в неувядающей траве: золотые эланоры и бледные нифредилы. Мы здесь немного отдохнем, а ближе к вечеру пойдем в город галадримов.

Путники легли отдыхать на душистую траву, а Фродо продолжал стоять, ошеломленно озираясь по сторонам. Ему казалось, что он переступил волшебный порог в давно исчезнувший мир. Свет здесь был такой… такой, что в хоббичьем языке для него не нашлось подходящего слова. Все было яркое и резко очерченное, словно только что родилось и ни кем не было увидено до него, и вместе с тем древнее и вечное. Он видел одни знакомые цвета, но такие свежие и яркие, словно они ему впервые явились, а он, глядя на них, только что придумал им новые и удивительные названия: Желтый, Белый, Синий, Зеленый… Зимой тут нельзя было печалиться о лете или мечтать о весне. Ни в чем нельзя было найти изъяна — все растущее было здоровым и свежим. На земле Лориэна не было болезней и боли.

Фродо обернулся и увидел, что стоящий рядом Сэм так же ошеломленно оглядывается и трет глаза, будто не верит, что это все ему видится наяву.

— Вот тебе и солнце, и ясный день, все как есть, — говорил он. — Я думал, что эльфы — это всегда луна и звезды, а тут день еще больше эльфийский, чем все, что им приписывают. Вроде я попал в песню, внутрь песни, если можно так выразиться.

Халдир посмотрел на них так, будто понял их мысли, а не только слова, и, улыбнувшись, сказал им:

— Вы ощутили власть Владычицы Лориэна. Не хотите ли взойти вместе со мной на Курган Эмроса?

Он легким шагом стал подниматься по зеленому склону, хоббиты — за ним. Фродо шел, дышал, ощущал на щеках тот же ветер, который покачивал вокруг него цветы и шевелил живые листья, и одновременно чувствовал, что находится в краю, над которым не властно время, который не вянет, не меняется и не забывает. А когда он сам отсюда уйдет, вернется в обычную жизнь, то все равно он, Фродо Торбинс, путник из Хоббитшира, будет по-прежнему идти по траве дивного Лотлориэна, где цветут эланоры и нифредилы.

Они вошли в кольцо белых деревьев. И тотчас же на курган подул южный ветер и вздохнул в ветвях. Фродо остановился и услышал, как волны далекого Моря плещут в берега, в Незапамятные Времена омытые волнами, и как кричат морские птицы, которые давным-давно перевелись в Средиземье.

Халдир обогнал их и уже взбирался на флет. Фродо собрался последовать за ним и оперся одной рукой о ствол, берясь другой за лестницу: никогда еще он так не чувствовал ладонью живую кожу дерева, ее мягкость и упругость. Ему было приятно ее трогать, но не как лесничему или столяру, а как живому существу, радующемуся жизни другого существа.

Когда он, наконец, вступил на высокий флет, Халдир взял его за плечо и повернул к югу.

— Сначала взгляни туда! — сказал он.

Фродо посмотрел и увидел в некотором отдалении еще холм или невысокую плоскую гору; там росли могучие деревья, целый город из зеленых башен. Деревья ли казались башнями, или то правда были постройки, хоббит не мог сказать, но ему казалось, что оттуда исходит свет и какая-то властная сила, которой подчинена вся эта земля, и вдруг захотелось птицей полететь в зеленый город. Потом он посмотрел на восток и увидел весь Лориэн до самого Андуина, который угадывался по дальнему блеску воды. Он перевел взгляд за Великую Реку, еще дальше. Там свет пропадал, и хоббит снова видел привычный мир. Земля за рекой была пустой и плоской, бесформенной и туманной, а совсем на горизонте словно вставала мрачная стена. Солнце, светившее на Лотлориэн, не в силах было рассеять тень от тех дальних гор.

— Там бастионы южного Лихолесья, — сказал Халдир. — Лес, где растут темные елки, которые вытесняют и душат друг друга, и у них гниют и отсыхают ветки. В чаще леса на каменистом холме там стоит крепость Дол Гулдур. В ней долго тайно отсиживался Враг, а сейчас мы боимся, что она опять обитаема. Она в семь раз лучше укреплена, чем раньше, и в последнее время над ней часто висит черная туча. Отсюда сверху видно, что в мире противоборствуют две силы, сражаются мысли, но несмотря на то, что Свет проникает в самое сердце Мрака, его собственные тайны Врагу неведомы. Пока неведомы.

Халдир повернулся и быстро спустился с тэлана, потом с кургана. Фродо и Сэм последовали за ним.

У подножия кургана Фродо нашел Арагорна, стоявшего молча и неподвижно, как ясень. Но в руке он держал золотой эланор, а глаза излучали свет. Он словно был не здесь, а в счастливом воспоминании. Фродо посмотрел на него и понял, что Следопыт видит что-то, запечатленное в памяти этого места. Ибо суровый опыт многих лет словно стерся с лица Арагорна, он стал моложе и красивее, и Фродо показалось, что перед ним — высокий юный Властитель, одетый в белое.

Обращаясь к кому-то, кого хоббит не видел, он произнес несколько слов по-эльфийски:

— Арвен ванимельда намариэ[5]!..

Затем вздохнул, словно вернулся издалека, увидел Фродо и улыбнулся ему.

— Здесь сердце эльфийских владений на земле, — сказал он. — И здесь навеки останется мое сердце, если в конце мрачного пути, который нам с тобой еще предстоит, не воссияет Свет! Идем со мной!

Арагорн взял хоббита за руку, вместе с ним сошел с кургана Керин Эмрос и больше никогда не приходил сюда в земной жизни.

Глава седьмая. ЗЕРКАЛО ГАЛАДРИЭЛИ.

Солнце уже скрывалось за горами, и тени под деревьями сгущались, когда Отряд двинулся дальше. Тропы, по которым они шли, пролегали в густом лесу, где уже было почти темно. Когда к ним из-за деревьев подкралась ночь, эльфы достали серебряные светильники.

Вдруг путникам открылась большая поляна, и они вышли под бледное ночное небо с точками ранних звезд. Широкий луг впереди, по-видимому, кольцом окружал высокую зеленую стену с глубоким рвом, утонувшим в ночной тени, лишь зеленая трава возле рва была такая яркая, словно хранила память лучей закатившегося солнца. За рвом и стеной на холме росли высоченные мэллорны, таких они в этой земле еще не встречали. Об их высоте даже трудно было судить, деревья стояли, как живые зеленые башни. Сквозь подвижную листву многоярусных ветвей светили многочисленные огоньки — зеленые, золотые и серебряные. Халдир повернулся к Отряду.

— Добро пожаловать в Карс Галадон! — сказал он. — Перед вами город галадримов, где живут Повелитель Келеборн и Владычица Лориэна Галадриэль. Но отсюда в него войти нельзя, ибо мы подошли с севера, а ворота находятся с южной стороны. Надо обойти стену, и путь не близок, ибо город велик.

Вдоль наружного края рва шла дорога, выложенная белым камнем. Они пошли по ней сначала на запад, оставляя город все время слева, — как зеленое облако, искрившееся множеством огоньков: чем темнее становилась ночь, тем больше их появлялось, словно звезды, загораясь, осыпали холм, наконец, они пришли к белому мосту, который упирался в стену города с юго-запада. Концы стены заходили в этом месте один за другой, скрывая высокие ворота, обвешанные фонарями.

Халдир постучал, что-то произнес, ворота без звука открылись, но стражников Фродо не увидел. Путники вошли, и ворота так же бесшумно затворились за ними.

Они оказались в Городе Деревьев. Жителей видно не было, и ничьих шагов не было слышно, только в воздухе разносились голоса, множество голосов, а с холма к ним сбегала песенка, легкая и веселая, словно это легкий веселый дождик бежал по листьям.

Потом они шли по вьющимся тропинкам и подымались по лестницам, которых было много, и, наконец, увидели широкую поляну, освещенную серебряными фонариками, свисавшими с ветвей окружающих деревьев. В середине поляны мерцающим фонтаном бил ключ. Он стекал в серебряный бассейн и бежал из него дальше белым ручьем. В южной части поляны рос необыкновенно могучий ясень — великан среди деревьев.

Мощный ствол с гладкой и блестящей, словно серый шелк, корой был совершенно прям. Первые ветки отходили от него высоко над землей, и к стволу была приставлена большая белая лестница, ее верхний конец пропадал в темно-золотистом облаке листьев. Внизу сидели три эльфа. Когда путники приблизились, все трое вскочили, оказавшись очень высокими; на них были серебристые кольчуги, а с плеч спадали длинные белые плащи.

— Здесь живут Келеборн и Галадриэль, — сказал Халдир. — Они пожелали видеть вас наверху и говорить с вами.

Один из эльфов-часовых звонко протрубил в рожок, сверху трижды ответили.

— Я пойду первым, — сказал Халдир. — Пусть Фродо с Леголасом идут за мной. Остальные могут следовать, кто за кем хочет. К Владыкам надо высоко подниматься, но непривычные к лестницам смогут отдыхать по дороге.

Много этажей-флетов насчитал Фродо, одолевая высокую лестницу. Флеты располагались с разных сторон ствола, так что лестница шла от одного к другому. На большой высоте был белый тэлан, огромный, как палуба корабля: на нем стоял большой дом, такой, что и на земле у громадин был бы дворцом.

Хоббит вошел вслед за Халдиром в овальный зал, освещенный мягкий светом. Ствол мэллорна, словно мощная колонна, сужающаяся к вершине, оказался в центре. Стены были зеленые с серебром, а потолок золотой. В зале собралось много эльфов. На двух тронах у ствола, под пологом живых ветвей сидели рядом Келеборн и Галадриэль. Они оба встали, увидев входящих: так у эльфов, даже самых властительных, было заведено приветствовать гостей. Оба были очень высокого роста, Галадриэль чуть пониже Келеборна. На них были ослепительно белые одежды. Волосы владычицы напоминали темное золото, а у Келеборна были как светлое серебро. Их лица, очень красивые и торжественно-печальные, казались бы молодыми, если бы не глубокие глаза, словно колодцы памяти, с взглядом острым, как звездные лучи.

Халдир подвел к ним Фродо, и Келеборн произнес приветствие на его языке. Галадриэль ничего не сказала, только долгим взглядом посмотрела ему в лицо.

— Сядь со мной рядом, Фродо из Хоббитшира! — сказал Келеборн. — Мы поговорим, когда подойдут все остальные.

Каждого входящего Келеборн, приветствуя, учтиво называл по имени.

— Привет тебе, Арагорн сын Араторна! — сказал он. — Последний раз ты был у нас восемь и тридцать лет назад по счету земного мира, и эти годы тяжело легли на тебя. Но скоро — к добру ли, к худу — все это кончится. Пока ты здесь, отложи на время свои заботы!

— Здравствуй, сын и посланник Трандуила! Очень редко добираются к нам соплеменники с севера!

— Добро пожаловать, Гимли сын Глоина! Много времени прошло с тех пор, как я последний раз видел в Карс Галадоне гнома из племени Дарина! Сегодня мы нарушили древний закон. Да будет это в потемневшем мире знаком приближения лучших дней и да поможет возобновить дружбу наших народов!

Гимли низко поклонился.

Когда все гости собрались и сели перед Владыками, Келеборн обвел их взглядом.

— Вас здесь восемь, — сказал он. — В путь должно было выйти девять, так гласило послание. Может быть, Совет решил что-нибудь изменить, а мы об этом не слышали? Элронд далеко, вокруг нас стягивается Тьма, в этом году тени удлинились.

— Нет, намерения Совета не изменились, — заговорила Владычица. Ее голос был чистым и музыкальным, глубоким и неожиданно низким для женщины. — Вместе с Отрядом вышел Гэндальф Серый, но он не переходил наших границ. Скажите, где он, ибо я очень хочу поговорить с ним. За пределами Лотлориэна он мне не виден. Он далеко, его окружает серый туман, и пути его ног и мыслей от меня скрыты…

— Увы! Гэндальф Серый пал во Тьму! — произнес Арагорн. — Он остался в Мории, откуда не сумел выбраться.

При этих словах все присутствующие эльфы горестно ахнули.

— Это страшная весть, — сказал Келеборн. — Самая зловещая за все годы печальных событий. — Он повернулся к Халдиру и спросил по-эльфийски: — Почему мне ничего об этом не сказали?

— Мы ничего не говорили Халдиру о нашем Походе, — ответил вместо него Леголас. — Сначала нам было не до рассказов от усталости, и опасность шла за нами по пятам, а потом мы на время почти забыли свое горе, идя в радостном покое по дорогам Лориэна.

— Горе наше велико, — сказал Фродо. — Наша потеря невосполнима и никогда не забудется. Гэндальф был нашим вожатым, он провел нас через Морию, а когда мы уже теряли надежду, он нас спас и сам погиб.

— Расскажите нам все, — сказал Келеборн.

Тогда Арагорн рассказал все, что случилось на пути к Перевалу на Карадрасе и в последующие дни. Он поведал о Балине и найденной Книге, о сражении в Зале Мазарбул, об огне, узком Мосте и появлении Ужаса.

— Великое Зло древнего мира это было, — сказал Арагорн. — Я такого никогда не видел: Огонь и Тень одновременно, сила и ужас.

— Балрог это был, слуга Моргота, — сказал Леголас. — Самый страшный после Того, кто засел в Черной Башне.

— Я увидел на Мосту глубинный ужас самых черных снов, Великое Лихо Дарина, — сказал Гимли чуть слышно, и страх был в его глазах.

— Увы! — сказал Келеборн. — Мы давно догадывались, что под Карадрасом залег Ужас. Если бы я узнал, что гномы в Мории опять его разбудили, я бы запретил тебе и всем твоим спутникам переходить наши северные границы. А Гэндальфа можно было бы назвать безумцем, ибо из мудрого безумным должен был стать тот, кто без необходимости пошел в Морийскую западню…

— Кто так рассудит, поступит опрометчиво, — строго произнесла Галадриэль. — Гэндальф ничего в жизни не совершал без необходимости. Те, кто шел за ним, не знали всех его замыслов. Их нельзя винить за то, что сделал их вожатый, что бы с ним самим ни случилось. Не жалей, что приветил гнома. Если бы наш народ был далеко и надолго изгнан из Лотлориэна, скажи, кто из галадримов, включая Келеборна Мудрого, оказавшись вдруг рядом, прошел бы мимо старинных жилищ, даже если бы здесь поселились драконы? «Холодны ключи Кибель-Налы и темна вода Келед-Зарама. Прекрасны были многоколонные чертоги Казад-Дума в незапамятные дни, пока не погибли Великие в подкаменных глубинах…».

Владычица посмотрела на хмурого и печального Гимли и улыбнулась. А гном, услышав легендарные названия на своем древнем языке, посмотрел ей в глаза, и ему показалось, что он собирался проникнуть в сердце врага, а встретил в нем любовь и понимание. Лицо его выразило сначала удивление, а потом он сам улыбнулся в ответ.

Он неловко встал, поклонился по-гномьи и сказал:

— Живая земля Лориэна еще прекрасней, а Владычица Галадриэль превосходит красотой все сокровища подземного государства!

Стало тихо. Наконец, опять заговорил Келеборн:

— Я не знал, что вам пришлось так трудно в пути. Пусть Гимли забудет мои необдуманные слова: я говорил в волнении сердца. Я сделаю все, что смогу, чтобы помочь вам, каждому по мере его нужд и желаний, и особо невысоклику, на кого возложена великая ноша.

— Нам ведома цель вашего похода, — сказала Галадриэль, взглянув на Фродо. — Но говорить об этом открыто мы будем не здесь. Может быть, не напрасно вы пришли в нашу землю за помощью. Сам Гэндальф ясно хотел этого. Ибо Владыку Галадримов считают мудрейшим из эльфов Средиземья, и никакие короли не могут давать такие дары, как он. Он жил на Западе, когда только всходила заря мира, и я жила с ним бесчисленные годы; когда пал Нарготронд, а потом Гондолин, я перешла через горы, и уже многие века мы не сдаемся, хотя вынуждены были отступить. Это я собрала первый Белый Совет Мудрых, — если бы мои замыслы исполнились, его бы возглавил Гэндальф Серый, и все, вероятно, пошло бы иначе. Но даже сейчас мы еще надеемся. Я не стану давать вам прямых советов: делайте так или поступайте иначе. Ибо помочь вам я могу не делом, не решением и не выбором, а только знанием прошлого и настоящего и частично того, что будет. Но я скажу вам, что ваш Поход — это путь по лезвию меча над бездной! Если вы оступитесь — все погибнет. Все. Пока Отряд крепок верностью, есть надежда.

С этими словами она устремила на них приковывающий взгляд и в полном молчании, словно изучая, пронизала глазами каждого. Никто, кроме Леголаса и Арагорна, не смог спокойно выдержать этот взгляд. Сэм покраснел до корней волос и опустил голову.

Наконец, Владычица Галадриэль отпустила их.

— Не смущайтесь сердцем! — сказала она. — Сегодня спите в мире.

Друзья облегченно вздохнули и почувствовали, что страшно устали, словно их долго допрашивали, хотя пока Галадриэль смотрела на них, не было произнесено ни слова.

— Теперь идите! — сказал Келеборн. — Вы устали от горя и трудов. Ваш Поход прямо не касается наших дел, но вы останетесь в нашем городе, пока полностью не исцелитесь и не отдохнете. Сейчас не будем говорить о продолжении пути.

В ту ночь, к большому удовольствию хоббитов, Отряд расположился на земле. Эльфы поставили для гостей шатер между деревьями у фонтана, приготовили мягкие ложа, мелодичными эльфийскими голосами произнесли пожелания покоя и отдыха и ушли. Некоторое время перед сном друзья поговорили — о том, как провели прошлую ночь на деревьях, как шли после нее, вспомнили Владык Лориэна, но того, что было перед этим, не коснулись — не смогли.

— Сэм, а ты почему покраснел? — спросил Пипин. — Быстро ты раскололся; можно было подумать, что у тебя совесть нечиста. Надеюсь, ты не замышляешь ничего похуже, чем стащить с меня одеяло?

— И в мыслях у меня ничего такого не было, — ответил Сэм, не расположенный шутить. — Если хотите знать, я перед ней будто голый стоял, и она мне смотрела прямо в душу. И спрашивала: что бы я сделал, если бы она предложила мне перелететь прямо в Хоббитшир в уютную норку с садиком… собственным!

— Ну и штуки! — сказал Мерри. — И я себя почти точно так же чувствовал, только мне… не стоит об этом рассказывать, — запнувшись, закончил он.

По-видимому, со всеми происходило то же самое: под взглядом Владычицы каждый почувствовал, что ему предлагают выбор между страхом и Тьмой, стерегущей их впереди, и тем, что им сильнее всего хотелось. Предмет желаний ясно представился внутреннему взору, и чтобы достичь его, надо было всего лишь сойти с дороги, переложить на плечи остальных свое Дело и борьбу с Сауроном.

— Я тоже считаю, что то, что мне открылось, должно остаться моей тайной, — сказал Гимли.

— А мне все это показалось странным, — сказал Боромир. — Может быть, это было испытание, она хотела прочитать наши мысли, задумав что-то свое; я бы сказал, что она нас искушала, предлагая то, что якобы могла бы дать. Стоит ли говорить, что я просто не стал ее слушать. Люди из Минас Тирита не нарушают обещаний.

Но чем искушала Владычица его самого, он не открыл.

Фродо вообще говорить не хотел, хотя Боромир его упорно расспрашивал.

— Она дольше всех смотрела на тебя, невысоклик! — говорил он.

— Да, — сказал Фродо. — Но то, что мне при этом открылось, останется во мне.

— Берегись! — сказал Боромир. — Не верю я этой эльфийке и не пойму ее замыслов.

— Не смей плохо отзываться о госпоже Галадриэли! — сурово произнес Арагорн. — Ты не знаешь, что говоришь! Ни в ней, ни в этой Земле нет Зла: сюда его человек может принести только в себе. Тогда пусть он побережется! Сегодня я впервые буду спать спокойно с тех пор, как ушел из Райвендела. И я хочу заснуть крепко, совсем крепко, чтобы хоть на время забыть свои горести! Устал я душой и телом… — Он вытянулся на своем ложе и мгновенно заснул.

Вскоре спали и все остальные, спали крепко, ничего не слыша, не видя даже снов. Проснувшись, они увидели, что уже светлый день, солнце греет лужайку перед их шатром, и фонтан сверкает в его лучах, поднимаясь и опадая.

Несколько дней они провели в Лотлориэне, хотя сколько — сказать потом не сумели бы. Погода почти все время была солнечной, только иногда на деревья проливался мелкий дождик, после которого все становилось еще чище и свежее. Воздух дышал прохладой, словно ранней весной, но все-таки была зима, и они ощущали ее глубокий и задумчивый покой. Им казалось, что они только едят, пьют, спят и гуляют под деревьями — и больше они ничего не хотели.

Владыки не призывали их, а с эльфами они почти не могли объясниться, не зная языка; Халдир попрощался с ними и опять ушел к северной границе, где держали крепкую стражу с тех пор, как Отряд принес недобрые вести из Мории. Леголас почти все время проводил с галадримами и только первую ночь проспал со всеми в шатре, хотя иногда приходил поесть и поболтать. На прогулки, ко всеобщему изумлению, он часто брал с собой Гимли.

Теперь и на прогулках, и во время бесед друзья все чаще говорили о Гэндальфе. Каждый вспоминал все, что знал о маге и чему был свидетелем.

По мере того, как они излечивались телом от усталости, боль утраты в сердце становилась все острее. Они часто слышали, как эльфы упоминают имя мага в нежных и грустных песнях, и знали, что эльфы оплакивают его, хотя слов песен, конечно, не понимали.

— А Мифрандир, Мифрандир! О серый странник! — пели эльфы, ибо так им нравилось называть Гэндальфа. Но если рядом был Леголас, он отказывался переводить друзьям их песни, говоря, что не сумеет, что горе еще слишком свежо, и от таких слов хочется не петь, а плакать.

Фродо, как умел, попробовал выразить свою печаль неуклюжими словами. На него очень редко нападала охота складывать песни или стихи. Даже в Райвенделе он предпочитал не петь, а слушать, хотя в его памяти накопилось уже много стихов, сложенных другими в разное время. Но сейчас, когда он сидел у фонтана в Лориэне и слушал голоса эльфов, его мысли невольно сложились в песню, и она даже показалась ему красивой. Однако, попытавшись спеть ее Сэму, он не нашел в ней ничего, кроме клочьев воспоминаний, поблекших, как осенние листья. Вот эта песня:

     Он вечерами приходил,      По склонам шел во мгле вечерней,      А на рассвете уходил —      В седую дымку Странник Серый.      Он шел с заката на восход,      Из Райвендела в Лихолесье,      Всегда без устали, вперед,      Один по городам и весям.      Язык людей и птиц он знал,      Нес вести хоббитам и эльфам,      Наверно, тайно понимал,      О чем шумит трава под ветром.      Владел мечом, умел целить,      Сгибал под тяжким грузом спину.      Мог громом и огнем разить,      А мог быть просто Пилигримом.      И был он мудр, и ласков был,      И страшным в гневе он казался,      Когда Жезлом своим светил,      А не на палку опирался.      Последний раз на Мост позвал      Огонь и Мрак на поединок —      Сломался Жезл, и ум устал:      Мрак Казад-Дума поглотил их…

— Еще немножко, господин Фродо, и вы перещеголяете своего дядюшку! — восхитился Сэм.

— Сомневаюсь, — ответил Фродо. — Это пока лучшее, что у меня получилось.

— Знаете, что, хозяин, — попросил Сэм, — если вам еще захочется когда-нибудь этим заняться, не забудьте про фейерверки, пожалуйста! Вот, например, в таком роде:

     В небо бьют фонтаны звезд,      Как букеты пестрых роз,      И ярким золотым дождем      На землю падают потом!

Вообще-то, фейерверки заслуживают стихов получше…

— Нет, Сэмми, оставь эту тему себе. Или пусть ею займется Бильбо. Хотя… нет, я и произнести этого еще не могу… Мне нестерпимо думать, что надо будет такую весть принести старику!

Однажды Фродо и Сэм гуляли по лесу в тихих прохладных сумерках, но оба почему-то не были спокойны: Фродо вдруг показалось, что их прикрыла тень разлуки. Он понял, что близится время уходить из Лотлориэна.

— Ну, что ты теперь скажешь об эльфах, Сэм? — спросил он. — Я уже тебя об этом спрашивал давным-давно. С тех пор ты ближе их узнал.

— Конечно, узнал! — ответил Сэм. — И понял, что эльфы бывают разные. Они все, конечно, эльфы, но друг от друга отличаются. Вот здешние — совсем не бездомные, а вроде нас. Они, по-моему, сильнее приросли к своей земле, чем хоббиты к Хоббитширу. То ли они создали эту землю, то ли эта земля их создала — ну, вы меня понимаете, хозяин. Здесь так удивительно спокойно, будто ничего не происходит, и похоже, никому не хочется, чтобы что-нибудь случилось. Если в этом есть какое-то волшебство, то оно так далеко запрятано, что до него не дотянешься. Ну, это я так думаю.

— Как же не дотянешься, если оно здесь везде и во всем? — сказал Фродо.

— Везде-то везде, а не видно, чтобы кто-нибудь колдовал, — сказал Сэм. — Помните, какие фейерверки Гэндальф показывал? Такого ничего здесь не увидишь. Интересно, почему нас Владыки не зовут? Мне кажется, что Она может удивительные чудеса делать, если захочет. Вот бы поглядеть на эльфийское колдовство, господин Фродо.

— А я не хочу, — сказал Фродо. — Мне и без него неплохо. И не хватает мне не фейерверков Гэндальфа, а его самого, с его бровями и вспышками гнева. Я бы его голос услышать хотел!

— Тут вы правы, хозяин, — сказал Сэм. — Но вы не думайте, что здешних в чем-то виню. Мне и раньше часто хотелось посмотреть настоящее волшебство, как в сказках рассказывают. А так, лучшей земли, чем эта, наверное, не найти. Здесь сразу будто и дома живешь, и на праздник приехал… Я понятно выражаюсь? Уходить отсюда я совсем не хочу — и вместе с тем начинаю соображать, что если нам надо уходить, то чем скорее, тем лучше. Потому что, как говорил мой Старик, если дела не начинать, то его и не кончишь. И я понимаю, что здешний народ не очень нам поможет со всем своим волшебством! Когда мы отсюда уйдем, нам еще больше будет не хватать Гэндальфа.

— Боюсь, что ты прав, Сэм, — сказал Фродо. — И все же очень надеюсь, что Владычицу эльфов мы обязательно увидим до того, как уйдем.

Не успел он закончить, как, словно в ответ, появилась Владычица Галадриэль. Высокая и красивая, вся в белом и сама светлая, она подходила к ним из-за деревьев, но ничего не сказала, только знаком поманила их за собой и, повернувшись, повела к южному склону холма Карс Галадон.

Пройдя сквозь высокую зеленую изгородь, они очутились в садике на замкнутой площадке. Деревьев на ней не было. На открывшемся небе белым огнем горела над западным лесом вечерняя звезда. Вниз по длинной лестнице спустились они за Владычицей в глубокий зеленый овраг, по которому протекал говорливый ручей, по-видимому, тот, что начинался от фонтана. Около ручья на дне оврага на низком каменном постаменте в форме ветвистого дерева стояла большая, но неглубокая чаша, а рядом с ней — серебряный кувшин.

Галадриэль наполнила чашу до краев водой из ручья, потом легко дохнула на воду, а когда поверхность воды успокоилась и застыла, произнесла:

— Это Зеркало Галадриэли. Я привела вас сюда посмотреть в него, если захотите.

В овраге было темно и совсем тихо. Лесная Владычица, стоявшая рядом, казалась очень высокой и очень светлой.

— Зачем нам смотреть, и что мы увидим? — с трепетом спросил Фродо.

— Я могу приказать Зеркалу показать многое, — ответила она. — Могу показать тебе то, что ты хочешь. Но само Зеркало иногда показывает странные и неожиданные вещи без всякой просьбы, — и это может оказаться полезнее, чем то, что мы хотим видеть. Что покажет Зеркало, если дать ему свободу, мне неизвестно. Оно может явить прошлое, настоящее и будущее. Причем даже мудрейшие не всегда скажут, было это или будет. Хочешь посмотреть?

Фродо промолчал.

— А ты? — повернулась она к Сэму. — Мне кажется, это как раз то, что у вас называют колдовством, хотя я не совсем понимаю это слово, тем более что вы называете им и козни Врага. Но пусть будет колдовство, если хочешь. Колдовство Галадриэли. Ты же сам говорил, что хочешь увидеть эльфийские чудеса?

— Говорил, — отозвался Сэм, слегка дрожа от страха и любопытства. — Если позволите, я загляну в него, Госпожа. Мне бы увидеть, что дома делается, — добавил он, обращаясь к Фродо. — Мы уже страх как давно оттуда ушли!.. Но здесь, может быть, опять только звезды покажут или такое, что я и не пойму.

— Может быть, — тихо засмеялась Галадриэль. — Но все же иди, посмотри, что сможешь увидеть. Воду руками не трогай!

Сэм влез на постамент и нагнулся над чашей. Темная вода казалась твердой, и в ней отражались звезды.

— Так я и думал, опять звезды, — сказал он. И вдруг ахнул. Зеркало посерело, потом прояснилось. Теперь в нем светило солнце и веял ветер, раскачивая ветки деревьев. Но прежде, чем Сэм разобрался в том, что увидел, в Зеркале снова стало темно, и ему показалось, что он видит Фродо, крепко спящего под большим темным утесом, и лицо у него бледное-бледное. Потом он увидел самого себя в темном коридоре на длинной лестнице и понял, что очень спешит и что-то ищет, но что — не мог догадаться.

Видение пропало и, как бывает во сне, вернулась первая картина. Сэм снова увидел деревья. Только теперь они были дальше, и он понял, что они не раскачиваются от ветра, а падают; деревья рубят, и они валятся на землю.

— Да что же это? — возмущенно вскричал Сэм. — Кто дозволил Теду Пескунсу деревья валить, где нельзя?! Это же дорога за Мельницей к Приречью, их посадили, чтобы тень была! Эх, попадись он мне сейчас, уж я бы его самого свалил!

Но тут Сэм заметил, что Старой Мельницы больше нет, а вместо нее строится большой дом из красного кирпича. На стройке работает много народу, уже торчит кирпичная труба, и черный дым от нее заволакивает поверхность Зеркала.

— Худо в Хоббитшире, — сказал Сэм. — Элронд знал, что говорил, когда собирался господина Мерриадока домой отправить. — И вдруг горестно вскрикнул и отпрянул от Зеркала: — Не могу больше! Домой надо. Они перекопали всю Пронырную улицу, там мой бедный Старик уходит с Кручи с тачкой, все свое барахло везет. Я должен вернуться!

— Ты не можешь пойти туда один, — сказала Владычица. — Перед этим ты сам решил, что без хозяина домой не вернешься. Тогда ты еще не смотрел в Зеркало; но допускал, что в Хоббитшире может случиться беда. Помни, что Зеркало показывает разные события, и не все из них уже произошли или происходят. Некоторые не сбываются. Их удается предотвратить, если тот, кто понял предупреждение, не свернет с верного пути. Зеркало — опасный советчик!

Сэм опустился на землю и закрыл лицо руками.

— Не надо было мне сюда идти, и не хочу я больше никакого колдовства! — сказал он. Потом замолчал, и когда заговорил снова, в его голосе слышались слезы. — Да, я пойду домой по длинной дороге вместе с господином Фродо и не иначе. Только бы когда-нибудь вернуться в Хоббитшир! Если все будет так, как мне показали, кое-кто за это крепко получит!

— Ты и теперь не хочешь заглянуть в Зеркало, Фродо? — спросила Владычица Галадриэль. — Хотя ты говорил, что не хочешь смотреть на волшебство, тебе и без него неплохо.

— Ты советуешь мне посмотреть? — спросил Фродо вместо ответа.

— Нет, — сказала Галадриэль. — Я ничего не советую. Я не советник. Может быть, ты что-нибудь узнаешь. Так можно увидеть и плохое, и хорошее; и то, и другое может оказаться полезным, а может и нет. Видеть — само по себе и хорошо, и опасно… Но я думаю, Фродо, что тебе хватит ума и смелости рискнуть, иначе я не привела бы тебя сюда. Поступай, как знаешь.

— Я посмотрю, — сказал Фродо, взобрался на постамент и нагнулся над темной водой.

Зеркало сразу же прояснилось, и он увидел сумрачный пейзаж. На фоне бледною неба грозно поднимались темные горы. Длинная серая дорога исчезала за горизонтом. По дороге медленно двигалась маленькая фигурка, увеличиваясь по мере приближения. Вдруг она напомнила хоббиту Гэндальфа, и он чуть не закричал от радости, собираясь позвать мага по имени, — потом увидел, что на идущем не серый, а белый плащ, и в руке у него белый Жезл. От плаща словно исходило сияние. Лица странника Фродо не разглядел — он ушел за поворот, так и не подняв головы, и в душе хоббита зашевелилось сомнение: кого он видел? Гэндальфа в его давних странствиях или Сарумана?..

В Зеркале появилось новое видение, очень ясное. По своей маленькой комнатке взволнованно ходил взад-вперед Бильбо. Стол был беспорядочно завален листами бумаги; в окна барабанил дождь. Видение было кратким, почти мгновенным, и некоторое время Зеркало ничего не показывало.

Затем перед Фродо быстро замелькали короткие картины, и он понял, что видит отдельные события великой Истории, в которую попал. Сначала был туман. Туман разошелся, и невиданное зрелище открылось ему, но он сразу узнал: это Море. На него спустилась Тьма. Море взъярилось, и грянула великая Буря. Потом в кроваво-красном свете заходящего в тучи солнца с запада выплыл большой корабль с рваными парусами. Возникла широкая река, текущая через многолюдный город. Потом — семибашенная белая крепость. А потом — другой корабль, с черными парусами, но в ярком свете утра; и вода сверкала под солнцем, и на флаге корабля было изображено сверкающее белое дерево. Вспыхнул огонь и заклубился дым, это было сражение, и кроваво-красное солнце закатилось, сменившись серым туманом, в который уплыл маленький кораблик, мигая огоньками. Кораблик исчез.

Фродо, вздохнув, собирался уйти от Зеркала, но оно вдруг почернело, словно открылась черная дыра, и уже Фродо смотрел в пустую Тьму, а в ней появился Глаз. Он приближался из глубины, рос, пока не заполнил почти всю поверхность Зеркала. Фродо стало так страшно, что он прирос к месту, не в силах даже крикнуть. Глаз был обрамлен пламенем, а сам был желтый, как у кота, блестящий, напряженно живой и следящий, со зрачком пустым, как окно в ничто.

Затем Глаз стал поворачиваться, словно кого-то разыскивал, и Фродо с ужасом понял, что ищут именно его. И еще понял, что Глаз пока не может его увидеть, — увидит только, если Фродо сам захочет открыться Врагу. Кольцо, висевшее на цепочке у него на груди, стало страшно тяжелым, будто огромный камень, и тянуло его голову вниз, пригибая шею. Зеркало словно нагрелось, и от воды поднялись струи пара. Фродо поскользнулся, клонясь вперед…

— Осторожно, — тихо сказала Галадриэль. — Не тронь воду.

Страшное видение исчезло, и Фродо обнаружил, что смотрит на прохладную серебряную чашу, в которой мерцают отражения вечерних звезд. Он, дрожа, отшатнулся от Зеркала и посмотрел на Владычицу.

— Я знаю, что тебе открылось в последнем видении, — сказала она, — ибо это и меня тяготит. Но не бойся! Не думай, что землю Лотлориэна охраняют и оберегают от Врага только песни под деревьями и тонкие стрелы эльфийских лучников. Я открою тебе, Фродо, что даже сейчас, говоря с тобой, я вижу Черного Властелина и знаю, о чем он думает; вернее, знаю все, что касается эльфов в его мыслях. А он тянется к моим мыслям и хочет увидеть меня — но эта дверь закрыта!

Владычица подняла белые руки и протянула их на восток, как бы отстраняясь. Любимая вечерняя звезда эльфов, Эарендил, светила с высоты настолько ярко, что от фигуры Владычицы на землю падала легкая тень. Луч эльфийской звезды скользнул по кольцу на ее пальце — и белый камень в нем засверкал, словно в блестящий золотой ободок, облитый серебряным светом, упала сама Звезда. Фродо с восхищением смотрел на это кольцо, потому что вдруг ему показалось, что он понял.

— Да, — сказала Галадриэль, отвечая на непроизнесенный вопрос. — Эту тайну нельзя выдавать, и поэтому Элронд не мог тебе сказать о нем. Но нельзя его и скрыть от Несущего Кольцо, тем более, что он видел Глаз. Да, в стране Лориэн на пальце Галадриэли хранится одно из трех. Мне доверен Нэний, что значит Алмаз. Враг подозревает, но не знает — еще не знает.

Теперь тебе понятно, что в твоем походе к нам — перст Судьбы? Если ты потерпишь неудачу, ты этим откроешь нас Врагу. Мы станем беззащитны. Если победишь — наша власть ослабнет, Лотлориэн угаснет, и всемогущее Время сметет его. Нам придется уйти на Запад или забиться в пещеры и щели, огрубеть и со временем забыть о том, кем мы были. И о нас забудут.

Фродо склонил голову, помолчал, потом спросил:

— А чего ты сама хочешь?

— Хочу, чтоб сбылось то, что должно сбыться, — ответила она. — Любовь эльфов к родной земле и к тому, что ими сделано, глубже морских глубин. Их печаль бессмертна, и от нее нет утешения. Но они откажутся от всего, только чтобы не подчиниться Саурону, ибо теперь они его знают. За судьбу Лотлориэна ты не в ответе. От тебя зависит лишь выполнение твоего Дела. А если бы от моего желания что-нибудь изменилось, я пожелала бы, чтобы Единое никогда не было выковано или бы навсегда осталось пропавшим.

— Ты мудра, бесстрашна и справедлива, Владычица, — сказал Фродо. — Если ты попросишь, я отдам тебе Единое Кольцо. Я слишком мал для такого великого Дела.

Галадриэль вдруг засмеялась, но звонкий ее смех прозвучал странно.

— Может быть, и мудра, — сказала она, — но вот по учтивости встретила равного партнера! Считай, что ты вежливо отомстил мне за попытку заглянуть к тебе в душу при первой встрече. Ты становишься прозорливым. Не стану отрицать, мое сердце желало того, что ты предлагаешь. Многие годы я думала о том, что могла бы сделать, если бы Великое Кольцо попало в мои руки, — и наконец вот оно! Я могу его взять! Зло, пришедшее в мир в Незапамятные Времена, действует разными путями и будет долго вредить, независимо от того, выстоит Саурон или падет. Может быть, правильно было бы отнять Кольцо у гостя силой или под страхом? Такой поступок был бы оправдан сутью самого Кольца.

Оно здесь. Ты мне сам отдаешь его. Вместо Черного Властелина ты поставишь Королеву. А я не буду черной, я буду прекрасной и грозной, как Утро и Ночь! Я буду справедливой, как Море, и Солнце, и Снег на вершинах! Я буду ужасной, как Буря и Молния! Я стану сильнее, чем корни земли. Вокруг меня будет всеобщая любовь и отчаяние!

Она высоко подняла руку, и Кольцо, которое было на этой руке, вдруг загорелось, осветив ее одну, оставляя все остальное в тени. Она стояла перед Фродо недостижимо высокая и невообразимо красивая, грозная и достойная поклонения.

Но ее рука опустилась, свет померк. И вдруг она рассмеялась и сразу стала меньше: хоббит увидел стройную эльфийскую красавицу в простом белом платье, и нежный ее голос был тих и печален.

— Я прошла испытание, — сказала она. — Я откажусь от власти, уйду на Запад и останусь Галадриэлью.

Они долго стояли молча, потом Владычица снова заговорила:

— Вернемся к друзьям! — сказала она. — Завтра ты должен будешь уйти, ибо выбор нами сделан, и волны судьбы не остановишь.

— Но перед тем, как мне уйти отсюда, ответь еще на один вопрос, — сказал Фродо. — Я все собирался спросить у Гэндальфа в Райвенделе, но не успел. Мне разрешили нести Единое Кольцо; почему я не вижу остальных Колец и не читаю мысли тех, кто их носит?

— Ты ведь не пробовал, — сказала она. — С тех пор, как ты узнал, чем обладаешь, ты только трижды надевал Кольцо на палец. И не пробуй! Это тебя погубит. Разве Гэндальф не сказал тебе, что Кольца наделяют своих владельцев той мерой власти, которая им доступна? Прежде, чем использовать власть Единого, самому надо стать намного сильнее и научить свою волю подчинять себе других. Но даже сейчас, хотя ты лишь Несущий Кольцо, просто надевал его на палец и издали заглянул в сокрытое, ты уже видишь дальше и острее. Ты понял мои мысли лучше, чем многие, которых считают мудрыми. Ты увидел Глаз того, кому принадлежат Девять и Семь. Разве ты не увидел и не узнал Кольцо у меня на руке? Скажи, ты видел мое Кольцо? — обернулась она к Сэму.

— Нет, госпожа, — ответил Сэм. — Сказать правду, я не понял, о чем вы говорили. Ты подняла руку, и я увидел Звезду сквозь твои пальцы. Но если ты милостиво разрешишь мне высказаться, то я думаю, что мой хозяин прав. Я бы тоже хотел, чтобы ты взяла Кольцо. Ты бы навела порядок. Ты бы не дала им перекапывать усадьбу моего Старика и выгонять его из дому! Ты бы разделалась с ними за грязные дела!

— Да, я бы с ними разделалась, — сказала она. — С этого бы началось. Но этим бы не кончилось, увы!.. Довольно об этом говорить. Идемте отсюда.

Глава восьмая. ПРОЩАНИЕ С ЛОРИЭНОМ.

Вечером того же дня всех снова призвал Келеборн. Владыки приветствовали их ласковыми словами, потом Келеборн заговорил о продолжении их Похода.

— Пришло время, — сказал он, — когда те, кто решил продолжать Поход, должны укрепить свои сердца и расстаться с нашим краем. Те, кто не хочет идти дальше, могут остаться здесь. Но ни тем, кто уходит, ни тем, кто останется, покоя не будет. Скоро пробьет роковой час. Кто решит ждать этого часа здесь, пробудет у нас до того дня, когда перед ним снова широко распахнется мир или его позовут на последний бой за наш край. И только тогда он вернется домой или уйдет в новую отчизну, в дом павших в бою.

Стало очень тихо.

— Они все намерены идти дальше, — сказала Галадриэль, глядя в их глаза.

— Мой путь домой — путь вперед, а не назад, — сказал Боромир.

— Это так, — сказал Келеборн. — Но разве весь Отряд идет с тобой в Минас Тирит?

— Мы пока не решили, куда направимся, — сказал Арагорн. — Я не знаю, куда Гэндальф собирался вести нас после Лотлориэна. По-видимому, у него самого не было ясных планов.

— Может, и не было, — сказал Келеборн. — Но когда вы выйдете из Лотлориэна, вам не миновать Великой Реки. От Лотлориэна до Гондора через Андуин нет переправ, нужны лодки. А в Осгилиате мосты разрушены и все причалы в руках Врага. Какой дорогой вы пойдете? Путь в Минас Тирит лежит по западному берегу, а прямая дорога к цели вашего Похода — по восточному, по затененным землям. Какой берег выберете вы?

— Я бы советовал идти по западному берегу и идти в Минас Тирит, — сказал Боромир. — Но Отрядом командую не я.

Все промолчали. Арагорн был хмур и озабочен.

— Вижу, вы еще не решили, что делать, — сказал Келеборн. — Не мне решать за вас, но я помогу, чем смогу. Кое-кто из вас умеет обращаться с лодками: Леголас, чей народ живет у быстрой Лесной реки, Боромир-гондорец, Арагорн-Следопыт…

— И один хоббит! — воскликнул Мерри. — Не все в Хоббитшире считают, что лодки опаснее диких кобылиц. Моя семья живет на берегу Брендидуима.

— Отлично! — сказал Келеборн. — Тогда возьмете лодки. Их сделают маленькими и легкими, потому что плыть вам далеко, будут места, где придется волочить их по берегу. Вы встретите пороги Сарн Гебир, или Взгорный Перекат; может быть, вам удастся дойти до грохочущего Рэроса, где Река срывается с большой высоты, вытекая из озера Нэн-Итоэль. Могут встретиться и другие препятствия. Лодки на какое-то время облегчат ваш путь, но в конце их придется бросить и уйти от Реки — на запад или на восток.

Арагорн долго благодарил Келеборна. Он был очень рад подарку, ибо теперь у него появилась возможность отложить окончательный выбор пути еще на несколько дней. И у остальных путешественников надежд прибавилось. Какие бы опасности ни поджидали их впереди, навстречу им лучше плыть на широкой спине Андуина, чем тащиться по его берегу, согнув под поклажей собственные спины. Один Сэм сомневался: он по-прежнему считал лодки опаснее диких кобылиц, и никакие доводы, никакие пережитые опасности не изменили бы его мнения.

— Все будет готово и снаряжение доставят на причал завтра до полудня, — сказал Келеборн. — Утром мои подданные придут вам помочь. А пока — доброй ночи и спокойного сна!

— Доброй ночи, друзья! — сказала Галадриэль. — Спите в мире! Сегодня не утомляйтесь думами о завтрашнем дне. Может быть, перед каждым уже намечен его единственный путь, только вы пока не видите своих дорог. Доброй ночи!

Друзья простились с Владыками и вернулись к себе в шатер. Леголас пошел вместе со всеми: была их последняя ночь в Лотлориэне, и они, несмотря на слова Владычицы, устроили совет.

Они долго спорили над решением трудной задачи, которую им задало Кольцо, но к единому выводу не пришли. Большинство явно склонялось к тому, что сначала надо идти в Минас Тирит, чтобы еще ненадолго оттянуть ужас встречи в Врагом. Они бы согласились идти за Реку в Тень Мордора по слову вожака, но Фродо не произносил ни слова и Арагорн все еще колебался.

Когда Гэндальф шел с Отрядом, Арагорн собирался присоединиться к Боромиру, чтобы помочь своим мечом Гондору, ибо он верил, что сон братьев был пророческим и что пора, наконец, наследнику Элендила объявиться и помериться силами с Сауроном в борьбе за власть. Но после гибели Гэндальфа в Мории на плечи Арагорна легла забота об Отряде. Он понимал, что теперь не сможет оставить Несущего Кольцо одного, если Фродо не захочет идти с Боромиром. И вместе с тем он, как любой другой из Отряда, мог помочь Фродо лишь тем, что слепо пойдет за ним во мрак. Что это даст?

— Я пойду в Минас Тирит, — повторил Боромир. — Пойду один, если придется, ибо это мой долг.

Потом он довольно долго молчал, вперив взгляд в лицо Фродо, будто стараясь прочитать его мысли, а когда снова заговорил, то тихо, словно споря с самим собой.

— Если ты хочешь уничтожить Кольцо и не думаешь ни о чем другом, — сказал он, — тогда люди из Минас Тирита тебе не помогут, ибо не войной и оружием это можно сделать. Но если ты хочешь уничтожить военную мощь Черного Властелина, то глупо идти в его владения безоружным и глупо бросаться… — Он вдруг замолчал, сообразив, что думает вслух, — …жизнями. Я считаю, — закончил он громко, — что мы стоим перед выбором: защитить последнюю твердыню или шагнуть в пасть смерти. Во всяком случае, я понял так.

Фродо уловил что-то новое и незнакомое во взгляде гондорца и пристально посмотрел на него. Ясно, что Боромир сказал не то, что думал. «Глупо бросаться…» Чем? Кольцом Всевластья? Он что-то вроде этого говорил на Совете у Элронда, но Элронд ему тогда все объяснил, и он согласился. Фродо глянул на Арагорна, но тот, уйдя в собственные мысли, ничем не показал, что слышал слова Боромира.

На этом споры прекратились. Мерри и Пипин успели незаметно заснуть. Сэм зевал, и голова у него падала. Ночь кончалась.

Поутру, когда они укладывали свой скудный багаж, пришли эльфы, умевшие говорить на Всеобщем языке, и принесли щедрые дары: провизию, одежду и снаряжение для дальнейшего пути. В мешках с провизией главное место занимали очень тонкие лепешки, запеченные снаружи до светло-коричневой корочки, а внутри кремовые. Гимли подержал одну, посмотрел на нее с сомнением и процедил:

— Сухарник…

Но стоило ему отломить краешек и сунуть в рот, как он тут же с удовольствием уничтожил всю лепешку.

— Хватит, хватит! — смеясь, закричали эльфы. — Ты уже съел дневную порцию, рассчитанную на долгий переход!

— Я думал, что это сухарник, такой, как в Дейле пекут в дорогу, когда отправляются в Глухоманье, — сказал гном.

— Это примерно то же самое, — ответили ему, — но у нас эти лепешки называются лембасы, или дорожный хлеб. Они питательнее любой человеческой пищи и при этом действительно вкуснее сухарника.

— Поистине так, — произнес Гимли. — Они даже вкуснее медовых коврижек Беорна, а уж в его племени — лучшие пекари, хотя в последнее время они неохотно делятся с прохожими. Вы гораздо гостеприимнее!

— Но все-таки мы просим вас быть бережливее с провизией, — сказали эльфы. — Ешьте поменьше и только когда по-настоящему проголодаетесь. Мы даем вам запас на тот случай, когда других источников пропитания не будет. Если вы не станете ломать лепешки и оставите их в листьях, как мы уложим, вам хватит надолго — они ведь почти не портятся. И учтите, что любому путнику — даже крупному гондорцу — достаточно съесть один лембас в сутки, чтобы целый день продержаться на ногах.

Потом эльфы развернули и вручили каждому одежду — плащи с капюшонами, сделанные точно по мерке из легкой и теплой шелковистой ткани, которую ткут галадримы. Трудно было определить их цвет: в тени под деревьями они казались серыми, а в другом месте и при другом освещении меняли оттенки и становились то зелеными, как листва, то бурыми, как осеннее поле вечером, то серебристыми, как мерцающая под звездами речная вода. Ворот скреплялся у шеи застежкой, похожей на зеленый лист с серебряными прожилками.

— Они волшебные? — спросил Пипин, с удивлением разглядывая плащи.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — ответил старший эльф. — Они добротные, ткань хорошая, ибо ткали ее в нашем краю. Если ты хотел сказать «эльфийские», то это действительно так. Они вобрали в себя красоту всего, что мы любим, о чем думаем в светлых лориэнских сумерках: в них листья и ветки, вода и камень; наши мастера все это вкладывают в свои изделия. Но это всего лишь одежда, а не доспехи: они не отразят удар меча и не отведут копье. Вам они хорошо послужат: они легкие, в холод в них будет тепло, а в жару — прохладно; в лесу и в горах они хорошо скроют вас от вражьих глаз. Владычица поистине благоволит к вам! Ибо она сама со своими девушками ткала эту ткань, и до сих пор мы не одевали чужеземцев в лориэнские одежды.

После завтрака Отряд простился с гостеприимной поляной у фонтана. Путники уходили с грустью, потому что покидали дивный край, на время заменивший им дом, хотя не могли сосчитать, сколько дней и ночей они в нем провели. Они еще стояли и смотрели на белый ручей, сверкавший в солнечных лучах, когда по траве через поляну к ним подошел Халдир. Фродо радостно его приветствовал.

— Я вернулся от северных границ, — сказал эльф, — ибо меня опять определили к вам в проводники. Долина Димрилла вся в пару и дыме, горы содрогаются, из глубин доносится гул. Если бы вы захотели вернуться домой на север, вы бы там не прошли. Но вам надо идти к югу. Там пока спокойно. Идемте!

На зеленых тропах Карс Галадона они никого не встретили, но со всех деревьев слышались голоса — песни и смех. Сами они молчали. Халдир вывел их на южный склон холма, они еще раз прошли через Большие Ворота и по белому мосту, и город эльфов остался позади. Затем они свернули с мощеной дороги и пошли по тропе в чащу мэллорнов и дальше, по заросшим лесом холмам, в серебристой тени, к юго-востоку, туда, где вдали текла Великая Река.

Миль через десять, почти в полдень, они подошли к сплошной стене деревьев, прошли через лес и оказались на длинном лугу, который узкой косой тянулся с севера на юг. Блестели в ярко-зеленой траве эланоры. Луг был словно обрамлен серебряными лентами — справа, на западе, искрилась Серебрянка; слева, на востоке, катил спокойные воды глубокий темный Андуин. Недалеко от слияния Серебрянки с Андуином был сделан причал из белого камня и белого дерева. У причала качались на воде лодки и баржи. Некоторые из них сверкали зеленой краской, золотом и серебром, но больше всего было белых и серых.

Эльфы укладывали вещи путников в три маленькие серые лодочки. Кроме мешков, они в каждую лодку положили по три мотка веревки: тонкой, но, по-видимому, крепкой, по цвету похожей на плащи.

— А это что? — спросил Сэм, беря в руки шелковистый моток, лежавший на зеленом дерне.

— Веревка, конечно! — ответил эльф из ближайшей лодки. — Отправляясь в путь, никогда не забывай веревку. Лучше всего такая, как эта — длинная и прочная. Она вам не раз пригодится.

— Можешь не объяснять! — сказал Сэм. — Я как пошел в этот раз без веревки, так всю дорогу жалел… Но я хотел узнать, из чего вы их вьете? Мне интересно, потому что в нашей семье это ремесло знают.

— Мы их делаем из хифлена, — ответил эльф. — Но тебе сейчас не время учиться канатному ремеслу. Если бы мы раньше заметили, что ты хочешь перенять наше искусство, мы бы охотно тебе все показали. Сейчас поздно — пользуйся дареным. Пусть наш подарок тебе верно послужит!

— Пора! — сказал Халдир. — Все готово. Садитесь в лодки! Только поначалу будьте осторожны.

— Не пренебрегайте советом! — сказали другие эльфы. — Наши лодки легкие, но верткие, не такие, как у других. Они не утонут, даже если вы их перегрузите, но они своенравны, к ним надо привыкнуть. Научитесь входить в них и сходить на берег вот тут, на мелком месте, а потом уж плывите.

Путники заняли места в лодках: в одной — Арагорн, Фродо и Сэм, в другой — Боромир с Мерри и Пипином, а в третьей — Леголас и Гимли, которые стали друзьями — водой не разольешь. В их лодку уложили больше всего мешков. К лодкам полагались короткие весла с широкими лопастями в форме листьев. Когда все расселись, Арагорн повел свою лодку сначала вверх по Серебрянке, остальные — за ним. Сэм сидел на носу, вцепившись в борта, и с тоской смотрел на берег. Солнечная рябь слепила ему глаза. Лодка медленно плыла вдоль зеленой косы, борясь с течением, затем к берегу подступили деревья, с которых слетали золотые листья. Журчащий поток нес их в Андуин. Ярко светило солнце. Где-то вдали звенели жаворонки, других голосов не было слышно. После одного из крутых поворотов реки они увидели, что навстречу им по течению гордо плывет огромный лебедь, изогнув длинную шею. Две волны расходились в стороны из-под приподнятых белоснежных крыльев, блестящий клюв отливал золотом, сверкали янтарные глаза с гагатовыми зрачками. Птица приблизилась, послышалась музыка, и вдруг они поняли, что это ладья, которую эльфы сделали похожей на лебедя, искусно вырезали и украсили. Два эльфа в белом гребли черными веслами.

В ладье сидел Келеборн, рядом с ним стояла стройная Галадриэль в белом платье и венке из золотых цветов. В руках у нее была арфа, и грустно и сладко звучал ее голос в свежем чистом воздухе:

     Я пела о листьях золотых, и они золотыми росли.      Я пела о ветре, и он прилетал расчесывать ветви деревьев.      А там, за Солнцем и за Луной, за пеной морской вдали,      На берегах Ильмарина росло и цвело Золотое дерево.      Длинными стали листья его в Эльдамаре зеленом      В сиянии вечновечерних звезд за стенами Тириона.      Длинными стали ветви лет над Разлучающим Морем,      Где слезы эльфов и воды рек сливаются в горе.      О Лориэн! Подходит зима, День обнаженных ветвей.      Тихо падают листья в поток, Река их уносит с собой.      О Лориэн! Слишком долго жила я на этой стороне,      Вплетая золотой эланор в венок увядающий свой…      Но если бы мне пришлось запеть про серые корабли,      Какой из них приплыл бы за мной, увез меня с этой земли      На Родину, в вечновечерний свет, что светит в дальней дали?..

Арагорн придержал лодку, когда она поравнялась с лебедем. Допев песню, Владычица обратилась к ним.

— Мы здесь, чтобы проститься с вами, — сказала она, — и пожелать удачи, дабы вы уехали с благословением нашего края!

— Вы были нашими гостями, — сказал Келеборн. — Но мы так и не сели за общую трапезу. Посему мы приглашаем вас на прощальный пир меж берегов двух рек, пока одна из них не унесла вас далеко от Лориэна.

Ладья-Лебедь торжественно поплыла к причалу, и Отряд повернул лодки туда же. Так на зеленой траве у границ Игладила друзья сели за прощальную трапезу с галадримами.

Фродо мало ел и почти не пил. Он только любовался красотой Владычицы эльфов и слушал ее дивный голос. Она больше не казалась грозной и втайне наделенной гибельной властью. Но, видя ее совсем рядом, Фродо вместе с тем чувствовал, что она далеко (так представлялись эльфы людям в более поздние времена, если им удавалось встретиться; так они представляются нам и сейчас). Она была живым видением того, что осталось на покинутом берегу неумолимого потока Времени.

Когда все поели и отдыхали на траве, Келеборн заговорил о предстоящем пути и, подняв руку, указал на дальние леса за рекой.

— Вы поплывете вниз по течению, — сказал он, — и скоро увидите, как леса кончаются, сменяясь безжизненной каменистой равниной; потом Андуин прорезает бесплодное взгорье и через много миль разбивается на два потока, омывая остров Тол Брандир, по вашему Рог-Остров, и низвергается со страшным шумом и брызгами с утесов Рэрос в низины Нэндальф, которые вы называете Болонь. Это и есть водопад Рэрос. А Нэндальф — большая топкая низина, река в ней петляет и делится на множество рукавов.

С запада из лесов Фангорна в Андуин течет река Энтов, устье которой тоже очень разветвлено. Она протекает по землям Рохана, в правобережье Великой Реки. А на востоке за Андуином дальше тянется безлесое нагорье Эмин Муйл. Всегда воет в нем восточный ветер, потому что дальше лежат только Гиблые Болота и мертвые степи до самых Черных Врат Мордора в горном проходе Кирит Горгор.

Боромиру и тем из вас, которые присоединятся к нему и пойдут в Минас Тирит, лучше покинуть Великую Реку до водопада Рэрос и переправиться через Реку Энтов выше болот. Но не следует уходить далеко в верховья той реки. Также бойтесь заблудиться и пропасть в лесах Фангорна. Это чуждый край, малоизвестный и сейчас. Но, наверное, такие воины, как Боромир и Арагорн, в моих предостережениях не нуждаются.

— Мы в Минас Тирите много слышали о Фангорне, — сказал Боромир. — Но я считал, что это сказки, которыми старые няньки пугают детей. Все, что находится к северу от Рохана, сейчас так далеко от нас, что есть где разгуляться воображению. Когда-то Фангорн примыкал к нашей границе, но уже много поколений выросло с тех пор, и никто из наших не ходил туда, чтобы проверить, правда ли то, что дошло до нас из давних лет. Мне приходилось бывать в Рохане, но я никогда не добирался до его северных пределов. Когда меня послали в Райвендел, я выбрал дорогу через Роханский Проход между Белыми и Мглистыми горами, перешел через Исену и равнины за ней, пошел на север по реке Серой. Это было дальнее и трудное путешествие, я думаю, не меньше четырехсот гонов; я добирался несколько месяцев. В Тарбаде, у переправы через Серую, я потерял коня. Но после такого путешествия и того, что мы прошли вместе с Отрядом, я не сомневаюсь, что мы найдем путь через Рохан, а если понадобится, то и через Фангорн.

— Тогда мне больше нечего добавить, — сказал Келеборн. — Однако не советую пренебрегать легендами. Даже очень давними, ибо часто оказывается, что память старых нянек хранит сведения, которые пригодились бы даже мудрым.

Галадриэль поднялась с мягкой земли, взяла из рук прислужницы чашу, наполнила ее белым медом и протянула Келеборну.

— Настал час выпить прощальную чашу, — сказала она. — Пей первым, Владыка галадримов! Пусть не печалится твое сердце, хотя ночь всегда наступает после дня и наш закат близок.

Потом она прошла с чашей по кругу, прося отпить и желая каждому счастливого пути. А когда все выпили, попросила их снова сесть на траву. Для нее самой и для Келеборна прислужницы принесли кресла и молча встали за ее спиной. Некоторое время она смотрела на гостей, затем заговорила снова.

— Мы выпили прощальную чашу, — сказала она, — и между нами уже пала тень. Но прежде, чем вы уйдете, я хочу, чтобы вы приняли дары Владык галадримов в память о Лотлориэне. Я привезла их с собой.

Потом она обратилась к каждому по очереди.

— Вот дар Келеборна и Галадриэли предводителю Отряда Кольца, — сказала она Арагорну и протянула ему ножны, сделанные эльфами для его меча. Их украшал узор из золотых цветов и серебряных листьев, в который драгоценными камнями была вплетена надпись эльфийскими рунами: название меча «Андрил» и его история.

— Клинок, вынимаемый из этих ножен, не заржавеет и не сломается, даже если его хозяин потерпит поражение, ― сказала она. — Но не хочешь ли ты попросить меня еще о чем-нибудь перед тем, как уйдешь? Ибо Тьма разделит нас, и мы можем больше не встретиться или встретимся слишком далеко на дороге, с которой нет возврата.

И Арагорн ответил:

— Владычица, ты знаешь все мои желания. Ты сама долго берегла единственное сокровище, которое мне нужно. Это сокровище не принадлежит тебе, и даже если бы ты захотела, мою мечту ты мне отдать не сможешь. Путь к ней лежит через Мрак.

— Тогда, может быть, вот это утешит твое сердце, — сказала Галадриэль. — Мне оставили его, чтобы передать тебе, если ты пройдешь через наш край. — Она взяла с колен и протянула ему большой зеленый камень чистейшей воды, вправленный в серебряную брошь в виде орла с распростертыми крыльями. Камень сверкнул, словно солнечный луч ударил в свежий весенний лист. — Когда-то я сама дала этот камень своей дочери Келебрайне, а она отдала его своей дочери. Теперь он переходит к тебе как символ надежды. Прими в этот час также имя, предсказанное тебе, Элессар, Камень Эльфов из Дома Элендила!

Арагорн взял камень и приколол брошь на грудь, и все, кто видел его в эту минуту, поразились: раньше они не замечали, как он высок и по-королевски величествен. Словно спал с его плеч многолетний груз тяжелых трудов.

— Благодарю тебя за дары, о Владычица Лориэна! — сказал он. — Ты дала жизнь Келебрайне и Арвен, Вечерней Звезде, и это высшая похвала, лучшего я сказать не могу.

Владычица наклонила голову и обратилась к Боромиру. Ему она подарила золотой пояс; Мерри и Пипин получили узкие серебряные пояса с золотыми пряжками в форме цветка; Леголасу достался лук, какими пользуются галадримы: больше и крепче лихолесских луков, с тетивой, сплетенной из волос эльфов. К нему был колчан, полный стрел.

— А для тебя, маленький садовник, любящий деревья, — сказала Галадриэль Сэму, — у меня совсем маленький подарок.

Она вложила ему в руку гладкую шкатулочку из серого дерева, украшенную единственной серебряной руной на крышке.

— Это «Г» — первая руна моего имени, — сказала она. — На твоем языке с нее начинается слово «Сад». В шкатулке — щепотка земли из моего сада с благословением, которое Галадриэль пока еще может дать. Она не поможет тебе идти, не защитит от опасности; но если ты сохранишь ее и когда-нибудь вернешься домой, может быть, она вознаградит тебя. Если вокруг все окажется разорено и заброшено, — разбросай там эту землю, и твой сад расцветет, как немногие сады в Средиземье. И тогда пусть тебе вспомнится Галадриэль и далекий Лориэн, который ты видел в дни нашей зимы. Ибо наша весна и наше лето давно прошли и больше никогда не зацветут на земле.

Сэм залился краской, забормотал что-то невнятное, крепко сжал шкатулочку и поклонился Владычице, как умел.

— А что попросил бы у эльфов гном? — спросила Галадриэль, поворачиваясь к Гимли.

— Ничего, Владычица, — ответил Гимли. — С меня довольно, что я видел Повелительницу галадримов и слышал ее ласковые речи.

— Эльфы, слушайте все! — воскликнула Галадриэль, обращаясь к окружающим. — Больше не говорите, что гномы жадны и неблагодарны! Но, Гимли сын Глоина, — продолжала она, — у тебя ведь, наверное, есть желание, которое я могла бы исполнить? Прошу тебя, назови его! Ты не можешь уйти отсюда без подарка!

— Мне ничего не надо, госпожа Галадриэль!― сказал Гимли, кланяясь. И, запинаясь, добавил: — Ничего, разве что… если ты разрешаешь попросить… я хотел сказать… прядь твоих волос! Они настолько красивее всякого земного золота, насколько звезды прекраснее выкопанных алмазов! Я недостоин такого дара и не прошу, я только назвал желание… как ты повелела…

Эльфы недоуменно зашептались. Келеборн смотрел на гнома, не скрывая удивления, но Владычица улыбнулась и сказала:

— Говорят, что у гномов более искусны руки, чем языки. Но к гному Гимли это, наверное, не относится. Никто еще не обращался ко мне со столь дерзкой просьбой и при этом так учтиво. Как я могу ему отказать, если сама попросила быть искренним? Но сначала скажи, что ты сделаешь с моим даром?

— Буду хранить, как сокровище, Госпожа, — ответил он. — В память о словах, с которыми ты обратилась ко мне при первой нашей встрече. А если когда-нибудь вернусь в родные кузницы, заключу их в прозрачный кристалл, и будет это наследием моего дома и залогом вечного союза между народами гор и лесов.

И Владычица расплела одну из длинных кос, отрезала три золотых волоса и вложила их в руку гнома.

— Прими от меня также следующие слова. Это не предсказание, ибо любые предсказания сейчас бесполезны: с одной стороны на нас надвигается Тьма, а с другой — мы вооружены только надеждой. Но если надежде суждено сбыться, то я говорю тебе, Гимли сын Глоина, что руки твои будут утопать в золоте, но над тобой не будет его власти.

— А к тебе, Несущий Кольцо, — сказала она, повернувшись к Фродо, — я обращаюсь после всех, хотя ты далеко не последний в моих мыслях. Вот что я приготовила для тебя.

Владычица высоко подняла маленький прозрачный флакончик. Он засверкал в ее руке, из него разошлись лучи белого света.

— В этом флаконе, — сказала она, — капля воды из эльфийского фонтана, в которой пойман луч вечерней звезды Эарендила. Чем темнее будет ночь вокруг тебя, тем ярче он засветится. Пусть он осветит тебе дорогу в темноте, когда погаснут все остальные огни! Помни Галадриэль и ее Зеркало!

Фродо взял флакон, и Владычица в его свете на мгновение показалась ему снова по-королевски величественной и необыкновенно прекрасной, но не грозной. Он поклонился, но не нашел слов для ответа.

Владычица поднялась, чтобы уйти, а Келеборн проводил их к причалу. Желтые лучи полдневного солнца золотили траву, серебрилась вода в реке. Наконец, все было готово. Путешественники заняли свои места в лодках. Лориэнские эльфы, крича слова прощания, длинными шестами оттолкнули их от берега, и журчащие волны плавно понесли их. Они сидели молча и не двигались. На зеленом берегу на самом конце косы так же молча и неподвижно стояла Владычица Галадриэль. Течение пронесло лодки мимо нее, друзья повернули головы и долго смотрели, как она отплывает. Ибо так им казалось: не они уходят, а Лориэн удаляется, словно светлый корабль с мачтами из зачарованных деревьев плывет под золотыми парусами к забытым берегам, а они беспомощно качаются в серых лодках у границы серого безлистного мира.

Они еще смотрели назад, когда воды Серебрянки растворились в Великой Реке, и уже Андуин подхватил их лодки и понес к югу. Белая фигурка Галадриэли стала маленькой черточкой, и вдруг сверкнула, как окно на дальнем холме, когда в него ударяет луч заходящего солнца, или как светлое озерцо, если смотреть на него с высокой горы, и оно кажется алмазом в зелени. Тогда Фродо показалось, что она подняла руку в последнем прощании, и попутный ветер донес песню — очень далекую, но отчетливую.

Галадриэль пела на древнем языке заморских эльфов, слов хоббит не понимал, а мелодия таила глубокую безнадежность, хотя была красива необыкновенно. И такая сила чар была в этой песне, что она врезалась в память Фродо, и через много лет он даже ее перевел, как умел. Говорили, что получилось на манер эльфийских песен, то есть песен о вещах, мало понятных жителям Средиземья.

     А! Лориэ лантар ласси суринен!      Йени унотимэ вэ рамар альдарон…

«Ах, как сыплется золото — ветер листья срывает. Невозможно года сосчитать: так бесчисленны крылья деревьев. Год за годом плывет: так стекает нектар; белый мед так течет под шатром небосвода, где на западе звезды дрожат в поющем голосе Варды — чистый голос звенит, а года уплывают.

Кто мне чашу наполнит опять?

Варда, звезд королева[6], подняла свои руки белым облаком с Вечноснежной Горы. Все дороги покрылись туманом, а из серой земли поднимается Тьма, не видна Калакирия, и сокрыт блеск ее самоцветов!

О утрачен, утрачен навек Валимар для оставшихся здесь на востоке! Прощай!

Может быть, ты найдешь Валимар для себя, может быть, ты найдешь… О прощай!..».

Река неожиданно изогнулась, берега с обеих сторон поднялись, и свет Лориэна скрылся из глаз, Фродо больше никогда не видел эту дивную землю.

Теперь лица путешественников были обращены вперед, навстречу солнцу, и оно слепило глаза, и без того застланные слезами. Гимли плакал, не стесняясь.

— Я никогда больше не увижу ничего прекраснее, — говорил он своему спутнику Леголасу. — И ничто больше не назову прекрасным… только ее Дар. — Он положил руку на грудь. — Зачем я пошел в этот Поход, Леголас? Знал, что будет трудно, но не знал, где главная погибель! Правду говорил Элронд, нельзя предугадать, что встретится в пути.

Я боялся мучений во Тьме, но это меня не остановило. Если бы я знал, как опасны свет и радость, я бы никуда не пошел. При последнем прощании я получил такую глубокую рану, какую мне даже сам Черный Властелин нанести не сможет, если завтра придется идти в его логово. Горе Гимли сыну Глоина!

— Ты не то говоришь, — сказал Леголас. — Горе нам! Горе всем, кто топчет землю в дни, наступившие после счастья! Так устроен мир: каждый, чью лодку несет живой поток, обречен находить и терять. Но я не считаю тебя несчастным, Гимли сын Глоина. Ты благословен, ибо страдаешь по своей воле. Ты потерял, но ведь сам сделал выбор, не бросил друзей, и в награду за это незапятнанная память о Лотлориэне останется в твоем сердце вечно яркой и чистой.

— Может быть, и останется, — сказал Гимли. — Я благодарен тебе за хорошие слова; ты, без сомнения, говоришь искренне, но не греет меня такое утешение! Сердцу нужна не память; она — лишь зеркало, даже если она чиста, как Келед-Зарам. Так говорит сердце гнома Гимли. Эльфы, наверное, по-другому видят мир. Я слыхал, что память у них больше похожа на живую жизнь, чем на сон. А у гномов не так.

Но хватит об этом! Посмотри на лодку: она очень низко сидит из-за перегруза, а течение в Андуине быстрое. Я совсем не хочу топить свое горе в холодной воде!

Он взял весло и направил лодку к западному берегу вслед за лодкой Арагорна, которая уже вырвалась из стремнины в более спокойный поток.

Так продолжал Отряд свой долгий путь, вниз по широкой Реке, все дальше на юг. По обоим берегам словно шагали голые деревья осыпавшихся лесов, заслоняя собой приречные земли. Ветер стих, река текла беззвучно. Даже птиц не было слышно. К концу дня солнце потускнело, затянулось туманом и в бледном небе стало казаться большой белой жемчужиной. Потом оно скатилось к западу, наступили ранние сумерки, за ними — беззвездная ночь. Еще много таких темных часов они провели на плаву, стараясь держаться ближе к западному берегу под нависающими ветками. Большие деревья проносились мимо них, как призраки, протягивали жадные корни из тумана к воде. Было холодно.

Мелкие волны шлепали, запутываясь в корнях и плавнях. Фродо сидел, прислушиваясь к слабым всплескам и бормотанию Реки, потом голова его опустилась на грудь, и он заснул неспокойным сном.

Глава девятая. ВЕЛИКАЯ РЕКА.

Разбудил хозяина Сэм. Фродо с удивлением обнаружил, что лежит не в лодке, а под высокими деревьями в тихом лесу на западном берегу Великого Андуина. Он был тепло укрыт и проспал всю ночь. Неподалеку возился с костром Гимли.

В дальнейший путь Отряд выступил с рассветом, но без спешки. Успокаивала мысль, что окончательное решение о выборе маршрута можно отложить еще на несколько дней, пока они не доплывут до острова Тол Брандир и водопада Рэрос. И они вверили лодки Реке, не желая торопиться навстречу опасностям, которые ждали везде, куда ни сверни.

Арагорн согласился, что лучше поберечь силы, не уставать прежде времени, но настоял, чтобы вставать пораньше и плыть целый день до позднего вечера, ибо сердцем чувствовал, что время не ждет, и боялся, что Черный Властелин уже начал действовать, пока они отдыхали в Лориэне.

Однако Враг пока ничем не давал о себе знать. Два серых дня прошли спокойно.

Окружающий пейзаж понемногу менялся. На третий день леса поредели, потом совсем пропали. На левом, восточном, берегу до самого горизонта поднялись длинные холмы: иссохшие, словно опаленные огнем. В неприветливой пустыне не было ни одной зеленой травинки, ни одного даже сломанного дерева, ни одного крупного камня, который бы хоть как-то оживил ее.

Так они доплыли до Бурых Равнин, раскинувшихся между южным Лихолесьем и Приречным Нагорьем Эмин Муйл. Какое бедствие, война или вражье злое дело превратило эту местность в пустыню, даже Арагорн не знал.

На правом, западном, берегу деревья тоже не росли, но он был плоским и во многих местах зеленым от травы. Часто берег сплошной стеной заслоняли высокие густые камыши, тогда маленькие лодочки оказывались полностью в их шелестящей тени. Темные метелки тихо и печально качались на холодном ветру. Когда серо-зеленая стена прерывалась, Фродо видел долины, за ними — холмы, освещенные закатным солнцем, а еще дальше — смутные контуры Мглистого Хребта.

Вокруг не было ни души, только мелкие птахи звонко свистели и щебетали в камышах.

Пару раз путники слышали плеск лебединых крыльев и однажды, подняв головы, увидели вверху большую стаю.

— Лебеди! — воскликнул Сэм. — Большущие!

— Да, — подтвердил Арагорн. — Только черные.

— Вся эта земля такая большая, пустая и унылая, — сказал Фродо. — Я думал, что чем дальше на юг, тем теплее и веселее, и надеялся, что зима скоро останется позади.

— Но мы еще не добрались до настоящего юга, — сказал Арагорн. — Здесь зима, и море далеко. В низовьях Андуина и на Солнечном Взморье у залива Белфалас, наверное, уже тепло и весело, если Враг туда не добрался. А мы тут всего гонах в шестидесяти от Южного Удела твоего Хоббитшира, до настоящего юга сотни долгих миль. Там, куда ты сейчас смотришь, на юго-западе, находятся знаменитые равнины Рубежного края, страны рохирримов-коневодов. Скоро мы доплывем до устья реки Светлой, северной границы Рохана, которая начинается в Фангорне и вливается в Андуин. Раньше все земли от Светлой реки до Белых Гор принадлежали рохирримам. Эти земли плодородны, здесь прекрасные пастбища, равных им нигде больше нет. Но в наше страшное время все жители ушли с Великой Реки и редко приближаются к ее берегам. Андуин широк, но орчьи стрелы перелетают через него, а в последнее время, говорят, орки переплывают реку и угоняют у рохирримов стада и табуны.

Сэм беспокойно переводил взгляд с одного берега на другой. Когда к воде подступили деревья, он боялся, что они скрывают вражьих соглядатаев и полны опасностей, а теперь он затосковал по ним. Ему казалось, что в открытых лодках на открытой воде Реки, ставшей границей войны, Отряд совсем беззащитен.

Еще пару дней они плыли прямо на юг, и ощущение опасности нарастало. Тревога охватила всех, и теперь они уже целый день налегали на весла. Вскоре река расширилась. С востока потянулись длинные каменистые пляжи, стали попадаться мели, приходилось вести лодки осторожнее. Восточный берег превратился в суровое нагорье, над которым свистели холодные ветры, а западный — в холмистую равнину с высохшей травой и кочковатыми болотами.

Фродо дрожал от холода и вспоминал Лотлориэн, его поляны и родники, фонтан, ясное солнце и светлые ласковые дожди. В лодках беседы прекратились, давно не было слышно смеха. Каждый задумался о своем.

Леголас летел мыслями на север, в березовую рощу под летними звездами; Гимли мысленно перебирал золото и драгоценности и прикидывал, из чего можно сделать оправу для дара Галадриэли; Мерри и Пипину передалось беспокойство Боромира, который то что-то бормотал, то грыз ногти, будто его мучили сомнения, то налегал на весла и подгребал к лодке Арагорна. Тогда Пипин, сидевший на носу, замечал, что он как-то странно смотрит на Фродо. Сэм думал о том, что лодки, конечно, не так опасны, как говорили в Хоббитшире, но зато ужасно неудобны, и в них можно помереть от безделья. Он сидел, скорчившись, с разнесчастным видом, глядел на ползущий мимо серый пейзаж и серую воду, окружавшую его со всех сторон, и скучал — весел ему не доверяли.

Под конец четвертого дня он, как обычно, изнывал от безделья, глядя на воду за кормой поверх голов Фродо и Арагорна, пригнувшихся на веслах. Его клонило в сон, и он мечтал почувствовать под пятками твердую землю. Вдруг что-то привлекло его внимание, безразличный до сих пор взгляд оживился. Но, по-видимому, то, что он заметил, ему показалось, потому что он начал тереть глаза, но больше ничего не увидел.

На ночь они причалили к маленькому островку возле западного берега. Сэм лег рядом с Фродо, завернулся в одеяло, но, похоже, спать не хотел.

— Мне сегодня смешной сон приснился, господин Фродо, — сказал он. — Часа за два до остановки. А может быть, и не сон. Смешно.

— Ну, что тебе приснилось? — сказал Фродо, зная, что Сэм не успокоится, пока не выложит до конца. — Выкладывай, а то я с самого Лотлориэна еще ни разу не смеялся.

— Так оно не в том смысле смешно, хозяин! Оно странно и в жизни не бывает. Но и не сон. Вот послушайте! Я видел бревно с глазами!

— Бревно — так бревно, — сказал Фродо. — Их в Реке много. А про глаза не ври.

— Но я же видел! — сказал Сэм. — Эти глаза меня и удивили. Я из-за них и проснулся, если спал. Сначала это было бревно, плыло за лодкой Гимли в сумерках, я на него внимания не обращал; а потом оно будто за нами погналось. Это уже было странно, бревно — а догоняет, и тут я увидел глаза на бугорке у ближнего конца. Они светились. И вообще это было не бревно, потому что у него были лапы, как у лебедя, только большие, и оно их в воду то опустит, то вытащит, то опустит, то вытащит… Вот тогда я и стал тереть глаза, хотел точно убедиться, а потом закричать, если оно не исчезнет. И оно уже быстро плыло и почти до Гимли добралось. Но то ли оно своими фонарями заметило, как я пошевелился и на него смотрю, то ли я в самом деле спал, а тут проснулся, но когда посмотрел опять — его уже не было. А потом мне показалось, что тень промелькнула у берега, но глаз я уже не видел. «Опять спишь, Сэм Гэмджи?» — сказал я себе, а потом поразмыслил и теперь уже ни в чем не уверен. Что вы-то скажете, господин Фродо?

— Если бы я сам раньше не видел этих глаз, я бы сказал, что это было бревно и туман, а ты спал, Сэмми, — ответил Фродо. — Но эти глаза появляются не в первый раз. Я видел их давно, когда мы шли в Лориэн. В ту ночь кто-то с такими глазами лез на дерево, я заметил его с тэлана. Халдир его тоже видел. А помнишь, что говорили эльфы, которые разбили орчью банду?

— А, — сказал Сэм. — Вспомнил. Я даже больше помню. Я не очень хорошо умею думать, но если сложить все это вместе и прибавить рассказы господина Бильбо, то я, пожалуй, соображу, как эту тварь зовут. Имя очень противное. Голлум, ага?

— Вот этого я последнее время сам боюсь, — сказал Фродо. — С той самой ночи на флете. Наверное, он околачивался в Мории и там напал на наш след. Я надеялся, что пока мы будем в Лориэне, он нас потеряет из виду; а эта жалкая тварь, по-видимому, таилась в лесу у Серебрянки, пока не дождалась нашего отплытия!

— Похоже, так и было, — сказал Сэм. — Теперь надо быть настороже. А то в одну прекрасную ночь кто-нибудь почувствует его мерзкие лапы у себя на горле, если вообще успеет проснуться и почувствовать. Вот к этому я и вел. Будить Бродяжника и остальных ночью сегодня уже незачем. Я посторожу. А высплюсь завтра, я ведь в лодке всего лишь багаж, можно сказать.

— Вполне можно, — сказал Фродо. — Я бы сказал, «багаж с глазами». Сторожи. Только обещай разбудить меня на смену, когда полночи отдежуришь. Если, конечно, раньше ничего не случится.

В самый темный час ночи Фродо вынырнул из глубокого сна.

— Мне очень стыдно вас будить, — сказал Сэм, тряся хозяина, — но вы сами сказали. Ничего тревожного не случилось. Вернее, я не заметил. Был какой-то всплеск, и вроде кто-то вздыхал перед тем, как я вас начал будить, но ночью возле воды всякие звуки бывают.

Сэм улегся, а Фродо завернулся в одеяло и сел, борясь со сном. Медленно проходили минуты, складывались в часы, но ничего не происходило. Фродо чуть не поддался искушению снова лечь и заснуть, как вдруг к одной из зачаленных лодок подплыла темная, еле различимая тень. Из воды протянулась белесоватая рука и ухватилась за планшир. Два бледных глаза холодно засветились над водой, вперились в лодку, потом поднялись выше и уставились на островок, как раз на Фродо. Они были в нескольких локтях от него, и хоббит слышал, как темная тварь дышит, с присвистом втягивая воздух. Он встал, вытаскивая Жало из ножен, и ответил взглядом на взгляд. Глаза тут же погасли. Раздалось тихое шипение, всплеск — и кто-то темный, в воде действительно похожий на бревно, отплыл от берега в ночь. Арагорн зашевелился во сне, повернулся на бок, сел.

— Что случилось? — прошептал он, молниеносно оказываясь рядом с Фродо. — Мне во сне почудилось движение. Зачем ты вынул меч?

— Голлум, — ответил Фродо. — По-моему, он.

— А! — сказал Арагорн. — Значит, ты об этом мелком вредителе знаешь? Он шлепал за нами по всей Мории и потом — до Нимродэли. Мы сели в лодки, а он улегся на бревно и греб за нами всеми четырьмя. Я пару раз ночью пробовал его схватить, но он хитрый, как лиса, и скользкий, как рыба. Я надеялся, что в большой реке он устанет, а он оказался прекрасным пловцом. Попробуем завтра грести быстрее, чтоб отстал. Ложись, спи, я посторожу до утра. Хотел бы я его поймать, он мог бы нам пригодиться. Но если не поймаем, лучше оторваться от него. Он очень опасен. И сам может кого-нибудь придушить в темноте, и врагов может навести на след.

В остаток ночи Голлум только раз или два мелькнул смутной тенью. После этого Отряд постоянно был настороже, но больше Голлума никто не видел. Если он и продолжал преследование, то был чрезвычайно осторожен. По настоянию Арагорна, всерьез налегли, наконец, на весла, и теперь подолгу гребли. Берега быстро проносились мимо, но по сторонам путники не смотрели, так как плыли, в основном, по ночам и в сумерках, а днем отдыхали, каждый раз с трудом находя укрытие на голом берегу.

Так, без особых происшествий, прошла неделя. Наступил восьмой день плавания.

Погода была по-прежнему серой, небо в сплошных тучах, но к ночи западная часть неба немного расчистилась, и в облаках прорезались озерца желтоватого и зеленоватого света, в которых проплывал бледно мерцающий молодой месяц. Сэм поглядывал на него и морщил лоб.

На следующий день приречный пейзаж начал резко меняться. Оба берега поднялись и стали каменистыми. Пошли скалы с крутыми склонами, заросшими терновником и дикой сливой, в путанице сухих стеблей ползучих растений. За ним поднимались высокие серые утесы с раскрашенными вершинами, а еще подальше — высокие хребты с вцепившимися в их обветренные гребни кривыми елками. Это начиналось серое Приречное Нагорье Эмин Муйл, южный пограничный бастион Глухоманья.

Над утесами на фоне бледного неба весь день кружились черные стаи птиц. На привале Арагорн с особым вниманием наблюдал за их полетом, прикидывая, какую пакость мог сделать Голлум, и не успели ли вести об их передвижении разнестись по этим пустынным местам. Вечером, когда на закате путники сворачивали бивак и готовились плыть дальше, он вдруг заметил на большой высоте крупную птицу, она парила кругами, медленно направляясь с севера на юг.

— Что там, Леголас? — спросил он, показывая в небо. — Я не ошибся, это орел?

— Да, — сказал Леголас. — Орел на охоте. Далеко залетел он от своих гор.

— Пока совсем не стемнеет, дальше не поплывем, — сказал Арагорн.

Серый восточный ветер унялся, стало тихо. Тонкий месяц рано закатился вслед за солнцем, небо почти очистилось, на западе загорались звезды, и только на юге висели темные тучи с отсвечивающими краями.

— Пора! — сказал Арагорн. — За ночь сделаем еще один рывок. Мы подходим к неизвестному мне участку Реки. Отсюда до Взгорного Переката Сарн Гебир я не плавал. Если не ошибаюсь, до него еще несколько миль, но опасные места могут начаться раньше — скалы, островки, пороги… Надо грести медленнее и плыть поосторожнее, чтобы ни на что не напороться.

Сэма, который все время находился на носу передней лодки, назначили впередсмотрящим. Звезды светили необыкновенно ярко, и поверхность Реки будто искрилась. Приближалась полночь, течение было быстрым, веслами они почти не пользовались. Вдруг Сэм громко закричал. Впереди, всего в нескольких ярдах, выросла темная тень.

Судя по шуму, вода там бурлила. Течение понесло их влево, к восточному берегу, на открытую воду. Когда лодки пролетели мимо неожиданного препятствия, они увидели чуть не под бортом белую пену и острые камни, словно ряд зубов, в которые они чудом не врезались. На стремнине лодки сбились в кучу.

— Эй, Арагорн, это же сумасшествие! — крикнул Боромир, столкнувшись бортом с ведущей лодкой. — Ночью мы эти пороги не пройдем. А уж Сарн Гебир ни одна лодка и днем не проскочит!

— Назад! — закричал Арагорн. — Поворачивайте! Выгребайте к берегу, пока можно! — И сам налег на весло, пытаясь удержать и повернуть лодку. — Я ошибся при подсчете расстояния, — сказал он Фродо. — Решил, что до порогов еще далеко. Андуин течет быстро, быстрее, чем я думал. Он уже рядом, Сарн Гебир.

Путники с большим трудом удерживали лодки, медленно разворачивая их. Им удалось, наконец, выгрести против течения, но Река все время прижимала лодки к восточному берегу, поднимавшемуся в темноте сплошной черной громадой.

— Гребите! Изо всех сил гребите! — закричал Боромир. — Все на весла! А то налетим на отмель!

Он еще кричал, а Фродо уже почувствовал, что его лодка трется днищем о камень. В этот момент где-то близко зазвенела спущенная тетива, и над ними засвистели стрелы — некоторые попали в лодки. Одна ткнула Фродо между лопаток, и он, потеряв равновесие, упал вперед, выпустив весло, но кольчуга спружинила, и стрела отскочила. Другая проткнула капюшон Арагорна, третья вонзилась в планшир второй лодки, чуть не задев руку Мерри. Сэму показалось, что он видит черные тени, мечущиеся взад-вперед по узкой отмели. Враги были совсем близко.

— Ирчи! — воскликнул Леголас на своем родном языке.

— Орки! — вскричал Гимли.

— Голлум подстроил, чтоб я пропал! — сказал Сэм Фродо. — И хорошенькое место! Андуин нас, кажется, прямо к ним в лапы притащил!

Они изо всех сил старались выгрести вперед, даже Сэм помогал, как умел, пригибаясь и каждую секунду ожидая, что его вот-вот ужалит черноперая стрела. Много их еще пролетело над головами и упало рядом в воду, но попаданий больше не было. Было темно, однако не настолько, чтобы орки не могли прицелиться. Они отлично видят в темноте, да и звездный свет на Реку падал; не иначе, серые лориэнские плащи и серое дерево эльфийских лодок на этот раз спасли друзей от Мордорских лучников.

Медленно, гребок за гребком, они все-таки двигались. В темноте они, правда, даже в этом не были уверены, но хватка стремнины постепенно слабела, а тень восточного берега, отдаляясь, сливалась с темнотой. Наконец, они выгребли на середину и некоторое время плыли по самому глубокому месту, где камни не торчали из-под воды. Потом из последних сил сделали резкий рывок к западному берегу. И там, под нависавшим над водой кустарником, остановились перевести дух.

Леголас положил весло и взял лук. Потом выпрыгнул из лодки на берег, взобрался на скалу, натянул тетиву и стал всматриваться в темноту за Рекой. Оттуда неслись резкие крики, но ничего не было видно.

Фродо смотрел на высокий силуэт эльфа, стоявшего над ним на камне. Вокруг его головы, как венец, блестели яркие белые звезды. С юга наплывали большие тучи, высылая вперед, как разведчиков, облака помельче, и звезды под ними тускнели. Внезапно все как один ощутили страх.

— А Элберет! Гилтониэль! — выдохнул Леголас, поднимая взгляд.

Не успел он это произнести, как из черноты, с юга, в небе появился сгусток тени, похожий на облако, но не облако, потому что он двигался гораздо быстрее. Вскоре они разглядели огромное крылатое существо, черное, как черная дыра. Там, где оно пролетало, звезды гасли. Орки на том берегу яростными воплями приветствовали того, кто летит.

Фродо пронизал мертвящий холод, сдавил сердце, как тогда, когда он упал с вражьим клинком в плече. Он скорчился на земле, словно хотел спрятаться.

Коротко пропела тетива лориэнского лука, со свистом посылая в небо эльфийскую стрелу. Фродо поднял глаза. Крылатая тень над ним дернулась, свернула, издала резкий каркающий крик и пропала за рекой, словно выпала из неба. На восточном берегу поднялся многоголосый вой, потом крики и проклятия стали удаляться и стихли.

Больше они не слышали ни голосов, ни свиста стрел.

Арагорн переждал некоторое время, потом снова вывел лодки в Андуин. Некоторое время они плыли против течения возле самого берега, почти на ощупь, пока не нашли узкий мелкий заливчик. У самой воды росло несколько деревьев, рядом поднимались почти отвесные скалы. Здесь они решили остаться и подождать рассвета: двигаться дальше ночью было бессмысленно. Лагеря они не разбивали и костра не жгли, а отдыхать легли, съежившись на дне зачаленных борт к борту лодок.

— Хвала луку Галадриэли, твердой руке и верному глазу Леголаса! — сказал Гимли, жуя кусок лембаса. — Сильнейший выстрел в темноте, друг!

— Кто-нибудь понял, во что я попал? — спросил Леголас.

— Я не понял, — сказал Гимли. — Но очень рад, что тень до нас не долетела. Мне стало не по себе. Она мне напомнила Морийскую Тень… — он перешел на шепот — Балрога.

— Это не Балрог, — сказал Фродо, продолжая дрожать от холода, пронизавшего его до костей. — Это холоднее. Я думаю, это… — и он вдруг замолчал.

— Что ты думаешь? — быстро спросил Боромир, перегибаясь через борт лодки и пытаясь заглянуть Фродо в лицо.

— Я думаю… Нет, не скажу, — ответил Фродо. — Что бы это ни было, когда он упал, наши враги испугались.

— Похоже на то, — сказал Арагорн. — Но мы все равно не знаем ни сколько их, ни где они, ни что замышляют. Эту ночь нам спать нельзя. Сейчас нас скрывает темнота. Но неизвестно, что будет завтра, когда рассветет. Держите оружие наготове.

Сэм сидел, глядя в небо, шевелил губами и что-то высчитывал, отбивая пальцами счет на рукояти меча.

— Странно! — негромко сказал он наконец. — Месяц ведь один и тот же над Хоббитширом и здесь. Но или он заблудился, или мне всю арифметику спутал. Помните, хозяин, когда мы спали на флете на том дереве, месяц убывал? По моим подсчетам, тогда как раз пошла вторая неделя после полнолуния. Вчера вечером закончилась неделя нашего плавания по реке, а он — смотрите, пожалуйста! — снова встает тоненький, как обрезанный ноготь, будто мы у эльфов ни дня не пробыли! Но уж три-то ночлега в Лориэне я точно помню; мне даже кажется, что их было больше, хотя могу поклясться, что целого месяца не было. Конечно, мы у них гостили меньше месяца. Там что, время не движется?

— Может быть, и вправду так, — произнес Фродо. — Может, в том краю мы попали в такое время, которое в других местах в мире давно прошло. И только когда Серебрянка понесла нас в Андуин, мы оказались в потоке времени, плывущем через земли смертных к Великому Морю. Я не помню ни молодого, ни старого месяца над Карс Галадоном, я просто видел ночью звезды, а днем солнце.

Леголас пошевелился в лодке.

— Нет, время нигде не замедляет бега, — сказал он. — Перемены происходят по-разному. Просто там все растет и меняется не так, как здесь. Для эльфов мир тоже движется, одновременно очень быстро и очень медленно. Быстро, потому что сами эльфы меняются мало, а все вокруг пролетает быстро, и от этого эльфы грустят. Медленно, потому, что эльфы не считают проходящих лет, во всяком случае, не считают годы своей жизни. Наступающие друг за другом времена года для них не больше, чем вечное повторение волн в бесконечно длинном потоке. Но ведь все под солнцем когда-нибудь должно избыть себя и кончиться…

— В Лориэне все-таки перемены происходят очень медленно, — сказал Фродо. — Над этой страной властвует Галадриэль. В Карс Галадоне каждый час богат, хотя кажется кратким, — время наполняет смыслом владелица эльфийского Кольца…

— Об этом вне Лориэна нельзя говорить даже со мной! — сказал Арагорн. — Помни и молчи! Ну, а ты, Сэм, в этой стране потерял счет времени. Время там быстро проплывало мимо нас, как оно проплывает мимо эльфов. Старый месяц съежился, новый вырос и в свой черед уменьшился, пока мы там отсиживались. Вчера вечером снова народился новый месяц. Зима кончается. Время идет к весне, и эта весна несет мало надежд.

Медленно тянулась ночь. Было тихо. Голосов из-за Реки больше не было слышно. Путники в лодках чувствовали, как меняется погода. Воздух теплел. Тяжелые тучи приползли с дальних южных морей. В безветренной тишине гул порогов и удары волн о камни казались громче и ближе. Когда лодки проплывали под ветками деревьев, растущих у воды, с них скатывались крупные капли.

Начинался рассвет, туманный и печальный. Медленно пробиралось сквозь мглу бледное утро, потом сменилось неясным днем без теней. На Реке лежал туман, его белые полосы висели над берегом, которого с воды не было видно.

— Терпеть не могу туман, — сказал Сэм. — Но этот нам на руку. Мы, наверное, теперь сможем пробраться так, что проклятые гоблины нас не заметят.

— Может быть, — сказал Арагорн. — Но если он не поднимется, нам будет очень трудно найти тропу. А без тропы мы не обойдем Сарн Гебир и не выйдем в Приречное Нагорье.

— Не вижу необходимости проходить Перекат, — сказал Боромир. — И от Андуина теперь можно отойти. Если впереди уже Эмин Муйл, пора бросить эти утлые скорлупки и пойти на юго-запад, к Реке Энтов, там переправиться — и в мою страну!

— Это если мы направимся в Минас Тирит, — сказал Арагорн. — Но мы еще не пришли к согласию. И путь туда может оказаться опаснее, чем мы думаем. Долина Реки Энтов заболочена, троп там мало, туман может стать гибельным для пешеходов с тяжелой поклажей. Я бы не бросал лодки без крайней нужды. Во всяком случае, Великая Река — это путь, с которого не собьешься.

— Но восточный берег в руках Врага, — возразил Боромир. — Если даже ты пройдешь Ворота Королей и благополучно доберешься до Рог-Острова, что дальше? Спрыгнешь с водопада прямо в болота?

— Нет! — ответил Арагорн. — Есть старинный волок к подножию водопада, а потом можно снова пойти по воде. Ты разве не знаешь, Боромир, или решил нарочно забыть Северные Ступени и Сторожевое Кресло Королей на Амон Хене, вырубленное нуменорцами? Я, по крайней мере, хочу еще раз постоять на том высоком месте, прежде чем решать, что делать дальше. Может быть, там мы увидим знак, который подскажет решение.

Боромир долго протестовал, но когда стало ясно, что Фродо собирается следовать за Арагорном, куда бы тот ни пошел, гондорец сдался.

— Люди из Минас Тирита не бросают друзей, когда им нужна помощь, — сказал он. — А если вы пойдете к Рог-Острову, вам понадобится моя сила. Но дальше Тол Брандира я не сделаю ни шагу. Поверну домой — один, если своей помощью я не заслужил вашей дружбы.

В середине дня, как только туман немного поднялся, было решено послать вперед по берегу Арагорна с Леголасом. Остальные ждали их у лодок. Арагорн надеялся найти путь, по которому можно было бы перенести лодки и груз до более спокойных вод за порогами.

— Может быть, лодки эльфов и непотопляемые, — сказал он, — но это не значит, что мы в них переберемся через Сарн Гебир и останемся живы. Это еще никому не удавалось. Гондорцы здесь дорог не строили, потому что в самые лучшие времена их владения доходили только до Приречного Нагорья. Где-то на западном берегу должен быть волок, но я точно не знаю, где. Не может быть, чтобы тропа полностью исчезла, потому что всего несколько лет тому назад, пока орки из Мордора не начали множиться, через эти места шел путь из Лихолесья в Осгилиат, и северяне проходили его на легких лодках.

— Я почти не помню, чтобы лодки приплывали к нам с севера. А по восточному берегу рыщут орки, — сказал Боромир. — Если мы продолжим путь, опасность будет возрастать с каждой милей, тропа от нее не спасет.

— Опасность велика на всех южных дорогах, — ответил Арагорн. — Ждите нас ровно сутки. Если за это время мы не вернемся, значит, случилась беда. Тогда выбирайте нового вожака и подчиняйтесь ему во всем.

С тяжелым сердцем Фродо смотрел, как Арагорн и Леголас, взобравшись на крутой берег, исчезают в тумане. Но опасался он напрасно. Прошло всего два или три часа и настал полдень, когда из тумана выступили знакомые силуэты разведчиков.

— Все хорошо, — сказал Арагорн, спустившись к Отряду. — Волок есть, ведет к причалу, который еще неплохо сохранился. Пройти придется немного: с полмили до порогов и чуть больше мили вдоль них. А там река успокаивается, хотя течет по-прежнему быстро. Труднее всего будет доставить лодки и багаж к началу Старого Волока. Мы его нашли под горой, около фарлонга отсюда. Придется туда лодки тащить.

— Даже будь мы все людьми, пришлось бы нелегко! — сказал Боромир.

— Уж какие есть. Надо, значит, понесем! — сказал Арагорн.

— Конечно, понесем, — сказал Гимли. — У вас, громадин, ноги устанут на такой дороге, где гном легко понесет груз вдвое тяжелее, чем он сам. Так-то, достойный Боромир!

Задача оказалась в самом дел трудной, но в конце концов они с ней справились. Груз вынули из лодок и отнесли на ровную площадку на высоком берегу. Потом подняли туда же лодки. Они оказались гораздо легче, чем можно было подумать. Какое дерево послужило эльфам материалом для них, даже Леголас не знал, но древесина было твердой и удивительно легкой. По ровному месту такую лодку могли бы нести вдвоем Мерри с Пипином. Но через камни на подъеме даже силы двух человек едва хватало. Почти сразу от Реки началась крутизна, беспорядочное нагромождение серых известняков с трещинами, скрытыми под кустарником и стеблями ползучих растений.

Арагорн и Боромир перетащили к волоку одну за другой все три лодки, остальные с трудом доставили туда же весь багаж. По волоку лодки тащили все вместе. Мелкие препятствия, камни и кусты, правда, иногда задерживали, но их удавалось убрать или обойти. Туман еще висел лохмотьями возле скал и местами прикрывал Реку. Они слышали, как она пенится и грохочет слева от них, обтачивая зубы Переката, но не видели его.

Из-за тумана день казался короче, и когда путники, наконец, сели у воды, уже начинались сумерки. Все устали, на сердце лежала тяжесть, и настроение было не светлее, чем умирающий серый день.

— Ну вот, сюда мы добрались, — сказал Боромир. — Здесь переночуем. Всем надо выспаться. Даже если бы Арагорн отважился проходить Ворота Аргонатов ночью, у нас на это уже пороху не хватит, за исключением разве что силача-гнома, а, Гимли?

Гимли не ответил, потому что сидя спал.

— Надо использовать каждую минуту отдыха, — сказал Арагорн. — Завтра идти придется днем. Если погода не изменится и нас не подведет, мы, возможно, сумеем проскочить так, чтобы с того берега не заметили. А ночью давайте сторожить по двое: час на посту, три часа спать.

Ночью никаких неприятностей не было, если не считать небольшого дождя за час до рассвета. Как только совсем рассвело, поплыли дальше. Туман редел. Путники старались держаться поближе к западному берегу, где над водой все выше поднималась темная стена скал.

К середине дня серый полог туч спустился совсем низко, и пошел сильный дождь. Чтобы лодки не залило, путники натянули над ними кожаные фартуки и продолжали плыть. Сквозь серую завесу дождя и тумана ничего не было видно.

Дождь, однако, скоро кончился. Небо постепенно посветлело, и вдруг тучи прорвались, и ветер быстро унес их рваные лохмотья на север. Туман тоже развеялся.

Река текла в широком ущелье с почти отвесными стенами, на карнизах которых цеплялись за жизнь редкие кривые деревья, вероятно, проросшие из занесенных ветром семян. Ущелье становилось все уже, а течение быстрее. Вот уже скалы так стеснили Реку, что при любой попытке повернуть, причалить к берегу, можно было только разбиться. Над ними было бледное небо, вокруг — темная вода, по бокам — почти черные скалы Эмин Муйл без единого просвета.

Фродо сидел, не шевелясь, смотрел вперед.

Вскоре там показались две могучие скалы, два огромных столба на страже потока. Между ними открылась узкая щель, в которую с ревом устремлялась Река.

— Смотрите вперед! — закричал Арагорн. — Это Аргонаты, Врата Королей! Мы их пройдем! Держать лодки на расстоянии, но в одну линию! Плыть точно посередине!

Когда Река проносила Фродо мимо Каменных Гигантов, он сначала увидел огромные грозные скалы. Потом рассмотрел, что камни сохранили следы обработки и форму, приданную им древними мастерами. Серые и угрожающе-величественные, на мощных основаниях, о которые бились тяжелые волны, стояли каменные Короли в растрескавшихся шлемах-коронах и хмуро смотрели на север стертыми временем глазницами. Солнце, дожди и ветра бесчисленных лет не сумели уничтожить в них древнего величия и, вероятно, похожести. Их левые руки были предостерегающе подняты, правые — держали боевые топоры.

Великую силу и власть излучали они, молчащие стражи давно сгинувшего королевства.

Фродо стало жутко, он сполз с банки и закрыл глаза, страшась смотреть, как приближаются, заслоняя небо, Аргонаты. Даже Боромир наклонил голову, когда хрупкие лодчонки, словно сорванные листочки, проносило в мрачной тени нуменорских часовых.

Так они оказались в Воротах.

В немыслимую высоту уходили мрачные утесы. Дневной свет почти не достигал их подножий. Черная вода ревела и грохотала, ветер свистел в ушах. Фродо, стоя на коленях в лодке, слышал, как рядом стонет и причитает Сэм:

— Страх какой! Жуткое место!.. Никогда… ни за что не сяду больше в лодку!.. И к реке не подойду… только бы выбраться… Ой!

— Не бойтесь! — вдруг прозвучал над ними голос, который они сразу не узнали.

Фродо повернулся и увидел Бродяжника, который уже не был Бродяжником. Вместо потрепанного бурями жизни Следопыта на корме гордо и прямо сидел Арагорн сын Араторна и ловкими ударами весла уверенно вел лодку к цели. Его капюшон был откинут, темные волосы развевал ветер, глаза сияли: это был Король, возвращавшийся из изгнания в свою страну.

— Не бойтесь! — повторил он, и его голос не заглушила Река. — Я долго мечтал увидеть изваяния своих предков — Исилдура и Анариона. Под их защитой нечего бояться Камню Эльфов Элессару сыну Араторна из Дома Валандила сына Исилдура наследника Элендила!

Но блеск в его глазах погас, когда он тихо добавил, обращаясь только к себе:

— Если бы здесь был Гэндальф! Сердце мое рвется в Минас Анор, к стенам моей столицы! А куда я теперь пойду?

Скалы еще сдвинулись, стало совсем темно, свист ветра, грохот воды и эхо в скалах слились в один оглушительный рев. Длинное ущелье слегка изгибалось, поворачивая к западу, так что Фродо сначала видел перед собой только мрак. Но вот впереди появился свет, скалы расступились — и вырвавшийся из заточения поток вынес лодки на широкую воду в ясный день.

Низкое предвечернее солнце, скользя по ветреному небу, освещало большое и спокойное овальное озеро Нэн Итоэль. На его суровых скалистых берегах росли деревья, но листья с них сорвали зимние ветра, и голая кора холодно блестела на солнце. В дальней, южной, части озера из воды поднимались три горы. Средняя стояла отдельно, как бы выдвинувшись вперед, и Река обнимала ее двумя светлыми рукавами. Поверхность воды искрилась и отражала бледное небо. Издалека доносился приглушенный расстоянием гром и рокот.

— Смотрите! Это Рог-Остров, Тол Брандир! — сказал Арагорн, указывая на самую высокую гору. — Слева от него Амон Лоух, а справа — Амон Хен, или Гора-Ухо и Гора-Глаз. В дни великих королей там стояли сторожевые кресла и была постоянная стража. Но говорят, что камней Тол Брандира не касалась ничья нога, ни человека, ни зверя. Мы подплывем к ним, когда начнет темнеть. Дальше — водопад Рэрос. Это его голос.

Пока медленное течение сносило лодки к середине озера, путники немного отдохнули и поели. Затем снова налегли на весла и поспешили вперед. Тем временем скалы западного берега стали почти черными, а солнце побагровело. Все громче ревел водопад Рэрос. Когда путники, наконец, приплыли к трем горам, на озеро спустилась ночь.

Так закончился десятый день пути по Реке. Дикие земли Глухоманья были позади. Дальше прямого пути не было. Предстоял выбор — свернуть на запад или на восток. Приближался последний этап Похода.

Глава десятая. ОТРЯД РАСПАДАЕТСЯ.

Арагорн повел лодки в правую протоку, и Тол Брандир остался слева. По правому западному берегу от подножия Горы-Глаза до самой воды зеленел луг.

— Переночуем здесь, — сказал Арагорн. — Это Луговина Парт Гален. Летом она изумительно красива. Место хорошее, будем надеяться, что Зло сюда еще не проникло.

Они вытащили лодки на зеленый берег и разбили лагерь. Выставили часового, но враги не появлялись, и ничто не нарушало покоя. Если Голлум ухитрился продолжать преследование, то не иначе, как став невидимкой. Но чем ближе к утру, тем беспокойнее спал Арагорн. Перед рассветом он совсем проснулся, встал и подошел к Фродо, чья стража еще не кончилась.

— Ты почему так рано? — спросил Фродо. — Еще не твой черед.

— Не знаю, — ответил Арагорн. — Я во сне видел Тень, почувствовал угрозу, она росла. Вынь-ка свой меч!

— Зачем? — спросил Фродо. — Разве враги рядом?

— Посмотрим, что покажет Жало, — ответил Арагорн.

Фродо вынул эльфийский меч из ножен. К его великому огорчению, клинок слегка светился по краям.

— Орки! — проговорил он. — Не очень близко, но, кажется, и не далеко.

— Этого я боялся, — сказал Арагорн. — Впрочем, они могут быть на другом берегу. Меч светился слабо, это может означать, что на склон Амон Лоуха пробрались шпионы, и только. До сих пор я не слышал, чтобы они забирались на Амон Хен. Но кто знает, что может случиться сейчас, в черные дни, когда Минас Тирит перестал быть хозяином Андуина. Завтра придется идти осторожнее.

Утренняя заря охватила пожаром полнеба. На востоке над самой землей полосами дыма лежали тяжелые черные тучи, подсвеченные тускло-багровым пламенем солнца. Потом солнце поднялось в чистое небо и позолотило верхушку Тол Брандира. Фродо с удивлением смотрел на высоченный каменный остров за протокой, отвесной стеной поднявшийся из воды. Там, где стена переходила в крутые ступени, на большой высоте друг над другом росли редкие деревья, словно взбирались вверх, а недоступный каменный шпиль на самом верху был совершенно гладким и бесплодным. Вокруг него кружилось множество птиц.

После завтрака Арагорн собрал Отряд.

— Вот и пришел день, — сказал он, — когда больше нельзя откладывать выбор пути. Мы долго шли вместе — пора решать дальнейшую судьбу Отряда. Пойдем ли мы к западу с Боромиром воевать за Гондор, или на восток — навстречу страху и Тьме, или разойдемся, и каждый выберет свой путь? Что бы мы ни решили, это надо делать немедленно.

Они долго молчали, никто не двигался.

— Ну что ж, Фродо, — произнес, наконец, Арагорн. — По-видимому, это бремя ляжет на тебя. Совет назначил тебя Носителем Кольца, и свой путь ты должен выбрать сам. В этом деле я не имею права давать тебе советы. Я не Гэндальф, и хотя старался заменить его, — увы! — не знаю, каковы были его дальнейшие планы, если они вообще были. Наиболее вероятно, что сейчас он бы тоже предоставил выбор тебе, это твой долг и твоя судьба.

Фродо ответил не сразу, и заговорил медленно:

— Я знаю, что время не ждет, но не могу сделать выбор. Ноша слишком тяжела. Дай мне еще час, и тогда я скажу. Мне надо побыть одному.

Арагорн посмотрел на него с сочувствием.

— Хорошо, Фродо сын Дрого, — сказал он. — Я даю тебе час, побудь один. Мы пока останемся здесь.

Фродо немного помедлил, опустив голову. Сэм, наблюдавший за хозяином с большой тревогой, покачал головой и пробормотал:

— Все тут ясно, как белый день, только Сэму Гэмджи в такие дела нечего соваться!

Наконец, Фродо встал и ушел, а Сэм заметил, что все нарочно отвернулись, чтобы не встречаться с Хозяином взглядом, и только Боромир пристально смотрел ему вслед, пока хоббит не скрылся за деревьями, росшими у подножия Амон Хена.

Сначала Фродо бродил по лесу без всякой цели, потом вдруг заметил, что ноги несут его к горе. Он оказался на давно заброшенной тропе. На крутых участках были каменные ступени, но они стерлись и во многих местах раскололись, сквозь них даже деревья проросли. Некоторое время Фродо шел по траве вверх, не отдавая себе отчета, куда идет, пока не оказался на заросшей травой площадке с рябинами по краям. В середине площадки лежал большой плоский валун. У восточного края рябины расступались, и площадку заливал свет утреннего солнца. Фродо остановился и посмотрел на Реку, которая текла далеко внизу, на неприступный остров Тол Брандир и птиц, носящихся между ним и островом.

Хоббит сел на камень и подпер подбородок ладонями. Он продолжал смотреть на восток, но почти ничего не видел. А перед его внутренним взором одно за другим являлись события, происходившие после ухода Бильбо из Хоббитшира, и он пытался вспомнить все, что говорил Гэндальф. Время шло, а решение не приходило…

Вдруг он очнулся от мыслей, почувствовав неприязненный взгляд в спину. Чувство было для хоббита новым и странным. Рядом чужой. Фродо вскочил и, оглянувшись, с изумлением увидел Боромира. Гондорец улыбался, улыбка была доброй.

— Я за тебя боялся, Фродо, — сказал он, подходя. — Если Арагорн прав, что орки близко, то одному в лес уходить опасно, а тебе особенно: от тебя так много зависит. У меня на сердце тоже тяжело. Можно мне побыть с тобой, раз уж мы встретились? Поговорим, мне станет спокойнее. Когда нас слишком много, любая речь рождает спор. Вдвоем мы можем прийти к мудрому решению.

— Ты очень добр, Боромир, — ответил Фродо. — Но мне, наверное, ничьи слова не помогут. Потому что я знаю, что мне делать, — и боюсь, Боромир. Мне страшно.

Боромир стоял молча. Грохотал Рэрос, в ветвях шумел ветер. Фродо вдруг задрожал. Боромир подошел к нему ближе и сел рядом.

— Ты уверен, что твои мучения не напрасны? — спросил он. — Я хочу тебе помочь. В таком трудном деле нужна помощь. Не отвергай моего совета, Фродо!

— Я, кажется, угадал твой совет, Боромир, — сказал Фродо. — Он вроде бы мудрый, но сердце меня предупреждает….

— Предупреждает? О чем? — резко спросил Боромир.

— О том, что нельзя задерживаться. О том, что самый легкий путь — не самый правильный. О том, что я не могу бросить свою ношу. И еще… — ладно, скажу все! — о том, что нельзя слепо верить в силу и надежность людей.

— Но эта сила долго охраняла тебя и твою маленькую страну издали, а ты об этом даже не знал!

— Я не сомневаюсь, что твой народ храбр. Но мир меняется. Стены Минас Тирита, наверное, крепки, но они могут не выдержать. Что будет, если они падут?

— Мы погибнем в бою героями. Но пока еще есть надежда, что они выстоят!

— Нет такой надежды, пока Кольцо не уничтожено, — сказал Фродо.

— А! Кольцо! — воскликнул Боромир, и глаза его загорелись. — Кольцо. Не странно ли, что мы столько мучаемся и боимся и сомневаемся из-за пустяка? Из-за маленького колечка? А я его даже рассмотреть не успел в Доме Элронда. Можно еще раз взглянуть?

Фродо поднял голову и вдруг почувствовал холод в сердце. Глаза Боромира странно сверкнули, хотя лицо оставалось добрым и дружелюбным.

— Лучше его не вынимать, — ответил хоббит.

— Как хочешь, — сказал Боромир. — Обойдусь. Но говорить о нем можно? Ты, по-видимому, думаешь только о его страшной силе в руках Врага: об использовании его во зло, а не на благо. Говоришь, мир меняется. Минас Тирит падет, если Кольцо не уничтожить. Но почему? Конечно, если Кольцом завладеет Враг, так случится. А если оно будет у нас, почему тогда?

— Разве ты не был на Совете? — сказал Фродо. — Потому что нам Кольцо использовать нельзя, потому что все, что сделано с его помощью, оборачивается злодейством.

Боромир встал и зашагал по площадке.

— Значит, ты пойдешь дальше! — вскричал он. — Это они тебя научили: Гэндальф, Элронд и все остальные. Со своей стороны, может быть, они правы. Все эти эльфы, полуэльфы и маги, наверное, в самом деле плохо кончат. Хотя я начинаю сомневаться в их мудрости, — может быть, они просто робкие?.. Но каждый судит по себе. Истинно надежного не совратишь. Мы, люди из Минас Тирита, закалились за долгие годы испытаний. Нам не нужна магия и власть магов. Только сила нам нужна для защиты, сила в справедливом деле. И вот чудо — когда у нас беда, случай выносит на свет Кольцо Всевластья. Это же Дар! Дар судьбы противникам Мордора. Безумие — не использовать его, не поразить Врага его же оружием. Победы добьется лишь бесстрашный и беспощадный. Представь, что мог бы сделать в такой час настоящий воин, великий вождь! Что мог бы сделать Арагорн! А если он откажется, почему не Боромир?.. Кольцо дало бы мне великую силу повелевать! Как бы гнал я Мордорские армии! Как стекались бы люди под мои знамена!..

Боромир шагал и говорил все громче. Казалось, он забыл про Фродо, разглагольствуя о стенах, об оружии и смотрах войск; строил планы крепких союзов и великих будущих побед. Он уже сразил Мордор, стал могущественным королем, великодушным и мудрым…

Вдруг он остановился и взмахнул рукой.

— А они собираются выбросить Кольцо! — воскликнул он. — Я сказал не «уничтожить», а именно «выбросить». Уничтожить было бы хорошо, если бы на это оставалась хоть искра надежды. Здравый рассудок ее не видит. Единственный план — послать в Мордор невысоклика — вслепую — и пусть Враг спокойно берет Его себе. Это ли не безрассудство? Ты ведь понимаешь, друг? — сказал он, внезапно обращаясь снова к Фродо. — Говоришь, что тебе страшно. В твоем положении храбрейший тебя простит. Но, может быть, в тебе заговорил здравый смысл?

— Нет, я именно боюсь, — сказал Фродо. — Просто боюсь. Но я рад, что услышал все, что ты думаешь. Ты помог мне прогнать последние сомнения.

— Ты пойдешь в Минас Тирит?! — воскликнул Боромир, просияв.

— Ты меня не понял, — сказал Фродо.

— Но ты зайдешь туда хоть ненадолго? — настаивал Боромир. — Мой город совсем рядом, и оттуда до Мордора немногим дальше, чем от этого острова. Мы долго шли по безлюдью. Не мешало бы узнать последние новости про Врага, прежде чем делать следующий шаг. Идем со мной, Фродо, — продолжал он, дружеским жестом кладя руку на плечо хоббита. — Тебе надо отдохнуть перед опасным предприятием, раз уж ты считаешь, что должен идти.

Фродо почувствовал, как рука гондорца дрожит от скрытого возбуждения, быстро отступил и тревожно посмотрел на высокого человека. Боромир был почти вдвое выше хоббита и во много раз сильнее.

— Почему ты мне не доверяешь? — спросил Боромир. — Я человек честный, не вор и не бандит. Мне необходимо твое Кольцо, теперь ты знаешь. Но даю тебе слово, что я не оставлю его у себя. Дай мне его на пробу, у меня тоже есть план. Потом верну.

— Нет, нет! — воскликнул Фродо. — Совет возложил это бремя на меня.

— Теперь из-за нашей глупости мы все погибнем! — закричал Боромир. — Гнев душит меня. Безумец! Упрямый дурак! По собственной воле идти на смерть и сгубить общее дело! Если кто-то из смертных имеет право владеть Кольцом, то это мы, нуменорцы, а не вы, невысоклики! По несчастной случайности оно попало в твои руки, а ведь могло достаться мне! Оно должно стать моим. Отдай его мне!

Фродо не ответил, только отступал все дальше, пока между ними не оказался большой камень.

— Ну, успокойся, друг! — смягчая голос, продолжал гондорец. — Почему бы тебе не избавиться от него и не освободиться от сомнений и страха? Обвини меня, если хочешь. Скажи, что я сильнее и отнял его силой. Ибо я сильнее тебя, невысоклик!

Боромир одним прыжком перемахнул через камень и бросился на Фродо. Его красивое лицо исказилось до неузнаваемости, в глазах вспыхнула алчность.

Фродо увернулся и отскочил в сторону, так что камень снова оказался между ними. Теперь ему оставалось только одно: дрожащей рукой он выдернул Кольцо за цепочку из-за пазухи и быстро сунул в него палец, как раз, когда Боромир прыгнул на него снова. Гондорец ахнул, замер от изумления, а потом заметался по площадке между камней и деревьев.

— Жалкий хитрец! — орал он. — Попадись мне только! Я теперь знаю, что ты задумал! Ты отнесешь Кольцо Саурону и предашь всех нас. Ты ждал случая, чтобы бросить нас в беде! Будь проклят со всем своим племенем, да поглотит вас Тьма и смерть!..

Тут, споткнувшись о камень, он растянулся на земле и некоторое время молча лежал лицом вниз, словно его сразило собственное проклятье. И вдруг разрыдался.

Потом встал, проводя рукой по глазам, вместе со слезами смахивая застилавшую их пелену.

— Что я наговорил?! — воскликнул он. — Что я наделал?! Фродо! Фродо! Вернись. Я обезумел, но все уже прошло. Вернись!

Ответа не было. Фродо даже не слышал, что кричал гондорец. Ничего не видя перед собой, он со всех ног бежал по тропе вверх, был уже далеко и весь дрожал, представляя безумное лицо Боромира.

Он остановился и перевел дух только на вершине Амон Хена. Словно в тумане, увидел круглую площадку, выложенную мощными плитами и окруженную частично осыпавшимся парапетом. В середине на четырех резных столбах было высокое сиденье, к нему вела многоступенчатая лестница. Хоббит взобрался по лестнице и сел в древнее каменное кресло, чувствуя себя заблудившимся мальчишкой, который забрался на трон горного короля.

Сначала он не видел почти ничего, словно оказался в туманном мире теней: он ведь не снял Кольцо. Потом туман местами отодвинулся, и перед ним возникли отдельные картины. Видения были маленькие и четкие, словно перед ним на столе, и одновременно очень далекие. Звуков не было, только яркие образы. Будто мир сжался и замолчал.

Фродо сидел в Сторожевом Кресле на наблюдательном посту Амон Хена, который древние нуменорцы звали Гора-Глаз. Посмотрел на восток — и увидел огромные неизведанные земли, равнины без названий и леса без дорог. Посмотрел на север — там серебристой лентой пролегал Великий Андуин, а за ним стояли Мглистые Горы, словно неровные белые зубы. Посмотрел на запад — там раскинулись пастбища Рохана и маленькой черной иглой казалась башня Ортханк — твердыня Исенгарда. Посмотрел на юг — прямо у него под ногами Река изгибалась, напоминая контуром опрокинутую волну, и низвергалась водопадом Рэрос в пенную котловину. Над водопадом играла радуга. И Этир Андуин он увидел, Устье Великой Реки, и мириады морских птиц, кружащихся белыми пылинками на солнце, и серебристо-зеленое Море за ними, в мелкой ряби волн.

Но куда бы он ни посмотрел — везде была война. Из Мглистых Гор, как из муравейника, выползали бесчисленные орды орков. Под ветвями Лихолесских чащ эльфы и люди не на жизнь, а на смерть сражались со свирепыми тварями. Край Беорнингов полыхал пожарами. Туча висела над Морией; дым расползался вдоль границ Лориэна.

Скакали всадники, приминая степные травы Рохана; из Исенгарда им навстречу мчались стаи волков. Из Харатских гаваней выходили в море военные корабли, с востока двигались бесчисленные войска: меченосцы, копейщики, конные лучники, легкие колесницы полководцев, тяжело груженные повозки…

Вся военная мощь Черного Властелина пришла в движение.

Фродо опять перевел взгляд на юг и увидел Минас Тирит. Он был очень далек и очень красив: белокаменный многобашенный гордый город на отрогах гор, окруженный мощными стенами. Зубцы стен сверкали металлом, на башнях развевались флаги.