Социальная психология и история.

Проблемы социальной психологии после долгого перерыва снова привлекли к себе большое внимание советской науки. Это продиктовано и фундаментальными теоретическими потребностями, и неотложными практическими задачами коммунистического воспитания нового человека.

В известной мере уже отшумела и отошла полоса начальных дискуссий о предмете и задачах советской марксистско-ленинской социальной психологии. Но это не значит, что в молодой и перспективной отрасли научного знания нет разных тенденций, разного направления мыслей. Они законны, как во всякой научной дисциплине, и будут отныне расцениваться не по претензиям, а по успехам.

Одно лишь разъяснение должно быть сделано с самого начала.

Существует и такое мнение, что социальная психология как наука — это не психология. Говорят, что она — отрасль теории исторического материализма и должна изучать методологические проблемы или конкретные факты “обыденного сознания” и “общественного мнения”, но ни в коем случае не передавать дело в руки психологов. Иными словами, социальная психология призвана изучать закономерности социологические, а не психологические. Спрашивается: зачем же сторонники такого взгляда держатся за существительное “психология”? Наука химия имеет множество разветвлений, и каждая отпочковавшаяся дисциплина определяется с помощью прибавления к слову “химия” того или иного эпитета (физическая химия, коллоидная химия, радиационная химия, биохимия, химия высокомолекулярных соединений). Но кому же придет в голову утверждать, что одна из них отнюдь не является химией? Сторонникам указанного взгляда на предмет социальной психологии можно лишь посоветовать придумать другое название для занимающей их области.

В самом деле, “общественное мнение”, “идеологическая борьба” и другие подобные категории относятся к изучению общественного сознания в широком смысле и лишь отчасти принадлежат к ведению психологии. Когда зарубежные авторы пишут о “психологической войне”, они сплошь и рядом имеют в виду войну не психологическую, а идейную.

Социальная психология есть психология — вот первое, что здесь должно быть сказано со всей определенностью. Как и в примере с химией, к существительному “психология” имеются разные эпитеты и определения для обозначения специального предмета, но родовым понятием остается психология.

Попытка “умыкнуть” социальную психологию у психологов объясняется бдительной охраной социальных закономерностей от психологизации. Но психологизация может быть только там, где есть намерение психологизировать их, где нет надежной науки о специфических законах жизни и развития общества. Советская общественная наука не зря прошла долгую творческую школу марксизма-ленинизма, для нее в настоящее время не видно сколько-нибудь реальной угрозы биологизации или психологизации, — точно так же, как биологической науке со времен Дарвина, а тем более сейчас, сто лет спустя, не грозит ни малейшая опасность растворения специфических законов жизни и ее эволюции в химии или физике. Лишь глубоко отставшие ученые могли пытаться захлопнуть дверь в биологию для химиков и физиков. Этот стык бесконечно плодотворен. Точно так же тем, кто боится психологизировать объективные экономические законы, можно сказать только одно: не психологизируйте их, а занимайтесь психологией, как биохимик не претендует дать химическую интерпретацию чисто биологического закона естественного отбора, открытого Дарвином. Эти науки нимало не исключают друг друга. При этом нечего бояться и того, что в наши дни психология имеет и надежную естественнонаучную основу. Давно и невозвратно прошли те времена, когда можно было рассуждать о душевных процессах, о психике, не опираясь на физиологию высшей нервной деятельности. Кто сказал “социальная психология”, тем самым сказал слово “психология”, а следовательно, сказал о науке, имеющей свою биологическую базу в знании законов функционирования головного мозга и всей нервной системы человека.

Всякие помыслы о психологии без физиологии, о каком бы разделе психологической науки ни шла речь, в наши дни не только не научны, но антинаучны, вступают в борьбу с современным научным знанием, в том числе с далеко продвинутым физиологическим учением И. П. Павлова. Лишь точное знание механизмов работы человеческого мозга, в особенности “второй сигнальной системы”, окончательно устранит попытки строить здание советской социальной психологии вне психологической науки.

Иными словами, социальная психология, впрочем, как и вся наука психология, лежит в обширной зоне стыка и перекрещивания общественно-исторических и биологических наук.

Некогда Огюст Конт, “отец позитивизма”, поверхностно утверждал, что в человеческом индивиде, в личности имеется, во-первых, биологическая сущность, изучением которой занимается физиология, во-вторых, социальная сущность, целиком и полностью объяснимая социологией; этими двумя отдельными причинными рядами и исчерпывается личность.

Скончавшийся в 1962 г. член Французской коммунистической партии, знаменитый психолог Анри Валлон с сожалением писал, что многим и сейчас различие между биологией и общественными науками рисуется как непроходимая пропасть, а поэтому и психология представляется то как придаток биологии, то как прихожая общественных наук, то как научный гибрид. Но марксистская диалектика, продолжает Валлон, показывает, что психология является одновременно биологической наукой и общественной наукой и дает возможность психологу понять в единстве живое существо и его среду, понять их постоянное взаимодействие и ту общественную борьбу, в которой определяется личность человека.

Социальная психология не составляет исключения из этого общего определения психологии. Социальная психология — это одна из перспективных пограничных проблем двух обширных областей современной системы наук.

Гораздо сложнее обстоит дело с вопросом о положении социальной психологии по отношению к так называемой общей психологии, или психологии личности. Это уже, так сказать, домашний спор.

Термином “социальная (общественная) психология” можно пользоваться не только в специальном смысле слова, но и в широком общеметодологическом. В этом последнем смысле всякая психика человека является социальной, ибо она в огромной степени обусловливается общественно-исторической средой. В узком и специальном смысле слова социальной (общественной) психологией называют науку об особенностях психической деятельности людей в коллективе, в массовой человеческой среде в отличие от психических функций .индивида в относительном одиночестве или в его отношениях с другим индивидом.

Дискуссионным пока остается вопрос, следует ли рассматривать марксистскую социальную психологию (в специальном смысле) как психологию “второго порядка”, т.е. начинающуюся там, где заканчивается психология индивидуальной личности (общая психология). Иначе говоря, является ли психическое взаимодействие людей в той или иной человеческой среде чем-то вторичным, добавочным по отношению к психике каждого индивида?

Или, напротив, специфика психики человека как раз и состоит в том, что явления социально-психические в ней первичнее и глубже индивидуально-психических?

Тот факт, что личность сама социальна, не служит аргументом в пользу первого взгляда. Напротив, он усиливает вероятность, что социальная психология в своем дальнейшем развитии окажется действительно еще более фундаментальной наукой, еще более “общей”, чем сама “общая психология”. Как знать, может быть, когда-нибудь только за ней и сохранится название психологии. Но до исхода этого научного спора еще очень далеко. Пока что марксистская социальная психология — еще очень молодая, становящаяся на ноги дисциплина, и предусматривать масштаб ее будущей экспансии преждевременно. До поры до времени в пределах науки психологии останется некоторого рода соревнование: какой из этих ее составных частей впредь будет принадлежать ведущая роль, т.е. какая из них окажется в конце концов результативнее. Это не спор о классификации наук, а внутринаучное соперничество.

Наука о социальной психологии по глубочайшему существу своему должна быть историчной. Историзм -в не меньшей мере ее краеугольный камень, чем материальная физиологическая основа психической деятельности. Она изучает меняющегося человека.

Папа Пий XII обратился с речью к X Международному конгрессу исторических наук в Риме в 1955 г. “Термин „историзм", — говорилось в этой речи, — обозначает философскую систему, которая не замечает во всей духовной деятельности, в познании истины, в религии, морали и праве ничего, кроме эволюции, и, следовательно, отвергает все, что неизменно, абсолютно и обладает вечной ценностью. Подобная система, конечно, несовместима с католическим мировоззрением и вообще со всякой религией, признающей личного бога”.

Тут верно то, что историзм несовместим с религией. В человеке нет ничего константного, кроме анатомии и физиологии его тела (включая сюда, разумеется, и мозг), общих для всего вида Homo sapiens на всем протяжении его существования. Но специфика человека и состоит в том, что функционирование этой константной основы в ее высших проявлениях бесконечно видоизменяется, вплоть до превращения функций в собственную противоположность вместе с изменениями и превращениями общественно-исторических отношений. Мозг остается тем же, но независимо от каких-либо органических изменений не только содержание сознания, а и любые операции мозга могут быть глубоко качественно различны. Мозг — это такой рабочий механизм, функционирование которого возможно по совершенно различным и даже противоположным рабочим схемам. Многие нервно-психические заболевания вовсе не являются болезнями в узком смысле слова — не порождены ни инфекциями, ни органическими или химическими нарушениями в нервных тканях. При этом критерий различения нормы и патологии носит чисто общественно-исторический характер, так что иные явления, ныне относимые к психопатологии, еще в прошлые века нимало не считались болезнью, и наоборот, индивиды, сегодня признаваемые нами здоровыми, в прошлые века могли содержаться в заведениях для душевнобольных и преступников. Как именно мозг “нормально” функционирует — это определяет не природная среда, окружающая индивида, а человеческая, общественная среда. Это и значит, что высшая нервная деятельность человека подчинена принципу историзма.

Наука о социальной психологии и историческая паука не должны существовать друг без друга.

Основным вопросом исторического материализма является причинная зависимость между общественным бытием и сознанием.

Основополагающий тезис, что общественное бытие определяет сознание, — это неисчерпаемый по своему потенциальному богатству источник разработки новых и новых сторон науки об общественном развитии. Этот тезис должен быть всесторонне и полностью раскрыт не только с философской стороны, но и с конкретно-исторической: как именно, какими конкретными путями общественное бытие определяет сознание. Величайшая порочность экономического материализма состоит в претензии описать человеческую историю без всего субъективного. Между тем открытие марксизмом объективного требует не отбросить, а объяснить субъективное.

Социальная психология берется за изучение самой субъективной стороны субъективного. Это — исторически видоизменяющаяся психика людей.

Находим ли мы описание и анализ ее в сочинениях историков? Увы, ничтожно мало. А ведь история без психики — это история без живых людей. Это какая-то “обесчеловеченная” история. Например, в научных трудах по истории рабочего движения есть и экономическое положение рабочих, и статистические данные о их численности, есть сведения о стачках и об организациях, о рабочих партиях и программно-идеологической борьбе, — и все-таки недостаточно видно рабочих. Глубоко, до дна внутренний мир этих рабочих не раскрывается. В этом случае вместо исторического материализма получается что-то вроде бихевиоризма: изучение лишь внешнего поведения, без всякой “психологизации”.

Конечно, спорадически встречаются в сочинениях историков штрихи специфической психологии тех или иных групп, той или иной эпохи. Но, как правило, психологический анализ касается лишь отдельных исторических персонажей, и речь уж тут идет не о психологической науке, а о психологическом портрете.

Историки уже заметили отставание этой стороны их творчества.

Сказанное выше не означает, что в данной книге может быть изложена конкретная методика приложения социальной психологии к разнообразным конкретным темам исторической науки. К этому приведет лишь путь теоретических исканий.

Точно так же здесь не могут быть даны готовые рецепты использования социальной психологии в современной истории. Несомненно, что ее конечная задача — быть наукой высоко действенной, способствовать формированию нового человека — человека коммунизма. В конечном счете польза социальной психологии будет измеряться ее связью с жизнью, практикой строительства коммунизма. Это никак не исключает того, что ей нужен глубокий теоретический фундамент. Без закладки научной системы, без отработки простых элементов, исходных понятий, без относящихся к самому фундаменту обобщений эффект будет поверхностным. Нет хуже тех практиков, которые, спеша навстречу жизни, отмахиваются от копания в теории вопроса. Марксистско-ленинская социальная психология выполнит свои большие задачи в деле строительства коммунизма только в том случае, если она будет действовать как подлинная наука, а не “на глазок”.

Надо еще раз напомнить, что настоящая книга носит ограничительное заглавие: “Социальная психология и история”.

Историки сильно отстали в изучении психической стороны, субъективных аспектов описываемых ими массовых явлений. Лишь безнадежные “экономические материалисты” могут думать, что восполнение этого пробела привело бы к “психологизации” истории. Видеть реальность во всей ее полноте, познавать специфические закономерности отдельных уровней и сторон общественной жизни людей — требование подлинной исторической науки. Урок ленинских работ учит историков-ленинцев не пугаться жупела “психологизации”, а глубоко изучать как динамику общественных настроений, так и другие социально-психические факты.

Однако в конечном счете социальная психология, разрабатываемая психологами и историками применительно к прошедшим эпохам, — это гигантская лаборатория для познания и выверки тех понятий, которые нужны нам в современной общественной практике. Созидание коммунистических отношений, воспитание нового человека властно требуют не только текущих констатации и рекомендаций, но исследования фундаментальных проблем. Сложные субъективные краски общественной борьбы в странах капитализма, в молодых развивающихся странах тоже диктуют интерес к этим фундаментальным задачам психологической науки. Всем, кто хотел бы построить советскую науку о социальной психологии, “не слишком” углубляясь в теорию, надо напомнить: чем глубже фундамент, тем надежнее, тем выше может быть здание; чем глубже корни, тем щедрее ветви.

Автору остается добавить, что он остается несколько в стороне от основных направлений современной западной социальной психологии. Их довольно много, развиваемые идеи и методы разнообразны. Но автор полагает, что всех их объединяет один общий признак: эта отрасль западной психологии не может быть названа в полном смысле социальной. Объектом здесь являются все-таки не общества, не общности, а суммы индивидов. Предлагаемая книга — раздумья о возможности нащупать под ногами совсем другую тропу.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЛЕНИНСКАЯ НАУКА РЕВОЛЮЦИИ И СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ.

Вплотную к жизни.

Перед революционером, перед коммунистом В.И. Ленин поставил двойную задачу: “Трезвость и бешеная страстность”.

Марксизм — это строго научное понимание законов и условий процессов общественной жизни. Это единство абстрактной теоретической мысли и самого конкретного знания. Вместе с тем марксизм — это мечта и страстность. Пламенность мечты и фантазии, бешеная страстность. “Надо мечтать! Написал я эти слова и испугался”, — шутил Ленин в “Что делать?” Он вообразил себе грозного социал-демократа, вопрошающего: “Имеет ли вообще право мечтать марксист, если он не забывает, что, по Марксу, человечество всегда ставит себе осуществимые задачи и что тактика есть процесс роста задач, растущих вместе с партией?”. От этих грозных вопросов, от которых у него мороз подирает по коже, Ленин “попробовал спрятаться” за цитату из Писарева, где речь идет о естественности и необходимости некоторого разрыва между действительностью и обгоняющей ее мечтой, ибо иначе невозможно даже представить, какая побудительная причина заставляла бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в искусстве, в науке или в практической жизни. “…Разлад между мечтою и действительностью, — писал Писарев, — не приносит никакого вреда, если только мечтающая личность серьезно верит в свою мечту, внимательно вглядывается в жизнь, сравнивает свои наблюдения с своими воздушными замками и вообще добросовестно работает над осуществлением своей фантазии. Когда есть какое-нибудь соприкосновение между мечтою и жизнью, тогда все обстоит благополучно”. И Ленин заключает уже со всей серьезностью: “Вот такого-то рода мечтаний, к несчастью, слишком мало в нашем движении”.

Тысячелетия человеческой культуры были осуществлениями тех фантазий, от которых с бешеной страстностью и трезвым учетом удавалось отыскать хотя бы самую мудреную и головоломную тропу в реальность. Остальные мечты терпели крушение. Со страстью и трезвостью, с упорством и настойчивостью всматривался и вдумывался ваятель или зодчий в естественные свойства камня, в его природные тайны, чтобы в них отыскать тропу к овеществлению своей грезы. Только тогда, впрочем, она и приобретала окончательно ясные очертания/Но насколько же грандиознее и труднее всех прочих творческих свершений людей осуществление замысла преобразовать до основания их общественную жизнь, а вместе с тем и их самих! Здесь требуется точное и ясное знание с самой разной “наводкой”: в объектив должны попасть как отвлеченнейшие экономические законы, так п все другие уровни приближения к конкретности, кончая живым биением человеческих чувств.

В.И. Ленин отнюдь не был профессионалом-психологом. Правда, уже в работе “Что такое „друзья народа"…” мы видим оживленную и мудрую реакцию на появление трудов Сеченова и произведенный ими переворот в психологической науке. Нападки Михайловского на марксизм Ленин сравнивал с нападками “метафизика-психолога” на “научного психолога”. “Он, этот научный психолог, отбросил философские теории о душе и прямо взялся за изучение материального субстрата психических явлений — нервных процессов…”. Ленин с сочувствием отмечает, что кругом толкуют о совершенно новом понимании психологии этим ученым, поскольку ему удалось дать анализ не поддававшихся ранее объяснению психических процессов. Эти замечания свидетельствуют, что Ленин очень рано заметил и оценил передовые материалистические тенденции в отечественной психологии. Но сам Ленин был психологом совсем в другом смысле: в той самой мере, в какой дело пролетарской революции, дело партии требовало ясного, живого знания душевных движений, совершавшихся в народных массах. Ведь без этого не был бы возможен полный учет в каждый данный момент баланса сил революции. Для историка, как и для психолога, важен сам факт, что в сочинениях Ленина на протяжении всей его жизни рассыпаны неисчерпаемые сокровища трезвых, но при этом нередко увлеченных, восхищенных наблюдений касательно настроений, психических сдвигов и состояний различных слоев общества в различные моменты истории. Легальные марксисты и социал-демократы меньшевики не раз говорили о важной роли и о необходимости учета психологии разных классов и социальных групп. Но поразительным образом их внимание привлекало почти только то в социальной психологии, что свидетельствовало, по их мнению, о недостаточности социально-психологических предпосылок в народе для немедленного революционного переворота. Их теоретические схемы делали их слепыми ко всему прочему. Весьма выразительна в этом отношении полемика Ленина со Струве по вопросу о наличии в России этих “социально-психических условий” для революции. Струве, например, выступал против лозунга вооруженного восстания на том основании, что только массовая пропаганда демократической программы может создать социально-психологические условия для него. Ленин объяснял, что говорить так в момент, когда революция уже началась, значит пятиться назад в интересах либеральной буржуазии. “Точь-в-точь, — пояснял он, — как буржуазные болтуны во Франкфуртском парламенте 1848 года занимались сочинением резолюций, деклараций, решений, „массовой пропагандой" и подготовкой „социально-психических условий" в такое время, когда дело шло об отпоре вооруженной силе правительства, когда движение „привело к необходимости" вооруженной борьбы…”. Меньшевиствующий эсер Пешехонов требовал убрать из “платформы” лозунг замены монархии республикой: “Мы должны считаться с психологическим фактором… Идея монархии слишком прочно засела в народное сознание”, “с этой психологией широких масс необходимо считаться”, “вопрос о республике требует крайней осторожности”. Такого рода психологизм вызывал яростный отпор Ленина. Вместо беспощадной борьбы с монархическим предрассудком Пешехонов, говорил он, “выводит из давности кнута лишь необходимость „крайне осторожного отношения к кнуту”. Задача состоит не в том, пояснял Ленин, чтобы льстить тем или иным классовым инстинктам, стоящим на пути революции, а в том, чтобы, напротив, сейчас же начинать борьбу с этими инстинктами.

В отличие от легальных марксистов и меньшевиков, Ленин улавливал все, даже малейшие, симптомы революционных настроений и возможность их слияния в едином потоке. Зоркость Ленина во всем, что касалось глубинных, трудно уловимых явлений духовной жизни общества, служит одним из свидетельств адекватности его мыслей подлинной жизни. Эта психологическая зоркость была присуща ему как в периоды подъема революционного движения, так и упадка, как до Октября, так и после.

Ленин говорил В. Д. Бонч-Бруевичу о необходимости, изучения чаяний народных, ибо в них проявилась “народная психология”. В 1920 г. он писал: “…к массам надо научиться подходить особенно терпеливо и осторожно, чтобы уметь понять особенности, своеобразные черты психологии каждого слоя, профессии и т.п. этой массы”. Экономические и социальные условия жизни каждого класса, каждого слоя, каждой профессии вырабатывали в нем те или иные черты психологии. Поэтому, по Ленину, в определение и характеристику, например, пролетариата должна входить и психологическая сторона. Надо, полагал он, “определить понятие „рабочий" таким образом, чтобы под это понятие подходили только те, кто на самом деле по своему жизненному положению должен был усвоить пролетарскую психологию. А это невозможно без многих лет пребывания на фабрике без всяких посторонних целей, а по общим условиям экономического и социального быта”.

В каждом конкретном деле, в каждом элементе революционной практики Ленин стремился приникнуть вплотную к чувствам, к психологии, к настроениям общественных сил. “Пожалуйста, напишите поскорее, как настроена публика в этом отношении…” — вот характерный оборот из его переписки. Другой пример. Рабочий депутат должен бы узнавать через нескольких выдающихся и влиятельных рабочих, “как обстоит дело, как думают рабочие, каково настроение масс?”. Ленин указывал на широкий диапазон источников информации по общественной психологии, без чего невозможно руководство массовым движением. Он не исключал и использования враждебных источников. “Надо всеми силами собирать, проверять и изучать эти объективные данные, касающиеся поведения и настроения не отдельных лиц и групп, а масс, данные, взятые из различных, враждебных газет, данные, допускающие проверку всяким грамотным человеком. Только по таким данным можно учиться и изучать движение своего класса”.

Богатство социально-психологических наблюдений Ленина отражает сформулированное им понимание отношений партии и народной массы: “Жить в гуще. Знать настроения. Знать все. Понимать массу. Уметь подойти. Завоевать ее абсолютное доверие”.

Вот почему наша советская наука о социальной психологии может и должна, прежде чем рассматривать свои специфические законы и явления, широко учесть в качестве отправного пункта те наблюдения, которые были сделаны Лениным на протяжении целой эпохи ради революционной практики, в рамках его бессмертной “науки революции”.

Стихийность и сознательность.

Все видные марксисты, будь то Антонио Лабриола или Август Бебель, Роза Люксембург или Г.В.Плеханов, пропагандируя и развивая исторический материализм, старались как можно конкретнее представить механизм, каким осуществляется закон: “общественное бытие определяет сознание”. И поэтому все они с величайшим вниманием всматривались в нечто на первый взгляд неуловимое, но занимающее необходимое место в этом механизме — в общественную психологию. В самом деле, общественное сознание состоит не только из идеологии, т.е. теорий, мировоззрений, систем, но и из психологии. Недооценка психологии приводит к вульгаризации учения о базисе и надстройке. Невозможно сколько-нибудь убедительно вывести из данного экономического состояния царящие в данное время в головах людей философские, религиозные, эстетические течения и системы. Такие попытки приводили некоторых историков культуры, например Переверзева, Фриче, к упрощенным, зеркальным аналогиям вроде объяснения стиля храма Василия Блаженного в Москве пестротой и обилием товаров, продававшихся на Красной площади. Этим упрощенным представлениям о каком-то зеркальном отражении базиса в надстройке более пытливо мыслившие марксисты всегда противопоставляли взгляд, что общественно-экономические отношения определяют в первую очередь не идеологию, а глубинные и несистематизированные слои общественного сознания.

Г.В.Плеханов развил теорию, согласно которой посредствующим звеном между экономическим развитием и историей культуры в широком смысле являются обусловленные социально-экономическим развитием изменения в психологии людей. По мнению сторонников такого взгляда, идеи, культура — это сгусток общественной психологии. В “Очерках по истории материализма” Г.В.Плеханов расчленяет всю социальную структуру общества на пять зависящих друг от друга элементов: “данная степень развития производительных сил; взаимоотношения людей в процессе общественного производства, определяемые этой степенью развития; форма общества, выражающая эти отношения людей; определенное состояние духа и нравов, соответствующее этой форме общества; религия, философия, литература, искусство, соответствующие способностям, направлениям вкуса и склонностям, порождаемым этим состоянием”. Г.В.Плеханов настаивал, что без того звена, которое здесь названо “состояние духа и нравов”, которое в других случаях он называет “преобладающее настроение чувств и умов”, которое шире определяется как общественная психология, нельзя сделать ни шагу в научном изучении истории литературы, искусства, философии и т.п. Он писал: “Чтобы понять историю научной мысли или историю искусства в данной стране, недостаточно знать ее экономию. Надо от экономии уметь перейти к общественной психологии, без внимательного изучения и понимания которой невозможно материалистическое объяснение истории идеологий”.

В другом месте Плеханов сформулировал эту мысль еще короче: “Все идеологии имеют один общий корень — психологию данной эпохи”.

Плеханов и другие марксисты были правы в этом утверждении, что та или иная новая идеология возникает не непосредственно из экономических изменений, а на основе общественной психологии, как ее идейный сгусток. Справедливо и обратное: идеология глубочайшим образом воздействует на общественную психологию. Иначе говоря, оба ряда явлений взаимодействуют. Если мы станем рассматривать идеологию только как сгусток общественной психологии, утрачивается возможность представить себе преемственность, относительную внутреннюю логику в развитии идеологии от одного этапа к другому. Очевидно, правильнее считать, что обе стороны общественного сознания, психика и идеи, имеют каждая свою структуру, свои специфические закономерности. Но то, что приводит в движение идеи или, напротив, тормозит их развитие, — это социально-психические явления, развивающиеся на той или иной социально-экономической основе.

Психология всегда связана со сферой человеческих действий (в том числе с торможением и подавлением действий), а идеология, если абстрагировать ее от психологии, это лишь мировоззрение. Идеология принадлежит миру идей, представлений, общественных установлений и обычаев. Идеология, взятая без психологии, была бы феноменологией культуры, а взятая вместе с психологией — это история культуры, с ее жизненными порывами и сдвигами, в ее общественной динамике, с горячей кровью. Когда идей овладевают массами, они входят в психологию масс, т.е. в сферу их действий. Так и для отдельного человека идея, когда она побуждает к действию, это уже не только идея, но и психика. Идеология обретает социальную активность только через психологию: влечение к действию, удержание от действия; само изменение идеологии, как всякое действие, осуществляется с помощью психологии и подготавливается психологически. Напротив, психология находится на самом стыке с действием (хотя действие бывает и чисто автоматическим, рефлекторным), психология не существует и не мыслима вне сферы действия, однако она может быть как очень тесно связанной с мировоззрением, так и очень слабо, т.е. быть несознательным, совсем стихийным побуждением к действию. Но на деле общественная психология всегда пропитана какой-либо, хотя бы очень неотчетливой идеологией.

В.И. Ленин неоднократно подчеркивает рождение чувств, настроений, инстинктов, одним словом, психических состояний разных классов и масс, из их экономического состояния и коренных экономических интересов. Это -первый и глубочайший источник социально-психических явлений. Без экономических требований нечего идти с пропагандой в массу трудящихся. “Масса втягивается в движение, энергично участвует в нем, высоко ценит его и развивает героизм, самоотверженность, настойчивость и преданность великому делу не иначе, как при улучшении в экономическом положении работающего”. Выкинуть экономические требования из программы значило бы “выкинуть экономические интересы, толкающие на великую, невиданно-самоотверженную борьбу массы забитого, запуганного, темного народа”. Революция начинается не потому, что ворчат и либерально негодуют десятки или сотни буржуазных политиков, а потому, что десятки миллионов “мелкого люда” чувствуют себя невыносимо, — там, в толще народных масс, бесшумно зреет демократическая революция. Экономическое положение предопределяет как временную политическую пассивность и спячку, так и тягу к революции и социализму разных трудящихся классов. Так, “мелкобуржуазная масса самым своим экономическим положением подготовлена к удивительной доверчивости и бессознательности… она все еще полу-спит…” Напротив, в пролетарской массе социал-демократия встречает возникшее с естественной необходимостью “инстинктивное влечение к социализму”.

Ленин ничуть не чурается слов “классовый инстинкт”, “инстинкт революционного класса”, “революционный инстинкт”, как и “классовое чутье”, “чувство” и т.п. Он говорит об инстинкте, конечно, не в биологическом смысле, а в общественно-психологическом. В разных случаях Ленин находит много разных выражений для обозначения этого самого нижнего и самого субъективного слоя общественных движений или, напротив, общественной неподвижности. Он анализирует, как переживает трудящийся глухое чувство ненависти к угнетателям, и делает важное теоретическое обобщение: “Эта ненависть представителя угнетенных и эксплуатируемых масс есть поистине „начало всякой премудрости", основа всякого социалистического и коммунистического движения и его успехов”. Полуслепое чувство переходит в полуслепое действие. “Уличная, неорганизованная толпа совершенно стихийно и неуверенно строит первые баррикады”. Колеблющаяся политическая позиция буржуазных партий “нервирует массы… толкает их на восстание”.

Или, напротив, безотчетное настроение, привычное чувство тормозит развитие того или иного прогрессивного общественного действия. В статье “О значении золота…” Ленин писал: “Не дадим себя во власть „социализму чувства" или старорусскому, полубарскому, полумужицкому, патриархальному настроению, коим свойственно безотчетное пренебрежение к торговле”.

Вот именно безотчетность, инстинктивность и неосознанность настроений и действий, вытекающих непосредственно из жизненных потребностей и интересов, составляет характерную черту общественной психологии в собственном смысле.

О том, как общественная психология отражается в общественной идеологии, можно судить, например, по ленинскому анализу мировоззрения русских революционных демократов или Льва Толстого.

Опровергая позицию кадетских “Вех”, Ленин утверждал, что настроение Белинского, выраженное в его письме к Гоголю, зависело от настроения крепостных крестьян, а история нашей публицистики XIX в. — от возмущения народных масс остатками крепостнического гнета. В русской передовой мысли XIX в., говорил Ленин, отразилось не “интеллигентское” настроение, а именно настроение крепостных крестьян против крепостного права, отразилась история протеста и борьбы самых широких масс населения “против остатков крепостничества во всем строе русской жизни…”.

В анализе Лениным мировоззрения Толстого эти же положения характеризуют одну, прогрессивную сторону толстовства. Но и другую, реакционную сторону Ленин выводит из психологии пореформенного крестьянства — из отчаяния и растерянности перед капиталистической “свободой”, означавшей новые ужасы разорения, голодной смерти, бездомной жизни.

Правда, Ленин не сводит социально-психологические корни Толстого только к крестьянству, он говорит и о всем русском обществе. “Противоречия во взглядах Толстого — не противоречия его только личной мысли, а отражение тех в высшей степени сложных, противоречивых условий, социальных влияний, исторических традиций, которые определяли психологию различных классов и различных слоев русского общества в пореформенную, но дореволюционную эпоху”. Но все же в основном Толстой — зеркало русского крестьянства, его слепой революционности, как и не менее слепой антиреволюционности.

Толстой велик, писал Ленин, как выразитель тех настроений, какие сложились у миллионов русского крестьянства в канун буржуазной революции 1905 г. Века крепостнической эпохи и несколько десятилетий послерефор-менного разорения деревни “накопили горы ненависти, злобы и отчаянной решимости”. Идейное содержание творчества Толстого прежде всего соответствует, по мысли Ленина, крестьянскому стремлению смести до основания старый строй жизни, все старые формы и распорядки для некоего туманного идеала общежития свободных и равноправных мелких крестьян. Критика Толстым окружающих порядков потому отличалась такой силой чувства, такой страстностью, убедительностью, свежестью, искренностью, бесстрашием в стремлении “дойти до корня”, найти настоящую причину бедствий масс, что эта критика отражала настроение миллионов крестьян. Л. Н. Толстой, говорит Ленин, сумел с замечательной силой передать настроение угнетенных широких масс, “выразить их стихийное чувство протеста и негодования”, накопленное веками. Вместе с тем Толстой бичевал и разоблачал внутреннюю ложь всех тех учреждений, при помощи которых держались господствующие классы и все современное ему общество: не только государство, церковь, земельную собственность, но и суд, милитаризм, “законный” брак, буржуазную науку.

С другой стороны, писал Ленин, крестьянство относилось очень бессознательно, патриархально, по-юродивому к тому, каково должно быть это общежитие. Вся прошлая жизнь крестьянина научила его ненавидеть барина и чиновника, но не могла научить, где искать ответа на вопросы общественной борьбы. “Толстовские идеи, это — зеркало слабости, недостатков нашего крестьянского восстания, отражение мягкотелости патриархальной деревни и заскорузлой трусливости „хозяйственного мужичка"”. “Толстой отражает их настроение так верно, что сам в свое учение вносит их наивность, их отчуждение от политики, их мистицизм, желание уйти от мира, „непротивление злу", бессильные проклятья по адресу капитализма и „власти денег". Протест миллионов крестьян и их отчаяние — вот что слилось в учении Толстого”.

Итак, перед нами образчик решения Лениным вопроса об отражении определенных черт общественной психологии в определенном явлении идеологии. Последняя выступает как своего рода зеркало общественной психологии, хотя речь идет, разумеется, об отражении не прямом, а напротив, преломленном через специфические свойства и особенности именно идеологической сферы.

Однако в данном примере совсем не затрагивается встречный процесс в общественном сознании — отражение идеологии в психологии, хотя, несомненно, можно было бы привлечь и материалы о широко распространившемся влиянии Толстого и толстовства в некоторых слоях крестьянства. Но для рассмотрения воздействия идей, теорий, науки на психологию масс и классов лучше перенестись в совсем другую плоскость.

В трудах В.И. Ленина этот вопрос о соотношении психологии и идеологии нередко выступает как вопрос о стихийности и сознательности. Это не совсем один и тот же вопрос, но они тесно связаны. Сознательность и стихийность в революционном движении тоже взаимодействовали, сознательность развивалась из стихийности и преодолевала стихийность. В.И. Ленин подчеркивает их противоположность. Говоря о разнице между распространением политического сознания и ростом возмущения масс, он отмечал, что первое должна вносить социал-демократия, а второе происходит стихийно.

Ленин неоднократно отмечал это параллельное и взаимодействующее влияние работы мысли и подспудных психических изменений на классовую борьбу пролетариата, на судьбы революционного движения. Так, говоря в 1905 г. о трех переходах в развитии рабочего социал-демократического движения, Ленин замечал: “Каждый из этих переходов подготовлялся, с одной стороны, работой социалистической мысли в одном преимущественно направлении, с другой стороны, глубокими изменениями в условиях жизни и во всем психическом укладе рабочего класса, пробуждением новых и новых слоев его к более сознательной и активной борьбе”. Вот это одновременное внимание к работе мысли и психическому укладу, к идеям и настроениям характеризует ленинский всесторонний охват сферы общественного сознания классов и масс.

Мы видим нечто отличающееся от плехановской схемы этажей, где общественной психологии отведена роль четвертого этажа, а идеологиям — пятого. В процессе непосредственной революционной деятельности Ленин более акцентирует борьбу и взаимосвязь противоположностей в сфере общественного сознания: общественная психология и идеология находятся в некотором противоречии между собой, но и не существуют друг без друга. Собственно говоря, полярными понятиями здесь выступают, с одной стороны, слепая бессознательность поведения людей, с другой стороны — научное сознание. Ленин действительно подчас употребляет термин “бессознательно”. Так, он пишет в “Что такое „друзья народа"…”: никогда прежде не было, чтобы члены общества представляли себе “совокупность тех общественных отношений, при которых они живут, как нечто определенное, целостное… напротив, масса прилаживается бессознательно к этим отношениям и до такой степени не имеет представления о них, как об особых исторических общественных отношениях, что, например, объяснение отношений обмена, при которых люди жили многие столетия, было дано лишь в самое последнее время”. Но между бессознательным, далеким от логического мышления и познания прилаживанием людей к катящей свои волны и неясной, как пучина морская, общественной жизни и ее теоретическим научным объяснением лежит обширное поле, где эти два антагонистических начала, в разных сочетаниях друг с другом, образуют общественную психологию и идеологию. Общественная психология ближе к полюсу “бессознательного прилаживания”, но в ней все же уже налицо то или иное воздействие и соучастие сознания. Противоположность общественной психологии и идеологии соответственно уже не является абсолютной, а лишь весьма относительной, со множеством переходных ступеней. У Ленина встречается даже сближение этих двух понятий почти до нерасчленимости. Например: “Эта психология и идеология, как бы она ни была смутна, почти у всякого рабочего и крестьянина заложена необыкновенно глубоко”.

Понятием “стихийность” Ленин передавал те черты в общественной психологии, которые в большей или меньшей мере тяготеют в сторону бессознательности, хоть и не совпадают с ней. Сюда, в “стихийность”, попадают преимущественно две группы явлений: 1) задавленность людей, покорность их нищете и бесправию, привычка к угнетенному положению; 2) протест, возмущение, бунт, но обращенные лишь против непосредственного источника бедствий, носящие негативный характер, не освещенные общественной теорией.

Отношение Ленина к первой группе особенно отрицательно. Он призывает все силы революционеров-марксистов на преодоление этого величайшего препятствия в психологии всех трудящихся масс и слоев. Рабская покорность выступает как антитеза всякой революционной перспективе, всякому революционному действию. В статье “Гонители земства…” в 1901 г. Ленин писал: “Как мужик привык к своей безысходной нищете, привык жить, не задумываясь над ее причинами и возможностью ее устранения, так русский обыватель вообще привык к всевластию правительства, привык жить, не задумываясь над тем, может ли дальше держаться это всевластие и нет ли рядом с ним таких явлений, которые подтачивают застарелый политический строй”. Под этими подтачивающими явлениями Ленин разумеет, конечно, в первую очередь развитие рабочего класса. Но и в рабочем классе Ленин замечал наследие этой психологии придавленности и покорности.

Вторая группа явлений стихийности привлекала огромное внимание Ленина как теоретика и практика революции. Ему было совершенно чуждо доктринерское отношение к стихийности.Напротив, он писал, “что стихийность движения есть признак его глубины в массах, прочности его корней, его неустранимости, это несомненно”; “…„стихийный элемент" представляет из себя, в сущности, не что иное, как зачаточную форму сознательности. И примитивные бунты выражали уже собой некоторое пробуждение сознательности: рабочие теряли исконную веру в незыблемость давящих их порядков, начинали… не скажу понимать, а чувствовать необходимость коллективного отпора, и решительно порывали с рабской покорностью перед начальством. Но это было все же гораздо более проявлением отчаяния и мести, чем борьбой”.

Главное, чем ценна для марксиста-революционера эта форма стихийности, состоит не в том, что она способна сама из себя породить теоретическое сознание, а в том, что она дает благоприятную почву для его пропаганды и усвоения. Политическое настроение и стихийное движение рабочего класса явились, по мнению Ленина, главным источником, питающим революционную социал-демократию, они способствовали быстрому распространению идей марксизма в России. Революционерам-идеологам доступны действительные, практические задачи “именно потому и постольку, поскольку их горячая проповедь встречает отклик в стихийно пробуждающейся массе, поскольку их кипучая энергия подхватывается и поддерживается энергией революционного класса”. Таков был ленинский ответ на вопрос образованных революционеров “что делать?” Вооруженная марксистской революционной теорией молодежь может обрести силу, неся эту теорию в стихийно пробуждающиеся массы. Революционный демократ, писал Ленин, всякое зло, всякий недостаток, раньше чем вносить доклад по “начальству”, раскрывает, разоблачает перед народом, “апеллируя к его энергии”. Марксизм дает возможность революционеру объяснить рабочим подлинные причины их бедствий и благодаря этому “открывая ему самые широкие перспективы, отдавая (если можно так выразиться) в его распоряжение могучие силы миллионов и миллионов „стихийно" поднимающегося на борьбу рабочего класса!”.

Спячка, пробуждение — таково движение с одного конца. Научная теория, превращение ее в широко разработанную общественно-политическую идеологию и пропаганду — таково встречное движение. В.И. Ленин подчеркивал, что недостаточно было бы довести до сознания русских рабочих в общей форме основные положения политической экономии, объясняющие природу капиталистической эксплуатации, недостаточно донести до рабочих общие положения научного коммунизма. Это еще не все необходимое, чтобы научная теория вступила в связь и взаимодействие с их чувством протеста и возмущения. Ведь русский рабочий живет в стране крестьянской, в подавляющей массе он сам вчерашний крестьянин или имеет связи с крестьянами, вокруг него царят полукрепостнические учреждения, самодержавно-бюрократический аппарат власти. И вот научная теория должна достигнуть его слуха уже настолько разветвленной и разработанной, когда она объяснит ему не только его узкоклассовые интересы, но все окружающее его общество, покажет ему, что без сокрушения этих столпов реакции рабочему классу невозможно вести борьбу с буржуазией, ибо ему не победить без поддержки деревенской бедноты, что без этого широкого понимания общественного устройства и без этого широкого фронта трудящихся рабочему классу “никогда не выйти из положения забитого, загнанного люда, способного только на тупое отчаяние, а не на разумный и стойкий протест и борьбу”. Да, рабочим нужно научное понятие не только о том, что касается промышленности и промышленного труда. В его же интересах русские марксисты срывают с деревни те воображаемые цветы, какими украшают ее народники: чтобы пролетариат понял цепи, сковывающие повсюду трудящихся, сумел подняться против них, сбросить их “и протянуть руки за настоящим цветком” — социализмом.

“Чтобы стать социал-демократом, — писал Ленин в “Что делать?”, — рабочий должен ясно представлять себе экономическую природу и социально-политический облик помещика и попа, сановника и крестьянина, студента и босяка, знать их сильные и слабые стороны, уметь разбираться в тех ходячих фразах и всевозможных софизмах, которыми прикрывает каждый класс и каждый слой свои эгоистические поползновения и свое настоящее „нутро"…”.

Словом, встречное движение должно быть разработкой и пропагандой такой теории, которая действительно вплотную приближается к стихийно пробудившемуся желанию действовать и бороться, указывает направление этой активности, через сознание охватывает и сферу чувства. Ленин опирается на выразительный оборот речи Энгельса: без теоретического смысла у немецких рабочих научный социализм никогда не вошел бы до такой степени в их плоть и кровь. Таков действительно глубочайший размах этого встречного движения: отвечая стихийно пробуждающемуся недовольству масс, теория способна не только овладеть их сознанием, но войти в их плоть и кровь. Это и выражают известные слова: теория становится материальной силой, когда она овладевает массами.

В 1912 г. Ленин писал: “Рабочие и крестьяне, наиболее забитые казармой, начали восставать, — говорим мы. Отсюда ясный и прямой вывод: им надо разъяснить, во имя чего и как следует готовить успешное восстание”.

Так Ленин учил русских революционеров соединению научного социализма с массовым рабочим движением.

Поле деятельности даже не ограничивается только рабочим классом. “Людей масса, потому что и рабочий класс и все более и более разнообразные слои общества выделяют с каждым годом все больше и больше недовольных, желающих протестовать, готовых оказать посильное содействие борьбе с абсолютизмом, невыносимость которого еще не всеми сознается, но все более широкой массой и все острее ощущается”. Ленин снова фиксирует здесь максимально широкий диапазон от неосознанного ощущения до научного сознания. Из своего анализа психологии стихийного недовольства он делает вывод, что нужно направить агитацию и пропаганду не только в среду пролетариата, но и в другие классы общества. “Есть ли почва, — пишет он, — для деятельности во всех классах населения? Кто не видит этого, тот опять-таки отстает своей сознательностью от стихийного подъема масс. Рабочее движение вызвало и продолжает вызывать недовольство в одних, надежды на поддержку оппозиции в других, сознание невозможности самодержавия и неизбежности его краха в третьих… Не говорим уже о том, что вся многомиллионная масса трудящегося крестьянства, кустарей, мелких ремесленников и проч. всегда жадно стала бы слушать проповедь сколько-нибудь умелого социал-демократа. Но разве можно указать хотя бы один класс населения, в котором не было бы людей, групп и кружков, недовольных бесправием и произволом, а потому доступных проповеди социал-демократа…”.

В качестве частного случая ленинского представления о стихийности и сознательности упомянем его постановку вопроса о братании на фронте в 1917 г. Братание началось и идет стихийно, писал Ленин, “ясной политической мысли у братающихся солдат нет. Это говорит инстинкт угнетенных людей, которые устали, измучились и перестают верить капиталистам… Вот это верный классовый инстинкт. Без такого инстинкта дело революции было бы безнадежно… Необходим переход этого инстинкта в сознание”. Пока братание стихийно, оно означает только ломку проклятой дисциплины казарм, дисциплины мертвого подчинения солдат офицерам, генералам, капиталистам. Но это — уже революционная инициатива масс. Братание было стихийным, но уже оно переходило от братания на одном фронте к братанию па всех фронтах и, вместе с расширением, открывало почву для внесения в него политического сознания, для перехода к братанию сознательному.

Но весь этот страстный и широкий ленинский интерес к стихийности и ее второй форме, т.е. не к психологии покорности, а к психологии протеста, ведет лишь к выводу, что последняя жадно, как губка, готова впитать в себя то или иное сознание — будь то буржуазная идеология или подлинная наука пролетарского социализма. Эта психология протеста, эта стихийность сама по себе вовсе не предрешает выбора научного сознания перед ненаучной идеологией. Напротив, стихийное развитие рабочего движения ведет именно к подчинению его буржуазной идеологией, констатирует Ленин. Пусть социалистическая теория яснее и ближе для рабочих, зато буржуазная идеология старше, чем социалистическая, более всесторонне разработана, обладает неизмеримо большими средствами распространения. Вот почему “всякое преклонение перед стихийностью рабочего движения, всякое умаление роли „сознательного элемента", роли социал-демократии означает тем самым, — совершенно независимо от того, желает ли этого умаляющий или нет, — усиление влияния буржуазной идеологии на рабочих”.

Такова диалектика ленинской мысли о социальной психологии стихийного недовольства и протеста: видя в этой стихийности почву для социалистического сознания, Ленин в то же время атакует ее, отвергает преклонение перед ней, ибо сама по себе она — лишь почва для буржуазной идеологии. Стихийность может послужить и величайшей опорой, и величайшей помехой на пути революции. “Часто говорят: рабочий класс стихийно влечется к социализму. Это совершенно справедливо, в том смысле, что социалистическая теория всех глубже и всех вернее определяет причины бедствий рабочего класса, а потому рабочие и усваивают ее так легко, если только эта теория сама не пасует перед стихийностью, если только она подчиняет себе стихийность… Рабочий класс стихийно влечется к социализму, но наиболее распространенная… буржуазная идеология тем не менее стихийно всего более навязывается рабочему”.

Эти идеи Ленина вводят нас в понимание противоположности и взаимопроникновения общественной психологии и идеологии, стихийности и сознательности, бессознательности и науки. Познание всей этой области бессознательных, стихийных, но и подчиненных той или иной идеологии области социально-психических явлений, как видим, было нужно Ленину еще в 1901 г. для ответа на вопрос “что делать?”. Так оставалось и на протяжении всей его дальнейшей деятельности.

Психологический аспект взаимоотношений авангарда и масс.

Изучая совокупность замечаний Ленина по социальной психологии, мы видим, что все эти наблюдения в конечном счете подчинены одной задаче — правильно учесть условия революционной деятельности партии, верно оценить социально-психологическую почву, на которую падают лозунги партии, а тем самым эффективность ее деятельности. Ленин зорко фиксирует среди разных слоев пролетариата и крестьянства, в зависимости от общей политической обстановки, то прилив революционной энергии, то ее временное понижение, подчас, как он пишет, уныние и апатию. Перед его глазами весь диапазон: после революционного подъема 1905 — 1907 гг. — “момент громадного понижения энергии масс”; в других исторических условиях, в условиях военных трудностей 1918 г. — предвидение победы, “если создастся тот перелом в народном настроении, который зреет, для которого, может быть, понадобится много времени, но он наступит, когда широкие массы скажут не то, что они говорят теперь”. Соответственно партия видоизменяла многообразные методы своей работы в массах.

Это — один из аспектов учения Ленина о взаимоотношениях партии с массами и классами. Здесь мы касаемся только этого психологического аспекта, хотя он тесно связан с другими.

Отношения организованного авангарда с остальной массой — пример диалектики ленинизма.

Прежде всего Ленин неустанно подчеркивает, что самый лучший, самый революционный авангард, самая закаленная рабочая партия — это только малая часть огромного народного моря. Она — бессильна, если оно не волнуется. “…Самые лучшие авангарды выражают сознание, волю, страсть, фантазию десятков тысяч, а революцию осуществляют, в моменты особого подъема и напряжения всех человеческих способностей, сознание, воля, страсть, фантазия десятков миллионов, подхлестываемых самой острой борьбой классов”.

В моменты крутого революционного подъема Ленин не боялся подчеркивать отставание партии от стихийных сдвигов революционной психологии масс. “Девятое января 1905 года обнаружило весь гигантский запас революционной энергии пролетариата и всю недостаточность организации социал-демократов”. Из стремительного расширения объема масс пролетариев и крестьян, пробудившихся к политической и революционной жизни после январских событий 1905 г., Ленин незамедлительно делал практический вывод: “Говоря, без метафор: надо сильно расширить состав всевозможных партийных и примыкающих к партии организаций, чтобы хоть сколько-нибудь идти в ногу с возросшим во сто раз потоком народной революционной энергии”. В одном из писем того времени Ленин отмечал, что при таком гигантском движении “ни единому ЦК в мире нелегальной партии не удовлетворить и 1/1000 доли запросов” и что, хотя лично он был бы за оттяжку восстания до весны, “но ведь нас все равно не спрашивают”. Необходим съезд для подготовки восстания “на основании опыта практиков и настроения рабочей массы”. Ленин снова и снова подчеркивает, что партия не поспевает за развитием активности масс. “Жизнь показала, что дело идет не о восстании “одичалых масс”, а о восстании сознательной массы, способной к организованной борьбе… Надо выяснить, каково настроение пролетариата, сознают ли рабочие себя способными бороться и руководить борьбой”. Проходит еще немного времени, и московские события, по словам Ленина, снова показали, “что мы все еще склонны недооценивать революционную активность масс”. Такую же высокую оценку самодеятельности рабочего класса Ленин дает и в последующие периоды истории. Например, в 1919 г., говоря, что Советская власть держится в деревне благодаря искренней поддержке большинства трудящихся, он продолжает: “Эту поддержку мы получили потому, что городские рабочие тысячами путей, о которых мы и не подозреваем, пришли в связь с деревенской беднотой” [разрядка моя. — Б. П.].

Но это лишь один полюс диалектики. Начать с того, что работу партии Ленин ориентировал не только на время взрыва, но и на время затишья, когда от партии требуется политическая агитация для пробуждения широких масс. Главное же: авангард потому и авангард, что он способен увлечь и зажечь массу. “А в критические минуты жизни народов бывало не раз, что даже немногочисленные передовые отряды передовых классов увлекали за собой всех, зажигали огнем революционного энтузиазма массы, совершали величайшие исторические подвиги”. Эта роль авангарда выполнялась в истории не просто пропагандой передовой теории, но именно распространением своего энтузиазма, именно зажиганием пожара революционного настроения. Ленин писал: “Все великие политические перевороты решались энтузиазмом передовых отрядов, за которыми стихийно, полусознательно шла масса”.

Когда в 1905 г. партия призвала сосредоточиться на внепарламентских средствах борьбы, это было призывом людей, пишет Ленин, “на деле стоявших впереди толпы, впереди миллионов борцов из рабочих и крестьян. Поддержав этот призыв, миллионы показали, что лозунг был объективно-верен, выражал не только „убеждения" горстки революционеров, а действительное положение, настроение и инициативу масс”. Масса инстинктивно чувствует нашу правоту, писал Ленин в 1916 г.  Иначе говоря, лозунги партии падают на адекватную социально-психологическую почву и отвечают объективным интересам масс. В этом состояла сила большевистской партии. В 1917 г. Ленин подчеркивал: “Именно мы и только мы „учитываем" и перемену настроения в массах, и нечто еще гораздо более важное и глубокое, чем настроение и его перемена: основные интересы масс…” Большевики, продолжал Ленин, отворачиваются от шовинизма, чтобы выражать интересы масс и звать их на революцию, “их перемену настроения использовать не для беспринципного подлаживания под данное настроение, а для принципиальной борьбы за полный разрыв с социал-шовинизмом”.

Как видим, Ленин — противник слепого следования партии за массовой психологией. Он прямо заявляет это. “Конечно, не всем указаниям массы мы подчиняемся, ибо масса поддается иногда — особенно в годы исключительной усталости, переутомления чрезмерными тяготами и мучениями — поддается настроениям нисколько не передовым”.

Вот какова — в плане психологии — эта диалектика взаимоотношений массы и авангарда, или, как говорил Ленин в “Что делать?”, толпы и профессиональных революционеров. Партия всегда должна быть с массой, “непременно идти туда, куда идет масса, и стараться на каждом шагу толкать ее сознание в направлении социализма…”. Руководящую роль партия завоевывает и тем, что она всегда остается с массами, и тем, что она своей энергией воодушевляет и направляет их. Но прежде всего историю творит трудящаяся масса. В 1905 г. Ленин писал, что рабочий класс инстинктивно рвется к открытому революционному выступлению, а мы, партия, должны правильно поставить задачи этого выступления, т.е. руководить пролетариатом, а не только тащиться в хвосте событий. О том же писал Ленин в начале 1917 г.: единственной действительной силой, вынуждающей перемены, является лишь революционная энергия масс, и именно она ведет к пропаганде, агитации и организации масс со стороны партий, идущих во главе, а не в хвосте революции. “Социализм не создается по указам сверху. Его духу чужд казенно-бюрократический автоматизм; социализм живой, творческий, есть создание самих народных масс”.

Вспомним, как ставил вопрос Ленин в июльские дни 1917 г. о долге партии по отношению к настроению масс. Налицо “все большее нарастание недовольства, нетерпения и возмущения масс… Безусловным долгом пролетарской партии было оставаться с массами, стараясь придать наиболее мирный и организованный характер их справедливым выступлениям…”.

Вспомним, как смело повернулся Ленин лицом к крестьянским чаяниям об уравнительном разделе земли после того, как Октябрьская революция передала ключевые экономические и политические позиции в руки пролетариата: “Жизнь — лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца, а мы с другого конца будем разрешать этот вопрос. Жизнь заставит нас сблизиться в общем потоке революционного творчества, в выработке новых государственных форм. Мы должны следовать за жизнью, мы должны предоставить полную свободу творчества народным массам”.

Вспомним, наконец, как аргументировал Ленин необходимость политической передышки в 1918 г.: большевики народ убедили, отвоевали от богатых влияние на него, но разруха, голод, наследие войны — “все это неизбежно породило крайнее утомление и даже истощение сил широкой массы трудящихся. Она настоятельно требует — и не может не требовать — известного отдыха”.

Итак, партию Ленин расценивал не саму по себе, а по ее позиции в отношении творца и решающей силы истории — народной трудящейся массы. Это — единственная мерка, которой ее меряют и политическая практика и история. “…Всякая фальшь в позиции какой-нибудь партии приводит эту партию немедленно к месту по ее заслугам”. Исходя из этого понимания взаимоотношений партии и масс, Ленин уделял немало внимания не только психологии масс, но и психологии членов партии. Подчас он сурово критиковал последнюю. Характерно письмо к Луначарскому в 1905 г.: “Плохое настроение у нашей публики в Женеве. Я удивляюсь часто, как немногого нужно, чтобы люди, не вполне самостоятельные и непривычные к самостоятельной политической работе, падали духом и кисли…. Искровцы подвижны и суетливы, беззастенчивы по-торгашески, искушенные долгим опытом демагогии, — а у наших преобладает какая-то „добросовестная глупость" или „глупая добросовестность". Не умеют бороться сами, неловки, неподвижны, неуклюжи, робки… Милые ребята, по ни к дьяволу негодные политики. Нет у них цепкости, нет духа борьбы, ловкости, быстроты”.

Критикуя далее и Центральный Комитет за эти психологические недостатки, Ленин заканчивает тем, что они имеют прямое значение для политики: в политической борьбе остановка есть смерть.

В письмах того же времени Ленин настаивает на решительном пресечении среди заграничных членов партии малейших поползновений к дрязге и пересудам. В послереволюционные годы критическая требовательность Ленина к психологическому и культурному облику членов партии еще более возрастает. В 1922 г. он пишет: “Экономической силы в руках пролетарского государства России совершенно достаточно для того, чтобы обеспечить переход к коммунизму. Чего же не хватает? Ясное дело, чего не хватает: не хватает культурности тому слою коммунистов, который управляет”.

В то же время Ленин находил сильные, впечатляющие слова об идейном и психологическом престиже партии и ее представителей в массах. В 1907 г. он писал, что после раскола с меньшевиками “надо было возбудить в массе ненависть, отвращение, презрение к этим людям, которые перестали быть членами единой партии…” Эти слова косвенно хорошо иллюстрируют всю важность, которую придавал Ленин обратным чувствам масс по отношению к большевикам. Агитация и пропаганда последних всегда была “апелляцией к чувствам масс”, как выразился Ленин по поводу манифеста III, Коммунистического Интернационала. Этим не в меньшей мере, чем своей объективностью и научной обоснованностью, были сильны все призывы и лозунги партии. Превратить Советы в орган восстания, в орган революционной власти! “Вне этой задачи Советы пустая игрушка, неминуемо приводящая к апатии, равнодушию, разочарованию масс, коим вполне законно опротивели повторения без конца резолюций и протестов”.

Партия сильна и доходчивостью агитации и силой примера. “От нас, — пишет Ленин, — ждут пропаганды примером: беспартийной массе надо показать пример”. В тех губерниях, где в 1918 г. царил голод, Ленин требовал развернуть массовую агитацию как среди рабочих, так и среди голодных крестьян, в частности, поднимая в поход на жнитво в урожайный Елецкий уезд.

Еще один пример огромного значения, которое всегда, везде, постоянно придавал Ленин психологии и общественно-психологическим задачам партийной работы. Вот он рассказывает аудитории на митинге в 1919 г. о победах Красной Армии на Дону. Они стали возможны, по его мнению, исключительно благодаря усилению партийной и культурно-просветительной деятельности в рядах Красной Армии: “Это вызвало психологический сдвиг, и в итоге наша Красная Армия завоевала для нас Дон”. Учитывать психологический сдвиг, вызывать психологический сдвиг — такова, под углом зрения социальной психологии, двуединая задача партии в руководстве массой, в осуществлении задач революции, в строительстве социализма.

Суммация революционных настроений.

До победы Октябрьской социалистической революции ленинский интерес к социально-психологическим процессам и явлениям имел существенно иную направленность, чем после победы. До победы действенная задача ленинской социальной психологии состояла отнюдь не во всестороннем коммунистическом воспитании масс. Такую установку он называл обманом рабочих со стороны партий и вождей II Интернационала. Пока общественно-экономические условия остаются капиталистическими, пока трудящиеся находятся под гнетом буржуазии, принимающим подчас утонченные формы, обманом является допущение мысли, будто большинство эксплуатируемых способно выработать в себе твердость социалистических убеждений и характера. На самом деле, говорил Ленин, только после того, как будет свергнута эксплуатация, “только после этого и в самом ходе острой классовой борьбы осуществимо просвещение, воспитание, организация самых широких трудящихся и эксплуатируемых масс вокруг пролетариата, под его влиянием и руководством, избавление их от эгоизма, раздробленности, пороков, слабости, порождаемых частной собственностью, превращение их в свободный союз свободных работников”.

До победы социалистической революции все наблюдения и мысли Ленина в области общественной психологии подчинены одной решающей цели. В условиях самодержавно-капиталистического строя надо было думать о концентрации, слиянии в один поток и тем самым подъеме революционных настроений, о преодолении настроений, тормозивших революцию. “У предыдущего поколения, — говорил Ленин в 1920 г., — задача сводилась к свержению буржуазии… развитие в массах ненависти к ней, развитие классового сознания, уменья сплотить свои силы”.

Это был отнюдь не прямолинейный процесс. С одной стороны, как показал опыт революции 1905 г., “долгое и безраздельное господство самодержавия накопило невиданное, пожалуй, в истории количество революционной энергии в народе…”. Но, с другой стороны, ведь этот народ составлял часть капиталистического общества и поэтому “не лишен недостатков и слабостей капиталистического общества. Он борется за социализм, и вместе с тем борется против своих собственных недостатков”. Все же иногда они одолевают его. Так, с начала первой мировой войны “буржуазия повсюду победила, на время, пролетариат, захлестнула его мутным потоком национализма и шовинизма”. Но все же основная тенденция в конечном счете прокладывала себе дорогу.

Суть этой основной тенденции — все более полное психологическое ощущение и все более ясное сознание деления существующего общества на два антагонистических лагеря, на “мы” и “они”. Об этом очень сильно написал Ленин. “А представитель угнетенного класса, хотя из хорошо оплачиваемых и вполне интеллигентных рабочих, берет прямо быка за рога, с той удивительной простотой и прямотой, с той твердой решительностью, с той поразительной ясностью взгляда, до которой нашему брату интеллигенту, как до звезды небесной, далеко. Весь мир делится на два лагеря: „мы", трудящиеся, и „они", эксплуататоры… „Какая мучительная вещь, эта „исключительно сложная обстановка" революции" — так думает и чувствует буржуазный интеллигент. „Мы „их" нажали, „они" не смеют охальничать, как прежде. Нажмем еще — сбросим совсем" — так думает и чувствует рабочий”.

Ниже мы еще вернемся к широчайшему теоретическому значению для социальной психологии как науки этого бегло сформулированного тут Лениным принципа “мы и они”.

Сейчас он нам существен как конкретный показатель полной, кульминационной зрелости революционного духа пролетариата. Сложилось это ощущение деления мира на “мы и они” — и решительный бой неизбежен. “Решимость рабочего класса, — пишет Ленин, — его непреклонность осуществить свой лозунг — „мы скорее погибнем, чем сдадимся" — является не только историческим фактором, но и фактором решающим, побеждающим”. Этот фактор толкает пролетариат к вооруженному бою и к военной победе… “Эксплуатируемый класс, не стремящийся к тому, чтобы иметь оружие, уметь им владеть и знать военное дело, был бы лакейским классом”.

Хотя, по Ленину, лишь после социалистической революции становится возможной задача полного освобождения духа масс от капиталистического наследства, все же сама революционная борьба, сама революция служит уже могучим воспитателем масс.

“Действительное воспитание масс никогда не может быть отделено… от революционной борьбы самой массы. Только борьба воспитывает эксплуатируемый класс, только борьба открывает ему меру его сил, расширяет его кругозор, поднимает его способности, проясняет его ум, выковывает его волю”. Революционная война, втягивающая и заинтересовывающая угнетенные массы, говорит Ленин, вызывает энергию и способность творить чудеса. И это относится не только к передовому революционному классу, пролетариату, но и к крестьянам. Революция 1905-1907 гг., по словам Ленина, “впервые создала в России из толпы мужиков, придавленных проклятой памяти крепостным рабством, народ, начинающий понимать свои права, начинающий чувствовать свою силу”.

Но пока нет налицо этого обратного воздействия самой революции на психологию масс в условиях дореволюционных, “мирных”, все социально-психологические наблюдения Ленина подчинены единственной задаче: как можно полнее учесть и соединить потенциальные силы в обществе, которые могли бы прямо или косвенно способствовать наступлению и победе революции. Задача состояла в том, чтобы неустанно сливать вместе все ручейки, все разрозненные струйки, все отдельные капли протеста в обществе. Разумеется, для этого прежде всего надо было учесть объективную конечную общность интересов, но ближайшим образом речь шла о субъективной, психологической стороне. Ленин сформулировал установку в таких словах: “…собирать, если можно так выразиться, и концентрировать все те капли и струйки народного возбуждения, которые высачиваются русской жизнью в количестве неизмеримо большем, чем все мы себе представляем и думаем, но которые надо именно соединить в один гигантский поток”. Ленинская наука революции требовала этого выискивания научным прожектором любых признаков подъема, любых, даже самых незначительных тенденций, которые могли бы быть объединены и суммированы в революционном лагере. Еще в 1901 г. Ленин писал: общественное возбуждение растет в России во всем народе, и долг социал-демократов научить передовую рабочую интеллигенцию “пользоваться вспыхивающими то здесь, то там огоньками общественного протеста”.

На первом месте стояла задача суммации отдельных проявлений недовольства и протеста в рядах рабочего класса. Ленин с величайшей зоркостью описал некоторые психологические закономерности заразительного действия выступлений отдельных групп рабочих на других. “…Рабочие соседних фабрик всегда испытывают подъем духа, когда видят, что их товарищи начали борьбу… Часто стоит только забастовать одной фабрике, — и немедленно начинается ряд стачек на целой массе фабрик. Так велико нравственное влияние стачек, так заразительно действует на рабочих вид их товарищей, которые хоть на время становятся из рабов равноправными людьми с богачами!” Но заражение — это не только распространение данного настроения и действий вширь, но тем самым и переход его на новый уровень. “В начале движения, — писал Ленин, — нередко экономическая стачка обладает свойством будить и шевелить отсталых, обобщать движение, поднимать его на высшую ступень”. Ленин замечательно описал в 1905 г. один пример такого одновременного количественного и качественного сдвига: “Стачку наборщиков в Москве начали, как сообщают нам, несознательные рабочие. Но движение сразу ускользает из их рук, становится широким профессиональным движением. Присоединяются рабочие иных профессий. Неизбежное выступление рабочих на улицу, хотя бы для оповещения неосведомленных еще о стачке товарищей, превращается в политическую демонстрацию с революционными песнями и речами. Долго сдерживавшееся озлобление против гнусной комедии „народных" выборов в Государственную думу прорывается наружу”.

Замечательно наблюдение Ленина о воздействии забастовочного движения рабочих на симпатии и чувства крестьян: “Только волны массовой стачки… пробудили широкие массы крестьянства от летаргического сна. Слово “забастовщик” приобрело у крестьян совершенно, новое значение: оно обозначало что-то вроде бунтовщика, революционера, что раньше выражалось словом “студент”. Но поскольку “студент” принадлежал к среднему сословию, к “ученым”, к “господам”, он был чужд народу. Наоборот, “забастовщик” сам из народа, сам принадлежал к числу, эксплуатируемых…” В этом наблюдении ясно прочерчивается лишний раз, как формируется в народной психологии противопоставление “мы и они”. Через множество маленьких мостиков, вроде предпочтения слова “забастовщик” слову “студент”, перебрасывается психологическое ощущение общности крестьян и рабочих и их общей чуждости господам, хотя социально-экономические корни революционного настроения у крестьян и рабочих были существенно различны.

Ленин говорит о летаргическом сне крестьян лишь в смысле политическом, в смысле чуждости их пролетарскому движению. Крестьяне подошли к 1905 г. со своей собственной слепой революционностью. “Крестьянину нужна земля, и его революционное чувство, его инстинктивный, первобытный демократизм не может выразиться иначе, как в наложении руки на помещичью землю”.

Ленин связывал эту черту психологии с особенностями экономики — в России больше, чем где-либо, остатков крепостничества в аграрном строе, отсюда больше примитивной непосредственной революционности в крестьянстве и в тесно связанном с ним рабочем классе, но в этой революционности, разъясняет Ленин, несомненно меньше пролетарской сознательности, чем общего для тех и других “протеста”.

Меньшевики, как и экономисты, на словах отнюдь не сбрасывали со счетов общественную психологию. Но для них, скажем, психологические различия между рабочими и крестьянами служили всего лишь демонстрацией априорного догматического тезиса о невозможности последовательного союза между рабочим классом и крестьянством в революции. Они проводили каменную стену между пролетариатом и крестьянством и поэтому ни в каком едином кадре не могли охватить революционным взглядом настроения и тех и других.

Ленин смело сломал эти догматы, доказал их несоответствие марксизму. Он видел с абсолютной очевидностью, что революция в России, как и во множестве других стран, может победить только на путях объединения всех массовых сил протеста и недовольства, имеющихся в обществе, что разъединение их в угоду кабинетным догматам есть предательство революции. А действительное объединение революционных усилий пролетариата и крестьянства требовало познания и общего, и различного в их общественной психологии; и тем самым — возможностей психологического воздействия рабочих на крестьянскую массу. Со всей суровостью и реалистичностью Ленин описывал слабости и пороки крестьянской психологии. “…Крестьян уговорили, как уговаривают малых детей… Как обманули крестьян? Накормив их обещаниями”. Мы видели выше, например в связи с характеристикой Лениным крестьянского мировоззрения Льва Толстого, как описывал Ленин нереволюционную, реакционную сторону крестьянской психологии. Но даже когда он говорит о революционной стороне, он не устает напоминать о ее низшем уровне сравнительно с пролетарской. “Но, разумеется, — пишет он, — сплоченность, организованность, сознательность крестьян гораздо ниже, чем у рабочих. В этой области остается еще мало початый угол серьезной и благодарной работы политического воспитания”. Последние слова показывают, что Ленин не считал дело безнадежным. Но прежде всего — масса крестьянства в силу своего экономического положения, в том числе и крестьянская беднота, “во всех странах оказывалась менее устойчивой в борьбе за свободу и за социализм, чем рабочие”.

Однако эти наблюдения подчинены у Ленина единой задаче: найти все то, включая все те психологические черты, что может служить не разъединению, а союзу и сплочению рабочих и крестьян в общем революционном действии. Вот, например, совершенно удивительный штрих, обрадовавший Ленина в тот момент, когда у советской пролетарской власти несколько разладилось взаимопонимание с крестьянством (1921 г.): крестьянин, пишет он, не сочувствующий в ряде вопросов политике Советской власти, “был обижен, что со стороны деревенской бедноты про него говорят „буржуй…" позорное слово… это слово означает все: на нем основана наша пропаганда, агитация, государственное воздействие рабочего класса”. И этот факт служит в глазах Ленина одним из множества показателей того, что поддержка основных крестьянских масс, кроме кулачества и спекулянтов, обеспечена рабочему классу. Штрих, казалось бы, чисто психологический, но он рисует определенный этап формирования некоего “мы”, в котором крестьяне вместе с рабочими противопоставляют себя “им” — буржуям.

Итак, далеко не только в момент революций или революционных ситуаций, нет, и в годы зачаточных форм революционной борьбы или даже в годы глубокой реакции и упадка мысль Ленина всегда и неизменно искала и выделяла черточки, семена революционных возможностей народных масс, их стихийные и бессознательные настроения недовольства и протеста, для того, чтобы складывать все это и тем самым — умножать.

Если он интересуется обратными психологическими явлениями — традицией, рутиной, веками накопленными народом привычками, — то это всегда под углом зрения возможностей преодоления этих тормозов и помех на пути революции.

“Сила привычки миллионов и десятков миллионов — самая страшная сила”, — писал Ленин. Преодоление привычек — тягчайшая задача, не только до революции, но даже и после ее успеха. Борьба с теми привычками, говорил Ленин, которые впитывались столетиями и тысячелетиями, в частности каждым мелким хозяином, это дело, которое и при условии полного свержения эксплуататорских классов потребует долгих лет настойчивой организованной работы. Что же говорить о грузе привычек в глухую предреволюционную пору! По поводу нарушения конституции Финляндии царским правительством в 1901 г. Ленин замечал: “Мы все еще до такой степени рабы, что нами пользуются для обращения в рабство других племен”.

Но этим психологическим чертам и свойствам народа — привычкам, покорности — Ленин уделяет неизмеримо меньше внимания, чем суммированию настроений недовольства и борьбы, хотя бы даже малыми крупицами.

Дух протеста прорывает дух привычки и рабства. Об Обуховской обороне 1901 г. Ленин писал: да, нас радуют эти столкновения, “потому что своим сопротивлением рабочий класс доказывает, что он не мирится со своим положением, не хочет оставаться рабом, не подчиняется молча насилию и произволу”; рабочий класс, продолжает Ленин, предпочитает лучше умереть в борьбе, чем умирать медленной смертью забитой клячи. “Зато камни летели „градом", причем рабочие проявляли не только упорство сопротивления, но и находчивость, умение сразу приспособиться к условиям и выбрать лучшую форму борьбы”.

Народ еще вроде спит, но спит так чутко, что мелкие, случайные поводы легко заставляют его вскочить на ноги в крайнем возбуждении. Эту двойственность Ленин описывал, рассказывая о кануне революции 1905 г. “Но широкие массы были еще слишком наивны, слишком мирно, слишком благодушно, слишком по-христиански настроены. Они вспыхивали довольно легко, любой случай несправедливости, слишком грубое обращение офицеров, плохое питание и т.п. могло вызвать возмущение”. Эту же черту психологии масс, можно сказать вспыльчивость, Ленин отмечал и по непосредственным впечатлениям в 1905 г. “Потешные выборы никогда не возбудят масс, — писал он, — Но стачка, или демонстрация, или военный бунт, или студенческая серьезная вспышка, или голод, или мобилизация, или конфликт в Государственной думе и т.д., и т.д., и т.д. могут постоянно, ежечасно действительно возбудить массы”.

Все это — крупицы, из которых сложится в свое время широкое, соединенное выступление против монархии и существующего строя всех сил протеста, накапливающихся в обществе. “Рост массовых стачек, привлечение к борьбе других классов, состояние организаций, настроение масс, — все это само собой укажет момент, когда все силы должны будут соединиться…”.

Несмотря на живучесть наивной веры в царя, несмотря на примитивность общественных воззрений, Ленин подчеркивает главенствующее значение “пробивающегося революционного инстинкта пролетариата”, его “протеста”, его “энергии”, которые прорываются и сквозь внешние полицейские преграды, и сквозь внутренние преграды в виде неразвитости и отсталости идей некоторых вожаков.

Подобный же прорыв духовных привычек и традиций Ленин описывал в связи с опытом масс в первой мировой империалистической войне. По его словам, миллионы одураченных ныне шовинизмом полупролетариев и мелких буржуа ужасы войны будут не только запугивать и забивать, но и просвещать, учить, будить, организовывать, закалять и подготовлять к войне против буржуазии и “своей” страны и “чужих” стран. В 1917 г. Ленин говорит об этом еще определенней: “…русский народ, умевший безропотно проливать свою кровь, не зная зачем и во имя каких целей исполнявший волю душившего его правительства, без всякого сомнения с удесятеренной энергией, с удесятеренным героизмом” воевал бы за интересы социализма.

В заключение надо остановиться на двух моментах.

На чем же основывается уверенность Ленина в том, что настроения протеста и недовольства, что энергия сопротивления действительно неуклонно будут суммироваться? Прежде всего на том, что пролетариату объективно принадлежит роль освободителя не только себя, но всех трудящихся, всего общества от эксплуатации и антагонизма. Далее, на том, что этот авторитет рабочего класса в свою очередь опирается на авторитет мирового революционного опыта и движения. Рабочему классу, писал Ленин, нужны авторитеты. “Авторитет всемирной борьбы пролетариата нужен пролетариям каждой страны. Авторитет теоретиков всемирной социал-демократии нужен нам для уяснения программы и тактики нашей партии. Но этот авторитет не имеет, конечно, ничего общего с казенными авторитетами буржуазной науки и полицейской политики”.

Наконец, отметим, что перед глазами Ленина не только психология низов, но и психология верхов. Если на одном общественном полюсе происходило суммирование всех; капель и струек протеста и негодования, это значит, что на другом полюсе развивалось противоположное и противонаправленное настроение. Приведем лишь один образчик характеристики его Лениным. “Надо вообще сказать, что наши реакционеры, — а в том числе, конечно, и вся высшая бюрократия, — проявляют хорошее политическое чутье. Они так искушены по части всяческого опыта в борьбе с оппозицией, с народными „бунтами", с сектантами, с восстаниями, с революционерами, что держат себя постоянно „начеку" и гораздо лучше всяких наивных простаков и „честных кляч" понимают непримиримость самодержавия с какой бы то ни было самостоятельностью, честностью, независимостью убеждений, гордостью настоящего знания. Прекрасно впитав в себя тот дух низкопоклонства и бумажного отношения к делу, который царит во всей иерархии российского чиновничества, они подозрительно относятся ко всем, кто не похож на гоголевского Акакия Акакиевича или, употребляя более современное сравнение, на человека в футляре”.

От первой русской революции ко второй.

Если расположить во времени наблюдения и высказывания Ленина, относящиеся к области социальной психологии, то окажется, что они количественно явно сгущаются к двум хронологическим центрам: ко времени революции 1905-1907 гг. и к 1917-1922 гг. Два раза мысль Ленина особенно плотно и близко приникала к самым субъективным, самым интимным сторонам жизни классов и масс. Мы уже убедились, что, не будучи психологом-профессионалом, Ленин был психологом как политик, как революционер. И естественно, что именно тогда, когда революционная задача начинала воплощаться в жизнь, эта психологическая зоркость возрастала и обострялась во много раз.

Но дело не только в возрастании интереса Ленина к психологическим вопросам революции, дело и в том, что, по его убеждению, проверенному жизнью, революции представляют собой моменты в высшей степени напряженных изменений и переломов в психике людей, огромных масс людей, целых народов. Истинный революционер обязан в эти моменты быть психологом более, чем когда-либо. “Всякая революция, — объяснял Ленин, — означает крутой перелом в жизни громадных масс народа… И как всякий перелом в жизни любого человека многому его учит, заставляет его многое пережить и перечувствовать, так и революция дает всему народу в короткое время самые содержательные и ценные уроки. За время революции миллионы и десятки миллионов людей учатся в каждую неделю большему, чем в год обычной, сонной жизни”. Это написано в 1917 г., но и в разгар революции 1905 г. Ленин ощущал и писал то же самое. “В истории революций всплывают наружу десятилетиями и веками зреющие противоречия. Жизнь становится необыкновенно богата. На политическую сцену активным борцом выступает масса, всегда стоящая в тени и часто поэтому игнорируемая или даже презираемая поверхностными наблюдателями. Эта масса учится на практике, у всех перед глазами делая пробные шаги, ощупывая путь, намечая задачи, проверяя себя и теории всех своих идеологов. Эта масса делает героические усилия подняться на высоту навязанных ей историей гигантских мировых задач, и, как бы велики ни были отдельные поражения, как бы ни ошеломляли нас потоки крови и тысячи жертв, — ничто и никогда не сравнится, по своему значению, с этим непосредственным воспитанием масс и классов в ходе самой революционной борьбы”. И еще один отрывок из доклада, сделанного в 1917 г. о революции 1905 г. История ее показывает, насколько великой может быть дремлющая энергия пролетариата: “…В революционную эпоху … пролетариат может развить энергию борьбы во сто раз большую, чем в обычное спокойное время. Это говорит о том, что человечество вплоть до 1905 года не знало еще, как велико, как грандиозно может быть и будет напряжение сил пролетариата…”.

Выше приведено уже немало высказываний Ленина по вопросам общественной психологии, относящихся к революции 1905 — 1907 гг. Они свидетельствуют о резком обострении в то время интереса Ленина к данной стороне общественной жизни.

Приведем в дополнение ленинские наблюдения 1905 г. о крушении веры в царя. Как только, по словам Ленина, революционная энергия и революционный инстинкт рабочего класса прорвались с неудержимой силой вопреки всяким полицейским уловкам и ухищрениям, так неудержимо должны были вымереть и остатки детской веры в царя. “Долгие поколения забитой, одичалой, заброшенной в медвежьих углах мужицкой жизни укрепляли эту веру. Каждый месяц жизни новой, городской, промышленной, грамотной России подкапывал и разрушал эту веру”. Поэтому последнее десятилетие рабочего движения не только выдвинуло несколько тысяч социал-демократов, которые вполне сознательно порвали с этой верой. “Оно воспитало десятки тысяч рабочих, у которых классовый инстинкт, окрепший в стачечной борьбе и в политической агитации, подорвал все основы такой веры”. Отсюда — разный прогноз, разные политические перспективы. “Массы рабочих и крестьян, сохранившие еще остаток веры в царя, не могли идти на восстание, — сказали мы. После девятого января мы вправе сказать: теперь они могут идти и пойдут на восстание”.

В 1905 г. Ленин писал: “И не только барометр показывает бурю, но все и вся сорвано уже с места гигантским вихрем солидарного пролетарского натиска” И какие же гигантские изменения совершились за этот недолгий период бури, сколько изжито иллюзий, сколько совершенно новых возникло свойств и черт психики “Озлобилась и ожесточилась буржуазия и помещики. Устал обыватель. Размяк и раскис российский интеллигент. Подняла голову партия либеральных говорунов и либеральных предателей, кадетов, спекулируя на усталости от революции… А внизу, в глубокой толще пролетарских масс в масс разоренного, голодного крестьянства, революция шла вперед, неслышно и незаметно подкапывая устои, будя самых сонных громом гражданской войны…”.

И вот наступила победа контрреволюции, пришли годы реакции. Как-то удивительно резко уменьшается число высказываний Ленина, относящихся к общественной психологии. В 1908 г. он впервые пишет подробно о мещанстве, об обывателях; “И теперь, в период разгула контрреволюционных репрессий, мещанство трусливо приспособляется к новым владыкам жизни, пристраивается к новым калифам на час, отрекается от старого, старается забыть его…”, Но он прекрасно знал, что это лишь на поверхности, а в недрах жизни общества никакая сила не может стереть тех духовных сдвигов, которые совершились за время революции. Они необратимы, они живут в глубинах миллионов людей и рано или поздно прорастут, как озимое семя. Ленин ссылался между прочим на такой же неискоренимый след, оставленный в духовной жизни миллионов людей Парижской Коммуной 1871 г. “Картина ее жизни и смерти, — писал он, — вид рабочего правительства, захватившего и державшего в своих руках в течение свыше двух месяцев столицу мира, зрелище геройской борьбы пролетариата и его страдания после поражения, — все это подняло дух миллионов рабочих, возбудило их надежды и привлекло их симпатии на сторону социализма. Гром парижских пушек разбудил спавшие глубоким сном самые отсталые слои пролетариата и всюду дал толчок к усилению революционно-социалистической пропаганды”. И вот точно так же декабрьские события 1905 г. оставили последействие, которого никакая реакция не могла вполне заглушить. Подвиг и героизм московских рабочих, писал Ленин, дал незабываемый образец всем трудящимся массам, “внес глубокое брожение, следы которого уже не замирали, вопреки всяческим преследованиям… После декабря это уже не тот народ. Он переродился”.

Исходя из этих посылок, Ленин уже в самом начале нового революционного подъема, даже во время его предутренней зари уже замечает смутные психологические симптомы, в первую очередь среди рабочих. Что-то маячит уже в 1910 г.: экономические и политические стачки то чередуются, то переплетаются и сплачивают рабочих. “Пролетариат начал. Демократическая молодежь продолжает. Русский народ просыпается к новой борьбе, идет навстречу новой революции. Первое же начало борьбы показало нам опять, что живы те силы, которые поколебали царскую власть в 1905 г….” Правда, для этого времени характерны особые психологические явления. Так, в эпоху отсутствия выступлений массы предъявили повышенные запросы к общетеоретическому знанию.

Вместе с развитием нового революционного подъема мы снова находимся перед лицом повышенного внимания Ленина к психологическим процессам в разных прослойках рабочего класса, в разных прослойках крестьянства и среди других общественных групп. Этот подъем, неуклонно нарастая, вел в конце концов к Октябрьской революции.

Ленин отмечал любые крупицы, казалось бы мелочи. “…Наблюдается стихийное стремление к оборам в пользу голодающих и иной помощи…”, — отмечает он в 1912 г., добавляя, что это стремление должно быть поддержано всеми социал-демократами и направлено в духе классовой борьбы. Рабочие стачки 1910 — 1911 гг., начало демонстраций и митингов, студенческие забастовки — все это Ленин в уме суммировал как признаки “нарастающего революционного настроения”. В 1912 г. он уже видит это настроение как слияние множества ручьев в одном потоке. “С разных сторон идут указания на то, что усталость, оцепенение, порожденные торжеством контрреволюции, проходят, что потянуло опять к революции”: стачки, демонстрации, митинги — “все это есть проявления нарастающего революционного настроения масс против режима 3-го июня…” “…Везде есть горючий материал, — везде накопляется революционное настроение в массах, даже у тех рабочих и крестьян, которые задавлены муштрой казармы”. “…Эта страна вся приходит в брожение. Самые отсталые слои и рабочих и крестьян приходят в прямое и косвенное соприкосновение с забастовщиками. На сцене появляются сразу сотни тысяч революционных агитаторов, влияние которых бесконечно усиливается тем, что они неразрывно связаны с низами, с массой, остаются в их рядах, борются за самые насущные нужды всякой рабочей семьи, соединяют с этой непосредственной борьбой за насущные экономические нужды протест политический и борьбу с монархией. Ибо контрреволюция внесла в миллионы и десятки миллионов острую ненависть к монархии, зачатки понимания ее роли, а теперь лозунг передовых столичных рабочих — да здравствует демократическая республика! — тысячами каналов идет да идет, вслед за каждой стачкой. в отсталые слои, в глухую провинцию, в, .народ", „во глубину России"”.

Ленин предвидит грядущую вторую революцию, которая уже в 1913 г. обнаруживает потенциальный гораздо больший запас революционной энергии пролетариата, чем первая. Оживление идет не сверху вниз, хотя и выросли сознательность, опытность и решительность передового класса и его авангарда. “А у нас такой подъем идет стихийно, идет потому, что десятки миллионов полупролетарского и крестьянского населения передают, если можно так выразиться, своему авангарду настроение сосредоточенного возмущения, которое бьет ключом, льется через край”. 1913 год: стачка-демонстрация, развертывающееся на улицах столицы красное знамя, революционные речи и лозунги, несущиеся в толпу, — такую стачку, замечает Ленин, нельзя вызвать искусственно, но ее нельзя и остановить, когда она охватывает сотни и сотни тысяч. Но и сама по себе такая стачка — лишь средство для возбуждения и притяжения чувств протеста, негодования всей огромной страны. “Надо, чтобы глухое озлобление и сдержанный ропот деревни вместе о возмущением казармы нашли себе в революционной стачке рабочих центр притяжения”.

Не будем останавливаться на тех смещениях, которые, по наблюдениям Ленина, внесла в психологию масс и в России и за рубежом мировая война 1914-1918 гг. Часть пролетариата была захлестнута буржуазным шовинизмом. Но в целом война не могла остановить революционного подъема.

И вот наступил 1917 год, когда революционный подъем так круто взметнулся вверх, что стал революционным кризисом. Снова палитра Ленина-психолога щедра, изобилует множеством красок. В том числе обращает внимание та большая роль, которую отводит Ленин переходу из одного в другой лагерь “широкой, неустойчивой, колеблющейся массы”, в общем более или менее сближаемой Лениным с крестьянством. Она колеблется то вправо, то влево, говорит Ленин. В лице солдатской массы она в первые месяцы 1917 г. “колебнулась прочь от капиталистов на сторону революционных рабочих. Это колебание или движение массы, способной по своей силе решить все, и создало кризис”.

Понятие “революционный кризис”, или “революционная ситуация”, представляет большую важность для изучения ленинского наследия в области социальной психологии.

Между двумя русскими революциями сложилась у Ленина такая важная часть его “науки революции”, как учение о революционной ситуации. Хотя по существу исходные мысли этого учения можно найти еще в статьях 1904-1905 гг., в основном оно изложено в 1913 г. в работах “Маевка революционного пролетариата” и “Распущенная Дума и растерянные либералы” и в полный рост развита в 1915 г. в работе “Крах II Интернационала”. Позже суть учения о революционной ситуации воспроизведена в работе “Детская болезнь „левизны" в коммунизме” (1920г.).

Учение о революционной ситуации нас здесь касается лишь одной стороной: как самый выпуклый пример той роли, которую отводил Ленин психологии, настроению, активности масс. Как известно, среди факторов, формирующих революционную ситуацию, Ленин отвел важнейшую роль переходу масс от пассивною состояния гнета к активному состоянию возмущения и восстания. В работах 1915 г. это составляет содержание второго и третьего признаков революционной ситуации: “2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в „мирную" эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими „верхами", к самостоятельному историческому выступлению”.

Сам кризис “верхов” интересен с точки зрения общественной психологии тем, что он создает трещину, “в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов”. В конспекте реферата “Первое мая и война” (1915 г.) Ленин лаконично резюмировал сущность революционной ситуации: “…(α) низы не хотят, верхи не могут (β) обострение бедствий (γ) экстраординарная активность”.

Как сказано, еще в сочинениях 1904 г. мы находим истоки будущего учения Ленина о революционной ситуации, например, в такой короткой формуле: партия пролетариата должна “поднять восстание в момент наибольшего правительственного отчаяния, в момент наибольшего народного возбуждения”. Здесь психологическая сторона выявлена очень выразительно. В 1905 г. Ленин писал, что лозунг восстания неуместен без наличия признаков явного кризиса, в том числе “пока не проявились определенно возбуждение и готовность масс к действию…”.

Много позже, уже имея разработанное учение о революционной ситуации, Ленин такими яркими штрихами изобразил эту сторону формирования революционной ситуации после январских событий 1905 г.: “…В течение нескольких месяцев картина совершенно изменилась. Сотни революционных социал-демократов „внезапно" выросли в тысячи, тысячи стали вождями от двух до трех миллионов пролетариев. Пролетарская борьба вызвала большое брожение, частью и революционное движение, в глубинах пятидесяти — стомиллионной крестьянской массы, крестьянское движение нашло отзвук в армии и повело к солдатским восстаниям, к вооруженным столкновениям одной части армии с другою. Таким образом колоссальная страна со 130 миллионами жителей вступила в революцию, таким образом дремлющая Россия превратилась в Россию революционного пролетариата и революционного народа”.

В 1915 г. Ленин анализирует складывание новой революционной ситуации и отмечает в ней такие общественно-психологические явления: “Глухое возмущение масс, смутное пожелание забитыми и темными слоями добренького („демократического") мира, начинающийся ропот в „низах" — все это налицо… Опыт войны, как и опыт всякого кризиса в истории, всякого великого бедствия и всякого перелома в жизни человека, отупляет и надламывает одних, но зато просвещает и закаляет других…”.

Наступает великий год всемирной истории — 1917 год. “Революционная ситуация в Европе налицо. Налицо величайшее недовольство, брожение и озлобление масс. На усиление этого потока должны направить все свои силы революционные социал-демократы”. В “Письме к товарищам” Ленин резюмирует то, что ему известно о настроении масс: “…что „все" передают его, как сосредоточенное и выжидательное …что „все" согласны насчет сильного недовольства у рабочих нерешительностью центров в вопросе о „последнем, решительном бое" …что „все" единодушно характеризуют настроение наиболее широких масс, как близкое к отчаянию…”. Ленин резюмирует эти настроения словами: “Довольно колебаний”.

Такова психологическая сторона политического процесса стремительного возрастания объема активной массы и силы ее активности, — “признак всякой настоящей революции: быстрое удесятерение или даже увеличение во сто раз количества способных на политическую борьбу представителей трудящейся и угнетенной массы, доселе апатичной…” “…Революция не заказывается; революция является, как следствие взрыва негодования народных масс”.

Новые психологические явления и задачи после Октября.

Пожалуй, более всего Ленин выступает перед нами как психолог в послеоктябрьские годы. Меняется вся принципиальная установка. До социалистической революции нечего было и думать о всестороннем преобразовании человека, самое большее — его перевоспитывала и в немалой мере преображала революционная борьба. После социалистической революции становится возможной задача устранения капиталистического наследия в психике трудящихся, хотя бы это и был очень трудный и длительный процесс.

За несколько дней до Октябрьского переворота Ленин вдруг бросает несколько слов, которых никогда, ни единого раза до этого мы у него не встречали: “Настроением масс руководиться невозможно, ибо оно изменчиво и не поддается учету; мы должны руководиться объективным анализом и оценкой революции. Массы дали доверие большевикам и требуют от них не слов, а дел…”. Да, накануне взятия власти Ленин видит уже то единственно важное настроение, перед которым все остальные несущественны и третьестепенны. Народ оказал доверие большевикам. Назавтра социалистическая революция. Тем самым послезавтра все психологические задачи становятся принципиально иными, в известной мере противоположными тем, какие стояли до социалистической революции. Конечно, очень не быстро произойдет, предвидит Ленин, этот сдвиг, связанный с “переходом от исторической спячки к новому историческому творчеству”; от энтузиазма, ограниченного революционными задачами, к энтузиазму созидательному, обращенному к новой жизни. Но во всяком случае новая глава ленинской социальной психологии отныне открывается.

Самое главное отныне — удержание завоеванной власти. Если до Октября стержень революционной психологии масс — свержение власти, то теперь — ее сохранение. Рабочие, крестьяне, красноармейцы, писал Ленин в 1920 г., “за эти три года в массе страдали сильнее, чем в первые годы капиталистического рабства. Они шли на голод, холод, на мучения, чтобы только удержать власть”. Уже в самом начале революции Ленин предсказывал, что героизм, энергия и самопожертвование масс будут неисчерпаемы в отстаивании революционной победы, в преодолении всех трудностей на пути Советской власти. Пользуясь его выражением более ранних лет, можно сказать, что теперь “мы” и “они” стали существенно иными: “мы” -это и сам революционный народ и его молодая, только что установленная власть. Вот что должно было гигантски умножить духовные силы этого “мы” и извлечь из недр новые огромные чувства. “Победа будет на стороне эксплуатируемых, — писал Ленин вскоре после Октября, — ибо за них жизнь, за них сила числа, сила массы, сила неисчерпаемых источников всего самоотверженного, идейного, честного, рвущегося вперед, просыпающегося к строительству нового, всего гигантского запаса энергии и талантов так называемого „простонародья", рабочих и крестьян. За ними победа”. Конечно, активизировались и силы контрреволюции. Но “как бы в отдельных кругах ни велико было возмущение и негодование, в глубине народной массы идет процесс созидания, накопления энергии, дисциплины, который даст нам твердость вынести все удары…”.

Отсюда, из борьбы за удержание дела революции, ее победы, начинается и развертывается процесс психологического рождения нового человека. На первом месте — “чудеса храбрости и выносливости” вооруженных рабочих и крестьян на фронтах гражданской войны, героизм, героизм и еще .раз героизм трудящихся в тылу. А следом — переворот в глубинах сознания. В 1919 г. в бессмертной статье “Великий почин” Ленин пишет: “Это — начало переворота, более трудного, более существенного, более коренного, более решающего, чем свержение буржуазии, ибо это — победа над собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эгоизмом, над этими привычками, которые проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину”. Только после свержения буржуазии может “вся совокупность трудящихся и эксплуатируемых… развернуть впервые в истории всю инициативу и всю энергию десятков миллионов задавленных капитализмом людей”.

Чтобы удержать завоеванную власть, надо было осуществить некоторые самые первоочередные задачи, в том числе победить разруху и голод и наладить производство внутри, победить врага на фронтах. В статье “Великий почин” Ленин указывал на своего рода замкнутый круг: чтобы спастись от голода, нужно поднять производительность труда. “Известно, — писал Ленин, — что подобные противоречия разрешаются на практике прорывом этого порочного круга, переломом настроения масс, геройской инициативой отдельных групп, которая на фоне такого перелома играет нередко решающую роль”. Такую геройскую инициативу и проявили участники субботников, рабочие, “несмотря на то, что они устали, измучены, истощены недоеданием”. Это движение подняло авторитет рабочих в глазах крестьян, коммунистов — в рядах беспартийных. Еще задолго до “Великого почина” Ленин ставил вопрос о необходимости грядущего перелома в психологии труда. Он писал об унаследованной от прошлого психике представителя эксплуатируемой массы: “Попятно, что известное время все его внимание, все помыслы, все силы души устремлены только на то, чтобы вздохнуть, выпрямиться, развернуться, взять ближайшие блага жизни, которые можно взять и которых не давали ему свергнутые эксплуататоры. Понятно, что известное время необходимо на то, чтобы рядовой представитель массы не только увидал сам, не только убедился, но и почувствовал, что так просто „взять", хапнуть, урвать нельзя, что это ведет к усилению разрухи, к гибели, к возврату Корниловых. Соответственный перелом в условиях жизни (а следовательно, и в психологии) рядовой трудящейся массы только-только начинается”.

Иными словами, психологический перелом в массе должен был произойти одновременно и от героизма в стремлении не допустить возврата старого самодержавно-капиталистического строя и от чувства невозможности выйти из экономических бедствий иначе, чем на путях нового отношения к труду. “Трудовая дисциплина, бешеная энергия в труде, готовность на самопожертвование, тесный союз крестьян с рабочими — вот что спасет трудящихся навсегда от гнета помещиков и капиталистов”. В уже цитированной выше работе “Очередные задачи Советской власти”, особенно изобилующей мыслями, касающимися психологии масс, Ленин писал: “В мелкокрестьянской стране, только год тому назад свергнувшей царизм и менее чем полгода тому назад освободившейся от Керенских, осталось, естественно, немало стихийного анархизма, усиленного озверением и одичанием, сопровождающими всякую долгую и реакционную войну, создалось немало настроений отчаяния и беспредметного озлобления”; понятно, продолжает Ленин, какие длительные и упорные усилия передовой части рабочих и крестьян необходимы “для полного перелома настроений массы и перехода ее к правильному, выдержанному, дисциплинированному труду”. И ниже в этой же работе Ленин писал: “Надо научиться соединять вместе бурный, бьющий весенним половодьем, выходящий из всех берегов, митинговый демократизм трудящихся масс с железной дисциплиной во время труда, с беспрекословным повиновением — воле одного лица, советского руководителя, во время труда”.

Вот еще мысли Ленина об изменении психологии труда, по первоначальному варианту работы “Очередные задачи Советской власти”. Ленин пишет сначала о психологии труда в условиях капиталистического гнета: “На этой почве было неизбежно создание такой психологии, что общественное мнение трудящихся не только не преследовало плохую работу или отлынивание от работы, а, напротив, видело в этом неизбежный и законный протест или способ сопротивления непомерным требованиям эксплуататора”. Далее Ленин указывает, что среди изголодавшегося и измучившегося за годы войны населения вполне понятны и неизбежны были случаи полного упадка настроения, а следовательно, и организованности. Как глубокий психолог, он замечает, что надеяться на немедленную перемену с помощью нескольких декретов “было бы столь же нелепо, как если бы призывами пытались придать бодрость духа и трудоспособность человеку, которого избили до полусмерти”. Вместе с тем Советская власть, создаваемая самими трудящимися и считающаяся с “нарастанием оздоровления среди трудящихся масс”, по мысли Ленина, будет в состоянии коренным образом изменить психологию трудящихся. Прочно еще держится мелкособственнический взгляд, писал Ленин: мне бы урвать побольше, а там хоть трава не расти, но именно эту массу Ленин звал “будить, поднимать к историческому творчеству”, звал перерабатывать в ней нравы, загаженные частной собственностью.

Ленин подчеркивал, что “массы должны но только знать, но и чувствовать, что сокращение периода голода, холода и нищеты всецело зависит от скорейшего выполнения ими наших хозяйственных планов”. Все полнее развивает он взгляд о необходимости сочетания энтузиазма (общеполитического и вытекающего из него трудового) с хозяйственным расчетом и дисциплиной труда, основанной на личной заинтересованности. Сначала, писал он, мы рассчитывали наладить производство на волне народного энтузиазма, затем поняли, что и личная заинтересованность поднимет производство. Конечно, энтузиазм, натиск, героизм навсегда останутся памятником, этот энтузиазм сыграл великую роль и на долгие годы отзовется в международном рабочем движении, но пришло время хозяйственного расчета, торговли. Для подведения десятков миллионов людей к коммунизму нужно строить экономику “не на энтузиазме непосредственно, а при помощи энтузиазма, рожденного великой революцией, на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете…”.

Речь идет далеко не только о мотивах производительности и интенсивности труда. Происходит внутренний переворот в человеке, в людях. “Мы дошли до величайшего момента в своей революции, мы подняли массы пролетариев, мы подняли массы бедноты в деревне к сознательной поддержке нас. Ни одна революция этого не делала”. С громадной, гигантской силой звучит в народном сознании и многообразно проявляется это совершенно новое “мы”, рожденное победившей народной революцией. Ее двухлетняя история показала, писал Ленин в 1919 г., “не только образец исполнения долга, но и образец высочайшего героизма, невиданного в мире революционного энтузиазма и самоотвержения”.

Уже в 1917 г. Ленин видел далеко вперед: “Широкое, поистине массовое создание возможности проявлять предприимчивость, соревнование, смелый почин является только теперь”. Новые задачи выдвигают и новый тип людей. “Десятки тысяч отборных, передовых, преданных социализму рабочих, неспособных поддаться на взятку и на хищение, способных создать железную силу против кулаков, спекулянтов, мародеров, взяточников, дезорганизаторов, — вот что необходимо”. Ленин очень рано предугадывает будущую возрастающую роль всяческих форм соревнования в новой системе общественных, в частности трудовых, отношений людей. Соревнование выступает в его глазах и как форма инициативы, самодеятельности, и как путь развития новой дисциплины труда.

В частности, Ленин обратил внимание на ту важную для социальной психологии сторону соревнования, что в нем открыт широкий простор для воздействия силы примера. Иначе говоря, речь идет о закономерности подражания примеру, как и обратно — отталкивания от отрицательных примеров. Все в той же не раз упомянутой работе “Очередные задачи Советской власти” Ленин писал, что социализм “впервые открывает дорогу для соревнования действительно в массовом масштабе”, и уточнял, что отчетность и гласность превратят мертвые бюрократические отчеты “в живые примеры — как отталкивающие, так и привлекающие”. При капитализме значение примера в общественной жизни ограниченно. При переходе политической власти в руки пролетариата дело меняется в корне. “…Сила примера впервые получает возможность оказать свое массовое действие”. Это — одна из важнейших сторон формирования новой психологии в целом.

“Естественно, что в массах, только что сбросивших невиданно-дикий гнет, идет глубокое и широкое кипение и брожение, — что выработка массами новых основ трудовой дисциплины — процесс очень длительный, — что до полной победы над помещиком и буржуазией такая выработка не могла даже и начаться”. Напротив, при социализме, как пишет Ленин Кржижановскому в 1920 г., даже такой вопрос, как электрификация, — это вопрос, для решения которого нужно вызвать “соревнование и самодеятельность мае с…”.

Исключительно богаты одновременные высказывания Ленина по психологическим вопросам, относящимся к гражданской войне и борьбе с интервенцией. Ленин очень чутко фиксирует психологическую готовность или неготовность масс к войне. В феврале 1918 г. он пишет: да, сейчас массы не в состоянии вести войну; но уверенно предсказывает: пройдет время неслыханных тягот, и народ увидит в себе силу и возможность дать отпор. Ленин не ждет этого перелома, он готовит его. Он так объясняет приглашение на VII съезд партии вернувшихся с фронта псковских крестьян: “…чтобы они рассказали, как обращаются немцы, чтобы они создали ту психологию, когда заболевший паническим бегством солдат начнет выздоравливать и скажет: „Да, теперь я понял,, что это не та война, которую большевики обещали прекратить, — это новая война, которую немцы ведут против Советской власти". Тогда наступит оздоровление”. И еще немного позже: “Эти месяцы прошли, и перелом наступил; прошел тот период, когда мы были бессильны… создалась новая дисциплина, и в армию пошли новые люди, которые тысячами отдают жизнь”.

В течение всей истории гражданской войны вопросы психологии фронта и тыла неуклонно привлекают внимание Ленина. С одной стороны, он отмечает даже такие оттенки, как воздействие осенних холодов на духосостояние: “Вы знаете, что осенние холода влияют на настроение красноармейцев, понижая его. создают новые трудности…” С другой стороны, он учитывает и психологический фактор в преодолении всевозможных военных трудностей: “Положение чрезвычайно тяжелое. Но мы не отчаиваемся, ибо знаем, что всякий раз, как создается трудное положение для Советской республики, рабочие проявляют чудеса храбрости, своим примером ободряют и воодушевляют войска и ведут их к новым победам”. Отметим и настороженное, зоркое внимание Ленина к психологическим процессам в крестьянской массе. Он напоминает огромную разницу в социально-психологических условиях рабочих и крестьян. Рабочие, говорит он, во всем мире в 'большей или меньшей мере объединены. Однако попытка переделать психологию раздробленных крестьян -это важная часть боя за социализм. “Но почти нигде в мире не было еще систематических, беззаветных и самоотверженных попыток объединить тех, кто по деревням, в мелком земледельческом производстве, в глуши и темноте отуплен всеми условиями жизни”. Решение этой задачи социалистического строительства требовало длительного времени. Она отнюдь не была решена к 1921 г., когда особенности психологии крестьянства проявились с огромной силой и непосредственно сигнализировали о необходимости изменения экономической политики Советского государства. “Это было, — писал Ленин в 1922 г., — в первый и, надеюсь, в последний раз в истории Советской России, когда большие массы крестьянства, не сознательно, а инстинктивно, по настроению были против нас… Причина была та, что мы в своем экономическом наступлении слишком далеко продвинулись вперед… что массы почувствовали то, чего мы тогда еще не умели сознательно формулировать…”.

Итак, в послеоктябрьские годы в социально-психологических наблюдениях Ленина звучат существенно новые тона. Если раньше его интересовали те революционные силы общества, которые могли быть объединены и слиты для сокрушения старого порядка, если все клонилось к тому, чтобы обострить в сознании масс рубеж между “мы”, трудящиеся, и “они”, эксплуататоры вместе с защищающей их властью и церковью, то теперь усилия направлены на внедрение в сознание и на сплочение совсем другого “мы”.

В том числе Ленин уделяет большое внимание рождению черт новой психологии в отношении к государственной власти. “Государство, — писал он, — бывшее веками органом угнетения и ограбления народа, оставило нам в наследство величайшую ненависть и недоверие масс ко всему государственному”. Это наследство при Советской власти в какой-то мере сказывалось на вопросе об учете и контроле. Но все же шаг за шагом должно было быть преодолено отношение к деятелям государства, к государственным органам как к “ним” в противопоставлении “нам”. Ленин отмечает как явление огромного прогрессивного значения, что широкие массы не только достижения, но и ошибки Советского правительства и партии ощущали как свои собственные достижения и свои собственные ошибки. “…Они взялись собственной энергией, собственными руками за необыкновенно трудное дело, наделали тысячи ошибок, и от каждой ошибки сами страдали, и каждая ошибка выковывала и закаляла…”.

В послеоктябрьские годы, как и до них, внимание Ленина к процессам и явлениям общественной психики снова в высшей степени целеустремленно: все это важно ему отнюдь не само по себе, а как показатель состояния революционных сил, как жизненно необходимые условия отстаивания и развития дела революции. Но если до революции очень мало было таких стойких привычек и традиций, которые представляли ценность с точки зрения “науки революции”, и в основном она была устремлена на преодоление большинства привычек и традиций существующего общества, то после Октября все сильнее звучит мотив выработки и закрепления нового психического склада, нового характера, новых психических норм. Величайший борец против неподвижности всего в дореволюционном быте, Ленин теперь становится борцом за превращение нового в привычку, в быт. Так, он писал, что “достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт, в привычки”.

Это подчеркивает, что различие между психическими сдвигами и психическим складом для марксистско-ленинской социальной психологии может быть лишь относительным и важность того или другого целиком зависит от конкретно-исторических условий.

Психология и революция.

Мы уже знаем, что Ленин интересовался явлениями общественной психологии только как революционер и во имя задач революции. Именно поэтому в поле его зрения находились преимущественно и даже почти исключительно те социально-психологические явления, которые относятся к группе изменчивых, динамических и которые чаще всего охватывают термином “настроения”, а не другая группа — относительно устойчивые, которые называют “психическим складом”, или “характером”, той или иной классовой, профессиональной, этнической и всякой иной общности. Наука о социальной психологии не проводит пропасти между этими двумя группами явлений. Но она все же проводит между ними относительное различие.

В сочинениях В.И. Ленина, если прочесть их насквозь, мы встречаем многие десятки случаев употребления слова “настроение”. В дополнение к тому, что уже цитировалось выше, упомянем, например, что еще в 1895 г. Ленин прибегал к этому понятию, в связи со своей поездкой в Орехово-Зуево: “Раскол народа на рабочих и буржуа — самый резкий. Рабочие настроены поэтому довольно оппозиционно…” Если свести вместе все употребления Лениным слова “настроения”, получится изрядная пачка. Оно действительно ведущее в его социальной психологии, и именно поэтому с полным основанием первое исследование о взглядах Ленина в области социальной психологии, написанное Б.Д.Парыгиным в качестве кандидатской диссертации, носило название: “В.И. Ленин о формировании настроения масс”.

Но неверно было бы, разумеется, сводить дело к тому или иному термину. У Ленина есть и другие многократно используемые слова, например “инстинкт” (классовый инстинкт, революционный инстинкт). Этот термин употребляется в значении, очень близком к “стихийности” — термину, который тоже очень широко представлен в ленинских высказываниях. Рядом с ними нельзя не упомянуть используемые Лениным понятия “чутье”, “чувства”, “энергия”, “страсть”, “энтузиазм”, а также “усталость”, “гнев”, “ненависть”, “апатия” и другие подобные.

“Рабочий класс инстинктивно, стихийно социал-демократичен…”. “…Период накопления революционной энергии…”. “…Волна общественного возбуждения…”. “…Поднимутся сотни тысяч рабочих, не забывших “мирного” девятого января и страстно жаждущих вооруженного девятого января”. “Сами рабочие стихийно ведут именно такую линию. Они слишком страстно переживали великую октябрьскую и декабрьскую борьбу”. Монархические иллюзии крестьянства “нередко парализовали его энергию… порождали пустую мечтательность о „божьей земле"…”. “…При несознательных, сонных, нерешительных массах никакие изменения к лучшему невозможны… Без заинтересованности, сознательности, бодрости, действенности, решительности, самостоятельности масс абсолютно ничего ни в той, ни в другой области сделано быть не может”. “Сонный мещанский дух, который частенько господствовал прежде в некоторых рабочих союзах Швейцарии, исчезает и заменяется боевым настроением… Рабочие держались дружно”. “Общее, выливающееся через край недовольство масс, возбуждение их против буржуазии ж ее правительства”. “Озлобление масс, вследствие возобновившейся грабительской войны, естественно возросло еще быстрее и сильнее”. “Нельзя вести массы на грабительскую войну в силу* тайных договоров и надеяться на их энтузиазм… И нельзя вызвать героизма в массах, не разрывая с империализмом…”. “Народ не может и не будет терпеливой пассивно ждать…”. “Есть признаки роста апатии и равнодушия. Это понятно. Это означает не упадок революции, как кричат кадеты и их подголоски, а упадок веры в резолюции и в выборы. Массы в революции требуют от руководящих партий дела, а не слов, победы в борьбе, а не разговоров”. “Недовольство, возмущение, озлобление в армии, в крестьянстве, среди рабочих растет”. Разрешение национального и аграрного вопроса дало бы “настоящий взрыв революционного энтузиазма в массах…”. “Я знаю, что среди крестьян Саратовской, Самарской и Симбирской губерний, где наблюдалась самая большая усталость и неспособность идти на военные действия, замечается перелом”.

Эта подборка разнообразнейших оборотов речи Ленина приведена для того, чтобы еще раз проиллюстрировать богатство, емкость его социально-психологической мысли. Без таких характеристик и мазков нельзя представить себе Ленина-публициста, Ленина-революционера.

Легко заметить, что речь тут в большинстве случаев идет о психических сдвигах в классах и в массах. Внимание Ленина в основном привлекает психологическая динамика. Гораздо реже и меньше он пишет о тех или иных устойчивых чертах психического склада как основных трудящихся классов, так и различных социальных прослоек, групп, профессий. Эти наблюдения Ленина не дают столь цельной картины, как в области социально-психических сдвигов и изменений, но подчас они очень важны, особенно поскольку Ленин фиксирует такие устойчивые психологические формы, сломить которые призвано революционное движение. Впрочем, в редких случаях оно способно на них и опереться. Наконец, после победы социалистической революции, как мы видели, Ленин устремляет внимание на то, чтобы дело ее вошло в плоть и кровь масс, само воплотилось бы в крепкие психологические привычки.

Выше мы отвели главное место ленинским характеристикам психологии трудящихся масс. Но у него есть бесценные для историка заметки и наблюдения, касающиеся психологии буржуазии. Так, Ленин, отмечая вслед за Марксом метания мелкой буржуазии между ультрареволюционностью и реакцией, неоднократно отмечал психологические отличия мелкой буржуазии от крупной. “Буржуа — люди деловые, люди крупного торгового расчета, привыкшие и к вопросам политики подходить строго деловым образом, с недоверием к словам, с уменьем брать быка за рога”. В 1905 г. Ленин пишет о буржуазии слова, которые могли бы быть отнесены и ко многим другим историческим периодам: “Признание революции буржуазией не может быть искренним, независимо от личной добросовестности того или иного идеолога буржуазии. Буржуазия не может не внести с собой своекорыстия и непоследовательности, торгашества и мелких реакционных уловок и на эту высшую стадию движения”. И разоблачая идеологию буржуазного либерализма, Ленин вместе с тем заглядывает в его психологическую подноготную. Так, идя на уступки дворянству в политике, буржуазия склонна и психологически отпускать ему грехи, а свое собственное межеумочное положение ощущать как какую-то особенную изысканность либерального духа. “Такая либеральная логика психологически неизбежна: надо представить наше дворянство ничтожным, чтобы изобразить ничтожным отступлением от демократизма привилегии дворянства.

Психологически неизбежны также, при положении буржуазии между молотом и наковальней, идеалистические фразы, которыми оперирует теперь с таким безвкусием наш либерализм вообще и его излюбленные философы в особенности”.

Если, по словам Ленина, буржуазная борьба за свободу отличается непоследовательностью, половинчатостью, то отсюда проистекают две струи в русской дореволюционной интеллигенции, хотя бы в своем большинстве она и была по происхождению буржуазной. С одной стороны, “революционная интеллигенция, происходящая главным образом из этих классов, геройски боролась за свободу”. С другой стороны, приспособленчество, обслуживание нужд самодержавия и буржуазии. “Вот она, — пишет Ленин, — психология российского интеллигента: на словах он храбрый радикал, па деле он подленький чиновник”. Ленин все же отмечал не раз естественно и необходимо возникавшие конфликты буржуазной интеллигенции с буржуазией. Например: “Нежелание интеллигентов позволить третировать себя как простых наемников, как продавцов рабочей силы… всегда приводило, от времени до времени, к конфликтам управских воротил то с врачами, которые коллективно подавали в отставку, то с техниками и т.д.”.

Можно было бы привести немало ленинских психологических наблюдений, касающихся таких общественных слоев, как служащие (чиновничество), военные, духовенство.

Наблюдения, касающиеся военных, интересны как контрастом между характеристиками духа царской армии и советской, так и указаниями еще в предреволюционные времена на неумолимо происходящую социально-политическую дифференциацию среди военных. Чем больше использовало свои войска правительство против населения, тем неизбежнее они втягивались в политическую жизнь. Из контрреволюционной армии, говорит Ленин, неумолимо происходит выделение, во-первых, ядра борцов за революцию, во-вторых, массы нейтральных. Иначе говоря, правительство, бросая против революции солдат, тем самым “поднимает на борьбу самых отсталых и самых невежественных, самых забитых и самых мертвых политически, — борьба просветит, встряхнет и оживит их”. Напомним в связи с этим и тот психологический штрих, который стал знаменитым благодаря литературе, театру и искусству: Ленин схватил в нескольких словах перелом в народных массах чувства, вызываемого видом военных: “Мы знаем, что в народных массах поднимается теперь другой голос; они говорят себе: теперь надо бояться человека с ружьем…”.

Выразительны даваемые Лениным характеристики устойчивых черт чиновничества в дореволюционной России и его политических колебаний в 1917 г.

Из всего сказанного Лениным о духовенстве отметим здесь лишь одно-единственное наблюдение. А именно, Ленин обратил специальное внимание на фигуру деревенского священника: “Почему деревенский священник, — писал он в 1908 г., — этот урядник казенного православия, оказался больше на стороне мужика, чем буржуазный либерал? Потому что деревенскому священнику приходится жить бок 6 бок с мужиком, зависеть от него в тысяче случаев, даже иногда — при мелком крестьянском земледелии попов на церковной земле — бывать в настоящей шкуре крестьянина… Таким образом оказывается, что реакционнейшему попу труднее, чем просвещенному адвокату и профессору предать мужика помещику”.

Хорошо известно, как много сказано Лениным о положении женщин в дореволюционной России, о роли женщин в революционном пролетарском движении, строительстве социализма. Среди этих высказываний встречаются драгоценные для психолога мысли. “Пролетарские женщины, — писал он в 1916 г., — не будут смотреть пассивно, как хорошо вооруженная буржуазия будет расстреливать плохо вооруженных или невооруженных рабочих”. А в 1921 г., говоря об освобождении женщины от домашнего рабства, Ленин писал, что переход этот труден, “ибо дело идет здесь о переделке наиболее укоренившихся, привычных, заскорузлых, окостенелых „порядков"…”.

Задача состоит конечно, не в том, чтобы привести здесь все ленинские характеристики общественных групп, слоев, классов. Важно лишь показать, как через все его научно-революционное творчество проходит установка — знать и учитывать особенности, своеобразные черты психологии каждого слоя, каждой профессии, тем более каждого класса. При этом интересно замечание Ленина: “Личные исключения из групповых и классовых типов, конечно, есть и всегда будут. Но социальные типы остаются”.

Особо следует остановиться на той стороне социальной психологии, которая относится к национальному вопросу.

Однажды по поводу утверждения итальянского социалиста Лаццари: “Мы знаем психологию итальянского народа”, Ленин бросил знаменательные иронические слова: “Я лично не решился бы этого утверждать о русском народе…”. Ленин, великий русский революционер Ленин не берется утверждать, что он знает психологию русского народа! За этими словами многое скрывается.

Прежде всего, за ними скрывается мысль, что в каждой национальной культуре есть две антагонистические культуры, иными словами, нет и не может быть единой психологии такой этнической общности, как нация. Далее, за этими словами скрывается мысль, что выпячивание каких-то общих черт, охватывающих всю нацию, служит цели внедрения в умы буржуазного патриотизма и национализма, т.е. призванная затушить революционное пробуждение масс. И, может быть, самое главное — национальные особенности, при их усердном подчеркивании, служат не сплочению, а разъединению мирового революционного движения. Это в некотором смысле то же самое, что и подчинение “общерусского дела”, пишет Ленин, той узости, “которая заставляет питерца забывать о Москве, москвича о Питере, киевлянина о всем, кроме Киева…”.

Как ставился Лениным вопрос о национальном чувстве, лучше всего видно по его работе “О национальной гордости великороссов”. “Интерес (не по-холопски понятой) национальной гордости великороссов совпадает с социалистическим интересом великорусских (и всех иных) пролетариев”. “Мы полны чувства национальной гордости, и именно поэтому мы особенно ненавидим свое рабское прошлое… и свое рабское настоящее… Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство (например, называет удушение Польши, Украины и т.д. „защитой отечества" великороссов), такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам”.

Ленин видел в процессе ассимиляции наций под воздействием капитализма величайший исторический прогресс. Ленин был за национально-освободительные движения в той мере, в какой они были направлены против господства одной нации над другой. Он не отделял при этом национальное движение от вопроса о классах, участвовавших в нем. “Для первой эпохи типично, — писал Ленин, — пробуждение национальных движений, вовлечение в них крестьянства, как наиболее многочисленного и наиболее „тяжелого на подъем" слоя населения в связи с борьбой за политическую свободу вообще и за права национальности в частности”. Ленин при этом был непримиримым врагом всякого противопоставления наций друг другу, видя в этом отравление “сознания темных и забитых масс”.

В национально-освободительных движениях Ленина интересовали те психологические аспекты, которые касаются, например, чувства ущемленного национального достоинства, обиды угнетенной нации на великодержавных угнетателей, их недоверия к угнетателям.

Но на всем протяжении его сочинений мы ничего или почти ничего не находим о вещах, занимающих “этническую психологию”: об отличительных чертах национального характера или психического склада тех или иных народов или наций. Редко-редко бросит он мимоходом слово о способности русского народа к самопожертвованию или о склонности немцев к теоретическому мышлению. Но в общем этот круг вопросов чужд мысли Ленина. И в самом деле, он всегда руководствовался положением: “При всяком действительно серьезном и глубоком политическом вопросе группировка идет по классам, а не по нациям”.

Итак, Ленин больше всего интересовался сдвигами в общественной психологии. Для него общественная психология была отнюдь не незыблемым и исходным основанием общественных явлений. Общественная психология может изменяться и должна изменяться. Нет места для идеализации или для возведения в абсолютный закон стихии, инстинктов, страстей массы. Агенты царского правительства усердно работали “над разжиганием дурных страстей темной массы…” Ленина интересовало лишь то в психологии массы, что содействовало революции или что преобразовывалось революцией. Замечательно выразительны его слова: “Поклонники Лаврова и Михайловского должны считаться с психологией забитой массы, а не с объективными условиями, преобразующими психологию борющейся массы”.

Вот пример ленинского понимания социально-психологической динамики: “На сторону революции, — пишет он в статье “Перед бурей” в 1906 г., — становится все большая часть рабочих, крестьян, солдат, вчера еще бывших равнодушными или черносотенными. Одна за другой разрушаются те иллюзии, один за другим падают те предрассудки, которые делали русский народ доверчивым, терпеливым, простодушным, покорным, всевыносящим и всепрощающим”. “Рабочая партия, — пояснял Ленин в том же году, — все надежды возлагает на массу, но на массу не запуганную, не пассивно подчиняющуюся, не покорно несущую ярмо, а массу сознательную, требовательную, борющуюся”.

Эти примеры очень важны для понимания Ленина: он вовсе не слепой поклонник настроений, как и не слепой поклонник масс вообще. Он говорил о партии коммунистов: “…мы — партия, ведущая массы к социализму, а вовсе не идущая за всяким поворотом настроения или упадком настроения масс. Все с.-д. партии переживали временами апатию масс или увлечение их какой-нибудь ошибкой, какой-нибудь модой (шовинизмом, антисемитизмом, анархизмом, буланжизмом и т.п.), но никогда выдержанные революционные с.-д. не поддаются любому повороту настроения масс”.

Ленин учил использовать психологию масс для самой радикальной ломки прежних общественных отношений и порядков. Но он учил одновременно и ломке в психологии всего того, что тормозило стремительный ход истории. Так, например, у крестьян как класса, показывал Ленин, налицо особая психология: крестьяне труженики и собственники; крестьяне трезвые деловые люди, люди практической жизни. Психику этой массы, как и всякой иной, надо уметь привлечь, завоевать, переделать. Не сметь командовать! — предупреждал Ленин в отношении крестьянства.

Как подлинный тонкий психолог, Ленин знал с практической стороны многие специфические особенности общественной психологии. Он писал о “массовой заразительности мятежнических действий”. Писал он и о том, что “агитация необходима всегда и во время голода в особенности”.

Но если ленинская наука революции помогает науке о социальной психологии охватить взором многие из ее жизненных задач и возможностей, дальнейший путь состоит не в механическом перенесении ленинских наблюдений в новые исторические условия. Ленин отнюдь не был профессиональным психологом и, соответственно, задача этой главы — лишь показать историкам, как может их обогатить интерес к психологии, познание психологии.

В следующих главах мы обратимся к простым элементам и коренным понятиям той отрасли психологической науки, которую называют социальной, или общественной, психологией.

ГЛАВА ВТОРАЯ. МЫ И ОНИ.

Мыслима ли вообще коллективная психология?

Вопрос о том, может ли вообще с точки зрения здравой логики существовать какая-либо “коллективная психология” (в том числе этническая психология, социальная психология, психология толпы и т.п.), уже очень давно является предметом ожесточенных научных баталий.

Разнообразный фактический материал, в частности по этнопсихологии, взывает к научному анализу. Два народа, живущие по соседству или хотя бы в отдалении, явно отличаются друг от друга теми или иными выраженными чертами характера или эмоций. Или, скажем, в психическом складе людей двух профессий замечается относительное своеобразие; говорят — “ну, все кузнецы такие”, “все художники этакие”, “эта черта присуща математикам”. Как же тут не применить сравнительно-психологического метода, как не поискать объективную научную закономерность.

Но противники вот уже несколько десятилетий неумолимо возражают: психология изучает душевные процессы, протекающие в индивиде, в личности, а всякое представление о коллективной душе или коллективном духе мистично и тем самым антинаучно. Такое понимание дела стало тем более настойчивым, когда психология получила опору в знании строения и функционирования головного мозга, иначе говоря, когда открыт и уже серьезно исследован физиологический субстрат любых и всяческих субъективных психических процессов. Ведь нет же никакого коллективного мозга вне индивидуального черепа. Не ясно ли отсюда, что идея коллективной, групповой или социальной психологии ведет к прогрессу не материалистической психологии, базирующейся на физиологии высшей нервной деятельности, а обратной, идеалистической, отрывающейся от мозга? Мозг может быть только индивидуальным, значит психология может быть только психологией личности.

Этой антиномии отроду уже много лет. В 1859 г. начал выходить ученый “Журнал этнической психологии и языкознания” (“Zeitschrift fur Volkerpsychologie und Sprachwissenschaft”), редакторы которого Лацарус и Штейнталь провозгласили рождение науки о познании народного духа, “имеющей приложение только там, где совместно живут и действуют многие, как некоторое единство”, в отличие от индивидуального духа.

Не будем пересказывать всю долгую историю спора. На одном полюсе в нем оказались люди, которым ничего не стоило объявить бесплотный дух, например дух народа, вполне достойным объектом для науки. Они готовы были считать коллективную психологию по меньшей мере равноправной психологии индивидуального духа или духовного индивида. Два основных разветвления этой школы — этническая психология (психология народов и наций) и социологическая психология (психология любой социальной общности, организованной и неорганизованной). Оба направления числят в своих рядах немало крупных имен, действительно сделавших важные эмпирические наблюдения. Такова в этнической психологии цепь имен от Вильгельма Вундта до наших современников — Маргерит Мид и других. В социологическом направлении выдаются имена Эмиля Дюркгейма, Тарда и других.

Однако как бы ни были интересны, подчас глубоки и плодотворны отдельные выводы и обобщения ученых-идеалистов, их подкашивает в данном случае не только то, что они признают объектом изучения психологической науки бесплотный дух, сущность которого, по определению, в качестве духа противостоит опытной науке, но и то, что они вынуждены странно противопоставлять свою науку психологии индивидуального человека. Ведь никто из психологов, занимающихся психологией личности, будь то даже идеалисты, не отрицает воздействия на нее социальной и национальной среды. Всякий психолог говорит: многое в духовном мире человека предопределено воспитанием, средой, кругом друзей, начальников, педагогов, товарищей по труду, членов семьи, соседей, подчас даже случайных знакомых, а с другой стороны — прочитанными книгами, увиденными и услышанными творениями культуры, радио- и телепередачами. Вот это и есть “социальная психология”. Она вся — в голове индивида. Все остальное производно: это общение и взаимодействие индивидов с их психикой, детерминированной как социальными условиями, так и индивидуальными особенностями.

Спор достигал и подчас достигает большого ожесточения. Сторонники коллективной психологии как особой науки отвечают всем критикам: кроме теории и философии вопроса есть же фактический материал, изучаемый нами. Он изложен в бесчисленных книгах и статьях. Речь идет не об умозрениях, а о фактах, факты же наука обязана исследовать. Нет таких форм общественного взаимодействия, которые не были бы объективными.

На это противники возражают: во-первых, надо совершенно отбросить ту группу фактов, когда речь идет в сущности не о психическом взаимодействии индивидов, а всего лишь об одинаковости или, скажем, об одновременности, или, наконец, совместности их действий. Действительно, надо согласиться, что все это не составляет предмета для особой науки — социальной психологии. Приводился, скажем, такой пример: берется количество самоубийств в данном обществе среди студентов в возрасте до 23 лет. Объект ли это для социально-психологического исследования? Нет, психический путь каждого из них не взаимодействовал с другими. Они составляют группу лишь в статистическом смысле, и социолог найдет путь для анализа этой группы, в том числе для анализа того общего, что имеется в психологии этих самоубийц. Точно так же дело обстоит во всех случаях, когда констатируется, что одинаковое общественно-экономическое бытие порождает у людей одинаковые черты психики и идей. Если речь идет только об одинаковых причинах и следствиях, мы явно не выходим за рамки индивидуальной психологии. Ведь тут прямо даже не ставится вопрос, обязательно ли эти люди общались между собой и какое действие общение оказало на их психику. Перед нами параллельные единичные ряды психологии личности с присущими ей закономерностями.

Точно так же общий результат, совместное действие многих индивидов еще не обязательно создает объект особой науки, кроме индивидуальной психологии. Так, Зиммель справедливо рассуждал: “Когда толпа людей разрушает дом, выносит приговор, издает крик, здесь суммируются действия отдельных субъектов в одно происшествие, которое мы обозначаем как одно, как осуществление одного понятия. Тут-то и возникает великое смешение: внешне — единый результат многих субъективных душевных процессов толкуется как результат единого душевного процесса в коллективной душе. Единство результирующего явления переносится на предполагаемое единство его психической причины” Отсюда Зиммель делал заключение, что нет иного носителя душевных состояний, кроме человеческого индивида, а следовательно, не может быть и социальной психологии как самостоятельной науки. Впрочем — и тут Зиммель делал первый шаг отступления  — может быть такая часть общей психологии, которая изучает, какие модификации испытывает душевный процесс индивида под влиянием общественной среды. Дальше мы в полный рост поставим вопрос: действительно ли это только “часть науки о психологии личности”? Но Зиммель не задерживается долго на этом, а общественную сторону науки психологии видит главным образом в изучении тех или иных психических типов, т.е. некоторых средних черт характера, образа поведения, и т.д., которые порождены сходными общественными условиями.

Во-вторых, противники коллективной или социальной психологии выдвинули возражение, которое уже больше похоже на капитуляцию.

Сторонники коллективной или социальной психологии, такие, как Тард, Лебон, Сигеле, занимавшиеся “психологией толпы”, доказывали, что индивидуальные реакции, когда они проявляются в коллективе, в однородной человеческой среде, испытывают значительное повышение в смысле интенсивности, т.е. силы или быстроты реакции. Мы еще вернемся ниже к рассмотрению и этих теорий, и этих явлений по существу. Пока нам важно, что отвечают на них противники. Они говорят: ведь речь идет о повышении не всей душевной деятельности индивидов, а только некоторых сторон ее, так что не только ее изучение остается в пределах индивидуальной же психологии, но даже само установление такого факта, как быстрота реакции, предполагает индивидуально-психологический анализ. Ведь нет же в самом деле такого явления, как быстрота или сила реакции коллектива, группы, толпы людей. Здесь просто суммируются реакции этих людей. Реакции повышаются от пребывания индивида в этой среде? Ну и что же из того, ведь реакции индивида меняются в зависимости не только от социальной, но и от природной среды, например от температуры воздуха. Если и рассматривать воздействие таких механизмов, как психическое заражение, подражание, внушение, то это будет означать не более, чем изучение некоторой группы внешних факторов, воздействующих на психическое состояние индивида. Но ведь индивида же! — восклицает противник социальной психологии. Однако тут слабость его позиции очевидна. Раз есть такая группа факторов, она сигнализирует о какой-то особой стороне психической деятельности людей, и именно людей, а не человека. Почему бы сосредоточивать внимание только на личности, испытывающей внушение, а не на внушающей? Не получим ли мы пустоту, если станем рассматривать их друг без друга?

Этот вопрос ведет нас к еще одному, последнему возражению, которое выдвигают против социальной психологии противники. Да, говорят они, есть такие психические переживания, которые можно назвать переживаниями парными, т.е. для осуществления которых требуются два субъекта. Таковы переживания подражания, внушения, симпатии, понимания и т.п. Более того, лингвистами безоговорочно признано, что “минимальным условием” языкового явления служит наличность двух индивидов — говорящего и слушающего, сообщающего и воспринимающего. Без этого нет речи, языка, информации, понимания. Таким образом, ряд кардинальнейших психических явлений, может быть самых глубинных, оказываются и на самом деле локализованными не в одном головном мозге, а в паре головных мозгов.

На этом месте противники социальной психологии останавливаются в раздумье. Может быть, пара — в самом деле объект какой-то совсем особой науки? Но, к счастью, пара — это всего лишь пара, и так легко пренебречь различием между Робинзоном и Робинзоном вместе с Пятницей. Как будто тут ничего принципиально и не меняется. А всякую более сложную общность можно ведь разложить на пары, представить как сложные сочетания и комбинации разных пар. Элементарным явлением останутся “только двое” — Робинзон и Пятница, Вместе о тем остается луч надежды обойтись без какой-либо коллективной психологии, хоть, правда, “парные переживания” и остаются мучающей занозой.

От “я и ты” к “они и мы”.

Оставим на минуту психологию и обратимся к философии. Одна из плодотворнейших новых идей, выдвинутых Людвигом Фейербахом в противовес немецкой классической идеалистической философии, состояла в требовании отказаться от прежней категории “я” как субъекта познания и заменить ее категорией “я и ты”. Плеханов такими словами излагал эту мысль Фейербаха: “Действительно я есть только такое я, которому противостоит ты и которое, в свою очередь, становится ты, т.е. объектом для другого я. Для себя я — субъект; для других — объект”. Иначе говоря, Фейербах провозгласил незакономерным рассматривать сознание независимо от отношения людей. Нет никакого “я”, субъекта познания, до отношения между двумя людьми: субъектом становится каждый из них только в этом их взаимном отношении. Философский материализм представлялся Фейербаху возможным только при оперировании не одним “субъектом” в противопоставлении “объекту” (предметному миру), не “я” с моими “ощущениями” и прочими атрибутами, а обязательно двумя “субъектами”, соотношением между ними. Фейербах пояснял это примером морали: ведь ясно, что о ней можно говорить лишь там, где заходит речь об отношении человека к человеку, одного к другому, “я” — к “ты”. “Я есть я только через тебя и с тобою. Я сознаю самого себя только благодаря тому, что ты противостоишь моему сознанию как видимое и осязаемое я, как другой человек”.

Трудно было бы переоценить воздействие этого гениального прозрения Фейербаха на дальнейшую судьбу философии. С абстрактным изолированным субъектом-индивидом, каким он выступал на пути философии от Канта до Штирнера, было для передовой мысли навсегда покончено.

Маркс мимоходом в “Капитале” воспроизвел мысль Фейербаха, сравнивая, шутя, человека с товаром: “Так как он родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: „Я есмь я", то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку”.

Но марксизм пошел далеко вперед от фейербаховской догадки о “я и ты”. Почему только двое? Конечно, переход от “единственного” к паре распахивает двери в мир новых понятий, где отношения между людьми первичнее и важнее, чем сам человек, продукт этих отношений. Но отсюда естественно следовало, что пара — это тоже абстракция. Необходимым следующим шагом явилась разработка марксистского учения об обществе. Робинзон и Пятница, Павел и Петр еще не образуют общества. Так в развитом товарном производстве каждый отдельный товар в действительности сопоставляется не с другим единичным товаром, хотя бы и золотом, а через его посредство — со всем огромным морем обращающихся в данный момент па рынке товаров. Оказалось, что Павел познает свою натуру через Петра только благодаря тому, что за спиной Петра стоит общество, огромное множество людей, связанных в целое сложной системой отношений. Маркс и Энгельс расчленили эти отношения на основные и производные и видели свою первоочередную задачу в исследовании основных отношений, экономических, составляющих базис всей общественной структуры. Так на месте парной звезды раскинулось огромное звездное небо. “Я и ты” перестало казаться элементарной человеческой ячейкой, на арену высыпали и “мы”, и “вы”, и “они”.

Если общественная наука в целом давно уже идет этим путем, то социальная психология несколько оторвалась, отстала и не нашла еще своего места в этом победном шествии наук об общественном человеке и человеческом обществе. Критики самой возможности такой науки среди психологов-идеалистов, как сказано выше, запнулись на представлении о “парных” психических переживаниях: словно бы эти явления и в самом деле выводят куда-то за пределы единичной черепной коробки, в какую-то таинственную область “межличностной” психологии. Но они не могут шагнуть в этот бездонный провал, совсем так же, как буржуазные экономисты не смели оторваться от Робинзона с Пятницей и старались вообразить все общество как превеликое множество тех же элементарных отношений, тех же пар, Робинзонов и Пятниц.

Метод социальной психологии нельзя упрощенно позаимствовать из марксистской политической экономии или другой отрасли общественной науки. У нее своя глубокая специфика. Но вектор движения общий. От “парных” психических переживаний — вперед к общественным.

Оставим пока в стороне физиологическую сторону вопроса, а именно речь, как тот присущий человеку механизм высшей нервной деятельности, который поистине сращивает между собой большие полушария головного мозга множества людей с не меньшей силой, чем внутри каждой черепной коробки сращены правое и левое полушария. К этому механизму мы вернемся ниже. Здесь же рассмотрим другую сторону вопроса, узко психологическую.

Для того чтобы решить проблему принципиальной возможности социальной психологии, надо прежде всего на место понятий “я”, “ты”, “он” поставить в качестве более коренных, исходных “мы”, “вы”, “они”.

Сама грамматика всех языков мира свидетельствует о том психологическом факте, что слова спрягаются, а в некоторых языках и склоняются не по двум, а по трем лицам. Во множественном числе: идем, идете, идут; в языках, имеющих склонения существительных по лицам, например семитских: наш, ваш, их предмет (или действие). Все существующие и мыслимые люди и отношения с ними делятся прежде всего на эти три категории. Отмечено, что у некоторых первобытных народов действительно в отдельных случаях множественное число налицо, а единственного еще нет. Это положение вещей хорошо резюмировано в известных словах Энгельса: “Племя оставалось для человека границей как по отношению к иноплеменнику, так и по отношению к самому себе… Как ни импозантно выглядят в наших глазах люди этой эпохи, они неотличимы друг от друга, они не оторвались еще, по выражению Маркса, от пуповины первобытной общности”.

Итак, будем выбирать наиболее древнее отношение в рамках множественного числа Если следовать Фейербаху, надо принять за исходную форму “мы и вы”. Однако тщательный анализ приводит к неожиданному результату: “вы” (и соответственно “ты”) — категория производная и отвечающая более поздней ступени, чем “мы” и “они”.

Поистине социальная психология становится наукой лишь с того момента, когда на место исходного психического явления ставит не “я и ты”, а “мы и они”, или “они и мы”, на место отношений двух личностей — отношения двух общностей. Включение же второго лица — “вы” (соответственно “ты”) необходимо развивается из исходного отношения и развивает его в свою очередь. Это — плод какого-то контакта между “мы” и “они”, продукт диалектики их взаимоотношений.

Но как же все-таки в сознание индивида попадает целая общность? Представим себе две первобытные группы — родовые или племенные. Если бы они никогда не встречались друг с другом, каждый индивид в группе “А” и не ощущал бы, что он принадлежит к какой-то общности. Как они не отличались друг от друга внутри нее, так они не отличали себе подобных от каких-либо иных. Это была лишь объективная общность. Для того чтобы появилось субъективное “мы”, требовалось повстречаться и обособиться с какими-то “они”. Иначе говоря, если рассматривать вопрос именно в субъективной, психологической плоскости, “они” еще первичнее, чем “мы”. Первым актом социальной психологии надо считать появление в голове индивида представления о “них”.

Материал не только из истории первобытного общества, но и из истории разных эпох иллюстрирует, что может подчас быть очень слабо выражено и вовсе отсутствовать сознание “мы” при ясно выраженном сознании, что есть “они”. “Они” — это не “не мы”, а наоборот: “мы” — это “не они”. Только ощущение, что есть “они”, рождает желание самоопределиться по отношению к “ним”, обособиться от “них” в качестве “мы”.

“Они” на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определенные свойства — бедствия от вторжений “их” орд, непонимание “ими” “человеческой” речи (“немые”, “немцы”). Для того чтобы представить себе, что есть “они”, не требуется персонифицировать “их” в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. “Они” могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова.

Насколько генетически древним является это переживание, можно судить по психике ребенка. У маленьких детей налицо очень четкое отличение всех “чужих”, причем, разумеется, весьма случайное, без различения чужих опасных и неопасных и т.п. Но включается сразу очень сильный психический механизм: на “чужого” при попытке контакта возникает комплекс специфических реакций, включая плач, рев — призыв к “своим”.

“Мы” — это уже значительно сложнее и в известной мере абстрактнее. Реально существовавшая в первобытности общность, взаимосвязь индивидов ощущается теперь каждым из них либо посредством той или иной персонификации, либо посредством различных обрядов, обычаев, подчеркивающих принадлежность индивидов к данной общности в отличие от “них”.

Любопытно подчеркнуть, что в первобытном обществе “мы” — это всегда “люди” в прямом смысле слова, т.е. люди вообще, тогда как “они” — не совсем люди. Самоназвание множества племен и народов в переводе означает просто “люди”. Это еще раз иллюстрирует, что в психологическом смысле “мы” — очень непростая психологическая категория.

Это не просто осознание реальной взаимосвязи, повседневного сцепления известного числа индивидов. Так кажется лишь на первый взгляд. На деле это осознание достигается лишь через антитезу, через контраст: “мы” — это те, которые пе “они”; те, которые не “они”, это — истинные люди.

Конечно, так просто дело выглядело только на заре истории, затерянной далеко за видимым нам горизонтом. Перед нашими глазами на протяжении всей истории находится преимущественно продукт — различные “мы”, сознание людьми своей принадлежности к той или иной общности. Чем дальше уходила история от первобытности, тем более “они” и “мы” менялись местами: многообразные общности психологически ощущаются по противопоставлению не каким-либо конкретным “они”, а по противопоставлению просто всем, которые не “мы”.

Но, может быть, все-таки в качестве самой первоначальной общности надо вообразить то, что нам легче всего вообразить: группу людей, связанных родством между собой, вообще людей, в том или ином отношении “своих”, т.е. и лично известных друг другу, и непосредственно связанных совместным бытом, совместным промыслом, общим происхождением? Однако наука тысячи раз наталкивалась на одну и ту же неприятность: то, что легче себе вообразить, отнюдь не всегда объективно истинно. Так и тут. Если полагать, что простейшая общность людей — это кровное родство, и существующее не в умах людей, а на деле, то кики к не удастся объяснить, почему у племен и народов, стоящих на наиболее низких ступенях развития, кровное родство сплошь и рядом является мнимым, вымышленным, порожденным фантазией лишь для того, чтобы оправдать причисление людей к одному роду. То оказывается, что они все — прямые потомки одного и того же животного, причем определенной особи; то они — потомки вымышленного прародителя; то оказывается, что при включении иноплеменника в состав племени или рода в него, вследствие особых обрядов, воплощается кто-нибудь из умерших сородичей- Нет, представление о кровном родстве, даже при самых низких, тотемистических установлениях и представлениях, вовсе не является таким естественным, как кажется. Считать эту общность первичной не приходится. На первый взгляд, весьма просто звучат слова “первобытный трудовой коллектив”. Но кого допускали в этот коллектив, а кого нет? Мы опять оказываемся в замкнутом кругу, отсылаем не к известному, а к неизвестному, пока не признаем первичность психологической категории “они”.

Если восходить еще дальше к наидревнейшему прошлому, то естественно возникает догадка: не отражает ли это исходное, можно сказать, исконное психологическое размежевание с какими-то “они” сосуществование людей на Земле с их биологическими предшественниками — палеоантропами (неандертальцами)? Именно их могли ощущать как недопускаемых к общению и опасных “нелюдей”, “полулюдей”. Иначе говоря, при этой гипотезе первое человеческое психологическое отношение — это не самосознание первобытной родовой общины, а отношение людей к своим близким животнообразным предкам и тем самым ощущение ими себя именно как людей, а не как членов своей общины. Лишь по мере вымирания и истребления палеоантропов та же психологическая схема стала распространяться на отношения между группами, общинами, племенами, а там и всякими иными общностями внутри единого биологического вида современных людей.

Указанный фактор, отношения с палеоантропами, по-видимому существенно менял и свою конкретную роль в течение человеческой истории. Были периоды взаимного истребления, были — расселения подальше друг от друга, были (возможно, в неолите и энеолите) — схождения и даже как бы симбиоза, затем — нового расхождения. Вероятно, этим изменениям соответствовали сдвиги и в культурной истории человечества. Но неуклонно, чем позже тем более, палеоантропы вырождались, и роль этого фактора делалась ничтожнее, сходя на нет. Но ведь мы и выдвигаем эту гипотезу лишь в качестве первого толчка. Центр тяжести все более переносился с “они” на “мы”.

“Мы” стало универсальной психологической формой самосознания всякой общности людей. Но “мы” все-таки всегда подразумевает противопоставление каким-либо — то определенным, то неопределенным — “они”.

Прошли долгие тысячелетия, прежде чем впервые пробудилась мысль, что “мы” может совпадать со всем человечеством и, следовательно, не противостоять никакому “они”.

Общности.

Социальная психология, как видим, имеет полное право пользоваться понятиями “общность”, “коллектив”, “группа”, не переставая от этого быть психологией.

Более того, социальная психология начинается именно с абстрагирования научной мыслью общности как таковой от бесконечного многообразия — простой единицы, отдельной клетки и т.д. Общая теория социальной психологии и является не чем иным, как всесторонним психологическим анализом этого центрального понятия — понятия общности.

Но прежде чем говорить дальше о субъективной стороне, надо отдать себе отчет, что по объективному общественному наполнению, по характеру и типу существовало и существует в жизни людей необозримое число всяких общностей. Могут быть общности большей или меньшей численности — от двух человек до огромных наций, народов, классов, союзов народов или классов. Могут быть общности более или менее долговременные, т.е. имеющие устойчивую экономическую и историческую основу, и кратковременные, даже эфемерные. Между теми и другими множество переходных ступеней. Общности могут охватывать территорию от очень большой до очень малой, а также быть экстерриториальными. Общности могут быть более плотными и более дисперсными, т.е. члены общности могут быть рассеяны среди других людей. Отношения между общностями могут иметь диапазон от полного антагонизма, открытой вражды, вплоть до дружеского соревнования как формы взаимопомощи.

Отдельный индивид может одновременно быть членом общности разного типа и порядка. Скажем, какой-либо человек является гражданином СССР и принадлежит к той или иной нации, является членом рабочего класса, членом партии и профсоюза, членом семьи, членом клуба или кружка, членом добровольного общества, участником какого-либо международного движения или сообщества, сочленом компании приятелей, в какой-то момент может оказаться членом толпы на стадионе, на митинге, быть участником какой-либо демонстрации, быть одним из сидящих в зрительном зале или аудитории, участвующих в экскурсии или походе и т.д. Лишь в некоторых видах общностей тот же человек не может состоять одновременно: в разных антагонистических классах или антагонистических социальных системах и др.

Этот беглый перечень показывает, что мы находимся перед лицом бесконечного многообразия человеческих общностей, включая самые нестойкие и мимолетные, в котором тонет и погибает буржуазная психологическая социология и социальная психология. Все общности у буржуазных социологов попадают в один ряд. Более того, на первом месте в модной “социометрии” оказываются самые эфемерные общности — два-три человека, связанные всего лишь некоторой взаимной симпатией, взаимным общением или притяжением. На первый взгляд эта “микросоциология” открывает заманчивые перспективы статистической обработки массовых анкетных сведений и тем самым — надежных выводов. Но на деле обобщать тут почти нечего, и урожай собирается самый бедный.

Эту социальную психологию “малых групп”, точнее “микрогрупп”, даже не совсем правильно называть социальной психологией: для нее общность является не исходным объектом исследования, а продуктом чисто личностной психологии; эта школа полностью в плену психологии личности. Ее исходный пункт: каждый человек по каким-то причинам, не касающимся науки или объясняющимся его индивидуальным бессознательным и сознательным развитием, тяготеет к одним людям, избегает общения с другими. На XVIII международном конгрессе психологов в Москве в 1966 г. Дж. Морено провозгласил, что тем самым ему впервые удалось открыть реальность “общества”. Социология стала наукой! При всех прежних подходах “общество” оставалось фикцией, ибо реально налицо были лишь те или иные количества индивидов. Но вот, видите ли, в душе индивида обнаружено свойство предпочитать одних людей и избегать других. Вот он, субстрат общества! Практическая, утилитарная сторона этой новой науки обнаруживается при изучении различных навязанных жизнью малых общностей, в которых человек оказывается. Специальной методикой изучается, в какой мере состав этих реальных групп совпадает или не совпадает с чисто психической группировкой людей по склонностям каждого данного индивида. Школа микросоциологии предлагает свои услуги предпринимателям при формировании бригад рабочих, военному командованию при подборе личного состава рот, спортивным тренерам при комплектовании команд и т.д. Печатная продукция этого направления огромна. Но теоретическое основание совершенно несуразно. В самом деле, какова же, говоря обобщенно, теоретически, основа избирательности чувств индивида по отношению к окружающим? При всей сложности каждого частного случая, в основе действует примеривание на образец. Среди ряда лиц одно мне показалось чем-то более близким, нежели другие: оно вызвало во мне хотя бы отдаленную ассоциацию с чем-то своим. Выбор партнера или компаньона может произойти благодаря обнаружению общей системы ценностей, общего предпочтения каких-либо манер и повадок и т.п. Бывает и более сложный ход чувств: в другом поражает его отличие, особость (в том числе во внешности) и возникает интенсивное желание превратить его из “он” (“она”) в “ты”, т.е. включить его в свое “мы”, которому он так явно противостоит. Дружба и любовь часто возникают и этим вторым путем — конъюгации “мы” и “они”. Выходит, предпочтение кого-либо — не иррациональное первоначало социальной психологии. Оно не беспричинно и ведет не в недоступные глубины личности. Среди окружающих людей мы смутно ассоциируем одних с чем-либо “нашим”, других — с чем-либо “чужим”, “чуждым”. Следовательно, эти категории для социальной психологии первичнее.

Точно так же социальная психология не может принимать за элементарные и первичные те общности, которые носят характер чисто психических сцеплений без всякого объективного общественно-экономического постамента.

Идеализм — основа тезиса о самодостаточности таких психических сцеплений. Материализм вовсе не должен отрицать ни этого многообразия общностей, ни того, что иные из них носят чисто психологический характер. Со всей силой материализм обязан подчеркнуть лишь то, что устойчивыми, длительными, исторически весомыми оказываются только те из бесчисленных намечающихся общностей, которым соответствуют объективные, материальные тенденции экономического развития, классовой борьбы и уходящей в нее корнями общественно-политической жизни.

При таком понимании постоянное возникновение и исчезновение всяческих иных, чисто психологических или преимущественно психологических общностей и коллективов служило и служит в истории всего лишь разведывающим механизмом стихийного развития. Исторический материализм отнюдь не утверждает, что психологические явления в общественной жизни обязательно запаздывают по отношению к уже совершившимся экономическим и социальным изменениям, а затем уже раньше или позже их отражают. Возникновение новых и новых мимолетных социально-психологических образований не более противоречит материализму, чем в физиологии высшей нервной деятельности активно-ориентировочное поведение, поведение по принципу “проб и ошибок” и т.п. Современная научная физиология вовсе не считает, что организм животного осуществляет только действия, получающие подкрепление из внешней среды, подтвержденные явной биологической целесообразностью. Он ведет и непрерывную разведку, непрерывный поиск, причем весьма расточительный, ибо без этого и набор целесообразных реакций не смог бы меняться ни с изменением среды, ни с изменением организма. Наличие такого опережающего и разведывающего аппарата ничуть не противоречит принципу детерминизма. Напротив, он помогает понимать, как из множества движений животного закрепляются, избирательно становятся условными рефлексами и навыками те, которые отвечают строгой причинной закономерности.

Конечно, здесь нет какой-либо прямой аналогии с соотношением между постоянно возникающими, нестойкими психическими сообществами и общностями людей строго необходимыми, строго детерминированными законами общественно-экономического развития. Сказанное должно лишь показать, какой путь борьбы с буржуазной социологией представляется правильным. Надо не выбрасывать за борт накопленный ею материал о малых и кратковременных сцеплениях, под которыми не видно экономического и исторического базиса. Надо лишь перевернуть вопрос с головы на ноги: видеть в них не глубочайшую первооснову и прототип любых общностей и коллективов людей, а форму без содержания, постоянно выбрасываемую вперед, как разведку, как щупальца, форму, которая лишь при благоприятных обстоятельствах наполняется то большим, то меньшим объективным общественным содержанием. к Эту психическую форму мы и выражаем принципом “они и мы”. Данный универсальный принцип психического оформления любых общностей должен с той или иной силой проявляться, чтобы вообще стало возможным складывание в истории и самых детерминированных, глубочайшим образом объективно обусловленных общностей, коллективов, союзов, групп людей.

Весьма условно и грубо все наблюдаемые общности по их масштабам могут быть разбиты на четыре категории. Часто социальные психологи различают только макрогруппы и микрогруппы. Однако представляется более правильным выделить, с одной стороны, еще и мегагруппы. К таковым могут быть отнесены все общности, организации, движения, носящие в тенденции мировой характер: это не только человечество, как реальная совокупность, но любые международные объединения по тому или иному признаку (классовому, профессиональному, научному, политическому — вроде, скажем, всемирного движения сторонников мира), такие всемирные движения, как в защиту детей, равноправия женщин, расового равенства, борьбы с голодом и другие подобные, а также и “мировые религии” — христианство, мусульманство, буддизм. К макрогруппам, по предложению немецкого психолога В. Фридриха, относятся социальные классы и слои, национальные группы, локальные группы, группы по принадлежности к полу, профессиональные группы, идеологические группы, школьные группы, возрастные группы. Этот список далеко не полон, но он дает примерное представление об этой категории общностей. К микрообщностям могут быть отнесены стабильные и оформленные малые коллективы, в том числе семья, производственная бригада, отряд и т.п. Но в специальной литературе названия микрогрупп преимущественно укрепились за чисто психологическими сцеплениями нескольких индивидов, основанными на симпатии, избирательности, предпочтении. Именно этот вид микрообщностей, как наименее материальный, породил в психологии и социологии капиталистических стран особенно большую и пышно рекламируемую социально-психологическую литературу. Наконец, надо выделить общности еще меньшего порядка в том смысле, что они охватывают даже не людей, а лишь отдельные мысли, переживания, проявления. Их можно назвать суб-микрообщностями. Сюда относится в особенности всякий акт “со-гласия”, т.е. унисона в какой-либо мысли, будь то дуэтом, трио, квартетом, любым ансамблем или хором. Такая общность может длиться от одного мгновения (акт согласия) до постоянства (общность убеждения).

Конечно, между этими четырьмя градациями общностей нет резких граней. Они переходят друг в друга. Как уже отмечено, во всех четырех категориях встретятся и глубже укорененные в объективных законах общественной жизни, и более субъективные, даже совсем субъективные и потому нестойкие.

Марксистская социология опирается на знание законов таких общностей, как классы и партии, как народности и нации. Только познание их ведет к пониманию и менее глубинных или более кратковременных образований.

Эти социологические контуры необходимо иметь в виду при разработке социальной психологии. Однако они составляют не ее предмет, а одну из ее научных предпосылок.

Напротив, в самые недра науки о социальной психологии нас вводит выделение еще одного класса общностей: групп людей, объединенных настроением.

Возьмем, к примеру, такое не особенно важное в истории явление, как мода. Проблема моды не раз привлекала внимание зарубежных социальных психологов, тем более что она представляет и утилитарно коммерческий интерес. Сейчас этот пример нас занимает, лишь поскольку он принадлежит к очень простым явлениям из сферы настроений. Люди, придерживающиеся той или иной моды, могут и не принадлежать к какой-либо социологической общности. Но они и не составляют чисто статистической общности, потому что приобщаются к моде не независимо друг от друга по каким-либо одинаковым причинам, а перенимают ее при непосредственном контакте друг с другом. Говорят, что они заражают друг друга. Несомненно, что мода действительно является взаимным подражанием. Однако к области настроения, т.е. социальной психологии, относятся не сами по себе какие-либо модные вещи или действия, а “модность”. Тут важна для психолога не столько позитивная сторона, сколько негативная. Человека увлекает не красота или полезность нового, а отличие от людей “немодных”; сама частая смена модных вещей отличает человека от тех, кто этого не делает. Таким образом, носители “модного” образуют некую в высшей степени аморфную, зыбкую социально-психологическую общность. Это как легкое дуновение ветерка среди более мощных и глубоких течений социальных эмоций.

В целом же, как уже было установлено в предыдущей главе, все социально-психические явления тяготеют к одной из двух характерных форм: психическому складу и психическому сдвигу (иначе — настроению). И то, и другое — общности.

Психический склад отвечает тенденциям относительной устойчивости, традиций, типичности в жизни класса, сословия, профессии, народности, нации и любой другой группы. Стойкие черты психического склада формируются через посредство обычаев, привычек, жизненных порядков, воспринимаемых от старших поколений и от среды. Нередко они усваиваются некритически, пассивно, но иногда критическое отношение к ним сламывается и преодолевается либо навязываемой системой идей, либо прямым принуждением. Внутри этой формы, разумеется, можно наблюдать огромное многообразие: устойчивые черты психического склада класса, например пролетариата или буржуазии какой-либо страны, формируются совершенно иначе, чем, скажем, устойчивые черты этнической общности — племени, народа. Сюда принадлежат и такие трудноуловимые признаки психического склада, как характер, сам имеющий многообразные составные части и черты; как более изменчивые в истории, но все же довольно долговременные комплексы привычек, обычаев, традиций, вкусов, предрассудков, особенностей общения, связанных с особенностями языка.

Относительная стойкость этого рода социально-психических общностей станет понятной, если мы учтем, что они сращены с тем, что называется культурой или, уже, духовной культурой. Психический склад той или иной человеческой общности и входит в состав ее культуры, и выражается через ее культуру, и зависит от ее культуры, в том числе, как уже замечено выше, выражается в ее языке и зависит от него.

Что касается настроений, то они, наоборот, относительно подвижны, динамичны. Конечно, между первой формой и второй нет какого-либо полного разрыва. Конечно, и в первом случае происходит развитие, изменение, то менее, то более медленное, и во втором случае психические сдвиги так или иначе опираются на традиции данной общности. Их разделение и противопоставление носит не абсолютный, а рабочий характер. В некоторых случаях оно вовсе непригодно, например, когда мы говорим о революционных традициях какого-либо класса, какого-либо народа: “традиция” — это статика, а тут речь идет о традиции динамики. Но сейчас нам важно не классифицировать, а показать, что и настроения составляют форму общностей, хотя весьма своеобразную. Б.Д.Парыгин справедливо предлагает считать настроение марксистско-ленинской социологической категорией. При дальнейшей разработке вопроса эти общности тоже уложатся в диапазоне от случайных и мимолетных до имеющих глубочайшие объективно-исторические основания. Мы видели, какое значение придавал В.И. Ленин сдвигам в мнениях, эмоциях и поведении различных классов и социальных групп в силу тех или иных общественно-экономических изменений и в свою очередь подготовляющих определенные общественно-политические события. Настроения всегда перекидывают мост от “истории состояний” к “истории событий”.

Когда речь идет о более или менее статичном явлении, о национальном или классовом характере, о психическом складе или психическом строе коллектива, его негативность в отношении каких-либо “они” подчас малозаметна. Выявление этой негативности достигается специальным анализом. Когда же речь идет о динамическом явлении, о настроении, тут негативная сторона почти всегда ясно видна. Настроение несет в себе ясно выраженный отрицательный заряд против той или иной стороны прежнего склада жизни. Негативное отношение к носителям этих пороков прошлой и настоящей действительности характерно для всякого общественного настроения. Настроения всегда активно направлены не только к чему-либо, но еще более против чего-либо. Иными словами, этого рода общность очень обнажено формируется посредством категории “они”.

Могут возразить: бывает же и настроение успокоенности, довольства, удовлетворения, — ведь оно ни против кого не направлено? Нет, оно все-таки решительно направлено против всякого потенциального нарушения покоя, достигнутого статуса. Это настроение обороны. Обратное впечатление возникает потому, что подчас в такую минуту удовлетворенности люди переживают прошедшее: они радуются одержанной победе, преодоленным трудностям, они торжествуют над противниками, которые им мешали. А иначе эта успокоенность — не настроение, скорее — отсутствие настроения, покой чувств.

Разумеется, природа социальных настроений бесконечно многообразна в зависимости от объективного содержания данной исторической динамики. Настроения масс в условиях революционного подъема или национально-освободительной борьбы невероятно далеки от негодования против нарушителей обычаев или, скажем, какой-либо вспышки недовольства племенным вождем. Но всегда налицо какое-то явное “против”.

Вот почему, кстати, в обществах, разделенных на антагонистические классы, одной из важных задач государства, церкви, господствующей идеологии является тормозить распространение и открытые проявления значительной части социальных настроений. Они, как правило, колеблют существующий порядок. Исключение составляют те случаи, когда их направляют в предусмотренное русло: вспышка религиозного фанатизма против инаковерующих, национальный и расовый шовинизм, оголтелый антикоммунизм и т.п.

Итак, обзор форм и типов общностей, при всем их поистине безмерном многообразии, подтверждает положение, что в социально-психическом отношении они всегда конституируются через противопоставление “нас” и “их”.

В этой оппозиции на практике один член может быть более определенным, осознанным, чем другой. Рассмотрим крайние случаи, когда определен и осознан лишь один член этой оппозиции.

1. Русское самодержавие, другой пример — гитлеровский фашизм во время второй мировой войны представляли собой настолько определенное отвергаемое “они”, что в противовес этому открывался весьма широкий простор для блока очень различных социальных сил и общностей; на основе отрицания вполне ясного “они” эти разнородные социальные силы и общности в некоторой мере объединялись в далеко не столь ясное, в легко распадающееся “мы”.

Однако здесь речь идет о блоке вполне определенных общностей. Напротив, если анализируются психологические закономерности действий “толпы”, — а буржуазная социальная психология возникла и долго удерживалась на изучении именно этого объекта, — берется случай, когда один из членов оппозиции “они и мы” является совершенно неопределенным. Без всякого научного оправдания на передний план была выдвинута и взята в качестве универсальной модели психика наиболее внутренне аморфной общности, какая только может быть.

Толпа — это иногда совершенно случайное множество людей. Между ними может не быть никаких внутренних связей, и они становятся общностью лишь в той мере, в какой охвачены одинаковой негативной, разрушительной эмоцией по отношению к каким-либо лицам, установлениям, событиям. Словом, толпу подчас делает общностью только то, что она “против”, что она против “них”. Несомненно, что это самая начальная и самая низшая, можно сказать, всего лишь исходная форма социально-психической общности.

Таким искусственным выбором объекта были предопределены и выводы. Впрочем, может быть, именно ради выводов и был выбран такой объект. Напуганные ростом массового революционного движения, выступлениями огромных множеств людей в Англии, Франции, Германии, буржуазные социологи этих стран выступили со сходными теориями о примитивном и даже патологическом уровне психики всякой толпы и массы. Лебон, Тард и Сигеле доказывали, что в толпе критическое отношение личности к действительности снижается и она становится способной лишь к разрушительным действиям против кого-либо (“них”!). Решающую роль при этом Лебон, Тард и Сигеле отводили активизирующейся в толпе реакции подражания и взаимного психического заражения (“мы”!). Стихийные действия толпы, таким образом, объясняются, с одной стороны, подстрекательскими действиями бунтовщиков, указывающих, против кого надлежит действовать, с другой стороны, подражательной, или имитационной, реакцией, присущей стадным животным, а у человека являющейся атавизмом.

Критика этих первооснов буржуазной социальной психологии должна состоять не только в опровержении приведенных авторами фактических данных, но и в показе полной ненаучности выбора объекта: такая “идеальная” толпа, которая являлась бы совершенно случайным и аморфным скоплением, на практике почти не встречается. Во всяком случае, она не имеет ничего общего с толпой или массой, более или менее классово однородной, во время революционных выступлений, уличных демонстраций, разгромов правительственных зданий и т.д. Во всех этих действительных исторических явлениях в толпе налицо та или иная, большая или меньшая предварительная внутренняя связь (“мы”).

2. Компания друзей, замкнутая секта верующих, ряд других ситуаций могут быть приведены в качестве примера, когда конкретны, определенны только “мы”, противостоящие совершенно аморфным “они”. Один писатель в своих воспоминаниях рассказывает, что, когда ему было пятнадцать лет, он все человечество делил на два разряда — на людей, знающих и любящих Блока, и на всех остальных. “Эти остальные казались мне низшим разрядом”. В психике возраста “обожании” автор заметил тыльную сторону: выделение и отвержение разряда “всех остальных”. Нам интересно здесь не само обожание Блока. Так же неистово можно быть приверженным в более зрелом возрасте не герою, а идеалу, идее, догмату, истине. Но, всегда за неистовством мы вскроем деление людей по признаку “за” и “против”, “мы” и “они”.

В этом случае противостояние не является активным, “мы” скорее обособляются, чем нападают. Если взять класс школьников, то это не та ситуация, когда большинство сплачивается против одного-двух бузотеров, а та, когда в недрах класса обособляется кучка приятелей.

После неудач с психологией толпы буржуазная социальная психология ударилась в эту вторую крайность. Итальянский социолог Морено и ряд других принялись изучать преимущественно эти малые “мы”, связанные взаимной симпатией, дружбой и другими эмоциями, обособляющиеся в той или иной степени от аморфного и неограниченного множества других людей. Такие исследования методами анкетирования и оценки окружающих лиц по многобалльной системе проводились в армии, на предприятиях, в школах. Они выявили “микроструктуру” или “инфраструктуру” системы личных отношений, некоторую, если можно так выразиться, зернистость взаимного притяжения и отталкивания там, где на первый взгляд существует лишь рота, цех, класс и т.д. Зарубежные социальные психологи извлекли отсюда некоторые практические рекомендации для начальников и руководителей различных коллективов. Несомненно, некоторые полезные выводы из таких исследований могут быть извлечены и для практики социалистического общества.

Однако эти наблюдения заглядывают очень неглубоко под поверхность. Они опять-таки ограничиваются некими крайними вариантами, лежащими в стороне от основной массы социально-психических явлений.

Соответственно двум рассмотренным крайним случаям можно теперь ввести понятие наименее организованных и наиболее организованных общностей. Такую общность, которая противостоит аморфным или неопределенным “они”, мы будем называть организованной общностью: у нее есть лидер, авторитет, есть дифференциация функция руководства, есть соответствующая внутренняя структура. Напротив, чем определеннее и ограниченнее “они”, тем однороднее, оплошнее общность. Иными словами, тем менее она организованна и иерархична.

Это определение касается далеко не только микрогрупп, в которых невидимая, т.е. чисто психологическая, иерархичность бывает очень выражена при полной неопределенности всех, кто не “мы”. Могут быть взяты макрообщности, даже очень большие. Казалось бы, сказанное опровергается примером войны: противник даже очень организован, но это требует повышения в армии дисциплины, иерархической структуры. Однако посмотрим в динамике: пока не начались военные действия, армия потенциально противостоит не одной какой-либо, а вообще иноземным армиям. Но, если в страну вторгся вооруженный организованный враг, отпор ему почти всегда в истории имел тенденцию принять форму народной войны. Тогда кроме регулярной армии против вторгшегося неприятеля поднимается население, т.е. относительно менее организованная масса, возникает широкая инициатива на местах, снизу. Конечно, соотношение организованности и неорганизованности в реальной действительности очень сложно. Мы пока рассмотрели лишь абстрактные экстремали.

Наиболее перспективно было бы изучать не крайние варианты оппозиции “они и мы”, а гамму лежащих между ними ситуаций, когда в разной степени, в том числе и в равной степени, определенны и “они”, и “мы”. Такой тип социально-психических общностей составляет подавляющую массу в исторической и современной общественной жизни.

Этнопсихология, этнические и археологические культуры.

В самой глубокой древности господствующим актом поведения по отношению к чуждым, к “ним”, по-видимому, было отселение подальше от них. Формирование этнической, языковой, культурной общности и резкой границы начиналось в той мере, в какой нельзя было просто уйти, отселиться. Археологам видно, что чем дальше в. глубь прошлого, тем грандиознее масштабы расселений. Люди, гонимые чем-то, не только переходили громадные расстояния, они плыли на бревнах по течению великих рек, мало того, отдавались неведомым течениям в морях и океанах, где многие гибли, иных же прибивало к берегам. Да и сам факт распространения вида “человек разумный” (Homo sapiens) на всех четырех пригодных к жизни континентах, на архипелагах и изолированных островах в течение каких-нибудь 10-15 тысяч лет говорит не столько о плодовитости этого вида, сколько о действии какой-то внутренней пружины, разбрасывавшей людей по лицу планеты. Этой пружиной, несомненно, было взаимное отталкивание. Взаимное этническое и культурное притяжение и сплачивание было значительно более высокой ступенью противопоставления себя “им”.

Если не говорить об авангардных группах, уходивших некогда особенно далеко в процессе расселения и отрывавшихся от всех себе подобных, то в историческое время на всю глубину, куда проникает взгляд науки, не было и нет на Земле ни одного вполне изолированного от соседей племени или народа. Причем отношения с соседями надо учитывать не только позитивные — торговый обмен, семейно-брачные связи, взаимные визиты, культурные заимствования, — но и негативные: ведь если два человека повернулись друг к другу спиной или стараются не походить друг на друга — это тоже отношение. Судя по всему, отношения племен и народов в отдаленном прошлом были по преимуществу именно такими. Но они не теряли друг друга из вида, и поэтому мы должны считать это отношениями.

Правда, многие археологи, антропологи, лингвисты готовы представить себе древнейшее первобытное человечество как состоящее из множества совершенно изолированных общественных единиц, скажем, кочующих и не ведающих друг о друге родовых групп. Такое представление развилось на смену прежней идее лингвистов о праязыках — об историческом единстве обширнейших семейств языков и народов, восходящих к исходному пранароду с его языком. Но в противовес и тому и другому воззрению некоторые советские ученые для характеристики древнейшей стадии развития языков выдвинули новую, довольно убедительную схему. Это — картина непрерывной цепи первобытных говоров: две любые соседние группы говорят на диалектах разных, но все же понятных друг для друга. Естественно, что по отношению к более отдаленным группам непонимание усиливается, а какое-либо переселение рода или группы может вызвать разрыв этой первобытной непрерывности и люди оказываются соседями совершенно иноязычных людей. В этой схеме нам сейчас интересна лишь та сторона, которая подчеркивает различие говоров между любыми соседними | группами. Такое различие не могло быть плодом естественных причин. Оно всегда служило искусственным средством для обособления и отличения своих от чужих. Скажем, у одних темп речи более быстрый, чем у других, или различны ударения, или одни говорят с менее открытым ртом, другие — с более открытым, вследствие чего губные звуки в той или иной мере заменяются зубными и язычными, одни избегают тех шипящих или щелкающих звуков, какими пользуются другие, и т.д. Чужих узнают по их отличию от своих, своих — по их отличию от чужих. Но язык — это лишь один из элементов культуры. Археологи обнаруживают на смежных территориях несколько или даже сильно разнящиеся друг от друга типы орудий, жилищ, утвари, украшений. Значит ли это, что в различиях отразилась изолированность друг от друга носителей этих культур? Нет, отвечает социальная психология, люди таким путем внешне выражали и психологически закрепляли отношения между “мы” и “они”.

Этнографии известны бесчисленные примеры таких искусственно поддерживаемых бытовых и культурных различий между соседями. Роды, племена, локальные группы всегда отличают себя от других и других от себя хоть по какому-нибудь признаку. Чрезвычайно красочны традиционные праздничные наряды, различные в разных местностях Прибалтики. Даже для двух соседних деревень в дореволюционной России отмечалось наличие дуализма по той или иной сознательно акцентируемой этнографической детали: “у нас наличники на окнах иные, чем у них”, “у нас это колено в песне выводят не так”. А взаимное противопоставление между соседними областями выступало в очень многообразных формах, в том числе в виде взаимных шуток и насмешек.

Если подойти под таким углом зрения ко всем этнографическим и археологическим данным о местных особенностях духовной и материальной культуры, окажется, что все они представляют своего рода границы размежевания самых разных общностей. Нельзя представить себе “мужские союзы” и “мужские дома” без их противопоставления женщинам, как и обратно. Нельзя представить себе возрастные группы, например совершеннолетних и несовершеннолетних, вне их взаимного обособления друг от друга и вне четкой обрядовой границы между ними в виде инициации. Это может быть как более внешним отношением, например между двумя родами, общинами, селениями, племенами, так и внутренним членением — отношением между фракциями, союзами, компаниями, социальными слоями, кастами, сословиями и т.д.

Объективный характер этих отношений опять-таки весьма различен. Вот пример из охотничьей жизни тунгусских родов в суровых просторах дореволюционной сибирской тайги. Каждый род отличался своей татуировкой лица так же, как некоторыми особенностями оружия и утвари; при нечеткой размежеванности между родами охотничьих территорий встреченного человека с “чужой” татуировкой убивали и труп его бросали на съедение диким зверям. Какая дистанция от этих жестоких норм межродовой вражды до беззлобного подшучивания или условных церемоний! Но в любом случае рассмотрение социально-психической, в том числе этнопсихической, общности только изнутри, только в плане внутреннего сцепления и уподобления является фикцией. Именно противопоставление своей общности другой всегда способствовало фиксации и активному закреплению своих этнических отличий и тем самым — скреплению общности.

Чем более раннюю ступень развития мы возьмем, тем нагляднее это выступает. Авторы, изучавшие строй жизни и верования австралийцев, в том числе колдовство, магию, замечали распространенность эмоции страха или жути и связь ее с межобщинной или межплеменной неприязнью. Всякую болезнь, смерть, и другие беды австралийцы норовили приписать колдовству людей чужого племени, чужой общины. Чаще всего подозрение падало не на определенное лицо, а вообще на чужую группу. О племенах Арнгемовой Земли этнограф Спенсер сообщал, что они “всегда больше всего боятся магии от чужого племени или из отдаленной местности”. По относящимся к племенам центральной Австралии словам Спенсера и Гиллена, “все чужое вселяет жуть в туземца, который особенно боится злой магии издали”. То же писал миссионер Чалмерс о туземцах южного берега Новой Гвинеи: “Это состояние страха, которое испытывают взаимно дикари, поистине плачевно; они верят, что всякий чужеплеменник, всякий посторонний дикарь угрожает их жизни. Малейший шорох, падение сухого листа, шаги свиньи, полет птицы пугают их ночью и заставляют дрожать от страха”. Путешественник Кёрр, описывая австралийцев, заметил, что всякая смерть соплеменника от болезни или от несчастного случая “непременно приписывается колдовству со стороны какого-нибудь враждебного или малоизвестного племени. В таких случаях после погребения выступает отряд людей, жаждущих крови; идут ночью, украдкой, за 50-100 миль, в сторону, населенную племенами, самые имена которых им неизвестны. Найдя группу, принадлежащую к такому (враждебному или малоизвестному) племени, они прячутся и подползают ночью к стойбищу… убивают спящих мужчин и детей”. Реальная вражда и воображаемый вред сплетаются в одном отрицательном чувстве к чужакам. По словам Хауитта, исследователя группы австралийских племен курнаи, “в некотором отношении жизнь каждого курнаи была жизнью ужаса. Он жил в страхе видимого и невидимого. Он никогда не знал, в какой момент подстерегающий его человек соседних племен браджерак пронзит его сзади копьем, как никогда не знал, в какой момент какой-нибудь тайный враг из племен курнаи сумеет окутать его чарами, против которых он не сможет бороться”. Большинство “войн” между племенами у австралийцев начиналось из-за взаимных обвинений и подозрений в колдовстве. Это отражалось и на культовой стороне внутренней жизни общины. Один из важных моментов похоронных обрядов у многих австралийских племен состоял в гадании о “виновниках” смерти.

Повторим, сказанное относится далеко не только к австралийцам, но и к другим племенам, стоявшим на низкой ступени развития. Туземцы внутренних областей бывшей Германской Новой Гвинеи верили, что всякая смерть происходит от потаенного врага в соседнем поселении. Папуасы племени мафулу никогда не приписывали беды колдуну своей собственной деревни, которого поэтому и не боялись, а всегда — колдуну чужой деревни. О байнингах внутренней части полуострова Газели (Новая Британия) исследователь Паркинсон писал, что “если (у байнинга) умирает внезапно друг или родственник, то он приписывает это своим врагам — береговым жителям, а о том, как и почему, он не раздумывает”. На острове Добу (около Новой Гвинеи), колдовство, по словам этнографа Малиновского, “имеет большое значение во всех межплеменных отношениях. Страх колдовства громаден, и если туземцы посещают отдаленные места, этот страх увеличивается еще трепетом перед неизвестным и чужим”. Описывая племя бакаири, исследователь Бразилии, фон-ден-Штейнен заметил, что, по их представлению, “все дурные (курапа, что в то же время значит “не наши”, “чужие”) колдуны живут в чужих деревнях”. Словом, “они”, “чужие” — ' воплощение вредоносного колдовства, смерти, даже людоедства. Причем очень интересно, что приписывание особой магической силы и опасности другому народу (или его колдунам) бывает нередко взаимным; например, индийские тода считали сильными колдунами своих соседей курумба, а те по той же причине боялись самих тода; к лопарям (саами) их соседи — финны, карелы, шведы — относились с суеверным страхом, как к опасным колдунам (ср. известные стихи “Калевалы” о страшных колдунах Похьёлы), сами же лопари так же смотрели на финнов, шведов. При этом на более ранних ступенях, по-видимому, колдовская сила приписывается целым селениям и племенам, на более поздних — и среди своих начинают выделять отдельных лиц, якобы обладающих колдовской силой.

Приведенные примеры еще раз подчеркивают значение внешнего “они” для складывания самосознания всякой общности. Однако чем развитее общность, тем подчас более утрачивается отчетливость этой стороны ее бытия, кажется, что общность можно рассматривать вне всякой внешней оппозиции, на основе одних лишь внутренних факторов. Особенно это относится к устойчивому психическому складу той или иной общности, например к этническому или национальному характеру. Но именно это и вело снова и снова в теоретический тупик этническую психологию.

Этнопсихолог, наблюдая эмпирический факт особенностей поведения, реакций, проявления эмоций какого-либо племени или народа по сравнению с другими, прежде всего оказывается перед вопросом: где искать причины этих особенностей? Всех авторов, когда-либо предлагавших ответ на этот вопрос, мы самым решительным образом делим на две категории.

Одни идут по пути, который кажется естественнонаучным: психические особенности они выводят из физических, телесных, антропологических. Этот путь потерпел полное и окончательное научное банкротство. Между этими двумя рядами явлений нет никакой причинной связи. Ребенок одного физико-антропологического типа, одной расы, с момента рождения выросший в другой социально-культурной среде и не общавшийся со своими соплеменниками, не обнаруживает сколько-нибудь выраженного комплекса особенностей, присущего их психическому складу. Французский этнограф Веллар, изучавший гуайяков, едва ли не самое дикое племя Южной Америки, однажды подобрал девочку-младенца, покинутую у костра гуайяками, панически бежавшими при приближении отряда этнографов. Девочка была отвезена во Францию, выросла в семье Веллара, получила отличное образование и в конце концов сама стала ученым-этнографом, помощником, а затем и женой своего спасителя.

Словом, за вычетом каких-либо отдельных черт темперамента, не составляющих комплекса, не определяющих какие бы то ни было высшие психические функции, попытки связывать психический склад этнической общности с особенностями ее физической антропологии стоят полностью вне науки. В лучшем случае это — добросовестное заблуждение, хоть и глубочайшее, чаще же — попытки прикрыть наукообразной формой расизм, учение о предопределенном самой биологией превосходстве одних рас и народов над другими.

Нужно упомянуть и о старых, как мир, попытках объяснять психический склад и характер народа особенностями климата или географического рельефа страны. Попытки рассуждать таким образом делались еще древними авторами, например Гиппократом, Страбоном. В XVIII в. французский просветитель Монтескье создал целую систему на базе этого представления: что природные условия обитания определяют нрав и обычаи каждого народа, а из последних проистекает его политический строй. Монтескье делал отсюда консервативнейший вывод: поскольку природные условия каждой страны почти неизменны, каждому народу надлежит придерживаться раз и навсегда присущего ему политического строя и устранять все временные отклонения. В новейшей буржуазной этнографии это климатическое или географическое направление этнопсихологии представлено довольно многими авторами. Его суть остается консервативной и скрыто расистской.

Ко второй категории мы отнесем всех тех, кто ищет объяснение особенностей психического склада не в природных, а в исторически сложившихся конкретных экономических, социальных, культурных условиях и особенностях жизни каждого народа.

Такой взгляд неизмеримо научнее. Но и среди его представителей следует различать немало направлений, часть которых заводит вопрос в тупик. Так, все те, кто рассматривает социальный строй и культуру какого-либо народа как нечто ему раз и навсегда присущее, неизменное, тем самым нимало не объясняют возникновение этнопсихических особенностей общественной жизнью людей: тут нет аргумента и функции, причины и следствия; если тут особенности психики и не выводятся из особенностей строения тела, то все же трактуются как константные, навсегда присущие этому народу. Этот ход мысли, как легко видеть, сродни и биологизму, и расизму.

Гораздо осторожнее поступают те, которые все же ищут функциональную или причинную зависимость между царящей там или тут культурой и психическим складом, хотя и не всегда на путях научно перспективных. Так обстоит дело с течением в западной этнопсихологии, полагающим, что решающее воздействие культурная среда оказывает на формирование психических особенностей человека в первые месяцы его жизни. Отсюда — главное внимание к разнообразию традиционных приемов ухода за грудными младенцами у разных народов. Критики в шутку прозвали это “пеленочно-сосочным комплексом”. Если эта шутка ведет к нигилизму, она неуместна: сбрасывать со счета этот начальный психический опыт ребенка не приходится. Однако при этом все же игнорируются выводы современной возрастной психологии о действительном удельном весе воздействий и навыков первых месяцев жизни на формирование личности. Совсем не научно утверждение, будто особенности личности более чем на 50% предопределяются воспитанием еще в доречевой период жизни ребенка. Генеральная линия развития современной психологической науки состоит во все более высокой оценке роли речи (внешней, внутренней, интериоризованной) в психической мотивации буквально всех видов поведения человека. Отсюда вытекает, что как раз не первый, не доречевой год жизни человека оказывает решающее влияние на закладку коренных особенностей характера, психического склада.

Наверное, в дальнейших исследованиях будет правильно оценена роль различных факторов. В том числе видное место будет уделено традиционным формам труда. Они, несомненно, очень глубоко формируют специфику психического склада, так как относятся к самым главным сферам общения и отношений людей. Но, с другой стороны, трудовые процессы имеют тенденцию унифицироваться, их национально-этнические особенности отступают перед технологической однородностью, диктуемой для всех племен и народов одинаковой природой предмета труда. Наверное, среди решающих факторов в дальнейших исследованиях очень большое место будет отведено фактору лингвистическому — именно потому, что язык является коренным механизмом общения людей и в то же время их обособления от других общностей (“непонимание”). Ведь языковые различия имеют не только этнические общности: хотя бы тенденция к созданию собственной системы знаков налицо и у разных социальных слоев, и у разных профессий, каст, сект, территориальных общностей, даже дружеских кружков (например, клички) и т.д.

В силу доминирующей роли речи среди психических факторов формирования человека связь этнической психологии с исторической лингвистикой представляется в высшей степени плодотворной и многообещающей. На первое место надо будет поставить не формальную структуру языка, не фонетику, морфологию и синтаксис, а лексикологию и этимологию: язык — поистине копилка исторического опыта народа в гораздо большей степени, чем любая другая сфера культуры. Но и формальные его отличия подчас связаны с оттенками психического склада.

В качестве примера можно привести любопытное, хотя и далеко не бесспорное рассуждение датского этнографа Йенса Бьерре. Проводя сравнение во многом сходных бушменов и австралийцев, он замечает, что строй языка и у тех, и у других, поскольку род выражается флексиями, благоприятствует развитию мифологии (как попытки осмыслить производимую самим языком классификацию явлений); такие флективные языки позволяют легко олицетворять явления природы или светила, тогда как те первобытные народы, в языке которых нет флексий, например негроидные племена, по словам Бьерре, не имеют и своей мифологии; мифологические верования у них, замещены поклонением предкам. Так это или нет в действительности, но пример может служить моделью, говорящей о воздействии особенностей языка на особенности социально-психических процессов.

Связь языка с глубинными психическими процессами идет так далеко, что, согласно современным физиологическим данным, письмо иероглифическое и письмо фонетическое вовлекают в работу несколько иные зоны коры головного мозга и в несколько иной взаимозависимости.

К очень глубоким формантам психического типа той или иной этнической общности относится и другой, хоть и куда более бедный механизм общения: мимика и пантомимика (жестикуляция). Можно даже без применения точных методов заметить, что в примерно сходной ситуации представители одной народности улыбаются во много раз чаще, чем другой. Но суть дела не в количественных различиях, а в чувственно-смысловом значении движений лица и тела. Эти традиции столь же глубоки и всенародны, как и традиции языка.

Навряд ли реально было бы фантазировать о составлении для каждой энтической общности чего-то вроде социально-психологического паспорта — перечня характерных для нее и отличающих ее от других психических черт. Для этнопсихологии гораздо важнее отметить, что чем, меньшую этническую общность мы берем, тем определеннее и ограниченнее круг признаков, которыми отличают своих от чужих, чужих от своих. А такое “внешнее” отличение, как мы уже не раз повторяли, логически первичнее вытекающей из него “внутренней” унификации данной общности. Все это яснее всего видно именно при рассмотрении наиболее первобытных и наименьших по объему групп людей.

Собственно говоря, этнопсихология ориентировалась при своем возникновении именно на изучение таких малых общностей. Лишь позже в поле ее зрения попали и большие современные нации, как и группы народов, а также расы.

В этом макромире этнопсихология в значительной мере теряет свой научный характер. Буржуазные психологи, занимающиеся скандинавскими народами, принуждены говорить уже не о национальном характере, а о “культурном” характере, так как психические различия скандинавских наций отступают на задний план перед общими чертами культуры и характера. В Индонезии, напротив, множество культур объединено в одну нацию, находящуюся еще только в процессе формирования.

Можно отметить лишь одну область, где этническая психология в макромасштабах если и не дает пока ощутимых научных плодов, продолжает вселять надежды в организации, поощряющие и субсидирующие такие исследования: это исследования национальной психологии потенциальных военных противников, процветающие в зарубежной военно-психологической литературе. Имена таких психологов, как Горер, Бенедикт, Хонингам, к сожалению, тесно связаны с идеей возможности психологической обработки военных противников, зарубежной пропаганды, обслуживания деятельности политических агентов за рубежом. На деле, по большей части, если такие работы практически полезны, они относятся к сфере не столько “психологической войны”, сколько идеологической войны, т.е. пропаганды и внедрения тех или иных идей. Это не относится в прямом смысле к области социальной психологии. Конечно, полезно знать культуру, обычаи, нравы зарубежных народов — не только противников, но и союзников, так как без этого невозможно никакое плодотворное общение. Но и это нельзя назвать собственно этнопсихологией или социальной психологией. Когда же упомянутые и подобные им авторитетные эксперты пытаются продавать военным ведомствам какие-либо подобия собственно психологических характеристик целых наций, надо сказать, что они всучивают неразборчивым покупателям почти одни пошлые благоглупости.

Совсем иное дело, когда военные ведомства империалистических стран используют некоторые этнопсихологические знания в политике колониализма и неоколониализма. Для раскалывания еще только формирующихся наций, для натравливания друг на друга отдельных племен или племенных группировок подчас используется раздувание тех или иных традиционных различий. Это снова подтверждает, что преимущественной областью этнопсихологии является изучение не больших, а малых общностей, и не столько в их внутреннем культурном сцеплении, сколько во взаимном культурном отличии и обособлении.

Подведем итог. В археологии и этнографии нет культуры в единственном числе, — есть лишь соотношение культур. Есть лишь двойственный процесс: культурного обособления (создание всевозможных отличий “нас” от “них”) и культурной ассимиляции путем заимствований, приобщения (частичное или полное вхождение в общее “мы”). Второй из этих процессов многие западные авторы называют “аккультурацией”. В таком случае первый следовало бы называть “дискультурацией”. В истории оба они друг без друга не существовали, но выступали в самой разной пропорции.

Мы.

Субъективная сторона всякой реально существующей общности людей, всякого коллектива конституируется путем этого двуединого или двустороннего психологического явления, которое мы обозначили выражением “мы и они”: путем отличения от других общностей, коллективов, групп людей вовне и одновременного уподобления в чем-либо людей друг другу внутри. Психологи используют также термины “антипатия” и “симпатия” (сопереживание). Однако оба эти термина слишком узки, в частности, как уже отмечалось, место антипатии может занимать и дружественное соперничество, и беззлобная насмешка, и просто организационная грань. Внешнее отличение и внутреннее уподобление могут быть переданы также психологическими терминами “негативизм” и “контагиозность” (заразительность) .

Обе стороны следует рассматривать в тесном единстве. Практически во всех случаях, в любых рядах и сериях наблюдений социально-психические явления имеют эти две стороны. Социально-психические процессы связывают и в известной мере унифицируют данную общность, порождают у ее членов однородные, схожие побуждения и акты поведения. И это — параллельно социально-психическим процессам, порождающим у членов данной общности противопоставление или обособление себя в отношении другой общности по какому-либо признаку.

Оба эти одновременных процесса в одних общественных условиях действуют непроизвольно, в других — могут быть в разной степени сознательными, идеологически мотивированными.

Оба эти психических процесса имеют материальный субстрат в физиологии нервной деятельности. В том числе психическая контагиозность, заразительность, опирается на выработавшуюся еще у животных предков человека несколько загадочную, ибо физиологи не раскрыли еще ее механизм, автоматическую имитацию, или подражательность. Это и есть биологическая база контагиозное. “Мы” формируется путем взаимного уподобления людей, т.е. действия механизмов подражания и заражения, а “они” — путем лимитирования этих механизмов, путем запрета чему-то подражать или отказа человека в подчинении подражанию, навязанному ему природой и средой. Нет такого “мы”, которое явно или не явно не противопоставлялось бы каким-то “они”, как и обратно.

Перед нами вырисовываются два таких же коренных явления, как, скажем, возбуждение и торможение в физиологии высшей нервной деятельности индивидуального организма. Процесс уподобления и процесс обособления взаимно противоположны, но в то же время они взаимодействуют, находятся в разнообразнейших сочетаниях. Вот что, по-видимому, образует неисчерпаемо богатую ткань общественной психологии.

Эти ее простейшие, абстрагированные элементы бесконечно осложняются в соответствии с бесконечной сложностью самой конкретной общественной действительности.

Но возьмем сначала вопрос как можно более отвлеченно и обобщенно. Вот перед нами две человеческие общности — А и В. Крайними противоположными случаями их взаимного обособления были бы, во-первых, случай, когда между ними существует лишь минимум различия при сходстве во всем остальном, во-вторых, когда существует лишь минимум сходства при различии во всем остальном. При этом, разумеется, речь идет о таких признаках сходства и различия, которые лежат в сфере общественно-психической, т.е. фиксированы и акцентированы вниманием и поведением; иначе, конечно, сходство физических и материальных черт, объективно наличных, всегда перевешивало бы. Между указанными крайними случаями, разумеется, возможна шкала всяческих переходных ступеней. Но рассмотрим крайние случаи.

Примером первого могут явиться, скажем, две бригады, два коллектива, занятые однородным трудом рядом друг с другом. В качестве противоположного случая представим себе контакт двух очень далеких культурно-этнических общностей, между которыми нет ни средств языкового общения, ни иных путей к взаимному пониманию.

В обоих случаях “мы” настолько выражено в сознании людей, что отличение от “них” может отступить далеко на задний план и даже словно вовсе потеряться из виду.

Такая утрата психического негативизма служит как бы синонимом степени организованности и сплоченности данной общности. Чем внутренне организованнее коллектив, тем более он противостоит не каким-либо определенным другим людям, а лишь вообще не членам этого коллектива. Хор — это группа людей, вместе поющих. Это и есть “мы”, противостоящие лишь слушателям вообще или даже не участвующим в пении вообще.

Раз только какое-то “мы” образовалось, открывается простор для способности коллектива, человеческой среды оказывать усиливающее (или ослабляющее, тормозящее) влияние на различные чувства и действия людей. Это — своего рода “ускоритель”, который во много крат “разгоняет” ту или иную склонность, умножает ее, может разжечь ее до огромной силы.

Всякое простое соединение труда, работа сообща дает тому яркое подтверждение. Общая сила больше, чем сумма индивидуальных сил. И это не только вследствие того или иного разделения труда — возрастают сами индивидуальные силы. Маркс в “Капитале” описал это явление: при простом объединении однородного труда многих людей не только их объединенная сила превосходит сумму индивидуальных сил этих лиц (что относится к сфере технологии), но сам их контакт в процессе труда “вызывает соревнование и своеобразное возбуждение жизненной энергии (animal spirits), увеличивающее индивидуальную производительность отдельных лиц…” Выражением “animal spirits” Маркс иронически дает понять, что наука еще не раскрыла природы указанного явления — психического механизма повышения индивидуальной энергии при соревновании в коллективе; но несколькими строками ниже он намекает на путь объяснения этого феномена: дело в том, говорит он, что человек по самой своей природе есть животное общественное.

Одно из направлений социальной психологии в капиталистических странах как раз ухватилось за этот эмпирический факт и, благодаря субсидиям предпринимателей, сделало его главным объектом изучения. О повышении интенсивности и эффективности труда рабочих в коллективе зарубежные психологи Мёде, Герцнер и другие опубликовали исследования, экспериментально подтверждавшие и уточнявшие ту сторону дела, которая особенно важна предпринимателям. Однако и советские психологи, хоть исходя из принципиально иных общественных интересов, весьма заинтересованы в изучении этого комплекса явлений.

Одним из элементарных понятий социальной психологии и является понятие о социальном коллективе не как о простой сумме индивидуальных психик, но как о системе, усиливающей или ослабляющей те или иные стороны каждой индивидуальной психики. Рассматривая эту сторону, социальная психология вправе на время даже вовсе абстрагироваться от противопоставления данной общности какой-либо иной. При подобной абстракции общность исследуется только изнутри.

Однако тем самым мы неминуемо перешагиваем в тот раздел науки о социальной психологии, в котором изучается взаимоотношение между общностью и индивидом. Пока нам достаточно рассмотреть те крайние случаи, когда между общностью и индивидом нет сколько-нибудь выраженного противоречия, о чем речь будет в следующей главе, а доминирует то социально-психическое отношение, которое передается словом “мы”, при ослабленном или весьма неопределенном и потому ускользающем от сознания “они”.

Выше приводился пример из историко-этнографического прошлого охотников-тунгусов. Люди татуировали себе лицо особым образом и специально отделывали свое оружие первично для того, чтобы отличаться от других родовых групп; но в этой межродовой вражде необходимость взаимопомощи, сплочения членов каждого данного рода подстегивает силу контагиозности родового обычая. В конце концов они могут и забыть о “чужих” и ощущать эти свои родовые обычаи просто как “свои”, “наши”.

Среди “нас” с тем большей силой действует взаимное подражание, взаимное заражение, чем полнее и яснее это сознание “мы”. А сознание это тем сильнее, чем организованнее общность.

В недавние годы в США антикоммунистическая истерия породила своеобразную кампанию в области спорта. Возникла целая доктрина и целая организация по борьбе со всеми командными видами спорта. Истинный спорт “мира индивидуальной инициативы” — это, видите ли, только соревнование между спортсменами-одиночками. Весьма грозным проникновением коммунистических принципов и идей кажется этим мракобесам увлечение (будто бы как раз со времени появления социалистических стран на карте мира) командными играми, где “личность растворяется в коллективе”. Борьба против “коммунистической заразы” должна включать в себя и полное запрещение каких-либо видов спорта, в которых соревнуются коллективы, которыми, следовательно, пропагандируется дух коллективизма. Подлинный спорт — это только соревнование один на один или же соло атлета перед судьями.

Бесноватые ратоборцы индивидуализма изволили забыть, что соревнование командами так же древне, как сам спорт (тесно связанный когда-то с военным искусством). Если же вообще говорить о психологии спорта, то всем спортсменам, в том числе атлетам, известно, что присутствие зрителей, тем более симпатизирующих (“мы”, “наши”), несколько повышает результат по сравнению с тренировками. Но и тренируясь в полном одиночестве, спортсмен вовсе не одинок: он сознательно или бессознательно подражает мастерам этого вида спорта, он бежит мысленно среди других бегунов, он как бы слышит их дыхание и волнение публики.

Но нас сейчас интересует явление в его чистом и наглядном виде. Да, спортивная игра команды побуждает каждого игрока выжимать из себя больше, чем он мог бы один, наглядно поднимает его энергию. Это явление давно экспериментально изучено и описано во всех главах о социальной психологии любых учебников психологии. Школьнику дают силомер, и он выжимает свой максимум.

Потом то же самое повторяется, по перед всем классом — результат неизменно выше. Подобных экспериментальных методик предложено и испытано довольно много.

Перенесемся в сильно упрощающий и обнажающий эту картину кабинет психиатра: отлично известно, что гипноз и внушение легче и эффективнее удаются по отношению к целой группе пациентов (или испытуемых), чем с глазу на глаз между гипнотизирующим и гипнотиком, внушающим и внушаемым. Это обстоятельство используется в медицинской практике. Считается, что взаимовнушение слушателей (или зрителей) увеличивает силу и эффект внушения. Мало того, что по мере роста числа членов коллектива эффект внушения тоже растет, оказывается, он растет быстрее, чем число членов коллектива, подвергаемых внушению. Эффект внушения также в огромной степени зависит от авторитетности внушающего в данной среде, следовательно, от олицетворения в нем организованности, сплоченности коллектива.

Если в перечисленных случаях мы имеем дело с камеральным, очищенным, поэтому неизбежно односторонним социально-психологическим опытом, то нетрудно мобилизовать в памяти и множество ситуаций из практики человеческой общественной жизни, иллюстрирующих сходный механизм.

Как спортсмен на стадионе, как школьник с силомером в руке перед классом, точно так же и актер перед публикой, оратор перед слушателями проявляют добавочную силу таланта, находчивости, выразительности.

Напомним также отрабатывавшиеся тысячелетиями механизмы религиозного внушения толпе, сборищу верующих того, что не было бы возможным внушить им порознь, — экзальтации, видений, изуверств.

В истории человеческого общества очень-очень много примеров нагнетания психического ощущения “мы” во имя целей, чуждых подлинным интересам вовлекаемых людей. Таковы в современном мире все формы религиозного фанатизма, сектантства и нетерпимости. Религиозные обряды и церемонии сплачивают людей в мнимые общности, но подчас характеризующиеся крайней экзальтацией и накаленностью этого ощущения “мы”, т.е. внутреннего единства такой общности.

Не сходным ли образом производилось одурманивание фашизмом огромных масс людей? По образным словам одного автора, “бесконечные парады, движения обезличенных масс людей под отупляющий треск барабанов и истерические выкрики готовили полчища автоматизированных убийц”.

Нечто подобное, хотя бы не в столь крайних формах, наблюдается в практике политической жизни всего капиталистического мира, например в искусственном ажиотаже политических выборов при двухпартийной системе.

Но этим реакционным и чуждым народным интересам формам активизации ощущения “мы” противостоит игравшее и играющее высокопрогрессивную роль в истории сплачивание трудящихся в ходе классовой борьбы, национально-освободительных движений. Особенно явную тягу к объединению проявлял рабочий класс с первых же шагов своего исторического развития. Сам крупный характер капиталистического производства содействовал этому. Рабочие сплачивались сначала в масштабах отдельного предприятия, затем — отдельной отрасли промышленности, далее — целой страны или создавали международные товарищества для борьбы за свои экономические и политические интересы. Дух сплоченности, единства отмечает все самые героические, самые лучшие страницы истории рабочего движения. Здесь ощущение “мы” перерастает в сознание общественно-исторической закономерности этого коллективного организованного действия рабочего класса, его партий, его профессиональных союзов.

Порой менее научно осознанными, но все же высокими по идейному и психологическому уровню являются массовые сплоченные движения непролетарских трудящихся масс в условиях национально-объединительной и национально-освободительной, в особенности в условиях антиимпериалистической борьбы.

Глубочайшую трансформацию пережили все эти социально-психические механизмы в условиях социалистического общества. Внутри него нет антагонизма, который давал бы объективное, научно осознанное основание для выделения каких-либо противопоставляющих себя другим, особенно сплоченных “мы”. Совершенно новые черты психологии сравнительно с капиталистическим строем особенно бросаются в глаза не нам самим, а посторонним наблюдателям. Вот как написал об этом в 1964 г. гостивший в СССР английский прогрессивный писатель Алан Силлитоу. “В Братске говорят: „Здесь мы ставим дома", или „Мы пускаем новый завод", или „Мы построили новую плотину". А в Англии всегда слышишь только; „Говорят, в будущем году они начнут строиться на том земельном участке". Если бы я спросил рабочего в Ноттингеме: „Что это вы тут строите, приятель?", он бы ответил: „Да вот они хотят ставить электрическую станцию", „Они опять строят новые дома для учреждений". В Советском Союзе я ни разу не слышал, чтобы мне сказали „они строят", все здесь говорят „мы строим", будь то писатель, заместитель председателя горсовета, боксеры в спортивном зале Братска, водитель такси, студент, работница, выкладывающая плитками пол в помещении электростанции в Волжске”.

Пусть это впечатление английского гостя покажется нам несколько схематичным или гиперболичным, оно в сущности великолепно передает гигантское различие социально-психологической категории “мы” при капитализме, где царит классовый антагонизм, и при социализме, где его нет.

Но, едва заговорив об этой категории, мы все-таки обнаруживаем невозможность представить себе какое бы то ни было общественно-историческое “мы” без его противопоставления какому-то “они”. Категория “мы” вне этого — абстракция. Сплочение пролетариата — это не просто внутриклассовый процесс, но революционное сплочение, т.е. совершающееся в борьбе с антагонистическим классом, буржуазией, и во имя конечной цели — его свержения. Сплочение советского народа, по крайней мере на пройденном историческом пути, трудно было бы обособить как от новых и новых военных угроз со стороны капиталистического мира, так и от напряженного экономического соревнования и идеологической борьбы с ним.

Впрочем, уже было сказано, что категория “они” вовсе не подразумевает вражду и войну. Чем более сплачивается весь трудящийся народ при социалистическом строе, тем отчетливее выявляется закон социалистического трудового соревнования как внутренний закон его движения и развития. Причем после попыток ограничиться индивидуальным соревнованием рабочих мы скоро перешли к коллективному соревнованию, при котором внутрибригадное (внутрицеховое и т.д.) “заражение” трудовым подъемом сочетается с соперничеством бригад, цехов, предприятий, колхозов, совхозов, районов и т.д.

Таким образом, мы снова возвращаемся к основному тезису. Ни история, ни этнография не знают каких-либо групп или общностей людей, каких-либо “мы”, изолированных от других и так или иначе не противопоставляющих себя другим.

Было бы незакономерно рассматривать специфическое усиливающее или ослабляющее действие коллектива, общности на те или иные мотивы и черты поведения отдельного члена в отрыве от одновременного внешнего отличения коллективом, общностью себя от других коллективов, общностей. Поистине, это две стороны одного и того же явления.

Однако для социального психолога, как и для историка, чрезвычайно важно учитывать, что бывают и мнимые “они”. Если “мы” не может психически сконструироваться без такого противопоставления, то этому способны послужить и иллюзия, фантазия, вымысел, ложь. “Они” в таком случае существуют не в реальности, а только в воображении. Человеческая история кишит примерами.

Политики нередко подстегивали сплочение тех или иных общественных сил слухами или сообщениями о мнимых заговорах и мнимых шпионах, о “происках Коминтерна” и “руке Москвы”. К мнимым “они” надо отнести распространяемые расистами и антисемитами вздорные представления о неграх и евреях в целях сплочения национального “мы”, когда оно раскалывается реальным антагонизмом и борьбой классов. Число иллюстраций можно умножать до бесконечности.

Самыми крайними случаями мнимых “они” являются вымышленные сонмы бесов и ангелов, темные силы ада и сверхчеловеческие небесные силы. Социальная роль этих фантомов состоит, среди прочего, как раз в их подстановке там, где недостает действительных “они” для оформления некоторых больших и малых психических общностей. Само понятие о божествах и единичном боге может быть подвергнуто анализу под этим углом зрения. Ниже будет показано, как на точке соприкосновения “мы” с “они” рождается “он”, а “он” трансформируется в “ты”. Бог в мировых религиях (христианстве, исламе) — это и “он”, и “ты”. Учение социальной психологии о психической оппозиции “мы и они” открывает новые горизонты для научного анализа происхождения и природы религиозных представлений.

Но если в крайних проявлениях мнимые “они” не связаны ни с какой реальностью, то в огромной массе случаев в общественной жизни происходит нечто среднее; та или иная реальная грань преувеличивается, раздувается или искажается фантазией. В этом расширительном смысле мнимые “они” составляют весьма характерное и распространеннейшее социально-психическое явление.

Для психолога чрезвычайно важно это настороженное выискивание таких “они”, которые словно бы не видны на первый взгляд. Этот психический механизм служит постоянным критическим зондажем в своем собственном “мы”: а нет ли в нем притаившихся, замаскированных под “нас” элементов, которые в действительности являются не “нами”, следовательно “ими”. Трудно переоценить роль этой неустанной и неусыпной рекогносцировки. Естественно, что она тем более напряженна и интенсивна, чем более замаскированными представляются эти не принадлежащие к “мы” элементы. Соответственно враждебность и отчужденность встречаются не только к отдаленным культурам или общностям, но и к наиболее близким, к почти тождественным “нашей” культуре. Может быть даже в отношении этих предполагаемых замаскированных “они” социально-психологическая оппозиция “мы и они” особенно остра и активна.

Настроение.

Читатель помнит, что все виды социально-психических общностей грубо делятся на устойчивые и подвижные, на психический склад и настроение. Все сказанное о “мы и они” справедливо как для противопоставления одного народа другому или класса — классу, сословия — сословию, профессии — профессии, так и для противопоставления круга недовольных, оппозиционных, борющихся людей устаревшему общественно-политическому порядку и его носителям. И в том, и в другом случае отличение во вне стимулирует уподобление внутри; негативизм по отношению к “ним” стимулирует контагиозность среди “нас”.

Люди, охваченные однородным настроением и выражающие его более или менее совместно, тем самым составляют общность. Настроение находит свое выражение, как правило, не опосредствованно — через культуру, обычаи, воспроизводящие жизненные порядки, а непосредственно — в виде определенных эмоций, сдвигов сознания. Настроения порождаются теми или иными противоречиями в общественном бытии, в объективных общественных условиях. Потребности и интересы людей вступают в конфликт с возможностями их удовлетворения.

И потребности, и интересы являются довольно сложными социологическими и одновременно психологическими понятиями. Потребности ни в коем случае не являются чисто природной, физиологической категорией — они меняются в разных исторических, социально-экономических, культурных условиях. К тому же потребности никогда не сводятся только к материальным, а включают в себя больший или меньший объем и духовных потребностей.

Потребности неодинаковы по интенсивности: это может быть влечение, увлечение, страсть; по мере удовлетворения самых насущных и неотложных потребностей повышается роль выбора, предпочтения. Но всегда это — стремление к тому, чего недостает. Удовлетворенная потребность — уже не потребность.

На основе суммации длительных устойчивых потребностей формируются интересы как личные, так и соответствующие объективным нуждам и субъективным устремлениям той или иной общности. Интересы классовые, общенародные или узкопрофессиональные и групповые глубже и неискоренимее интересов личных, подчас ограничивают последние. В буржуазном обществе те и другие открыто сталкиваются друг с другом. Одна из важнейших особенностей и задач социалистического общества — их гармоническое сочетание.

А из социальных интересов вырастают социальные чаяния, идеалы, мечты, надежды, иногда совсем смутные, иногда в разной степени обдуманные и осознанные.

Наконец, социальные настроения — это эмоциональные состояния, связанные с осуществлением или неосуществимостью, с разными фазами борьбы за осуществление тех или иных надежд и чаяний, помыслов и замыслов. Как правило, социальное настроение — это эмоциональное отношение к тем, кто стоит на пути, кто мешает, или, напротив, кто помогает воплощению желаемого в жизнь. Они опять-таки могут варьироваться в диапазоне от совершенно аффективных до таких форм, которые называют умонастроением или даже общественным мнением.

Групповое, коллективное настроение привлекало внимание многих крупных ученых, пытавшихся построить науку о социальной психологии, в частности В. М. Бехтерева и других. При этом главный акцент делался на импульсивности, динамичности, изменчивости настроений, на их колебаниях, способности к быстрому перерастанию в действия. Иначе говоря, настроения рассматривались примерно так же, как психология толпы — главным образом применительно к аморфной массе людей. Справедливо, конечно, что настроения редко охватывают весь состав той или иной устойчивой социальной общности. Однако именно потому, что они порождаются объективными потребностями и интересами, они сплошь и рядом распространяются на большинство людей этой общности. Но еще важнее, что настроение в свою очередь само составляет и формирует общность и в тем большей мере, чем более оно стойко, организованно, т.е. чем более оно осознанно и отчетливо.

Мимолетные социальные настроения, задевающие подчас людей разных классов и слоев, способны легко переливаться одно в другое, как цвета спектра на хрустале. Настроения могут быть ошибочными, например порожденными тем или иным ложным слухом. Но тем они относительно устойчивее, тем более представляют уже некое “мы” и тем самым некую общественную силу, чему-то противостоящую. Чем выше стоит данное общество по уровню общественного развития, тем обычно больше простора открывает оно для этих динамичных общностей. Они могут быть окрашены преимущественно в позитивные тона, т.е. отвечать надежде и усилию осуществить чаяния и идеалы. В таком случае мы наблюдаем настроения классовой солидарности, национального чувства, революционного или освободительного чувства, трудового энтузиазма, уверенности и бодрости, массового одушевления и героизма, патриотизма, подъема моральных или, допустим, эстетических и религиозных чувств и эмоций. Настроения могут быть окрашены обратным тоном, когда чаяния и действительность особенно расходятся. Тогда на передний план выступят настроения недовольства, беспокойства, неуверенности, усталости, страха, гнева, возмущения. Бывают настроения очень специфичные для той или иной эпохи, например страсть к рискованным и случайным средствам обогащения в эпоху первоначального накопления, к рыцарской доблести и перемещениям к “святым местам” в эпоху крестовых походов, к изощренным наслаждениям или, наоборот, к отречению от земных благ в последние века Римской империи.

Один из советских исследователей проблем социальной психологии, Б. Д. Парыгин, такими словами резюмирует природу настроения: “Итак, настроение является сложным, многогранным и исключительно импульсивным эмоциональным состоянием личности. Групповое, коллективное и массовое настроение, сохраняя эти черты настроения личности, обладает и некоторыми дополнительными характеристиками — заразительностью, еще большей импульсной силой, массовидностью и динамичностью. Эти особенности группового настроения делают его исключительно важным звеном в процессе формирования общественной психологии в целом. Огромная побудительная сила настроения и вместе с тем его податливость всякому воздействию позволяет использовать настроение как главное звено для перестройки всего внутреннего мира человека”.

Отметим в проблеме социального настроения этот чрезвычайно важный аспект: настроения поддаются воздействиям, их можно в той или иной мере формировать и видоизменять, ими можно овладевать. Если на одном конце настроение смыкается с действием, то на другом конце — с убеждением, пропагандой. Через настроение можно воспитывать массу и руководить ее действиями. В этом аспекте особенно ясны действенные возможности науки о социальной психологии. Ведь она дает возможность научно анализировать всяческие влияния на настроения — внутри класса и межклассовые, внутри страны и международные, анализировать также национальные и межнациональные эмоции, играющие такую большую роль в современном мире, подъем массового энтузиазма и подавленность, природу коллективных выступлений и даже коллективных преступлений.

Характерная черта сегодняшнего человечества — это то, что важнейшим условием овладения настроениями все более и более, с огромным ускорением становятся убедительность, истинность идей, их доказательность и научность. В этом — психологическая почва для окончательного успеха передовых общественных сил наших дней, ибо борьба за настроение и действия масс людей оказывается в конечном счете борьбой между неоспоримыми научными истинами и опровержимой, при всей ее изощренности, неправдой.

Настроение не только сплачивает людей в некое одинаково настроенное “мы”, но связано и с некоторым мысленным идеальным “мы”. Люди как бы говорят себе, что они живут в “чужом”, “ихнем” мире. В массовых движениях против существующего порядка вещей было много утопизма. Например, пытались усмотреть подлинное “мы” в далеком прошлом — в раннем христианстве, в “золотом веке” и т.п. Или усматривали подлинное “мы” хоть и в нынешнем времени, но где-то далеко в пространстве — на неведомом острове или у заморских неиспорченных дикарей. Наконец, подлинное “мы” помещали в будущем, — и это наиболее реалистичная и часто наиболее действенная форма мечтания. Однако в реформы и в революции в историческом прошлом люди устремлялись с огромным багажом утопизма, с помыслами о неомраченном блаженном общем счастье. Они испытывали горькие разочарования, когда оказывалось, что жизнь полна противоречий и что все еще существуют какие-нибудь “они”. Однако с накоплением современного опыта утопическое мышление все более уступает место рациональному научному сознанию. Сила его воздействия на настроение масс от этого ничуть не уменьшается, напротив, возрастает.

Но настроение лишь поддается воздействию сознания, само оно принадлежит миру не столько мысли, сколько эмоции.

Все эмоции и чувства людей делятся на приятные и неприятные, на чувства удовольствия или неудовольствия. Иначе можно сказать, что они, как электрический заряд, имеют знаки плюс или минус. На поверхностный взгляд кажется, что такое деление чувств дано от природы и животным и человеку. На деле у человека сходны с животными только некоторые внешние выражения эмоций, но физиология не может доказать, что у животных состояния эмотивного возбуждения могут быть описаны с помощью понятий удовольствия и неудовольствия.

Правда, многие ученые, в том числе советские физиологи П. К. Анохин и П. В. Симонов, старались разработать чисто физиологическую теорию удовольствия и неудовольствия. Им удалось очень многое раскрыть в физиологическом субстрате эмоций. Такие-то и такие-то эмоции отвечают таким-то и таким-то изменениям в отделах мозга, лежащих ниже новой коры, и в разных физиологических системах организма. Но этим ученым как-то казалось само собой разумеющимся, что эмоции обязательно делятся на да и нет, добро и зло, удовольствие и неудовольствие. Подоспел даже наглядный опыт, как будто подтверждающий наличие в мозге животного “центра удовольствия” (а значит и противоположного центра). Один экспериментатор вводил в головной мозг крысы электрический провод, который она сама могла подключать к источнику тока и отключать. И вот, хотя эти раздражения не сигнализировали ей ни о каких полезных биологических факторах, крыса снова и снова подключалась к этому электрическому раздражению. Последовал вывод: значит он просто доставлял ей удовольствие, значит ток возбуждал “центр удовольствия”. Однако другой вывод неизмеримо правдоподобнее: электрическое раздражение в данном участке мозга вызвало у животного галлюцинаторное удовлетворение какой-то потребности; так как оно было мнимым, животное снова и снова до бесконечности прибегало к нему. Словом, в физиологическом анализе эмоций все верно, кроме деления их на два, т.е. введения оценочных суждений или отнесения к положительным и отрицательным ценностям. Это уже привносит наблюдатель по аналогии со своей человеческой психикой.

У человека же эти плюс и минус проистекают вовсе не из каких-нибудь взаимно противоположных биологических, вегетативных, сосудистых, эндокринных антагонистических сдвигов в организме. Ничего даже отдаленно похожего доказать нельзя. Дрожь может быть при радости, при гневе, при страхе. Пот бывает в состоянии ужаса, застенчивости и страха. Смех может не сопровождаться сознанием и чувством комического: он может быть и при благодушии, но может сопровождать и тяжелые, мучительные состояния. Всякий знает, от сколь различных и противоположных причин человек может покраснеть или побледнеть. Слезы могут течь из глаз человека от боли, от радости, от сострадания. К тому же справедливо и обратное. По образным словам академика К.М.Быкова, “печаль, которая не проявляется в слезах, заставляет плакать другие органы”. Это значит, что эмоция может проявиться и на очень удаленных, неадекватных физиологических путях, вызвать болезненную реакцию со стороны различных внутренних органов и систем.

Не следует ли отсюда достаточно ясно, что плюсовые и минусовые эмоции не связаны прямо с их физиологическим механизмом? Но как же тогда уловить их противоположность? По поступкам этого тоже сделать нельзя, ибо человек может добровольно и охотно принять боль, это, казалось бы, самое отрицательное ощущение, и испытывать при этом ощущение положительное. Значит ли это только то, что человек способен подчинять чувства приятного и неприятного высшим, идейным мотивам поступков? Нет, при этом меняется и окраска самих чувств. Не только у людей: собаке в физиологической лаборатории можно привить положительное, плюсовое поведение по отношению к нанесению ей боли, например электрическим разрядом, если сопровождать его положительным, пищевым подкреплением; она охотно стремится навстречу этим болевым ощущениям. Один крупный французский хирург, написавший несколько трудов о проблеме боли, в завершающей работе отказался от всех предыдущих и существующих предположений, поскольку ни одно из них не объясняет и не охватывает всю сумму фактов. Довольно было бы одного из них: человек сам наносит себе более сильную боль для того, чтобы не чувствовать другую.

В действительности удовольствие и неудовольствие, приятное и неприятное — это не физиологические понятия, они имеют у человека довольно сложное идейно-психическое происхождение. А именно, это — следствия осуществления или нарушения тех или иных, будь то смутных или осознанных, целей, идеалов, желаний. Что такое счастье? С точки зрения психологии, это — совпадение достигнутого, реализованного с замыслом или стремлением. Счастье — высшая ступень, радость — значительно ниже, но все же и она выражает совпадение действительного с мечтой, надеждой, чаянием, а удовольствие — еще ступенькой ниже, тут цель смутнее, но суть чувства остается все той же. Следовательно, эта суть — в замыслах, идеалах, целях, мечтах. Они являются предвосхищенными, еще отсутствующими в действительности ощущениями. Не было бы их, не было бы и “приятных” чувств и эмоций.

Раз так, весь вопрос переносится из плоскости индивидуальной психологии в плоскость социальной психологии. Вернее, последняя оказывается лежащей глубже. Приятное — это соответствующее “нашему” (наличному или потенциальному), неприятное — “чужому”. В самом деле, все представления о семейном уюте и счастье, о счастье и радостях дружбы, солидарности, взаимопомощи, интеллектуальные, эстетические, физкультурные наслаждения — все это принадлежит к тому или иному мысленному “мы”, к сумме характерных черт “нашего”, связано с известными традициями, уподоблениями, примерами, прецедентами, воспоминаниями. Неприятное — неудовольствие — это все те ситуации, когда человек оказывается как бы под воздействием “их”: ушибшись, мы подчас невольно кого-то неясного выругаем, рассердимся; ребенок обычно ищет кого-то, кто является виновником боли; дикарь, как отмечалось выше, обязательно приписывает болезнь, смерть, охотничью неудачу действию “их” и поэтому прибегает к представлению о действии на расстоянии — колдовстве. Иначе говоря, дикарь видит проявления “их” колдовства в определенном круге явлений, которые в силу этого характеризуются как минусовые, вызывающие неудовольствие, неприятные. Выходит, эти явления не в том смысле “чужие”, что они неприятны, а в том смысле неприятны, что “чужие”.

Естественно, что сюда, в эту группу явлений, попадает не только то, что действительно различает “нас” и “их”, но и все, что нарушает то или иное “мы”. Так, смерть наших ближних — несчастье, страдание, печаль, горе. Еще бы: это — разрушение самых непосредственных звеньев “мы” любого человека.

Итак, социальная психология перевертывает привычную для обыденного сознания пирамиду. В обыденном сознании она стоит не на основании, а на вершине: есть “я”, индивид, которому присуще делить чувства и эмоции надвое. Научный анализ говорит, что вне “мы” и “они” нет дихотомии приятного и неприятного, удовольствия и неудовольствия. Это неожиданно и требует некоторого напряжения отвлеченной мысли. Но именно такого напряжения добивался И. П. Павлов, когда он призывал учиться “заглянуть под факты”. Оказывается, социально-психологическая оппозиция “мы и они” способна уходить глубоко внутрь индивидуальной психики и превращаться в ее сущность.

Следовательно, нам пора перейти к рассмотрению индивида, личности, под углом зрения социальной психологии. Однако сначала завершим тот раздел социальной психологии, которому посвящена данная глава.

Устойчивы ли в данный момент психические склады и какого рода, или же одерживают верх динамичные настроения и какие именно, — это зависит не от произвола и не от случайности, а от исторических условий. Сами объективные процессы общественно-исторического развития порождают и разные усилия людей. Одни силы истории заинтересованы в торможении тех или иных назревающих изменений, другие — в их ускорении: первые содействуют обычаям, традициям, преемственности поколений, вторые — активизации настроений, в особенности недовольства. Иными словами, конечную причину как психического склада, так и настроений, как относительной неподвижности, так и подвижности — подчас бурной — психических состояний народов, масс, коллективов наука о социальной психологии ищет в лежащих глубже исторических, социологических закономерностях.

Ведь мы оперировали очень высокими обобщениями, за которыми могут стоять совершенно различные реальности, различные обстоятельства места и времени. В том числе все социально-психические явления и закономерности, о которых мы говорили в этой главе, контагиозность и негативизм, отношения между “мы” и “они” и взаимодействие индивидов внутри “мы”, устойчивый психический склад и отрицание, разрушение той или иной стороны привычного склада жизни и психики, подъем и упадок социальной психической активности — ведь это все может играть не только разную, но даже противоположную роль в разных конкретных условиях места и времени, в разной конкретной исторической обстановке. Так, вопреки догмам буржуазной социальной психологии, окружающая человеческая среда способна оказывать заражающее действие вовсе не на одни лишь низшие побуждения человека. Тот же психологический механизм в зависимости от конкретных общественных обстоятельств будет стимулировать в одном случае отрицательные, в другом — положительные побуждения, в одном случае — неразумные и слепые, в другом — разумные, полезные для общества.

Ленинская зоркость в отношении психических явлений в общественном движении, в революционной борьбе, как раз и учит психологическую науку этому историзму.

Одни общественные слои делают стабилизирующие усилия, другие — расшатывающие. Но на какие именно порядки, традиции, установления направлены эти стабилизирующие или расшатывающие усилия, следовательно, играют ли они прогрессивную или реакционную роль, — это всякий раз зависит от конкретных условий данной эпохи, данного общества.

Только глубокое понимание законов истории, объективных причин как сдвигов, так и стабильности, может дать твердую почву для применения и к прошлому, и к современности науки о социальной психологии.

Вы.

Но мы абстрагировали от общественно-исторической конкретности всех времен категории “они” и “мы”. Хоть мы проиллюстрировали их наблюдениями над современной жизнью, следует предполагать, что в чистом виде они налицо только где-то в самом начале человеческой истории, вернее, на ее пороге. Ни чистого “они”, ни чистого “мы” не знает дальнейшая история. Первому соответствовало некогда вполне негативное поведение: избегание, отчужденность, а то и умерщвление. Второму — сбивание вместе с себе подобными и имитативное поведение, коллективная индукция. В действительности же далее наблюдается взаимное ограничение того и другого начала. Это значит, что теоретический анализ предмета социальной психологии тоже должен сделать следующий шаг. Диалектика отношений “они” и “мы” доводит, наконец, до вопроса об их взаимопроникновении.

Изобразим “они” и “мы” в виде двух кругов. Теперь наложим отчасти один на другой. Та площадь, где они перекрываются, отвечает категории “вы”.

Это — сфера не отчуждения, а общения. “Вы” — это не “мы”, ибо это нечто внешнее, но в то же время и не “они”, поскольку здесь царит не противопоставление, а известное взаимное притяжение. “Вы” это как бы признание, что “они” — не абсолютно “они”, но могут частично составлять с “нами” новую общность. Следовательно, какое-то другое, более обширное и сложное “мы”. Но это новое “мы” разделено на “мы и вы”. Каждая сторона видит в другой — “вы”. Иначе говоря, каждая сторона видит в другой одновременно и “чужих” (“они”) и “своих” (“мы”).

К примеру, все мужчины — “вы” для всех женщин, и обратно. Взрослые — для детей, и обратно. Семья или соседние роды, обменивающиеся визитами, участвующие в совместных праздниках, церемониях и т.д., находятся тоже друг к другу взаимно в положении “вы”. Таково же было положение фратрий внутри древнего дуального рода.

Как видим, восходя логически от “они и мы” к “вы”, мы еще остаемся в сфере множественного числа. Это и исторически отвечает невероятно древнему времени: если мы с этой категорией и перешли порог истории, то еще находимся где-то в мире кроманьонцев. Новый психический механизм, вступивший с этого времени, носит характер некоего торможения двух названных выше. Позже, разумеется, категория “вы” ширится, наполняется все более сложным и богатым содержанием.

И все же в логическом смысле категория “вы” остается переходной, пока мы не вывели из нее уже таящиеся в ней следующие. В самом деле, на чистом “вы” нельзя долго задержаться. Все в этой сфере пересечения толкает и торопит перейти к индивиду, как следующей ступени социально-психологического анализа (забегая вперед, предуведомим, что это будет, конечно, “он”, — чему графически соответствует точка соприкосновения кругов “мы” и “они”, когда частично наложенные друг на друга круги снова раздвигаются до минимального соприкосновения).

Как только мы вступили в сферу “вы”, каждый человек оказывается принадлежащим к двум психическим общностям — двум “мы”. С этого момента он уже начинает становиться личностью — точкой скрещения разных общностей. В частности, он должен научиться что-то прикрывать и затаивать то от одних, то от других, следовательно, его “внутренняя” жизнь начинает обособляться от “внешней”. Правда, от этого начала еще огромный логический и исторический путь до “я”. Понятие “вы” послужит лишь переходным мостиком от второй главы к третьей.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ОБЩНОСТЬ И ИНДИВИД.

Общение и одинаковость.

Некоторые социологи сочтут все сказанное в этой главе излишним, ибо, по их мнению, социально-психические явления служат предметом науки не потому, что индивиды общаются между собой, а потому, что индивиды находятся в одинаковых социальных условиях: одинаковые общественные причины порождают у них схожую, в той или иной мере одинаковую психику. Иначе говоря: общественное бытие независимо от воли и выбора индивидов определяет в сериях их, по признаку одинакового экономического положения, одинаковое сознание; оно состоит из: а) психологии, т.е. более непосредственного и обыденного отражения бытия, наименее зависимого от их общения друг с другом; б) идеологии — более систематизированного отражения бытия, следовательно, более зависимого от социального общения.

Конечно, никто не станет оспаривать, что люди общаются между со'бой, в особенности люди одного класса, одного общественного слоя, но, по мнению таких социологов, даже если бы мы абстрагировались от этого общения, социальной психологии осталось бы что изучать. Более того, этот остаток отвечал бы ее основному предмету: у людей в одинаковых общественных условиях появлялись бы сходные черты обыденного сознания, — и вот это-то и называется социальной психологией.

Сторонники такой социологии ссылаются преимущественно — и это не случайно — на пример мелких крестьян или фермеров в условиях капитализма, каждый из которых может сравнительно мало общаться с ему подобными, однако общие экономические условия его бытия делают его представителем определенного класса, социальной группы, и эта общность условий жизни неизбежно отражается и в сфере его обыденного сознания.

Такой ход мысли скорее отражает крестьянские индивидуалистические иллюзии, чем научно познанную действительность. Индивид наедине с объективными условиями своей экономической жизни — это робинзонада. Подобное толкование “обыденного” сознания само является обыденным, т.е. не отвечает современному уровню психологической науки.

Конечно, в сферу анализа науки о социальной психологии попадают и статистические ряды, иначе говоря, явления, которые могут быть рассматриваемы как подчиненные статистической закономерности. В этих случаях исследователь абстрагируется от механизмов и фиксирует лишь те или иные результаты. Так, методом массовых опросов, анкет или тестов можно установить наличие в той или иной среде тех или иных психических черт, склонностей, настроений. Исследователь тут оперирует только с одинаковостью, а не с общением или общностью. Как получилась эта одинаковость — он либо вовсе не интересуется и берет ее как эмпирический факт, либо, чаще, перебрасывает от последнего мост к каким-либо другим столь же обобщенным статистическим фактам, в частности к сведениям о социально-экономическом, возрастном, образовательном, культурном положении опрошенных. Устанавливается функциональная зависимость между обоими рядами. Этим работам не присуще и от них не требуется знание природы и механизмов психических процессов. Их практическая польза подчас неоспорима. Так, большой опыт статистического изучения общественного мнения, включая и идеологические и психологические компоненты последнего, в общем весьма ценен. Все это относится к области так называемых социальных исследований или конкретной социологии. Методом опросов, анкет и тестов можно ориентироваться также в домашнем бюджете тех или иных слоев населения, в их бюджете времени, в предпочтении тех или иных видов транспорта, в распространении тех или иных заболеваний. Легко видеть, что к социальной психологии имеет касательство лишь часть этих разнообразных статистических рядов и среднестатистических обобщений. Да и те затрагивают лишь психические следствия, а не механизмы их образования.

Между тем, если мы хотим, чтобы социальная психология была действенной, практически эффективной наукой, надо тщательно изучать теоретические, фундаментальные вопросы именно механизмов формирования особенностей психики человека в той или иной общественной среде. Все развитие науки, и особенно в последнее столетие, показало вред игнорирования внутренних, глубинных механизмов осуществления тех или иных закономерностей. Так, в биологии оказались абсолютно не правы те, кто препятствовал изучению физических и химических механизмов биологических явлений, думая, что это равносильно “сведению” биологии к низшим формам движения материи.

На деле специфика биологического нимало не ущемляется и не ограничивается познанием физических и химических процессов, совершающихся в живом веществе. Столь же не обоснованно опасение отдельных социологов, как бы социальная психология не “свела” социологические законы к физиологическим и психологическим. Социальная психология не покушается на объективные законы общественно-экономической жизни. Она изучает механизмы психического взаимодействия людей, поведение которых в конечном счете детерминировано этими социологическими законами.

Мы перескочили бы не только психологический, но и социальный механизм, если бы безоговорочно приняли версию о появлении одинаковых социально-психических черт у серий людей из-за одинаковости причин вне всякого контакта.

Конечно, есть и такие ряды. Например: самоубийство — в известном смысле это психический акт. Можно его изучать статистическими методами, исходя из представления, — в общем верного, — что самоубийцы не общаются между собой, не составляют общности, а приходят к одинаковому поступку вследствие более или менее одинаковых причин. Впрочем, даже этот самый крайний пример не строг, ибо, хотя взаимное заражение отнюдь не относится к важнейшим причинам самоубийств, все же самоубийца отчасти руководствуется и знанием подобных случаев, в отдельные же моменты отмечены и подлинные психические эпидемии самоубийств, провоцируемых уже в большой степени неодолимой силой подражания.

И в других случаях почти всегда ряды одинаковых социально-психических явлений не представляют картины полной изолированности каждого из них. Но взаимодействие между ними сплошь и рядом носит характер не одновременный, а цепной, растянутый во времени. Мы отмечали, что именно цепным способом формируются нередко те или иные элементы общественного настроения, которое тем не менее может трактоваться как некое “мы”.

Обобщая, можно теперь разделить встречающиеся в опыте социально-психические общности на четыре типа.

1. Непосредственно наблюдаемой общностью является, конечно, такая, все члены которой лично знают друг друга или, если речь идет о толпе, об аудитории, зрительном зале, хотя бы одновременно видят или слышат друг друга. Такие общности и привлекают преимущественное внимание буржуазной социальной психологии. Но на деле они встречаются не очень часто, при этом интересуют таких исследователей либо в виде первобытных общин и орд, либо в виде малоорганизованных и вовсе аморфных скоплений и толп людей. Гораздо важнее для изучения современности учесть такие общности этого типа, как бригада, цех или целое предприятие небольшого размера. Сюда же принадлежат деревня, колхоз. В школе это — класс, в вузе — по ток или группа. Сведение объекта социальной психологии преимущественно к этой модели (при всей ее полезности) толкнуло буржуазных социальных психологов к предпочтению самых малых групп, которые незаконно называют первичными: семьи, кружка друзей или даже столь недолговечных, как кучка людей, непосредственно общающихся где-нибудь в очереди, на улице, в вагоне и т.д.

2. Возьмем противоположную модель общности: члены ее в большинстве не знают друг друга, не связаны между собой непосредственно, но сознают свою принадлежность к ней, поскольку имеют общий с другими центр, олицетворяющий данное “мы”. Таким центром может являться правительство, партия, идеолог, лидер, вождь, авторитет или группа таковых. Эта модель очень важна, когда речь идет о весьма многолюдной общности, такой, как класс или нация, где число людей, лично знакомых между собой и не посредственно взаимодействующих, ничтожно мало сравнительно с общей ее численностью. Такая модель отражает, разумеется, лишь отдельную сторону реальной жизни. Но надо помнить, что такой тип “централизованной” социально-психической взаимосвязи без прямых контактов всех со всеми возможен и отвечает некоторой жизненной реальности.

3. Возможна общность, которая существует не в пространстве, а только во времени. Это — передающееся от одного к другому настроение. В абстрактном случае оно может распространяться не веерообразно, а только по цепи. Такая цепная форма, как уже отмечалось, характерна в предельном случае для того “мы”, которое называется настроением.

4. Некоторый разрыв между предыдущими тремя типами в действительной жизни устраняют не только многие переходные и смешанные формы, но еще такое специфическое явление, как знакомство, — своего рода малая группа непосредственно взаимодействующих людей в пределах большой общности. Социология и психология знакомства заслуживают специального изучения. Сюда относятся, между прочим, церемонии и нормы первого знакомства — посредничество третьего лица, называние своего имени, прикосновение (рукой, губами, носом), “вдыхание запаха” у некоторых народов; сюда же относятся нормы и обычаи поддержания знакомства — взаимные посещения, угощения, дарения и пр. Каналы знакомства — вот где нередко таится разгадка “одинаковости” мнений, вкусов, склонностей и других черт психики. Вернемся к примеру крестьян или фермеров в современном капиталистическом обществе. Справедливо, конечно, что одинаковое хозяйственное положение в конечном счете объясняет одинаковые тенденции формирования их психологии и идеологии. Но реализуется эта закономерность все-таки не поодиночке у каждого из них. Даже птицы учатся летать друг у друга, а не достигают этого каждая на индивидуальном опыте! Возможность и необходимость определенного типа крестьянской психологии становится действительностью лишь благодаря их взаимным визитам, знакомствам, праздникам, обрядам, беседам. Пусть это — хуторяне, живущие каждый со своей семьей на значительном расстоянии от других, — тем глубже психологический эффект от редких и важных наездов друг к другу. Гости! Без этого понятия поистине не проникнуть во всю кровеносную систему социально-психического общения. Это разносчик заразы. Поэтому-то социолог-статистик обычно не прав, когда думает, что речь идет о каких-то “одинаковых” психических явлениях. Он просто не видит, что многое распространяется и формируется путем соприкосновения, личных контактов в пределах лиц “одного круга” — принадлежащих, как правило, к одному классу, сословию, роду деятельности, к одному возрасту и полу, к одному вероисповеданию, к одному политическому течению, к одному народу.

Так сглаживается мнимая пропасть между социально-психическими явлениями гомогенными и гетерогенными, т.е. возникающими в силу общения или в силу одинаковости положения, принадлежности каждого из них порознь к одной объективной социальной категории. Четыре перечисленных типа дают возможность понять, что и в пределах огромных объективных общностей, как класс или нация, только через соприкосновение людей и рождается социальная психология.

Остается отметить еще одно затруднение, в которое как будто попадает социальная психология по мнению сторонников взгляда, что мыслима лишь одна психология — психология личности. Наблюдения педагогов показывают и обследования путем определенных приемов опроса подтверждают, что в каждом детском коллективе есть любимец или любимица. Сплошь и рядом это не тот ребенок, который выдвинут на роль звеньевого, старосты и т.д. Вот видите, говорят приверженцы чисто индивидуального метода рассуждения, мальчик или девочка обладает притягательностью, поэтому выдвигается в число любимцев, другой не обладает этими качествами и не становится любимцем. Следовательно, в основе всего лежат индивидуальные особенности личности. Вот видите, отвечает на это сторонник социальной психологии, оказывается, в любом детском коллективе вы обнаруживаете выделение любимцев. Исчезнет данный мальчик, данная девочка — любимцем рано или поздно будет кто-то другой. Значит, более или менее неизменным остается данное явление коллективной психологии. Оказывается, есть такие закономерности, когда можно менять индивидов, а остаются какие-то системы, ряды людей.

Это заставляет снова вернуться к идее статистических закономерностей, но под другим углом зрения. На современном уровне развития науки понятие статистических, или вероятностных, закономерностей приобрело такую важную роль, что и историкам, имеющим дело с массовид-ными явлениями, не обойтись без него. Историк уже не может ныне рассматривать массу как сумму личностей, индивидов, хотя бы и признавая, что психика каждого из них чем-то детерминирована. Историк нуждается и в познании структуры, где эти индивиды в огромной степени взаимозаменяемы. Она же детерминирует основные черты их психики, даже и саму необходимость неодинаковости или неповторимости личностей.

Возможно ли существование личности вне общества?

Как отмечено во Вступлении к этой книге, в нашей психологической науке пока остается дискуссионным вопрос: является ли психическое взаимодействие людей в той или иной общности, в коллективе чем-то вторичным, добавочным по отношению к психике каждого индивида?

Поясним, что под психологией личности, или общей психологией, у нас, разумеется, никто не разумеет какую-то внесоциальную психику. В широком смысле всякая научная психология человека является социальной психологией, ибо психика личности в огромной степени обусловливается общественно-исторической средой. Не изучая последнюю, мы навряд ли найдем что-либо большее, чем описание анатомии человеческого мозга, его общих функций, а также типов нервной системы.

Мы уже сделали шаг к ответу на указанный дискуссионный вопрос, когда признали, что отношение “мы и они” глубже и первичнее, чем отношение “я и ты”. Парные отношения типа “я и ты” — не кирпичики, из которых строится социальная сторона психики, напротив, они — ее почти предельный концентрат. Что же касается относительного одиночества человека, то ведь в условиях лабораторного психологического эксперимента за этим одиночеством кроются предварительная инструкция испытуемому со стороны экспериментатора или какая-либо его сигнализация, следовательно, парные отношения по типу “я и ты”. Углубляясь еще дальше в человека, находящегося наедине с самим собой, мы спускаемся в кратер, на дне которого кипят силы социальной жизни, борются воздействия разных общностей. Как мы уже заметили, даже самое простое деление чувств на приятное и неприятное связано не только с индивидуальной физиологией, но и с принципом “мы и они” — “наше и чужое”.

Справедливо, конечно, что люди отличаются друг от друга врожденными темпераментами или характерами, типами высшей нервной деятельности. Это не обществом им дано, а скорее воздействует на их роль в обществе. Но это и не определяет главного в личности. Личность человека в большой степени формируется тем, каким он себя задумал в ходе развития. В самосознании и самооценке человека налицо постоянное сравнение себя с мысленным замыслом, примеривание себя на него, и его на себя. Они всегда не тождественны, но чаще пригоняются друг к другу, чем расходятся, и важнее всего именно пригонка личности к модели — к творческому замыслу. Без какой-то самооценки не бывает личности: еще нет личности, пока нет вопроса “кто я?” Себя соотносят с кем-то вне себя — существующим или мнимым. Человек как бы смотрит на свои поступки и помыслы в зеркало. Он или узнает в нем то “мы”, к которому отнес себя, или с ужасом обнаруживает в зеркале “они”. Вне этого постоянного сопоставления себя с чем-то себе не тождественным, с образами разных человеческих общностей, нет и личности. Что же первичнее?

Для пояснения обоих возможных логических путей подступа к этой проблеме возьмем такой пример. Упоминавшееся наблюдение Маркса о том, что контакт и соревнование рабочих в мануфактуре вызывает повышение энергии и индивидуальной дееспособности, может породить двоякое объяснение. Один психолог скажет, что эта обстановка общения провоцирует добавочное нервное возбуждение, повышающее интенсивность труда выше естественного для человека уровня. Другой психолог, опираясь на объяснение, бегло намеченное самим Марксом, что человек по самой своей природе есть животное общественное, попробует развить эту идею: контакт при коллективном труде увеличивает индивидуальную дееспособность лишь постольку, поскольку отсутствие этого общественного условия снижает индивидуальную дееспособность человека ниже естественного для него уровня.

Психологическая наука сегодня еще не готова дать окончательный ответ на этот дискуссионный вопрос. Но некоторые распространенные представления, мешающие поиску, можно устранить с надежным фактическим основанием.

Пытливые умы издавна задавались загадкой: разовьются ли у человека речь, ум, способности, если бы он со дня рождения рос в полной изоляции от других людей? Другая сходная загадка: если нормально развитого человека поселить в изоляции от людей, например, на необитаемом острове, утратит ли он, сохранит или даже, может быть, разовьет свои человеческие качества?

В изложение науки о социальной психологии, в качестве ее пропедевтики, обязательно должно входить изложение фактов, эмпирически отвечающих на эти вопросы.

В XVIII в. великий естествоиспытатель Карл Линней, впервые отважившийся включить вид “человек разумный” (Homo sapiens) в систематику животных, выделил в качестве вариации (или разновидности) этого вида “человека одичавшего” (Homo ferus), иными словами, те несколько известных к его времени случаев, когда дети человека были вскормлены вне человеческой среды дикими животными. Хотя Линней и не помышлял о сущности того скачка, который отделяет человека от животных, эта рубрика почти вплотную ставила перед читателем такой вопрос. Уже в средние века знали несколько случаев такого рода. Ко времени Линнея их число значительно возросло, некоторые случаи были совсем недавние и довольно достоверные. Обобщение Линнея гласило, что в этих случаях одичавший человек не обладает речью и человеческим сознанием, даже ходит на четвереньках.

За исключением некоторых деталей, данное Линнеем описание детей, выкормленных животными, в общем оказалось правильным и подтверждено в дальнейшем новыми и новыми фактами, хотя каждый из них и представляет изумительную редкость. Это как бы бесценные эксперименты, поставленные самой природой и необычным стечением обстоятельств.

Всего науке в настоящее время известно более тридцати подобных случаев.

Во всех достоверных случаях похитителями и “воспитателями” были дикие хищные животные, чаще всего волки, но в некоторых случаях медведи и даже леопард. Промелькнувшие в печати сообщения о детях, подобным же образом похищенных и выращенных обезьянами, при тщательной проверке оказались ошибочными. Следовательно, литературный образ Тарзана не имеет под собой даже отдаленной биологической основы. Тогда как, наоборот, образ Маугли заимствован Киплингом из сведений, известных среди населения Индии, хотя и преломленных, разумеется, через призму художественной фантазии.

Почему же только хищники? Биологическая основа ясна: потерявшая почему-либо своих детенышей самка, похитившая человеческого ребенка для еды (индусские женщины во время полевых работ нередко оставляют детей на опушке), в последнюю минуту оказывается жертвой своего материнского инстинкта. Дав раз пососать своего молока, она уже все легче повторяет это снова и снова, оберегая приемыша как собственное потомство. Однако самым решающим является то, что хищные звери после кормления молоком продолжают кормить своих детенышей, притаскивая им в берлогу мясную пищу. Вот этот инстинкт хищников — “приемных родителей” — и спасал похищенных человеческих детей. Высокая приспособляемость человеческого мозга сказывалась в том, что ребенок, усвоив крики и повадки, вызывавшие у животного соответствующий рефлекс, принуждал его кормить себя таким образом на протяжении двух, трех и более лет.

Не известно ни одного случая, когда бы эти нахлебники доживали в логове или стае животных до взрослого возраста. Все же им удавалось продержаться у “приемных родителей” на протяжении смены нескольких поколений естественного потомства — “сводных братьев и сестер”.

Почему они ходили на четвереньках? Главной причиной, очевидно, было то, что “пробы и ошибки” показывали большую приемлемость такой позы для хищников-кормильцев. Выпрямленное положение могло вызывать в них оборонительный рефлекс, ослаблять рефлекс кормления. Впрочем, не забудем и о том, что наших детей мы в определенном возрасте учим ходить: их анатомия и физиология приспособлены к двуногому передвижению при условии подключения на нужном этапе такого фактора, как показ и научение.

Поразительную силу адаптации к необычной природной среде проявляла нервная система этих чудом спасшихся человеческих детенышей. Может быть, им помогали стирающиеся при нормальном развитии человека инстинкты древних гоминоидов, живших среди зверей. Так или иначе, темная, бессознательная и все же мощная работа нервных тканей головного мозга на годы спасала их от гибели.

Но что за странную картину представляли собой эти несчастные, когда охотникам случайно удавалось обнаружить их в берлоге убитого зверя!

В горах Качар, в Индии, жители деревушки убили в берлоге леопарда двух его детенышей, а через два дня самка леопарда похитила близ деревушки двухлетнего мальчика. Три года спустя, в 1923 г., охотники убили самку леопарда и в ее берлоге вместе с двумя ее маленькими детенышами обнаружили пятилетнего мальчика. Передвигался он только на четвереньках, но очень быстро. Он отлично ориентировался в джунглях. На ладонях и коленях у него образовались мозолистые затвердения, а пальцы его ног были согнуты почти под прямым углом по отношению к подошвам. Он был покрыт рубцами и царапинами. Бросался на кур, которых рвал на части и пожирал с необычайной быстротой. Лишь медленно он привыкал к людям и перестал кусаться. Спустя три года мальчик научился стоять и ходить вертикально, однако по-прежнему предпочитал передвигаться на четвереньках. Приучился он также к растительной пище. Какая-то неизлечимая болезнь глаз, перешедшая в слепоту, затрудняла его “очеловечение”, и вскоре он погиб.

Наиболее известна находка двух девочек в 1920 г. в Индии в волчьей берлоге вместе с выводком позже родившихся волчат. Одной было лет семь-восемь, другой — около двух. Будучи доставленными в воспитательный дом, они сначала ходили и бегали только на четвереньках, причем только в ночное время, а в течение дня спали, забившись в угол и прижавшись друг к другу, как щенята. Да со щенятами они и чувствовали себя лучше, чем с детьми. По ночам выли по-волчьи, призывая свою приемную мать, и всячески старались убежать обратно в джунгли. Воспитатели настойчиво работали над их “очеловечением”. Но младшая, названная Амалой, умерла через год. Старшая, Камала, прожила еще девять лет. Добрых пять лет ушло, пока она научилась ходить прямо. Говорить же и понимать человеческую речь она училась очень медленно. Поистине силы ее ума были истрачены на приспособление к среде совсем иного рода. Достигнув примерно семнадцатилетнего возраста, она по уровню умственного развития напоминала четырехлетнего ребенка.

Нечто подобное наблюдалось и у других спасенных детей.

В 1956 г., опять-таки в джунглях Индии, был найден мальчик, проживший предположительно шесть или семь лет в волчьей стае. Ему было лет девять от роду, но по уровню умственного развития он походил на девятимесячного ребенка. Мальчик, получивший имя Лакнау Раму, только после четырехлетнего пребывания в госпитале под постоянным наблюдением врачей стал время от времени передвигаться в вертикальном положении и избавляться от закрепившейся неподвижности запястий и лодыжек. Очень медленно он привыкал к общению с людьми и к обычной человеческой пище, отвыкая от сырого мяса.

Эти редкие факты дают исходную позицию для понимания скачка от животного, даже самого высшего, к человеку. Пусть мозг человека анатомически несравненно выше развит, сложнее устроен, чем мозг любого животного, — в нем только таится возможность речи и мышления. Это можно сравнить с электрическим мотором: нужен ток, способный привести его в действие. Этим током, вызывающим речь и сознание в человеческом мозгу, является совершенно особая сила — специфически человеческие отношения и взаимосвязи. Нет этого — и человек все-таки остается животным, хоть и очень тонко приспособляющимся к среде.

Теперь рассмотрим обратный случай: может ли человеческий мозг, уже несущий в себе этот заряд, снова его утратить и деградировать до животного уровня?

Нет, факты свидетельствуют, что “очеловечение” относится к категории необратимых процессов.

На страницах журналов и газет мелькали подчас сенсации о том, что какой-нибудь человек, проживший годы в вынужденном или добровольном отшельничестве, утратил человеческую речь, человеческое сознание, человеческий облик. Писали даже, что, не прикрывая свое тело одеждой, такой человек якобы весь обрастает волосами. Ни одно из сообщений такого рода не получило документального подтверждения: всякий раз, когда удавалось установить имя и происхождение “одичавшего”, уже само это обстоятельство опровергало версию о его бессловесности и беспамятности. От него же узнавали о длительности и обстоятельствах его отшельничества.

Представление о возможности такого полного одичания человека не только ненаучно, но и глубоко враждебно науке. Его можно приравнять к невежественным суевериям. Речь и сознание не могут быть утрачены человеком из-за отсутствия общения в течение любого срока. Это может случиться только в результате патологических нарушений работы мозга. Психопатология и психиатрия изучают анатомические и физиологические причины частичной или полной утраты человеком этих его глубочайших, коренных человеческих свойств. Точно так же дерматология и эндокринология могут объяснить отклонения от нормы в волосяном покрове человека. Но все эти разделы медицины решительно отвергают представление о подобных последствиях одиночества, отшельничества, обнаженности, необычного образа жизни.

Конечно, человек в известных науке случаях крайней изоляции не расцветает, как вымышленный Робинзон, а грубеет и внешне и внутренне. Он может многое забыть из культурных навыков, речь его может обеднеть. Силы его ума будут направлены на физическое самосохранение или, если это религиозное отшельничество, на бесплодное самосозерцание, повторение немногих мыслей или молитв. Словом, человек подчас теряет при длительной изоляции ту или иную долю духовного потенциала, каким он обладал к ее началу, но никогда не утрачивает его целиком. Еще важнее подчеркнуть точно известные факты обратного рода. На протяжении столетий деспоты-государи пожизненно или на десятки лет заточали в абсолютном одиночестве в каменные застенки революционеров, непокорных, соперников, изменников. Письменные источники не содержат ни одного факта, ни одного указания, чтобы выпущенный из темницы утратил речь или оброс шерстью. Конечно, они выходили бородатые и взлохмаченные, истощенные, подчас слепые, подчас обезумевшие. Зато исторические документы рассказывают нам и о людях, сохранивших на протяжении очень длительного строгого заключения высокое горение мысли и чувства, нимало не потускневшую великую душевную красоту.

Но и в случае потери рассудка в результате изоляции это является расстройством мыслительной и речевой функции, а вовсе не возвратом к звериным нечленораздельным звукам. Дифференциация фонем, как слышимых, так и произносимых, связывание фонетической формы слова с его внутренней формой и смыслом, раз выработанные в деятельности индивидуального мозга, уже не могут быть им утрачены.

Итак, ни скрывающиеся от наказания преступники, ни изолированные от общества прокаженные, ни потерпевшие кораблекрушение или заблудившиеся путешественники, ни заточенные в каменных казематах узники не превращаются в “одичавших людей”, как толкуют невежественные люди. Если бы хоть один факт такого рода был действительно установлен, это было бы переворотом в науке. Социальная психология как наука была бы взорвана и на ее месте, скажем шире, на месте всей современной психологической науки пришлось бы строить что-то противоположное.

Но этой научной революции не будет. Остается лишь задача разъяснять бессмысленность россказней об одичании — до потери человеческого образа — людей, скрывающихся в горах или лесах, будь то в течение одной жизни, будь то, как иногда уверяют, в течение нескольких поколений (парами).

Такое представление в корне противоречит также марксизму. Человек, учит марксизм, есть по самой своей природе “общественное животное”. А представление об “одичавшем человеке”, лишившемся речи и обросшем волосами, покоится на доведенном до крайности индивидуалистическом понимании человека. Нет, индивид, поскольку он развился в обществе и впитал в себя формы общения и общественного поведения, уже несет в себе их как свою, неискоренимую сущность. Это справедливо и для тех крайних случаев, когда он принужден жить в полном одиночестве вдали от всякого коллектива, от всякой человеческой общности. Маркс писал: “Особенно следует избегать того, чтобы снова противопоставлять „общество", как абстракцию, индивиду. Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, -является проявлением и утверждением общественной жизни”.

Мы сделали несколько шагов к решению вопроса о том, что первичнее — социальная психология или психология личности. Сказанное, конечно, еще отнюдь не разрешает этой проблемы. Представляется наиболее вероятным, что светом маяка для будущего курса науки тут послужат замечательные слова Маркса: “Человек есть в самом буквальном смысле [опущенны два слова по гречески – ред.], не только животное, которому свойственно общение, но животное, которое только в обществе и может обособляться”.

Некоторые сведения о речи как средстве межиндивидуального общения.

Читатель помнит, что предыдущую главу мы начали с вопроса: как мыслима вообще социальная или коллективная психология, раз материальным субстратом всякого психического явления служит работа головного мозга индивидуального человека, мозга, заключенного в индивидуальную черепную коробку? Вернемся снова к этому вопросу.

Среди сигналов, поступающих извне в человеческий мозг, часть сигналов имеет настолько своеобразную природу, что как бы взрывает эту черепную коробку. Если собака, кошка, лошадь слышит и “понимает” какое-нибудь человеческое слово, оно для животного остается, в сущности, таким же самым сигналом-раздражителем, как и всякий другой, исходящий не от человека. Этот сигнал свидетельствует о близости получения пищи, боли, опасности я тому подобное. Для человека же значительная часть знаков, исходящих от людей, лежит в иной плоскости, чем все прочие сигналы внешней среды.

Поэтому социальная психология как наука не может устраниться от рассмотрения нижнего этажа всякого человеческого общения. Пути и способы воздействия людей друг на друга многообразны и очень сложны. Среди них — и экономические, и политические, и идеологические факторы. Но нижний этаж — это то, без чего люди вообще не могли бы общаться, над чем возвышаются все эти сложные формы людских отношений и взаимодействий. Сюда относятся речь, т.е. устное или письменное общение с помощью разных языковых систем, мимические и пантомимические (жестикуляционные) знаки, внешние выражения эмоций, некоторые специализированные системы знаков.

Человеческие знаковые системы уже на беглый взгляд отличаются рядом черт от тех знаков, которые животным и людям природа отнюдь не подает, — нет, которые они сами собирают в ней. В этом смысле общепринятый термин кибернетики “информация” может быть несколько антропоморфичен: ведь этот термин заимствован из жизненной практики, где информацией называется активный волевой акт информирования кем-то кого-то, а не просто приобретение познаний. В жизни мы говорим: ощущение, восприятие, наблюдение, опыт. Но дело не в терминах, ибо они имеют условное значение. Человеческие знаковые системы служат именно для информации в узком смысле слова: целенаправленного воздействия человека на человека. В них бросаются в глаза, например, следующие особенности.

Во-первых, человеческие знаки в самом принципе заменимы. Они не принадлежат обозначаемому как его объективный признак. Достаточно напомнить, что в настоящее время в мире существует более двух тысяч языков и, следовательно, для великого множества вещей, отношений, понятий налицо свыше двух тысяч равнозначных и взаимозаменимых знаков. Внутри отдельного языка всегда имеются синонимы или средства синонимической природы, т.е. дающие возможность обозначить тот же предмет другими словами. Имена собственные могут быть заменены описательными предложениями. Жесты, мимика, выражения эмоций — словами или другими условными движениями.

Во-вторых, знаковую роль играют не только сами знаки, но и их нарочитое торможение — выразительное отсутствие. Это даже очень сильная сторона систем человеческого общения. Так, промолчать вместо ответа на прямой вопрос или промолчать в ответ на предложение действовать — два совершенно разных знака: в первом случае — неподчинение прямому требованию нечто сообщить, во втором случае, напротив, готовность к указанному действию (“молчание — знак согласия”). Пауза может быть “многозначительной”; в процессе внушения пауза выполняет определенную психофизиологическую работу. Во всякой устной речи паузы несут значительную смысловую нагрузку, так же как в письменной — различные обозначения “препинания”, т.е. паузы. Таким образом, молчание это не просто отсутствие речи, сплошь и рядом оно есть торможение или отмена речи или даже, можно сказать, антиречь. А разве не имеет огромной выразительной силы отсутствие в тот или иной момент на лице ожидаемой улыбки или отсутствие приветственного жеста? Разве не придаем мы значения тому, что человек не проявил внешних признаков стыда, или гнева, или радости?

Из всех знаковых средств, из всех механизмов человеческого общения первенствующее значение принадлежит, конечно, речи. К речи в наибольшей степени относятся слова И.П.Павлова, что для человека самым сильным раздражителем является человеческий фактор. Можно сказать — суперраздражителем, отличающимся от других далеко не только количественно — не только силой своего воздействия на нервную систему. Человеческие слова способны опрокинуть то, что выработала “первая сигнальная система”, — созданные высшей нервной деятельностью условнорефлекторные связи и даже врожденные, наследственные безусловные рефлексы. Она, как буря, может врываться в, казалось бы, надежные физиологические функции организма. Она может их смести, превратить в противоположные, разметать и перетасовать по-новому. Этот самый могучий раздражитель в известном смысле противостоит всем остальным. Нет такого биологического инстинкта в человеке, нет такого первосигнального рефлекса, который не мог бы быть преобразован, отменен, замещен обратным через посредство второй сигнальной системы — речи. Вот в чем ошибка критиков самой возможности социальной или коллективной психологии.

Некогда общая психология (психология личности) не придавала большого значения разделу, посвященному психологии речи. Даже раздел о психологии мышления излагался вне связи с ним, тем более — разделы, посвященные воле или ассоциациям, эмоциям или восприятию. Ныне психология речи медленно, но неуклонно выдвигается на центральное место всей психологии личности.

Представляется справедливым связать поворотный момент с именем замечательного нашего психолога Л.С.Выготского. Велики заслуги в развитии той же тенденции и таких продолжателей его дела, как А.Р.Лурия и А.Н.Леонтьев с их сотрудниками, школами, лабораториями.

Оказалось, что речь определяет психические процессы далеко не только там, где она прямо и непосредственно наблюдается. Речь уходит внутрь, в самые глубины человека. Внешняя речь, т.е. произносимая и слышимая или написанная и прочитанная, способна превращаться в безмолвную “внутреннюю” речь. Современная тонкая электрофизиологическая техника дает возможность снимать биотоки с органов речи и видеть, что внутренняя речь представляет собой предельно ослабленную внешнюю. Решая в уме задачу, вспоминая стихи, обдумывая вопросы и ответы, человек говорит, хоть и молчит: его речь редуцирована.

Показано, что мыслительный процесс сопровождается известным возбуждением органов дыхания (как глубокого компонента речевой деятельности), гортани, нёба, языка, губ. Это открывает щелки для проникновения взгляда ученого в глубокие тайники психологии мышления. Нет мышления без речи, с полным основанием утверждает современная наука. Спрашивают: а как же мыслят глухонемые? Этот вопрос был затуманен некоторыми некомпетентными разъяснениями. Дело обстоит очень просто: у глухонемых все-таки есть речь: мы переводим наш язык на язык условных движений пальцами или лицевыми мышцами и этому переводному языку учим глухонемых так же, как учим здоровых детей языку звуковому. Дело сводится, следовательно, просто к переводу одной системы знаков на другую, доступную для этой группы больных. Как и у остальных людей, у глухонемых их речь, будучи заторможенной, превращается в редуцированную внутреннюю речь, которую нельзя уловить зрительно, но можно приборами, снимающими биотоки.

Однако превращением внешней речи во внутреннюю путь от межличностного общения к внутреннему миру личности не исчерпывается. Дальнейшую фазу Л.С.Выготский вслед за некоторыми другими психологами называл “интериоризацией”. Допустим, на первой стадии ребенок слышал какую-то словесную команду, повторял ее и выполнял. На второй стадии он не повторял ее вслух. На третьей стадии он уже не нуждается во внешней команде: он усвоил это как правило своего поведения, направляющее его поступки. Тот, кто не знает этих строго научных наблюдений и выводов, может начать с конца: во внутреннем мире ребенка есть какие-то правила и склонности, поэтому он легче поддается таким-то советам и указаниям, что находит отражение в речевом общении между ним и воспитателем. Тут все перевернуто с ног на голову.

Сказанное затрагивает глубочайший спор современной так называемой генетической психологии, т.е. психологии развития речи и мышления. Жан Пиаже выдвинул тезис о движении от исходной “эгоцентричности” речи и мышления ребенка, т.е. от разговора изолированного индивида с самим собой, к постепенной “социализации”, а психологи-марксисты — об обратном движении, о постепенной “интериоризации”. Жан Пиаже к настоящему времени наполовину отступил от первоначального мнения и занимает компромиссную позицию.

Исследования внутренней и интериоризованной речи находятся в наши дни в самом разгаре. Это глава науки далеко не дописана. Но уже то, что достигнуто и в нашей стране и за рубежом, позволяет видеть в речевом общении гораздо более универсальную основу человеческой психики, чем казалось прежним поколениям психологов.

Отсюда, в частности, вытекает, что нет прямой лесенки от звуков и криков, издаваемых животным или ребенком в доречевой период жизни, к речи, от навыков и смышленых действий даже самых высших животных — к человеческой мысли. Выдающийся французский психолог-марксист Анри Валлон показал пропасть и своего рода катастрофу, лежащую между тем и другим, в своей книге “От действия к мысли” (русск. пер.: М., 1956).

И в самом деле, вторжение в высшую нервную деятельность специфических систем человеческого общения не есть ни пристройка, ни надстройка к прежнему. Это переворот.

История возникновения человеческой речи — еще не разгаданная загадка. Пока в лучшем случае найдены лишь некоторые подступы к ней. Отметим два момента, иллюстрирующих этот качественный скачок.

Словесный (речевой) сигнал всегда выполняет не только положительную, но и отрицательную работу: он нечто запрещает. И можно думать, что эта его запретительная, или интердиктивная, функция является особенно древней. Она осуществляется в трех направлениях.

1. Название, слово в том смысле “заменяет предмет”, что оно и отменяет непосредственно вызываемые этим предметом рефлексы. Слово запрещает прямые действия с предметом, манипулирование им, даже прикосновение к нему, заменяемые жестом указания на расстоянии, и лишь затем как бы разрешает или предписывает некоторые ограниченные и осмысленные действия. Таким образом, на пути “от действия к мысли” (А.Валлон) находится такая фаза, когда слово отменяет или запрещает действие. Эта фаза улавливается при изучении процессов речеобразования в раннем детском возрасте, а также при некоторых болезненных нарушениях психических функций взрослого человека, обнажающих эволюционно древние пласты нашей “второй сигнальной системы”. Вот что таится за, казалось бы, простым утверждением “для человека слово заменяет обозначаемый им предмет”. А ведь отмена, предваряющая замену, есть акт, относящийся к сфере взаимоотношений между людьми.

2. В разговоре, во всяком речевом общении действует неуловимое, на первый взгляд, запрещение повторять вопрос или слова собеседника. Между тем, как показывают психологические и физиологические исследования, позыв к такой реакции на чужие слова очень силен. Точнейшие измерения скорости разных речевых реакций показали, что именно повторение чужих слов является самой быстрой реакцией, легче всего прокладывающей дорогу в нервных тканях мозга. Это с несомненностью говорит о том, что она — особенно древняя. Она играет очень большую роль при формировании речи у ребенка, ибо, если бы он сначала попросту не подражал произносимым взрослыми словам, он никогда не мог бы научиться говорить. При истериях и других неврозах, а также при местных нарушениях в лобных долях головного мозга наблюдается симптом, называемый эхолалией: на команду или вопрос больной отвечает точным повторением, но не исполнением или осмысленным ответом. Эти словесные реакции речеподражательного, эхолалического типа представляют картину отщепления речи как инструмента общения от смысловой информации. Такой разговор лишен всякого смысла. Можно полагать, что на очень древних ступенях человеческой эволюции он выполнял биологическую защитную роль: вообразим, что собака на какую-нибудь команду хозяина, например “нельзя”, смогла бы ответить “нельзя” и продолжать заниматься своим делом! Иначе говоря, такая реакция — своего рода самозащитный отказ подчиняться приказыванию или командованию. Физиологически он опирается на удивительную способность нерв ной системы к имитации, подражанию действиям чужого организма. Ныне в человеческом общении на этот отказ наложено обратное запрещение: нельзя просто передразнивать чужую речь, ибо это уводит общение людей за сферу смысловых или осмысленных отношений.

3. Каждое произнесенное, написанное или подуманное слово тем самым запрещает или “оттормаживает” великое множество других слов. Можно сказать, что оно находится в антагонизме с любым другим словом. Среди них есть слова очень близкие по форме или по значению, способные придать дальнейшему течению речи хоть чуть-чуть иное направление. Производится непрерывный отсев и подавление всех вариантов. Отвергая все другие слова, слово срастается со своим единственным и точным смыслом. Нечеткость в выборе слов отвечает ранним стадиям в развитии ребенка, в росте интеллекта и образованности.

При этом инструмент речевого общения располагает возможностями чрезвычайно тонкого дифференцирования знаков. Простейшей или элементарной частицей в языке является все то, что способно изменять смысл высказывания: это могут быть фонемы или буквы, слоги, интонации. Не меняется смысл от их замены, добавления или опущения — и они, следовательно, не несут логической функции элементарной языковой частицы. Но они могут служить элементарной частицей в другом отношении: если они дают возможность отличать один диалект или говор от другого, следовательно, “своих” от “чужих”.

Все три указанных направления запретительной, негативной работы слов заставляют и в более широком смысле вспомнить о социально-психологической оппозиции “мы и они”. Своей смысловой положительной стороной слово обращено к миру вещей. Но вот эта его отрицательная, не видимая на первый взгляд, но очень глубоко коренящаяся сторона принадлежит миру человеческих отношений и, в частности, негативных отношений. А мы уже знаем, что негативностью характеризуются отношения со всяческими “они”, — хотя диапазон негативности и огромен — от войны и вражды до простого соревнования.

Заметим, что все эти запреты, о которых шла речь, никогда не были и не являются абсолютными. От запрещаемого кое-что остается. Это зернышко играет важную роль в структуре как речи, так и мышления. А иногда мы обнаруживаем в истории культуры, в социальной психологии выросшее из него целое дерево и необыкновенные плоды, происхождения которых сразу и не поймешь.

Мы упомянули несколькими строками выше о таком своеобразном явлении из области психологии речи, как эхолалия, — непроизвольное речеподражание. Подавление ее, вытеснение из практики речевого общения отнюдь не означает, что она исчезла без следа. Будучи подавлена в прямой форме, она дала множество боковых побегов, разветвившихся, ставших определенными культурно-психологическими феноменами.

Так, например, этнографии хорошо известны некоторые явления, в которых психолог усмотрит эхолалический корень. К ним относятся повторения многими поколениями с абсолютной неизменностью одних и тех же родословных, исторических преданий, мифов. Нам, людям иной ступени цивилизации, даже трудно поверить в эту незыблемость и точность повторения того, что было услышано, хотя бы это были длиннейшие списки имен предков или рассказы о походах и переселениях, занимающие иногда по несколько часов. Лишь отчасти облегчающим запоминание средством служит та стихотворная форма, в которую подчас облекают эти бережно хранимые и повторяемые слова. Так на базе преображенной эхолалии возникает “память народов” — их устные эпические предания. Вспомним, как с изумлением описывал Хейердал весьма точные познания полинезийцев о своем бесконечно далеком историческом прошлом, сохранившиеся только потому, что никто не смел и не думал вносить даже крупицы изменения в передаваемые от старших к младшим, в полном смысле “из уст в уста”, минуя мысль, слова.

Другое ответвление от эхолалии — передача дословно повторяемых сведений не во времени, а в пространстве, то, что у редкого населения степей и пустынь называется “длинное ухо”. Сейчас множество людей, расселенных на любых дистанциях, получают одновременно одну и ту же информацию с помощью газет, радио и телевидения. В старину же она передавалась цепной связью через множество последовательных ушей и уст, и все же достигала отдаленнейших мест в том самом ^виде, в каком начинала свой путь. В современных обществах тоже немалую социально-психологическую роль играют передаваемые от одного к другому слухи, но тут эхолалическая основа обычно настолько уже ослаблена, что чуть ли не каждый что-нибудь видоизменяет в передаваемом слухе.

Наконец, еще один дериват эхолалии. Трудно преувеличить место хора, коллективной речи, в древних культурах и обрядах. Хор — это эхолалия, уплотненная до одновременности. Смысловое общение между участниками групповой или коллективной речи полностью отключено, ибо передача смысловой информации отсутствует. Зато хор, как ничто другое, выражает и воплощает то, что на языке социальной психологии определяется просто словом “мы”.

Второй момент, иллюстрирующий качественный скачок от высшей нервной деятельности животных к речи и мышлению человека, это — наличие у речи и мышления некоей своей собственной структуры начиная с самого раннего возраста.

Любой простейший акт осмысленной речи (иными словами, за вычетом чисто эмоциональных междометий), как установило языкознание, является двухэлементным, или дуальным. Одноэлементных нет. Таковые, как сказано выше, могут видоизменять смысл слова или высказывания, но сами по себе недостаточны, чтобы быть носителями смысла, информации, значения. Двухэлементный акт речи называется синтагмой. Нам сейчас не важно, окажется ли в одном случае синтагма сочетанием морфем внутри слова, или сочетанием слов в очень простом предложении, или сочетанием звукового комплекса с паузой. Внутреннюю связь элементов в синтагме определяют в современном языкознании в самой общей форме, как сочетание “определяемого” и “определяющего”.

Однако, оставаясь в рамках формального языкознания, мы еще не могли бы вполне оценить того открытия, что у человека с момента возникновения мышления оно тоже имеет соответствующую структуру.

Этим открытием мы опять-таки обязаны прежде всего Анри Валлону. В первом томе своей капитальной работы “Происхождение мышления у ребенка” он описал и проанализировал самую первоначальную операцию мышления или, даже можно сказать, предмышления. Это — образование бинарных сочетаний, или пар. Если бы не было этого механизма, то объекты и события внешнего мира сами по себе, говорит Валлон, образовывали бы только аморфную последовательность психических моментов, сменяющихся или склеивающихся без подлинного принципа объединения. У самых истоков мысли, по его мнению, удается выделить существование “спаренных элементов”. “Элементарной частицей мысли является эта бинарная структура, а не те элементы, из которых она состоит. Дуальность предшествует единичности. Пара, или чета, предшествует изолированному элементу”. На простые пары может быть разложена любая мыслимая серия, как любое общее понятие. Валлон наблюдал это элементарное бинарное мышление у детей, но утверждает, что оно же является неким пределом деградации мышления взрослых, а также — и может быть в особенно обнаженном виде — проступает при некоторых психических заболеваниях.

Валлон с полным основанием утверждает и подчеркивает, что это образование пар ни в коем случае не восходит к ассоциированию объектов или терминов ни по сходству или смежности, ни по контрасту. Логическая природа этой пары состоит именно в том, что она элементарна, а не сдвоена, т.е. что сутью ее является сам мост между берегами: она есть та структура, вне которой соединяемые элементы вообще не могли бы быть мыслимы или представлены порознь. Психический механизм возникновения этой операции, по мнению Валлона, еще ждет своего объяснения.

Мы можем добавить, что и физиология высшей нервной деятельности пока не знает подступов к этой загадке. Данная умственная операция, которую в плане генетической логики мы называем дипластией, это — совершенно не то, что в физиологии называется условнорефлекторными, или временными, связями. Элементы, объединяемые дипластией, могут как находиться в тех или иных объективных отношениях, так и не иметь никакой объективной связи между собой, т.е. составлять абсурд — специфическую возможность только человеческого ума.

Ниже мы еще вернемся к этой проблеме психологии и логики. Сейчас нам важно подчеркнуть, что тут мы сталкиваемся с явлением, по-своему противоположным эхолалии. Если при эхолалии человек непроизвольно повторяет слышимые слова, то существуют другие нарушения работы человеческого мозга, когда человек как раз не в состоянии повторить слово и употребляет вместо него совершенно другое, которое может оказаться как ассоциативно связанным с первым, так и вовсе не связанным. Это явление называется парафазией (или парафразией). Оно-то и может быть сближено с тем древним или даже древнейшим пластом формирования человеческой логики, который находит отражение в образовании бинарных сочетаний, пар, дипластий. Но надо снова подчеркнуть, что в целом их физиологическая и психологическая природа — нерешенная загадка.

Одно ясно: эти зачаточные механизмы речи и языка, мысли и абсурда не могли бы возникнуть в замкнутом индивидуальном сознании. Их нельзя вывести просто из дальнейшей эволюции функций центральной нервной системы отдельного организма. Они — продукт межиндивидуального общения. В конечном счете они — продукт взаимоотношений не особей, а общностей.

Если лингвист не придает специального значения такому явлению, как непонимание чужой речи, ибо его интересует только и исключительно понятный и принятый сигнал, то для социального психолога непонимание оказывается весьма важным аспектом речевого общения. А именно непонимание само есть определенное человеческое отношение. Его никак нельзя обобщить с непониманием собакой человеческой речи. Дело в том, что у собаки вообще нет понимания речи — даже тех слов или предложений, на которые она точно реагирует. Они для нее сигналы, а не символы. Она не может воспроизвести их ни подобными звуками, ни переведя на какие-либо иные знаки, а лишь производит в ответ те или иные действия. Непонимание принадлежит целиком к сфере взаимоотношений человеческих языков и культур.

Явление непонимания можно разбить на четыре разных уровня.

1. Фонетический уровень. Это значит, что слушающий речь располагает не тем набором обычно дифференцируемых фонем, как говорящий. Слышимые звуки сливаются в трудно различимый или вовсе неразличимый поток. Фонетическое непонимание имеет диапазон от незначительного (например, в произнесении некоторых слов) до полного. Это значит, что группа А в той или иной мере защищена от речевого воздействия группы В. Невнятные слова могут вызывать реакцию смеха или раздражения вместо адекватного реагирования по смыслу.

2. Семантический уровень. Группа людей, говорящая на арго или условном жаргоне, пользуется теми же словами, что и все окружающие, но использует их для обозначения других понятий и предметов. С другой стороны, в двух родственных языках, например, в русском и польском, многие тождественные слова имеют различный смысл. Если обобщить эти Два примера, можно сказать, что смысловое, или семантическое, непонимание является или искусственным или исторически развившимся средством затруднения языкового общения.

3. Синтаксический уровень. Я обязан понять и, следовательно, отразить в каком-то ответе или действии только то словесное обращение, которое подчинено установленной грамматической структуре. В противном случае я вправе третировать обращающегося как невежду или иностранца, а в случае глубокого нарушения грамматики не находить смысла в этих словах и, следовательно, игнорировать их.

4. Логический уровень. Я точно так же не принужден считаться с силой чужих слов, если не вижу в них логики. На речь противоречивую следует реакция смеха или раздражения. Это — как бы разоблачение “не нашего”, “чужого”, хотя и замаскировавшегося в нашу речь.

Фонетические, семантические, грамматические расхождения иногда формируют лишь частичное непонимание между соседними языково-культурными общностями, но чем более они углубляются, тем выше стена, пресекающая языковое общение. Как видим, множественность существующих на земле языков и диалектов по праву привлекает внимание социальной психологии. Это сплошная сеть “мы” и “они”. Ребенок вместе с языком получает от родителей не только средства общения, но и защиту от речевого воздействия огромного числа других людей — защиту в форме “непонимания” их речи. Лингвистика никогда не подходила к своему предмету с этой стороны.

Заражение: подражание и внушение.

Как было отмечено выше, там, где налицо наиболее обнаженное и простое по структуре “мы”, открывается простор для действия таких социально-психических механизмов, как взаимное заражение. Зарубежная социальная психология в подавляющей степени даже сводила свой объект к этой проблеме заражения. Можно согласиться лишь с тем, что это психическое явление заложено очень глубоко и по своему происхождению является очень древним.

Но для современной общественной жизни, пожалуй, более характерен отказ индивида поддаться непроизвольному заражению. Чем выше уровень развития общества и вместе с тем самого человека, тем критичнее последний по отношению к силам, автоматически увлекающим его на путь тех или иных действий и переживаний. В своем месте мы отметили, что он принадлежит одновременно ко многим общностям, многим “мы”. Тем самым ни одна из них не отгораживает его монопольно, и он в своем сознании как бы непрерывно производит выбор того или иного “мы”, которое в данный момент будет определять его поведение и чувства. Иными словами, развитый человек нуждается в убеждении, а автоматическое заражение действует на него ослаблено или вовсе не действует. Однако когда это соответствует его убеждению, он может весьма охотно поддаваться заражающему действию данной человеческой среды, того или иного данного “мы”.

Читатель легко подберет в своей памяти иллюстрации, начиная от значительнейших явлений, как взаимное увлечение к подвигу бойцов на фронте личным примером и боевым кличем, как взлет трудового энтузиазма на массовых стройках и работах, и кончая такими не очень существенными психологическими фактами, как взаимное заражение волнением “болельщиков” на стадионе. В гораздо более ослабленной, подчас почти неуловимой форме закономерность заражения действует во всей окружающей нас жизни, действовала на всем протяжении истории. И чем глубже в прошлое, тем в общем обнаженнее.

В явлении психического заражения в коллективе, в той или иной общности, следует, в сущности, различать два разных явления. Их можно определить как внушение и подражание.

Внушение осуществляется почти только через посредство речи, т.е. его механизмом является слово. Напротив, подражание в общем является подражанием действию, поступку, мимике и пантомимике, одежде и лишь в качестве частного подражательного акта выступает речеподражание — будь то совсем непроизвольное (эхолалия), будь то под контролем сознания. Иначе говоря, внушение специфически человечно, подражание восходит к физиологическому явлению, общему для всех высших животных, хотя и может принимать специфически человеческое направление.

Физиологи уже немало думали и спорили о том, что такое по своему механизму “имитационный акт”. Животное видит лишь реакцию другого подобного себе существа, но не испытывает внешних раздражений, породивших эту реакцию. И все же оно дает эту двигательную реакцию. Поистине очень неясно, как внешнее наблюдение над другим животным превращается в стимул совершить “то же самое” движение “такой же” конечностью, головой, корпусом. Каким образом отождествляет себя организм с другим, находящимся рядом? Разгадки пока нет. Но биологическая польза, приспособительное значение этого механизма колоссальны и очевидны. Он помогает сохранению выводка молоди и, действительно, в среднем сильнее выражен у детенышей, чем у взрослых многих видов. В особенности же этот так называемый инстинкт подражания изучен зоологами и зоопсихологами у стадных животных. Поэтому его иногда называют “стадным инстинктом”.

Буржуазные психосоциологи думали непосредственно перенести на человеческое общество выработанные биологией представления о стадном инстинкте и стадном поведении животных. Эта .вульгарная биологизация явлений совсем другого качества — социальной жизни — могла принести лишь вред науке. Конечно, человек не только произошел от животных и не только принадлежит к их миру по основным признакам своей телесной организации, но и несет в себе деформированные обломки некоторых из их миллионами лет формировавшихся механизмов поведения. Однако важнее, что они деформированы, и еще важнее, что они дополнены, заменены, вытеснены иными, принадлежащими только уровню общественного человека.

В общем круг явлений подражания в жизни людей невероятно широк. Мы просто обычно не фиксируем на этом внимания. Во всяком обыденном общении и под его воздействием в личной и домашней жизни проявляется подражание. Устройство быта в огромной степени подражательно: еда, одежда, жилище, утварь воспроизводят пример. Манеры, повадки люди, не замечая, перенимают ДРУГ У друга, кстати, особенно интенсивно — дети, наиболее ослаблено — старики. Обучение и воспитание тоже в какой-то мере опираются на подражание: повторение за учителем, подражание другим ученикам, подражание положительным примерам. Овладение родным или иностранным языком — подражание. Овладение мастерством, искусством, спортом, трудовым навыком базируется всегда прежде всего на имитационном механизме — на “показе”. Подражание включено и во многие явления трудовой и общественной жизни.

Словесное же заражение, т.е. внушение, основано на более сложном психическом механизме.

Поэтому естественно, что социальная психология в этом своем подразделе сосредоточивает главное внимание не на внесловесных или внезнаковых видах заражения, хотя они и наблюдаются и играют свою роль, будучи подчас неосознанны, подчас преломлены через призму сознания и убеждения, а на словесном заражении — внушении.

Суть внушения состоит в том, что если налицо полное и безоговорочное доверие, иначе говоря — абсолютное “мы”, то человеческие слова у слушающего вызывают с полной необходимостью те самые представления, образы и ощущения, какие имеет в виду говорящий; а полная ясность и безоговорочность этих вызванных представлений с той же необходимостью требует действий, как будто эти представления были получены прямым наблюдением и познанием, а не посредством другого лица.

Всякий говорящий внушает, хотя далеко не всякое словесное внушение приемлется как таковое, ибо в подавляющем большинстве случаев налицо и встречная психическая активность, т.е. критическое отношение к словам, сопоставление их с чем-то еще.

Таким образом, внушение в широком смысле — это не то, что обычно в просторечии понимают под этим словом. Обычно думают, что речь идет о чем-то, относящемся только к области медицины, и притом еще смешивают внушение с гипнозом. Между тем медицинское внушение (под гипнозом или внегипнотическое) представляет собой лишь очень специальный частный случай. Да и в медицине различают три вида, или формы, внушения: 1) в гипнотическом сне; 2) в естественном сне; 3) в бодрствующем состоянии. Именно третий вид далеко выходит за сферу одной только медицины и непосредственно касается области социальной психологии. Что касается первых двух, то они могут быть учтены здесь только в том отношении, что протекают в искусственной обстановке отключения почти всякого критического отношения к слышимым словам. Это можно было бы обозначить, как особую физиологическую обстановку, воспроизводящую отношение полного или почти полного доверия между людьми. В этой ситуации внушающая сила слова выступает в своем чистом виде. Но в общем социальная психология не занимается первыми двумя видами внушения и, напротив, уделяет самое серьезное внимание третьему — внушению в бодрствующем состоянии.

Подчас выделяют еще одну форму внушения, а именно — самовнушение, т.е. внушение, направленное на самого себя. Действительно, в психологии личности констатируются самоободрение, самоприказ, самовозбуждение, как и обратно — запрещение себе каких-либо действий или эмоций с помощью либо молчаливого проговарива-ния про себя, либо произносимых вслух слов. Это явление возвращает нас к тому, о чем говорилось в предыдущем разделе: речь, как внешнее средство общения между людьми, может превращаться в так называемую внутреннюю речь. Следовательно, и этот случай подтверждает общее положение о неодолимо внушающей силе слова при условии, если отключено противодействие, иначе говоря, недоверие.

Внушение в широком смысле поистине универсально в человеческих психических отношениях. Оно тождественно пониманию смысла слов и речи: всякое слово, произнесенное на “знакомом” языке, это такое слово, которое неотвратимо вызывает определенное представление. Отчетливое представление становится мотивом действия, и чем оно отчетливее, тем неудержимее воля совершить это действие. Понятое слово или внушенное представление — это одно и то же. Следовательно, можно сказать, что всякая речь, обращенная к другому или другим, есть внушение, хотя сплошь и рядом, начиная с детского возраста, и наталкивающееся на отрицательную реакцию.

Невнушаемость — тождественна недоверию. В остальном отказ подчиняться речи как внушению может иметь место лишь в трех случаях: 1) иноязычие (отсутствие связи фонетического состава речи с представлениями); 2) нарушение внушающим грамматики и тем самым смысловой связи, логики; 3) парадоксальная, в частности негативная, реакция при патологических нервно-функциональных состояниях, неврозах. Во всех же прочих случаях речевое воздействие является неодолимым или, как говорят, “роковым”, если только не парализовано недоверием — психическим актом отказа.

Иными словами, неодолимое понимание и выполнение являются как бы канвой, а всякие отказ от понимания, несогласие, невыполнение — вторичным явлением, сложным психическим узором на этой простой исходной канве.

Мы затрагиваем лишь самые общие контуры. От них социальная психология может двигаться к разработке конкретных ситуаций. В том числе подлежит исследованию различие между внушением индивида коллективу, коллектива — индивиду, коллектива — коллективу, индивида — индивиду в рамках коллектива.

В целом же внушение — один из самых действенных, практически важных разделов социальной психологии. Некритическая внушаемость может быть подмечена у всех без исключения людей, но в очень разной степени: у детей много более, чем у взрослых; у людей утомленных и истощенных сильнее, чем при хорошем самочувствии; при сниженном тонусе коры мозга, при страхе, растерянности, неуверенности сильнее, чем в спокойном, бодром состоянии. Но все же обобщение всего наличного материала позволяет сказать, что главный фактор — это авторитет внушающего в глазах внушаемого. Он складывается из двух сторон: уверенности внушающего в успехе своего воздействия и готовности внушаемого поддаться воздействию, т.е. его доверию и отсутствию каких-либо настораживающих “но”.

На практике настороженность, та или иная доза недоверия почти всегда налицо. И в социальной жизни огромную роль играет обход сопротивления внушаемого посредством снятия его сомнений, посредством убеждения и разъяснения. Иначе говоря, внушение в той или иной пропорции соединено с убеждением, разъяснением. Чем глубже расхождение между внушаемым представлением и действием, с одной стороны, и убеждением внушаемого лица — с другой, тем сильнее сопротивление и защитная реакция последнего. Следовательно, тем неопровержимее должны быть доказательства, тем выше должен быть авторитет внушающего, вера в него, признание его “своим”. Очень велик диапазон от логической неопровержимости доказательств до подчас тонких психологических нюансов, которыми, скажем, оратор может создать ощущение общности и личного доверия с аудиторией. Но оба полюса важны и для теории и для практики социальной психологии.

Возьмем в качестве иллюстрации воспоминания кинорежиссера М.Ромма о слышанном им в 1920 г. выступлении В.И. Ленина на митинге одного деморализованного, голодного, разутого и раздетого полка. Со сцены кинотеатра, где происходил митинг, выступавший первым комиссар тщетно отбивался от далеко не дружелюбных выкриков солдатни. Неожиданно из задней двери на сцену вышел Ленин. И вот он сумел использовать как раз отсутствие контакта между комиссаром и слушателями.

“Ленин, по-видимому, сразу почувствовал сложную обстановку и оценил аудиторию. Он подошел к самому краю сцены. Зал затих. Выступавший сказал:

— Хорошо, Владимир Ильич, что вы приехали! Это товарищ Ленин, — обратился он к нам. — Я вам уступаю слово, Владимир Ильич.

Ленин посмотрел на зал очень внимательно. Прошел вдоль края подмостков и, казалось, пристально посмотрел каждому в глаза. Остановился. Потом подмигнул нам тем глазом, которого не видел оратор, но видели мы, и сказал оратору, глядя на нас:

— Нет, зачем? Вы начали, вы и продолжайте, а мы вас послушаем.

Раздался смех. Ведь Ленин успел заметить, что мы плохо слушали оратора. Своей полной скрытого юмора репликой он сразу завоевал зал. Он взял всех нас в союзники: „мы", т.е. и он сам, и все сидящие в зале, „мы вас послушаем"…

Оратор быстро закончил речь. Ленин стал говорить. Он говорил очень просто, с какой-то серьезной доверчивостью. Он аргументировал, почему нам приходится воевать (тогда начиналась война с Польшей), почему мы не можем еще заключить мир, почему нужны новые контингенты на фронт и почему, по крайней мере еще год, будет плохо с продовольствием.

И потому ли, что Владимир Ильич говорил, шагая вдоль края сцены, все время повернув голову к залу, но все мы почувствовали какой-то необыкновенный контакт с ним. Иногда он останавливался и особенно внимательно разглядывал тех делегатов, которые оказывались напротив него. Он говорил, но в то же время как бы спрашивал взглядом: понимаете ли вы меня, согласны ли вы со мной? И каждому казалось, что именно ему в глаза глядел Владимир Ильич”.

В этом описании на редкость отчетливо выступает сочетание двух факторов воздействия: легко понятные аргументы, устраняющие разноречие или противоречие, и те более непосредственные приемы, которые создавали чувство контакта, принадлежности к одному “мы”. Сила ума и дар вождя делали Ленина “своим” среди рабочих, крестьян, солдат. А это тождественно доверию, в конце концов уже безграничному доверию.

Как мы уже знаем, не ограниченное чем-либо доверие и внушение — синонимы. Доверие тождественно чувству и сознанию принадлежности к “своему”, к общему “мы”.

В целом явления, относящиеся к внушению в сфере социальной психологии, можно свести к следующим трем ступеням. Слепое (некритическое) доверие. Критичность, недоверие, сопротивление внушению. Убеждение как сокрушение возражений и тем самым восстановление доверия.

Сила доказательств требуется тем большая, чем менее выражено непосредственное чувство “мы”. Авторитет внушает в особенности, но только потому, что в наибольшей мере освобожден от недоверия — от малейшего подозрения в принадлежности по своим мыслям или интересам к “ним”.

Вернемся к затронутому выше понятию информация. Основатель современной теории информации и тем самым один из основателей кибернетики, К.Шеннон, создавая новую науку, отвлекался от человека с его особенностями, как звена информационной связи. В дальнейшем инженерная психология включила человека как воспринимающий информацию элемент. Но по-прежнему при этом отбрасывается то главное, что характеризует информацию между людьми: она пропускается сквозь фильтр доверия и недоверия. Этот фильтр веры глубоко изменчив в разных исторических условиях, в разных культурах и цивилизациях, в разных общностях. Крайние случаи — абсолютное доверие и абсолютное недоверие. Информация может быть совершенно неистинной, но приниматься, и совершенно истинной, но не приниматься. Между крайними случаями лежат разные степени доверия, требующие разных форм контроля информации. Безконтрольное доверие тем самым тождественно готовности принять абсурд. Переводя логику на язык психологии, можно сказать, что абсурд это есть то, что отвечает отношению веры. “Верую, потому что абсурд” (Тертуллиан). Чем примитивнее и изолированнее какое-нибудь “мы”, чем оно чище, типичнее, тем более оно внутренне соткано из доверия- — “веры на слово”. Следовательно, тем больше возможность для передачи друг другу заблуждения, в пределе — абсурда. Религиозные общности тяготеют к этим наиболее замкнутым “мы”. Психологическая природа религии — вера. Религиозные абсурды лишь усиливают веру, консолидируют такое “мы”. Только вторжение недоверия пробуждает мышление и делает возможной собственно информацию между людьми. Мышление возникает при необходимости выбора между двумя или более внушениями, довериями, общностями.

Абсолютное доверие можно, как известно, воспроизводить экспериментально: при гипнотическом внушении. Подопытный верит тому, что противоположно показаниям его первой сигнальной системы. Только в этом противоречии прямой информации и состоит смысл внушения, так как бессмысленно внушать то самое, что личность уже и без того знает, чувствует или готова сделать. Тут не будет акта внушения. Но в жизни дело обстоит много сложнее, чем в эксперименте. Доверие (вера) исходит как бы от самой внушаемой личности или, наоборот, корректируется ее проверкой, сомнением, мыслью. Иными словами, гипнотический рапорт устраняет все остальные потенциальные “мы”, с которыми непрерывно соотносит себя личность. А при нормальном бодрствовании внушение все время парируется той или иной степенью недоверия, т.е. как бы проверками — не принадлежит ли внушающий к “ним”.

После сказанного мы можем следующим, несколько неожиданным, образом определить с точки зрения социальной психологии, чем же является процесс убеждения. Убеждение есть разборка того частокола или, если угодно, бетонированного укрепления, которым личность загорожена и защищена от внушения.

Авторитет.

Социально-психическая ситуация, передаваемая выражением “мы и они”, почти никогда не остается только внешним отношением между общностями. Происходит их сложная взаимная диффузия. Сюда относятся не только взаимный обмен людьми, элементами культуры, товарами (ситуация “мы и вы”). Сама внутренняя структура того или иного “мы” в той или иной степени осложняется положением в ней отдельных индивидов, которые, принадлежа к “мы”, в то же время представляют и нечто принципиально отличное от этого “мы”.

В конце концов это можно сказать о каждой личности внутри каждой общности. Но теоретический анализ должен начаться с обратной ситуации: как “они” может персонифицироваться в “он”? Как “мы” может персонифицироваться в “я”? “Вы” — в “ты”?

Изобразим “они” и “мы” как две окружности (или одну из них как дугу). Представим не перекрещивание их, не разобщение, а соприкосновение. Окружности соприкасаются в одной-единственной точке. Это и есть начало диалектики их взаимоотношений. Как точка противоположна линии и замкнутой ею площади, так личность противоположна элементарной, чистой общности. Эта точка соприкосновения двух кругов и есть превращение “они” в “он”. Иначе говоря, один из “них” уже не чужд “нам”. Эта точка — личность. “Он” уже на нашей орбите, принадлежит нашей общности, однако и противоречит ей. Такой фигурой в древнейшей истории первобытности выступает персонаж, детально исследованный и на огромном конкретном материале описанный в книге английского этнографа Фрэзера “Золотая ветвь”. Это — священный пленник; обреченный на смерть, но некоторое время беспрекословно почитаемый царек. Племя одновременно и олицетворено в нем и противостоит ему.

Словом, как во множественном числе “они” первичнее, чем “мы”, а “вы” — категория их взаимопроникновения или взаимодействия, так и единственное число, т.е. диалектику становления личности, надо начинать с “он”. Однако ведь та же самая точка, где соприкасаются две окружности, имеет как бы двойную природу: она принадлежит и одной окружности и другой. “Он” еще в основном принадлежит кругу “они”, хотя бы и вступившему во взаимодействие с “мы”. Но та же точка принадлежит к кругу “мы”, и тогда это уже “ты”. Если с этим единичным обособленным от других человеком все же можно общаться, если он хоть в чем-то ровня другим, значит один круг уже врезался в другой. Это — важный этап формирования личности. Правда, и от “ты” еще далеко до “я”. Но “он” и “ты” — это уже достаточно для социально-психологического определения положения того или иного авторитета, вождя, лидера внутри общности.

Далеко не всякая общность имеет лидера. Так, наименее организованные, аморфные общности скорее олицетворяют персонально в ком-либо свой негативизм, свое негодование, чем имеют сколько-нибудь признанного руководителя. Более устойчивые общности, пусть даже очень малые, основанные на простой симпатии группы, показывают тенденцию хотя бы слабого доминирования того или иного члена. Общности достаточно большие, чтобы все члены не были лично взаимосвязаны и даже знакомы, нуждаются в тех или иных олицетворяющих их личностях или органах.

Мы лишь для упрощения говорим в единственном числе об авторитете или лидере в той или иной общности. На самом деле такой крайний случай представляет лишь упрощенную мысленную модель. Во-первых, авторитет, лидер, вождь на практике почти не бывает одним-единственным перед лицом вполне однородной и стоящей по отношению к нему на одной и той же дистанции общности. Это может быть, например, группа лиц. С древнейших времен, кстати, политические теории проводят различие между монархией, с одной стороны, олигархией и республикой как правлением нескольких или многих лиц — с другой. Впрочем, граница между тем и другим условна, так как, кроме монархии, наблюдали и диархию (правление двоих), триумвират и т.д. Во-вторых, авторитеты, лидеры, руководители более или менее развитой и сложной общности образуют ту или иную лестницу, или иерархию. Это значит, что такая общность в некоторой мере состоит из соподчиненных общностей, причем образующих несколько уровней, или этажей. Однако идет ли речь о политической, церковной или какой-либо иной иерархии, лидеры на всех уровнях, кроме высшего, получают свою роль в той или иной мере не от общности, а сверху вниз, т.е. выступают как уполномоченные и носители высшего авторитета. Высший же авторитет характеризуется тем, что на юридическом языке называлось издавна суверенитетом и сюзеренитетом: его сущность определяется не только тем, что ему подчиняются внутри данной общности (“мы”), но и тем, что ему не подчиняются за ее пределами.

Включение в поле зрения категории авторитета (престижа, авторитарности, авторитетности) существенно усложняет предмет и метод науки о социальной психологии.

Рассмотрим обе стороны проблемы авторитета (лидера, правителя, руководителя): и то, что ему не подчиняются вовне общности, и то, что его слушаются внутри нее. И то, и другое имеет основой социально-психологическое явление внушения.

Бывают отношения, лежащие ниже порога внушения, бывают — лежащие на более высоком уровне, чем одностороннее внушение, т.е. восприятие внушения лишь через критический фильтр. Авторитет, т.е. носитель власти и влияния, окружен огромным количеством людей, которые находятся с ним в отношениях первого порядка. Это не вакуум, а отношения невнушаемости.

Велика или мала та или иная историческая общность (“мы”), количество людей, не входящих в нее, всегда неизмеримо больше. И всякая организованная общность конституируется прежде всего отношением с ними — отношением невнушаемости с этим подавляющим большинством. Это достигается разными путями.

Сюда относится то явление “непонимания” (на разных уровнях), которое было отмечено выше. Впрочем, вожди, государи, правители в историческом прошлом очень часто как раз были иноплеменниками. Но они, далее, почти всегда были прикрыты, защищены от психических контактов и общения с подавляющим большинством людей мощными стенами дворцов, замков или храмов, непроницаемым окружением свиты и стражи. Их отсекали от мира неодолимые рубежи. Оружие языка им заменял язык оружия. Наконец, нередко своего рода отбор (если их власть не была наследственной) выдвигал на эту роль индивидов, по своим психическим задаткам в пониженной против нормы мере контактных, внушаемых, социабильных. Великий французский кюре-коммунист XVIII в. Жан Мелье утверждал, что все государи мира были преступниками, худшими из людей, и только в будущем разумном обществе правителей будут выбирать из числа лучших и мудрейших.

Так или иначе, организованные (имеющие лидера) общности противостоят “всем”. Иначе говоря, круг входящих в них лиц, более или менее послушных данному лидеру, идущих за ним, следующих его влиянию, представляет лишь исключение, подтверждающее правило: он тот, кого не слушаются; только “мы” поступаем наоборот.

Положение авторитета в общности всегда таит в себе внутреннее противоречие. Авторитет, лидер, вождь, с одной стороны, по положению чем-то весьма отличен от остальных членов общности; его мысленно обособляют от “мы”. С другой стороны, авторитет — образец для подражания. Тем самым в пределе его “особость” должна бы утрачиваться. Обе тенденции борются между собой. В разных исторических условиях, в разных социальных общностях обе они облечены в бесконечно многообразные конкретные формы.

Авторитет — это как бы внесение в данную общность чего-то неодинакового с нею, отличающегося от остальных, в известном смысле внешнего. Доверие к этому авторитету остальных членов общности колоссально увеличивает возможность сплочения данной общности, ее противопоставления другим общностям. Тот факт, что какой-либо человек поставлен в положение авторитета, определенным образом выделяет его из коллектива. Тот факт, что ему оказывается доверие, напротив, глубоко сращивает его с этим “мы”. На одном полюсе — те случаи, когда авторитет навязан и иногда даже сам носитель его является выходцем из чужой общности, например иноплеменником, иноземцем, “Рюриковичем”. На другом полюсе — такое положение вождя в том или ином массовом движении, как в рабочем сознательном движении, так и в стихийной крестьянской или национально-освободительной войне, которое характеризуется не навязанным, а вполне добровольным полным и абсолютным доверием и подчинением по отношению к нему.

Второй случай можно назвать высшей формой престижа и авторитета. Отсюда теоретически мыслимы две нисходящие линии: рост вширь подражания ему и рост недоверия к нему.

О подражании авторитету мы уже упомянули. Оно проистекает из самого факта доверия к нему. В труде, в бою, в политике, в искусстве, в науке вождь руководит не только приказом, но и показом. Он подает пример. Но “заражение” свойствами авторитета, распространяющееся внутри общности, лишает авторитет исключительности его положения. Он может оказаться “первым среди равных”, но может — и “равным среди равных”, т.е. раствориться в общности, которая усвоила, ассимилировала то, в чем выражалось его особое положение. Чтобы предотвратить этот финал, в древних обществах особые прослойки, или касты, приближенных, жрецов, аристократов прилагали специальные усилия, чтобы не допустить имитации правителя простыми членами общности. Его делали даже недоступным для лицезрения. Однако тенденция к унификации сплошь и рядом в истории просачивалась и при этом условии, так сказать, эшелонами или последующими каскадами: эти “верхи” для усиления своей общественной роли присваивали себе привилегию кое в чем, а там и во многом уподобляться правителю, затем им, в свою очередь, уподоблялись “верхи второго эшелона”, тем — стоящие еще ступенькой ниже, и так в конце концов что-либо единичное, царственное становилось всеобщим, партикулярным. Сначала слово “государь” в русском языке обозначало только царя, а через несколько столетий “милостивый государь” было уже бытовым среди разночинцев, хоть и не успело распространиться на крестьян; в зарубежных странах всякий всякому говорит “господин”. Так обстоит дело со многими чертами быта и поведения. И правитель подчас, прилаживаясь к нижестоящим кругам, принужден воспринимать восходящие снизу примеры и в той или иной мере “опрощаться”, нивелироваться.

Уже такого рода социальная диффузия способна расшатывать положение авторитета. Но еще более подтачивает его возникающее притяжение доверия, т.е. непосредственного ощущения “мы”, в каком-либо новом направлении — к иному авторитету.

Недостаточно видеть во всяком акте неподчинения, непокорности лишь негативный психологический акт. Всякое неподчинение власти есть претензия на власть. И возникает оно лишь в той мере, в какой возникает претензия на власть, будь то самого неподчиняющегося индивида, будь то кого-либо другого.

Итак, существует социально-психологический механизм добровольного подчинения и безоговорочного доверия, но в не меньшей мере требует исследования и обратный механизм: как формируется недоверие и неподчинение.

Поучительный эмпирический материал может быть собран на самых разных уровнях — от наблюдения за детскими коллективами до изучения сложнейших общественно-политических движений и ситуаций.

Социально-психологический механизм доверия и механизм отказа в доверии — оба очень непросты, оба вместе составляют глубокую ткань социально-психической жизни. Степень доверия и степень недоверия образуют подвижную, постоянно меняющуюся психическую субстанцию внутренней жизни разных общностей, обществ, коллективов, групп. Научиться все лучше учитывать и измерять их было бы важным прогрессом науки. Недоверие к прежнему авторитету, отвержение его может достигнуть такой силы, что само сплачивает общность и олицетворяет единство “мы”.

В общем, если в моменты революционного подъема, массового движения для целых классов и даже народов ясно, какие авторитеты безоговорочно принимаются, какие отвергнуты и сокрушены, то в иные эпохи в общественном сознании, как и в сознании индивидуальном, происходит скрытая или обнаженная борьба — что считать своим “мы”, какие идеологи, лидеры воплощают наше “мы” или к какому “мы” надлежит примкнуть. В прошлой истории религиозных движений главным вопросом веры было: кому “не верить”? Главным вопросом рассудка и разума всегда было: кому и почему верить?

Глубинным психическим механизмом авторитарности является внушение. Подавляя противодействие, авторитарность предстает как механизм запрещения и повелева-ния. Она вовлекает в сферу социально-психических явлений многообразные эмоции. Но не надо представлять себе авторитет только как власть одного или нескольких индивидов над коллективом. Если заглянуть еще глубже, то ведь это в известном смысле и обратная зависимость: в конечном счете внушать людям можно только то, что в общем соответствует направлению их потребностей и интересов, их убеждений и воли, а значит, сам авторитет порождается коллективом, общностью и психически индуцирован ими. Звучит парадоксально, но лидер, авторитет — сам раб коллектива. И поистине те окруженные сложным церемониалом царьки древнейших обществ, которым поклонялись, но личная свобода и воля которых были близки к нулю, настолько их подавлял культ, были не личностями, а манекенами, исполнявшими волю обычая и приближенных. В этом тоже — одна из сторон диалектики авторитарности.

Не только столкновением с внешним конкурентом, но и внутренней своей природой авторитарность с развитием человеческой истории все чаще вызывает к жизни раздвоение авторитета и антиавторитета, традиционализма и антитрадиционализма, престижа и пренебрежения.

Авторитет тем непререкаемее психологически, чем более соответствующее лицо фактически, социально несменяемо. Эти две стороны, субъективная и объективная, находятся в прямом соответствии. Кто такой “господин”? Это тот, кого фактически невозможно сместить. В соответствии с этим его воля для подчиненного автоматически обязательна, что в принципе равносильно неограниченному внушению. Существование господина выражает константность, инвариантность данной общности. Если его можно сместить или заменить, или хотя бы вообразить смещенным и замещенным, его психологическая власть уже глубочайшим образом поколеблена; она заменяется механизмом выбора: кто более господин — он или другой?

Напротив, демократизм — синоним неограниченной сменяемости в принципе. Он отвечает и объективным тенденциям современной общественной жизни и психологической потребности современного человека. А вот древние психические формы коррелятивные несменяемости государей и господ, легитимизму, наследственности, династизму, аристократизму, кастовой иерархии.

Возьмем психологическую сторону таких объективных исторических процессов, как, скажем, напор крестьянской массы на крепостное право. Подавляющее число русских крестьян долго и не догадывалось о сменяемости барина. А когда социально-экономическое развитие заставило их догадаться — наступил психический взрыв полного непослушания. Без учета этого психологического звена весь процесс остается как-то разорванным.

Именно из несменяемости и незаменимости вытекает великая психологическая власть отца, матери: по определению, их в общем не может заменить другое лицо, так как их позиция по отношению к индивиду предопределена раз и навсегда до его рождения. Однако и эта ситуация не абсолютна, она расшатана и субъективно и объективно: есть и усыновление, и замена родителей отчимами и мачехами, и безотцовщина, и отцеубийство, и отречение от родителей, особенно же — все бесконечные варианты фактического отхода детей от родителей, начиная от жизни врозь. Точно так же муж был непререкаемым господином, пока развод (в том числе фактический) был абсолютно невозможным. Но уже на памяти всей писаной истории наказывалось прелюбодеяние жены, и, следовательно, оно существовало в реальной жизни, и выражало оно не только некоторую непрочность брака, но и возникшую психологическую оппозицию внушению главы семьи. Чтобы выпростаться из-под его абсолютного авторитета, надо, чтобы он был хоть отчасти сменяем, хоть в помыслах.

Словом, все виды несменяемости лидеров в ходе истории так или иначе расшатывались, а вместе с ними — и прямая передача воли помимо мышления.

Чтобы компенсировать эту тенденцию, была создана несменяемость бога, как существа абсолютно недоступного человеческим рукам, помещенного на недосягаемом небе, бессмертного, вечно равного себе. Еще в античном мире боги были в известном смысле сменяемыми: достаточно вспомнить историю побед и низвержений богов в мифологической теогонии, как и самый факт многобожия. Но постепенно по мере крушения и трансформаций земных властей формировалось представление о полной несменяемости некоей высшей власти, о неподвижном лидере. Бог средневекового общества и нового времени в мировых религиях, особенно в христианстве, компенсировал прогрессировавшую мобильность институтов и персонажей в земной жизни. Этот бог тем самым сохранил базу для механизма внушения в целом: веры вообще, ибо каждая отдельная земная власть, даже самая малая, оказалась сопричисленной к единственной и иммобильной небесной власти. Но судьба земных лидеров неминуемо в конце концов увлечет за собой и эту компенсацию.

Авторитет не может вечно удерживаться на исходном психологическом механизме внушения. В конце концов не ниспровергнутыми остаются только те лидеры, которых невозможно ниспровергнуть: 1) поддерживаемые вооруженной силой, т.е. сохраняемые уже не социально-психическим механизмом, а большей или меньшей порцией принуждения; 2) опирающиеся на неодолимейшую силу — истину, логику, убеждение. Второе, по существу, есть снятие авторитарности сознательностью, научным мышлением.

Последнее постепенно включает в себя и познание людьми законов своей психики.

Обособление личности в общности.

Социальная психология никак не может ограничиться рассмотрением таких моделей, где предполагается более или менее однородная и единая социальная структура. Мы уже разрушили такую модель, затронув тему об авторитете и авторитарности. Это уже обособление личности от остальной общности. Теперь надо рассмотреть вопрос в более широком охвате.

Как установлено выше, однородная социальная среда, коллектив, общность может усиливать и тем самым закреплять различные побуждения и действия людей. В принципе действие этого механизма может распространяться на любые действия. А следовательно, как на полезные для общества и его развития, так и на вредные.

В первом случае объективные законы и тенденции прогресса опираются на этот психический механизм, используют его. В этом случае действие простейших механизмов социальной психологии имеет общий вектор с действием тех или иных социологических, исторических законов. Так обстоит дело, например, при сплочении рабочих в забастовке против капиталиста, при повышении трудовой энергии в условиях социалистического трудового соревнования.

Но ведь тот же самый психический механизм может и, наоборот, оказаться помехой прогрессивным изменениям, объективно назревшим. Иначе говоря, действие этого механизма может лежать не только по пути истории, но и поперек пути истории.

Для иллюстрации второй возможности навряд ли требуются специальные примеры: их такое же несчетное множество, как и для первой. Тут и расовое изуверство, и религиозно-сектантский фанатизм, и оголтелое политическое мракобесие.

Словом, та же психологическая закономерность может и служить прогрессу, и препятствовать ему.

Ясно, что во втором случае неодолимые силы исторического движения находят средства дробить и разрушать плотины.

Таким противодействующим средством, как бы оборотной стороной контагиозности внутри общности, оказывается известное обособление индивида, личности (или микроколлектива — малой семьи).

Буржуазные психологи сплошь и рядом провозглашают метафизическую противоположность личности и коллектива, индивида и массы. При этом всякий раз получается апология индивидуализма и хула на коллективизм. Мы даем и будем давать решительный отпор этому сталкиванию лбами индивида и коллектива как каких-то абсолютных противоположностей, — тем более, что ведь всякий коллектив состоит из индивидов, а личность, в свою очередь, является сгустком общественных отношений.

Но советской науке чуждо также нигилистическое отношение к проблеме: личность и коллектив. Было бы по меньшей мере неумно заявить, что и вопрос-то этот выдуман буржуазными психологами и социологами и не подлежит рассмотрению советской наукой. Мы, конечно, не усмотрим здесь абсолютной и неразрешимой противоположности. Но мы увидим и должны подвергнуть исследованию конкретные, исторически меняющиеся противоречия, как и систему специальных психических явлений, осуществляющих сложные связи личности с коллективом.

В определенных социальных и исторических условиях требования самой развивающейся жизни заставляют людей противопоставлять “себя” сплотившей, но и сковавшей их общности. Иного средства, кроме этого самоотрицания общности, в распоряжении истории не было. Только с помощью этого средства и перестраивались в ходе истории устаревшие формы общностей и их внутренних связей, заменялись иными, отвечающими новым объективным условиям и требованиям жизни.

Наслаивались бесконечно сложные отношения между общностями и так или иначе обособлявшимися индивидами. Причем психика индивидов использовала уже рассмотренные выше механизмы: претензии на престиж и авторитет и отвержение авторитетов, негативное отношение к данной общности как к некоему “они”, следовательно причисление себя к другому “мы”. Но не эти механизмы сами по себе формировали историю: с их помощью лишь прокладывали себе дорогу объективные законы общественного бытия.

Возьмем пример из самых общих, грубых контуров смены способов производства в ходе всемирной истории.

Для античного рабовладельческого строя характерна организация труда более или менее крупными группами рабов. Только так можно было эффективно реализовать рабский труд — нельзя же было приставлять по надсмотрщику к одному или к каждым двум-трем рабам. Более или менее крупными партиями работали рабы на полях латифундий, в рудниках, на строительстве каналов, дорог, акведуков, мостов, пирамид, склепов, храмов, дворцов, амфитеатров, цирков. До сих пор высятся и потрясают некоторые их бессмертные сооружения. Ничего подобного не могли бы сделать менее плотно сбитые в группы, менее порабощенные владельцы индивидуальных хозяйств. Но дальнейший прогресс, переход к феодальному производству был вместе с тем ударом по форме труда крупными партиями, ставшей тормозом. Преодоление рабства как бы символизировалось мелким, индивидуальным, основанным на личной умелости трудом крестьянина и ремесленника. Объединенный, коллективный труд в средние века отступил далеко на второй план; ведь даже на барщине в хозяйстве помещика, как правило, каждый крестьянин более или менее отдельно от других выполнял свой “урок”.

И лишь к концу феодальной эпохи в организации труда замечается подъем работы “артелями”. Индивидуальная организация трудового процесса исчерпала свою прогрессивную роль, новые производительные силы все настоятельнее требовали соединения труда, замены мелкого производства крупным не только в экономическом смысле, но и в смысле непосредственной организации труда.

Простая кооперация, мануфактура, фабрика постепенно преобразовали при капитализме труд людей в коллективный труд. На смену виртуозному труду мастера-ремесленника с немногими подмастерьями и учениками, ранее двинувшего вперед возможности и уровень материального производства, капитализм поставил сотни и тысячи совместно работающих людей, ибо производственный индивидуализм исчерпал свою революционизирующую роль, изжил себя. Труд больших коллективов рабочих открыл новые гигантские возможности. Но это уже, как правило, не соединение однородного труда, а сложные коллективы работников разной производственной квалификации, неразрывно связанных в единую трудовую систему.

Социализм наследует от капитализма общественный характер производства, однако и глубоко преобразовывает организацию труда. Сплоченность рабочих в бригаде, цехе, в масштабах предприятия в огромной степени возрастает. Со своей стороны, социалистическое соревнование между рабочими и коллективами рабочих становится абсолютно новым качеством общественной организации трудовых отношений людей.

Вполне ясно, что эти объективно необходимые формы трудовой организации людей были не следствием, а причиной соответствующих им проявлений тех или иных сторон психологии индивида в коллективе. Нелепо было бы, наоборот, исходить из представления, что античным рабам была по природе присуща психология коллективизма, поэтому они и работали группами, а средневековым крестьянам и ремесленникам была врождена психология индивидуализма. Ведь в других сферах жизни средневековые труженики были насквозь общинниками (марки, цехи), а античным рабам совсем не по душе были “коллегии” и “фамилии”.

Из приведенных примеров следует единственно только то, что разные способы производства порождают и утилизируют даже в самых недрах трудового процесса разные варианты и структуры отношений индивида и коллектива.

Этими примерами мы подчеркнули также, что само обособление индивида является всего лишь формой разрыва общности, оборотной стороной общности, ее самоотрицанием и ничем более.

Возьмем такое элементарное явление психологии личности (“общей психологии”), как память. Это — один из классических разделов психологической науки, разработанный с помощью многообразных экспериментальных методов, и все же па нее можно пролить еще новый свет, если подойти к ней с точки зрения социальной психологии. Как ни странно, на первый план при этом выдвинется не явление запоминания, а явление забывания.

Не всякое раздражение периферийных и центральных нервных клеток сохраняется в мозгу животного и человека. С точки зрения физиологии, для этого требуется, чтобы оно совпало с возбужденным состоянием какой-либо другой группы нервных клеток и таким образом возникла новая временная связь. Иначе раздражение просто рассеется. Но и не всякий запечатлевшийся таким путем след раздражения остается у человека в активной памяти. Подавляющая часть переживает своеобразное явление забывания. Оно кажется простым и не требующим объяснения. Но нельзя доказать, чтобы у животных существовало забывание в этом обыденном человеческом смысле. Под гипнозом можно заставить человека вспомнить все то, что в его мозгу переведено в сферу забытого и пребывает в ней. Это как раз доказывает, что утратить из следов ничего нельзя, т.е. что забывание — не утрата. Не значит ли это, что способность забывания есть особое свойство социального человека? Некая шторка, которая помогает ему быть человеком? Этот мнемонегативизм (амнезия) заложен в психофизиологии человека как неустранимое свойство. Возьмем процесс выработки какого-либо нового автоматизированного действия. Замечено, что сколь велика ни была тренировка, в некотором проценте случаев это действие будет срываться. Даже цирковые жонглеры знают, что в ничтожном проценте случаев великолепно заученное упражнение дает осечку. И этот закономерный и неустранимый, хоть и весьма различный, процент отказа представляет важный психологический факт, а вовсе не маленькие поломки машины.

Переведем это явление на язык социальной психологии. Заучивание какого-либо движения до уровня абсолютно не контролируемого сознанием автоматизма может быть сопоставлено с действием внушения. А внушение, как мы помним, есть другое название для того же самого факта, который мы обозначаем словом “мы”, если “мы” берется в его самом чистом крайнем случае. Самовнушение является интериоризацией того же самого явления. Когда человек в чем-либо тренируется, он как бы повинуется, причем в форме неосознаваемого действия, тогда как нарушение автоматизма, срыв есть элементарный отказ подчиняться внушенному. Казалось бы, человек тут просто “забыл” заученное, но это забывание — молекула отказа, микробунт.

В этом качестве забывание оказывается чисто человеческим свойством. Забывание — это выход индивида из словесно-психической системы, из хора, из “мы”. Напротив, запоминание есть преодоление забывания. Это как бы одоление силы забывания с помощью второго слоя воздействия речи — внешней, или интериоризованной. Выходит, наша человеческая память служит уже отрицанием отрицания, возвратом на новой основе к автоматизму и воспроизведению следовых раздражений в тканях центральной нервной системы. Это относится в равной мере как к непроизвольному, так и к произвольному вспоминанию и запоминанию. Сказанное применимо, конечно, и к образно-наглядной и к словесной памяти. Самым глубинным основанием явлений памяти, как видим, оказываются социально-психологические отношения внушения, отказа от внушенного, восстановления силы внушения посредством убеждения или сознания.

От такого глубинного психического явления, как память, обратимся к лежащему на самой поверхности социально-психических отношений явлению — стремлению нравиться. По мнению Л. Н. Толстого, желание нравиться другим, вызывать их любовь — это самое неустранимое из желаний человека. Как расшифровать желание нравиться? Это желание влиять, иначе говоря, повернуть на себя таящееся в других желание подвергнуться наилучшему влиянию. Желание нравиться — это участие в конкуренции за внушение, авторитет, власть. Способов нравиться — множество, причем нравиться другим (другому) можно и сходством и отличием. Но суть во всех случаях — образование зачаточного “мы”. Человек, стремящийся нравиться другим, как бы совершает обратный путь от обособления личности к возвращению ее в общность. Однако это стремление может сочетаться как с культивированием в себе действительно привлекательных качеств, так и с самовлюбленностью, с самодовольством.

На обратном полюсе — самоуничижение. Если оно и не сильно выражено в личности, в ней присутствует упомянутый поиск чьего-либо хорошего влияния, способность влюбленности в другого, которую А. П. Чехов назвал естественным состоянием человека.

Знание ассортимента психологических отношений и психофизиологических явлений, именуемых эмоциями и чувствами, отражающих взаимосвязь индивида с общностью, является одной из практически наиболее важных сторон социальной психологии. В наши дни эти научные познания необходимы для всестороннего воспитания нового человека, человека коммунистического общества. Понимание этих явлений, знакомство с их природой нужны хозяйственнику и администратору, партийному и профсоюзному работнику, пропагандисту и агитатору, литератору и ученому. Причем всякий раз надо иметь в поле зрения обе смыкающиеся в психологии стороны дела: социальную и физиологическую, ибо, дойдя до индивида и его эмоций, мы всегда доходим и до их материальной основы, т.е. физиологии индивидуального организма.

В конце предыдущей главы мы пришли к представлению, что приятное и неприятное, удовольствие и неудовольствие — психологические категории, опирающиеся на социальную сторону дела: их глубокие корни уходят в деление жизненных явлений на “наши” и “чужие”, иначе — на утверждающие или разрушающие “наше”. Таким образом, дуализм чувств восходит к социальному дуализму. Самим по себе процессам, протекающим в организме, вовсе не присуще деление именно на два со знаками плюс и минус.

К сказанному можно отнести и такие широко распространенные дуальные классификации чувств людей по отношению друг к другу, как деление их на симпатию и антипатию, на любовь и отвращение, сострадание и черствость. Это — разные выражения и оттенки все того же дуального членения окружающей человеческой среды на “мы и они”. Но, углубляясь дальше в сложный и пестрый мир чувств и эмоций людей, мы словно бы утрачиваем эту ясную дуальность.

Психологи издавна делят все эмоции человека на три основных: страх, любовь, гнев. Из них в качестве ответвлений выводится множество других. О некоторых из них речь будет ниже.

Но пока обратимся к противоположному полюсу, физиологической стороне дела. Здесь тоже, по-видимому, обнаруживается некий дуальный или взаимопротивоположный механизм, но относящийся к делению не на приятное и неприятное, а на активизирующие и подавляющие формации в центральной нервной системе.

Мы заметили, что рабочий в коллективе, школьник в классе, спортсмен на стадионе проявляют больше энергии,

Чем в одиночестве. На языке физиологии это означает повышение тонуса работы центральной нервной системы. А в наши дни науке известно специальное гистологическое образование центральной части продолговатого мозга, моста, среднего мозга, таламической области и срединной части зрительных бугров, которая как раз заведует общим тонусом нервных центров и нервных клеток всего мозга. Она называется ретикулярной формацией. Вот эта активизирующая система, несомненно, и возбуждается особенно сильно, наряду с другими раздражителями, человеческим фактором, человеческой средой. Тонизирующее действие последней является ведь не специфическим для какого-либо отдельного действия, а общим: “на людях” повышается общая находчивость, выносливость, смелость. По словам пословицы, “на людях и смерть красна” — даже смерть! Наблюдая оратора, актера, бойца, спортсмена, тонизируемого средой, мы видим, что дело, несомненно, в уровне активности мозга в целом, следовательно, в воздействии фактора человеческой среды на ретикулярную формацию (и, может быть, неспецифические ядра таламуса) и производном воздействии этих нервных образований уже на специальные мозговые центры, возбуждаемые в данный момент.

Как же именно действует человеческий фактор на указанную формацию, регулирующую активность мозга? Условными возбудителями могут быть и действия окружающих, вызывающие имитацию, и их мимика и жесты, и такие средства воздействия, как аплодисменты, свистки и более всего — слова. Каким сильным, например, раздражителем служит собственное имя человека! Подчас спящий человек не реагирует на другие слова, но при произнесении его имени сразу просыпается. А ведь на стадионе публика сплошь и рядом поощряет фаворита выкрикиванием его имени. Имя или название коллектива (племени, общины, команды) тоже служит сильным активизатором. В истории войн всех веков огромную роль играли боевые кличи, иногда совершенно условные, символические, вроде “ура!” или “банзай!”. Они “пьянят”, они — условнорефлекторные, крайне мощные возбудители ретикулярной формации и через нее — коры мозга. Результатом может оказаться как строго направленное возбуждение, так и более или менее разлитое, захватывающее подкорковые отделы мозга, каковое и именуется эмоциями и аффектами.

Наряду с открытием физиологами активизирующей роли ретикулярной формации важна и гипотеза американского физиолога Прибрама о существовании в срединной части головного мозга некоей формации, ведающей прекращением деятельности при достижении желаемого результата. Это — как бы “стоп-механизм”, способный частично подавлять или полностью прекращать доминирующую в данный момент деятельность. Можно думать, что и для этой системы условными возбудителями могут быть действия, жесты, мимика, слова окружающих людей. Действие таких слов, как “нельзя”, имеет огромную автоматическую силу и формируется с очень раннего детского возраста. К таким же подавляющим факторам относятся выражения порицания. Подчас условным сигналом служит даже не слово — достаточно укоризненных взглядов, насмешливой мимики, указания пальцем, чтобы наступили специфические реакции подавления тех или иных действий или снижения общей активности центральной нервной системы.

Тут мы вплотную подошли к тем эмоциям, посредством которых регулируются взаимоотношения индивида с общностью.

Возьмем для примера такое важное для социальной психологии эмоциональное явление, как “стыд”.

Издревле психология рассматривала стыд как одну из разновидностей страха. Но это страх осуждения со стороны тех или иных людей, т.е. отвержения ими за определенный поступок из круга своего общения, из своего “мы”. Платон различал два вида боязни: когда мы боимся какого-либо грозящего несчастья или когда мы боимся худой молвы о нас, т.е. сделаем или скажем что-нибудь нелепое. Второй вид и есть стыд. Аристотель определял стыд как страх бесчестья, как неприятное чувство, относящееся к такому злу, которое ведет, по нашим представлениям, к дурной славе.

Иначе говоря, стыд характеризует опасение или сознание неприемлемости данного поступка для данных людей. Так, стыд в старину вызывало почти всякое общение нижестоящего лица с вышестоящим: первый испытывал стыд,, робость, страх пренебрежения, осуждения, отвержения со> стороны второго. Особенно сильна, подчас первична, эта опаска в отношении порицания внешности: лица, наружности, одежды, манеру Стыд может регулировать также и Поступки, и произносимые слова, от наиболее незначительных до имеющих большое принципиальное значение.

Сами поступки, считающиеся постыдными, весьма изменчивы в зависимости от типа и традиций данной общности. На взгляд шайки воров, воровство отнюдь не постыдно. На ранних ступенях общественного развития у одних племен только мужчины должны что-либо прикрывать из своего тела, у других — только женщины. В древнем Риме матроны без стыда раздевались при рабах и стыдились только мужчин из своего сословия (стыдиться раба было бы постыдно). Дворяне, аристократы всегда стыдились бедности, скрывали ее, маскировали, так как бедность или, скажем, физический труд создавали сходство между ними и лицами другого сословия. В дореволюционной России среди господствующих классов считалось неприличным проявление открытого гнева по отношению к детям и взрослым своего социального круга, но почиталась приличной самая резкая, грубая, безудержная форма его по отношению к крепостным, рабочим, подчиненным. В замкнутой, кастовой среде высших классов, “порядочных” людей считалось стыдным заниматься актерским искусством, а среди актеров точно так же порицались аристократические замашки.

Среди бесчисленных форм и проявлений эмоции стыда можно указать на стыд не только публичного порицания, но и неумеренной публичной похвалы, поскольку и то и другое нарушает принадлежность к тому или иному простому “мы”. Стыдно бывает публично выступать, привлечь на себя внимание и взоры (“позор”): индивид как бы противостоит другим.

Словом, стыд имеет множество оттенков и градаций. Это один из тончайших аппаратов, то и дело регулирующих поступки человека в общественной среде, как только возникает ситуация сомнительности принадлежности или непринадлежности его к “своим”.

Эмоция стыда опирается, с одной стороны, на определенные физиологические сосудисто-вегетативные реакции, а с другой стороны, на исторически развившиеся общественные установления и идеологию. С физиологической точки зрения в эмоции стыда преобладают угнетающие, тормозящие компоненты. Но стыд — это и не физиология, и не идеология, а именно один из психических механизмов, через которые общество воздействует на индивида.

Стыд может выражать лишение личности ее социального авторитета, угрозу исключения ее из числа “своих”, обращенный на нее негативизм.

Данный пример позволяет подчеркнуть еще раз общественно-воспитательное значение социальной психологии. Этические нормы коммунистического общества только тогда станут в полной мере психологией советского человека, когда нарушение этих норм будет вызывать непосредственную, прямую реакцию стыда, а необоснованное подозрение в этом будет вызывать искреннюю реакцию .обиды. Мало, если человек сознает недопустимость и наказуемость воровства, — надо, чтобы ему было неодолимо стыдно или обидно, если его назовут вором. В свою очередь, “пристыдить” — сильное средство общественного воспитания.

Обратное, но столь же важное для социальной психологии явление — “гордость”. Эта эмоция, как и многие родственные ей, тоже связана с физиологической, в том числе нервно-вегетативной основой, тоже определяется исторически изменчивыми общественными порядками. Гордость за хороший результат труда перед товарищами по труду была свойственна мастеру своего дела во все времена. Это — прямое приращение престижа. Но для членов коммунистического общества она становится коренной чертой их трудовой психологии: гордость работой по способностям, в полную меру способностей.

Среди методов воспитания, детей или взрослых, индивидов или целых коллективов, важная роль принадлежит приемам возбуждения чувств стыда и гордости. Честь и честолюбие, похвала, поощрение и слава, неодобрение и порицание, зависть, задор и соперничество — все это важные элементы науки о социальной психологии в целом, в том числе науки о воспитании черт нового человека в труде и поведении.

Упомянем еще явление, родственное и стыду, и гордости, — скромность. Оно лежит в иной плоскости, нежели эмоция застенчивости, стыдливости. Скромность не только не выражает какого бы то ни было нарушения индивидом единства или единообразия группы, но, напротив, подчеркивает их. Скромность есть отказ от каких-либо претензий на исключительность, авторитарность. Таким образом, категория “скромность” в известной мере антагонистична тому явлению авторитарности, которое рассмотрено в разделе 4 настоящей главы, и, очевидно, должна быть серьезно исследована наукой о социальной психологии. Развитию скромности предстоит, видимо, сыграть немалую роль и в психологической готовности человека к осуществлению коммунистического принципа распределения благ — по потребностям.

В сфере межличностных связей большую роль играют такие эмоции общения, как ласковость, осмеяние, гнев. Две последние представляют собой эмоции, выражающие отвержение, отталкивание, угрозу наказания. Смех, вообще говоря, служит реакцией на нарушение принятых норм, в том числе на нарушение норм логического мышления. Но если нарушение преднамеренно и злонамеренно, оно порождает уже не смех, а гнев.

Чувство гнева вызывается в людях противодействием, помехами к осуществлению цели, неблагодарностью, изменой, пренебрежением, оскорблением. Легко видеть, что все эти провоцирующие гнев факторы ассоциируются с чем-то чужим, чуждым.

Общественные условия учат уметь и возбуждать гнев, и успокаивать его. Аристотель разработал подробную методику, как оратор может привести слушателей в состояние гнева. Но в других случаях воспитание и самовоспитание умеряют гнев. Иногда от него остается досада, печаль. Иногда он принимает характер так называемого бессильного гнева, подчас обращаясь при этом на невиновных. Подавленный, внутренний гнев — это ненависть. Спущенный с цепи, он становится яростью, неистовством.

Как видим, палитра красок богата. Основное ядро -гнев как средство устрашения или принуждения, как реакция на нечто “не наше” в поведении другого человека. Подо всем этим — глубокий физиологический механизм изменения при гневе секреторной деятельности организма, возбуждения симпатического отдела нервной системы. Однако для социальной психологии эмоций еще более важно, что гнев можно, с одной стороны, имитировать, т.е. проявлять его внешние признаки без соответствующих физиологических сдвигов в организме, с другой стороны, что его проявления можно подавлять и загонять его внутрь даже при наличии этих бурных физиологических сдвигов. То же можно сказать и о всех других эмоциях.

Был этап в истории психологии, когда казалось, что паука сделала огромный шаг вперед по пути дарвинизма и материализма, перенеся вопрос о сущности эмоций с переживаний на выражение эмоций. По Джемсу и Ланге, сущность эмоций — это изменение деятельности дыхания и сердца, сосудодвигательных (вазомоторных) и потоотделительных процессов. Дальше к этому прибавили указание на изменения гуморальные — химии и состава крови, эндокринные. Еще позже выдвинули на видное место изменения в симпатической нервной системе, в таламической области головного мозга. Но больше всего внимания психологи этого направления уделяли реакциям лицевой (мимической) и другой двигательной мускулатуры. Но в конце концов все это направление сомкнулось с бихевиоризмом (психологией без психики, т.е. описывающей лишь акты поведения). Так, Уотсон писал: “Эмоция — это наследственная шаблонная реакция, включающая глубокие изменения в теле как в целом, и в частности, висцеральной и железистой системы”. Одним словом, бихевиористы рассматривали эмоции чисто биологически: как нервно-соматические приспособления к условиям и изменениям окружающей среды.

Серьезным шагом вперед было уточнение: о какой “среде” преимущественно идет речь. Этот шаг связывается с именем французского психолога и физиолога Дюма. Трактуя эмоции тоже с точки зрения их внешнего выражения и тем самым — физиологически, Дюма сосредоточил главное внимание на тех выражениях эмоций, которые, расходясь здесь с Дарвином, считал присущими только человеку, в отличие от животных: на мимике как средстве социального общения людей. По Дюма, мимика (и жестикуляция) воспитывается средой и служит приспособлением к ней. Человек получает от окружающих типовые схемы, стилизованные образцы или модели выражения радости, гнева, страха, надежды. Эти схемы или стили варьируются в разных общественных кругах, слоях, национальных группах. Аналогично положение и с “вокативной мимикой”: от воспитателей и окружающих человек перенимает интонацию, тембр, интенсивность звучания речи, что неразрывно связывает ее смысловую сторону с эмоциональной.

Итак, согласно выводам Дюма, стилизованное выражение лица и голоса вырабатывается путем подражания, по коллективным моделям, находимым человеком с детства в окружающей его определенной среде. Даже унаследованные от предковых видов мимические выражения у человека путем воспитания и подражания стилизуются по той или иной социально изменчивой модели. А там уж даже и в одиночестве человек начинает выражать свои эмоции как бы для других или наподобие других.

Важно попутно отметить, что последующие исследования показали относительную бедность физиологической стороны эмоций сравнительно с их социальной и психологической стороной. Эмоции рождаются как следствие разнообразнейших “конфликтных” ситуаций нервной деятельности. Трудность состояния нервной системы, неразрешимость на простых путях данного социально-психического конфликта вовлекают в реакцию “неадекватного” типа подкорковые центры и зоны, что и выражается в двигательно-вегетативных явлениях. Но, оказывается, при всех своих вариациях эти явления менее разнообразны, чем эмоции и аффекты людей. Иначе говоря, физиологических механизмов эмоций существует у человека меньше, нежели число его психических эмоций. Следовательно, их большее многообразие надлежит отнести за счет социальной стороны.

Возвращаясь к психологии эмоций Дюма, отметим, что его исследования сделали гораздо понятнее присущую человеку возможность произвольного мимического изображения эмоций, которых он на деле не испытывает. Центр тяжести переносится на сигнальное значение выражения эмоций. Они — регуляторы социального поведения как индивида в отношении среды, так и среды в отношении индивида, регуляторы полной или неполной принадлежности индивида к этой среде, к этому “мы”.

В этом вопросе отход от Дарвина был весьма прогрессивен. До Дюма человеческая мимика и родственные ей явления трактовались, под воздействием Дарвина, только в плоскости изучения наследия, полученного человеком от животных, только в сопоставлении с выражением эмоций у животных. Дюма же доказал необходимость изучать мимику лица, вокативную мимику, пантомимику тела в плоскости человеческого социального общения, со всей его исторической и культурной изменчивостью.

Однако Дюма не сделал следующих шагов — ни в сфере социальных закономерностей, ни в сфере закономерностей психологических. Он остановился, так же, как Джемс и Ланге, на изучении выражения эмоций, отождествляя это с сущностью эмоций, тогда как необходимо было бы отныне объяснять сами переживания человеком чувств и эмоций как сдержанные, усеченные, интериоризованные выражения этих чувств и эмоций. Дюма лишь успел заметить, что в принятых схемах или стилях существует та или иная мера выражения эмоций, отвечающая приличию, скромности, воспитанности. Избыток мимической, пантомимической или вокативной выразительности может оказаться свидетельством недостатка воспитания, следовательно, как бы поставить человека вне его круга. Вот эти наблюдения и требуют всемерной разработки. В самом деле, воспитание учит не только так или иначе проявлять эмоции, но оно еще гораздо интенсивнее учит подавлять их выражения. Переживания в собственно психологическом смысле, внутренние чувства появляются в той мере, в какой затруднены, убраны внешние выражения.

Социальное общение учит человека самообладанию. Разные методы воспитания, в том числе общественное порицание и поощрение, вырабатывают в человеке мужество, сдержанность, скромность, холодность, чопорность, непроницаемость, невозмутимость. Пуритане формировали особый тип человека — они воспитывали в ребенке серьезность посредством запрещения ему смеяться, шутить, играть. У всякого ребенка замечается борьба между желанием общаться и подавлением его: ребенок прячется от взора посторонних в складках платья матери, но украдкой бросает скрытый взгляд; прямой взгляд в глаза связан с принадлежностью к общности, а чужим и взгляд, и имя, и право прикосновения открываются лишь по мере того, как они перестают быть чужими, через “знакомство”.

Можно спорадически скрывать от “чужих” или подавлять внешние выражения эмоций. Это назовут скрытностью или лицемерием. Но постоянная тренировка ведет от внешнего сдерживания в выражении эмоций к воспитанию чувств, т.е. к внутренним переживаниям. Иногда самообладание ведет лишь к патологическим нарушениям в деятельности нервной системы, но иногда оно может направить нервную энергию на сложные и плодотворные обходные пути, на творческую разрядку закованных в броню внутренних переживаний.

Однако и чисто внешняя скрытность представляет большой интерес для социальной психологии. Являясь антитезой откровенности, скрытность выражает противопоставление индивидом себя данной общности, которую он рассматривает как в той или иной мере чуждую. Чем более он видит в ней чуждую среду, тем интенсивнее его внутренние усилия к скрытности, хитрости, обману окружающих. Эти усилия, как и перечисленные выше эмоции, опираются на определенный физиологический механизм. Если доверие и правдивость составляют простейший остов общности, то скрытность и лживость отвечают сложности ее структуры, означают отрицание индивидом общности. Как видим, одной стороной это психическое явление относится к области социологии, и историк вправе рассматривать такие явления, как замкнутость, духовное одиночество или, скажем, профессиональную деятельность шпиона, в чисто социологическом плане, а в то же время явления скрытности и лживости в известной мере поддаются сейчас электрофизиологическим методам регистрации и фармакологическому воздействию.

Обобщая, можно сказать: и неправда как ложь и неправда как умолчание относятся к миру человеческих отношений и в генезе представляют собой выражения обособления индивида в некоторой общности.

Обратное можно сказать о доверии и правдивости. Простейшие выражения открытости между людьми: смотреть друг другу в глаза, улыбаться друг другу. Это — знак ощущения “мы”. Улыбка ребенка показывает возникающее и развивающееся его общение с окружающими взрослыми как составляющими с ним одно “мы”.

Но только в раннем детском мирке и существует это дистиллированное “мы”, не замутненное хоть в малой мере уходом индивида в себя — его обособлением. Последнее значит, что на нем скрестились хотя бы два разных “мы”, вызвав в нем трудные состояния нервной системы, эмоции, аффекты, которые позже интериоризуются. Индивид — это не микроскопическое “мы”, уплотненное до точки, а пункт пересечения нескольких, многих, множества отношений “мы и они”. Индивид выбирает, сомневается — он примыкает или хоть прикасается то к одному “мы”, то к другому, то к третьему. Отсюда-то и рождается его внутренний мир, в том числе его высшие внутренние качества: сознание, мышление, воля. Пожалуй, можно сказать, что сознание личности тем выше, чем большее число многообразных “мы” в ней соперничает, т.е. чем шире объем ее социально-психических отношений.

Воля рождается в процессе этого выбора, формируется в недрах личности как пункта пересечения. Наука о человеческой воле не может быть обособлена от социальной психологии. Первый шаг анализа воли — исследование отказа непроизвольно подчиняться, следовательно, опоры личности (мысленной или реальной) на другие общности, на другие авторитеты. Воля формируется первоначально как негативный акт — акт непослушания, неповиновения, отрицания. Лишь в своем более высоком развитии она выступает как стремление к поставленной позитивной цели, т.е. к цели, сознательно избранной из множества потенциально возможных, наконец, к цели, самостоятельно сконструированной мышлением самого индивида.

Точно так же и психология мышления органически связана с социальной психологией и, может быть, вытекает из нее.

Чем больше скрещивается на индивиде разных “мы”, разных границ между “мы” и “они”, тем меньше места для слепых, полубессознательных импульсов и эмоций, тем более они должны уступать место мысли. Дело не просто в том, что их много. В число этих перекрещивающихся общностей неминуемо попадает и такая, как “все люди”. А когда она ясно включается в сферу сознания, колебаниям личности наступает конец, ибо впервые обретается однозначный критерий выбора: общеобязательное доказательство, иначе говоря, научное доказательство.

Но вся предшествовавшая история была лишь путем к такому положению. Общеобязательное доказательство далеко еще не господствует над умами и чувствами всех людей на Земле даже в наш век — век научно-технической революции. Это потому, что еще далеко не преобразован на разумных научных основах весь строй общественной жизни человечества.

Коммунистическое воспитание и коммунистическое сознание человека в свою очередь будут неотделимы от торжества в нем сознательного коллективизма. Чувства товарищества, дружбы, братства можно представить себе как некое возвращение личности в человеческую общность после долгих веков и тысячелетий обособления и даже усилий противопоставить себя, единичное “я”, какому бы то ни было “мы”.

Иллюзорность этого абсолютного индивидуализма объяснена выше. Человек не существует вне каких-либо “мы”. Даже когда он всего лишь соглашается или не соглашается с тем или иным ходом мысли, он включается на данное мгновение в одно “мы” со всеми другими согласными, противостоящими “им” — несогласным, или наоборот. Вот так и можно представить себе некоторые свойства социальной психологии людей в будущем высоко динамичном коммунистическом обществе: никто не станет воображать себя противостоящим всякой общности, но это будут все в большей и большей степени общности единомышленников в каждом данном единичном вопросе сознания. “Мы” — это те, кто успели заметить, скажем, возможность такой-то теоремы, или, напротив, ошибку в доказательстве, “они” — те, кого предстоит еще переубеждать. Причиной для самых сильных отрицательных эмоций, очевидно, явится чья-то непонятливость.

Так можно помечтать о будущем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ И ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ.

В историческую глубину сознания.

В своем месте, излагая ленинский взгляд на стихийность и сознательность (глава I, раздел 2), мы говорили, что они представляют по отношению друг друга не только два разных уровня, но и противоположность. Налицо глубокое диалектическое противоречие между общественной психологией и идеологией. Это можно определить как раздвоение единого — общественного сознания. Иначе — как единство и борьбу противоположностей.

Но раз так, необходимо вернуться к вопросу, что же такое стихийность (“инстинктивность”, по однозначному выражению Ленина), столь характерная для явлений общественной психологии?

Стихийность характеризуется некритичностью, неосознанностью, в пределе — бессознательностью. Марксистская социальная психология ни в коем случае не сводит свой предмет к изучению этих предельных явлений, которые привлекают неограниченное внимание буржуазных психологов — бессознательных, иррациональных, алогических явлений в психике масс или групп людей. Но нельзя игнорировать такие явления: они важны для теории.

Повторим снова: было бы неверно возводить какую-то китайскую стену между стихийными неосознаваемыми социально-психическими явлениями и сознанием. Мы бесконечно далеки от мысли многих зарубежных “психосоциологов”, будто “посвященные” в секреты несознаваемых людьми психических процессов призваны управлять толпой, массой. Наша социальная психология хочет не противопоставлять бессознательную психику какой-либо общности сознательной психике составляющих ее личностей, а сделать процесс, протекающий в скоплениях и объединениях людей, достоянием их сознания, их понимания.

Разве уменьшится сила социалистического соревнования, если каждый рабочий и колхозник со школьной скамьи будет знать простые законы психологии, придающие силу бригаде? Если преподавателю легче внедрить те или иные познания и представления в головы учащихся, когда их сидит перед ним сразу много, чем поодиночке, разве плохо, что среди прочего он внедрит им и знание этого самого правила. Если самая мощная воспитывающая человека сила — коллектив, пусть она воспитывает в нем и уважение к той науке, которая так же точно знает это, как медицина знает все, что нужно для его здоровья.

Не приходится нам бояться научного обсуждения понятия “бессознательное”, поскольку описанные выше явления и механизмы социальной психологии во многом характеризуются как непроизвольные, несознаваемые, стихийные. Что “бессознательное” не вымысел, а реальное явление, легко сообразит всякий хотя бы по тому общеизвестному факту, что можно нечто помнить и знать, потом забыть, т.е. утратить из сферы сознания, потом вспомнить, т.е. извлечь из сферы бессознательного. Как видим, слово “бессознательное” вовсе не обязательно понимать в специфическом смысле Фрейда. Но и во фрейдовском психоанализе есть черта, выражающая веру во всепобеждающую силу человеческого разума: убежденность в том, что “бессознательное” любого человека может быть сделано достоянием его сознания, научного анализа. В этом смысле и социальная психология призвана объяснить людям некоторые не осознаваемые ими факторы их стихийного поведения в коллективе, в общности и тем самым превратить эти факторы в сознаваемые, следовательно, поддающиеся точному учету, предвидению и управлению.

Путь к тому, чтобы схватить природу неосознаваемого, стихийного, лежит через выяснение исторической изменчивости психики. Противостоящее явление — логическое мышление, научное познание — в своем существе однородно в разных цивилизациях и культурах во времена писаной истории. Меняется при этом лишь содержание знания и мышления. Напротив, мир стихийных, неосознанных, бессознательных социально-психических явлений выглядит как бесконечно меняющийся и переливающийся, почти неуловимый в своем многообразии, словно искрящаяся поверхность моря. Словно бы человеческая природа является не одной и той же, а неисчерпаемо множественной.

Из зарубежных психологических направлений это глубже всего заметила школа видного французского психолога Иньяса Мейерсона. Концепция этого научного направления основана на том исходном тезисе, что общественная история порождает непрерывное изменение человеческой природы. Следующие слова Мейерсона передают самую суть данного направления: “Анализ поведения при помощи исторических фактов изменяет перспективу психолога. Он должен иметь дело не с абстрактным человеком, а с человеком конкретной страны и эпохи, связанным с социальными и материальными условиями своего времени, а также с другими людьми, которые тоже принадлежат определенной стране и эпохе. Таким образом, существует раздел психологических исследований, который носит исторический характер. Это создает в психологии новые трудности, но в то же время служит новым источником познания”.

Внимание исторической психологии Мейерсона направлено на изучение действий, поступков, в том числе трудовой деятельности людей, и особенно — на изучение их творений как основного источника, основного арсенала фактов для данного раздела психологии. При этом Мейерсон весьма далек от вульгарного материализма. Он убедительно показывает, что прямое влияние трудовой техники на умственное развитие человека, в частности в доисторическое время, не поддается научному установлению.

В советской психологической литературе историческая психология Мейерсона с полным основанием оценена весьма высоко. Она может с успехом разрабатываться как в энтографии и археологии, поскольку в произведениях человеческих рук усматривает главный источник познания психики, так и в сфере древней, средневековой, новой и новейшей истории. Однако, к сожалению, представления школы Мейерсона о самой истории, об объективных социологических законах развития, о причинах и следствиях в общественной жизни в большинстве случаев не могут быть названы научными. Правда, в журнале, руководимом Мейерсоном, сотрудничают и историки-марксисты (например, А.Собуль), и это косвенно говорит о возможности и перспективности усвоения исторического материализма данной психологической школой. Пока же это не более чем научная потенция.

Наряду с именем Иньяса Мейерсона, психолога, обратившегося к истории, должно быть отмечено имя Жан-Пьера Вернана, историка, исследующего общественную психологию. В качестве главного примера он взял Древнюю Грецию. Вернан — марксист. Его огромные знания истории Древней Греции служат развитию основных идей исторического материализма, и среди них он выделил проблему личности в ходе истории. Было бы ошибочно, согласно концепции Вернана, усматривать в том или ином психическом свойстве человека некую константу, которая, однажды родившись, остается уже равной сама себе. Все претерпевает в человеке изменения вместе с историческим контекстом. “Сам индивид есть исторический продукт”, соответственно все плоды деятельности человека, все письменные и вещественные памятники, как свидетельства психического функционирования людей, могут служить первоисточниками для изучения исторической психологии той или иной эпохи. В том числе — психологии труда.

К сожалению, в поле зрения Вернана — преимущественно личность, а не общность. Но во всяком случае историческая психология, развивающаяся главным образом и даже почти исключительно во Франции, очень близка к социальной психологии, это два родственных течения в науке.

Попробуем перевести представления об исторической эволюции личности, индивида, человека на язык общей теории психических общностей.

Эволюция личности начинается с состояния широчайшего захвата ею всевозможных элементов окружающего мира. Личность, или индивид, — это первоначально огромный нерасчлененный комплекс по сравнению с личностью, или индивидом, в современном смысле слова. В специальной статье Леви-Брюль показал, что в наиболее первобытных обществах представление об отдельном человеке не может быть обособлено от представления о его вещах, украшениях, утвари, жилище, одежде, о его угодьях и домашних животных; точно так же он не может быть выделен из определенного географического пространства, из системы родственных и иных отношений, словом, из примыкающей к нему природной и человеческой среды, как от своего имени. Нанести вред какому-либо элементу его среды это все равно, что поранить его тело. Иными словами “я” здесь очень широко растянуто. И тем самым оно почти отсутствует. На протяжении дальнейшей истории совершалось, хоть и неравномерно, постепенное сужение всех границ, которые отделяют личность от среды, а вместе с тем и становление “я” (а также “он”, “ты”). Что это, имманентный процесс саморазвития личности? Нет, он не может быть понят вне развития и усложнения межлюдских отношений, в первую очередь материальных, вещных: размежевание соседних территорий и связанных с ними хозяйственных прав, умножение разнообразных форм отчуждения и присвоения отдельных материальных компонентов прежнего “я”: дарений, передач, замен. Известно, что в первобытности это были преимущественно межгрупповые (например, межродовые, межплеменные) акты, но тем самым как бы отклеивались от тела индивида разные чешуйки, ранее как бы сращенные с ним. Не саморазвитие примитивного мышления в современное, как полагал Леви-Брюль, а развитие отчуждения и присвоения вещей мало-помалу раздело человеческую личность. Точно так же в глубокой древности индивид, при переходе из одной возрастной или семейно-родовой группы в другую, с необходимостью менял при этом имя и вместе с ним исчезала прежняя личность и появлялась новая (если только преемственность между обеими личностями не выражалась в перенесении с собою каких-либо вещей). Но обогащение межгрупповой диффузии в конце концов приводит к относительному ослаблению и имени, как неотъемлемого признака личности. При инициации, браке, рабстве, усыновлении, приселении, пусть человек и теряет прежнее имя, так же как наряд и убор, прическу и татуировку, утварь и оружие, он остается самим собой. Вернее, это освобождение от внешних признаков как раз и делает его мало-помалу “самим собой”. На более позднем этапе тождественный себе человек сводится к голому телу и преемственности памяти и сознания. В этом смысле классический античный раб неизмеримо более личность, чем первобытный дикарь. Однако процесс продолжается и дальше: ведь голое тело тоже не тождественно неизменному “я”, ибо человек может лишиться ног, рук, ушей и других частей тела; при переводе человека из одной социальной группы в другую практиковалось ритуальное вырывание зубов, обрезание, иногда калечение, как и позже вырывание ноздрей у мятежников.

Тем самым и тело в ходе осложнения контактов между разными “мы” и “они” не оказывается надежной принадлежностью одной стороны, и эволюция личности поэтому в конце концов отбрасывает и этот признак. Совершается перенесение сути личности на “внутреннее я” или “внутренний мир”, и лишь на этой ступени окончательно складывается тождественность личности самой себе, т.е. подлинное “я”, а вместе с тем ее единичность и своеобразная единственность, как микроуниверсума.

Однако, если брать этот субъективный аспект исторического становления личности, то ведь и он в конце концов раскрывается как межлюдское взаимное поведение: наличие в человеке чего-то внутреннего, интимного, субъективного восходит к явлению тайны, т.е. утаивания, сокрытия от других, иначе говоря торможения тех или иных заключительных звеньев в причинно-следственных цепочках поведения. Каким-то “им” нельзя явно показать себя. Возникает то, что Сеченов называл усеченным рефлексом — внутренней речью, внутренним движением, мыслью. Это утаивание есть по происхождению чисто социальное явление. Оно означает, что окружающие расцениваются как “они” или хотя бы подозреваются в причастности к “ним”, т.е. в утаивании и маскировке. Затаиваясь, человек как бы выводит себя из того хора, каким, по элементарной природе, является “мы”. Таким образом развитие в человеке внутреннего мира есть одновременно межлюдское отношение, причем отношение огромной социологической важности, развивающееся в ходе истории.

После того как с личности одна за другой спали все оболочки, которых вначале было так неисчислимо много, оказывается, что главная функция личности это производить выбор действия. Задержанное действие — предпосылка воли. Раз личность постоянно принимает решения, тормозит одни действия, разрешает другие, значит воля — характерный признак личности. Но выбор, решение подразумевают предварительное сомнение, иначе говоря раздвоение индивида между двумя возможными моделями действия. Значит, на этом этапе индивид кратковременно или длительно принадлежит к двум “мы” и в то же время видит в каждом из них потенциальное “они”. Это является субъективным отражением того объективного обстоятельства, что в ходе истории человечества многообразные общности все более перекрещивались между собой и наслаивались друг на друга. Личность формируется в истории в той мере, в какой перекрещиваются всасывающие ее “мы” и ей поэтому приходится выбирать между их велениями. Но в известной мере справедлива и обратная формулировка: “мы” могут все сложнее перекрещиваться в той мере, в какой в ходе истории формируется личность. При кастовом строе перекрещивание общностей затруднено — личность мало выделена из общности.

Так вот, историческая психология изучает не столько этот процесс в" целом, сколько делает срезы на том или ином его этапе, выявляя качественные особенности человеческой психики этого времени.

Среди французских авторов, выступающих в области исторической психологии, налицо большое разнообразие методологических позиций — от А.Дюпрона, пытающегося создать фрейдистскую историческую коллективную психологию, до Р.Мандру, попробовавшего, следуя Люсьену Февру, всесторонне воссоздать психологию французского общества в XVI-XVII вв.

Сейчас нам важно лишь то, что психологи исторического направления обнаружили не только множество, но множественность, принципиальную неоднозначность проявлений человеческой психики. Их словно нельзя привести ни к какому общему знаменателю, в отличие от любого множества проявлений научно-логического мышления. Их называют подчас “культурой”, по крайней мере при сопоставлении слов “культура и наука”.

В собственном смысле культура никак не тождественна психологии. Но можно сказать, что социальная психология входит в состав духовной культуры как ее сторона или примыкает к ней: вкусы, привычки, обычаи, традиционные манеры выражаться, проявлять эмоции и многое подобное относятся и к духовной культуре и к социальной психологии той или иной общности. Поэтому-то памятники культуры и могут служить историческим источником для изучения психологии. В общем сфера культуры и многих видов идеологии является как бы сферой скрещивания и взаимопроникновения, с одной стороны, логического рационального мышления, с другой стороны, несознательных социально-психических процессов.

В культуре, соответственно, глаз историка может видеть два противоположных полюса. Одним из них является развитие науки и техники — процесс в общем единый для всего человечества. Для этого полюса типично большее или меньшее преодоление эмоциональности — речь идет, конечно, не об эмоциональности научно-технического творчества или борьбы за новые идеи, а о том, что истина, полезность сами по себе мыслимы вне какой-либо эмоции, они беспристрастны. Напротив, любое явление искусства, религии, морали подразумевает то или иное эмоциональное отношение и в этом смысле тяготеет к другому полюсу, иначе говоря, рациональное логическое мышление находится в несомненном противоборстве с каким-то другим началом, противоположным по характеру протекающих при этом в мозгу процессов. Рациональное логическое мышление способно вытеснять это противоположное начало или подчинять его.

Следовательно, пока мы можем сказать, что это противоположное начало не только связано со сферой эмоций, но и сопоставимо с рациональной логикой и логическим познанием как нечто, имеющее, выражаясь математически, обратный знак. Именно это и хотели выразить те этнологи, которые пользовались выражением “дологическое” (или “прелогическое”) мышление. Однако это негативное определение столь же недостаточно, как употребляемые историками слова “докапиталистический”, “дофеодальный”. Надо знать собственную природу этого явления, а не только сказать, что оно предшествовало другому, нам известному.

Проблема дологического мышления.

В главе третьей говорилось о том, что наука о социальной психологии ищет свою глубокую физиологическую и психологическую базу в самом основательном изучении нижнего этажа всякого социального общения — механизмов взаимного воздействия людей посредством речи, а также мимики, жестов, выражения эмоций.

Никак нельзя сказать, чтобы эти коренные механизмы общения были с древнейших времен человеческой истории идеальной формовкой для логического мышления. Вся история языка показывает, как очень постепенно он приспосабливается и видоизменяется для наилучшего выполнения своей функции в познании человеком объективного мира. На древних ступенях он, несомненно, выполнял ее плохо, так как его главная функция была иная — воздействие людей друг на друга.

Ни наука о физиологии высшей нервной деятельности, ни наука семиотика (наука о знаковых системах) не раскрыли еще тайну образования у человека в процессе антропогенеза “второй сигнальной системы”: как и почему возникли специфически человеческие знаки (сигналы, символы) тех знаков или сигналов, по каким всякое животное распознает вещи. Если для собаки звонок служит сигналом предстоящего питания и заставляет ее железы выделять слюну, то у человека можно выработать такой же рефлекс, а можно неожиданно заменить звук звонка произнесением слова “звонок” — и результат будет тот же. При этом звучание слова, как правило, не имеет ничего общего со звучанием данного звонка или чего-либо другого, что слово обозначает (иллюзия звукоподражания сразу рассеивается, как только мы сопоставим названия одного и того же предмета на многих языках).

Можно лишь в самой осторожной форме сказать, что отличие этих специально человеческих сигналов состоит в том, что для любого объекта или признака действительности существует по меньшей мере два взаимозаменяемых речевых сигнала. Это и дает право называть их знаками, или символами, в точном смысле слова. Не связано ли это с древним и глубоким человеческим раздвоением “мы и они”? Очень вероятно, что связано. Почти наверняка. Но мы сегодня еще не можем сказать, как именно.

Древнейшие пласты образования человеческих знаковых систем отвечают преобладанию функций взаимного воздействия людей. Функция познания развивалась позже. Огромной эпохе относительной дисгармонии этих двух функций, неналаженности речи как органа преимущественно познания и мышления, по-видимому, и соответствует весь этот Монблан собранных этнологами у первобытных народов наблюдений, которые подчас охватывают выражением “дологическое (прелогическое) мышление”.

Что понимали под этим выражением? Э.Дюркгейм, Дж.Фрэзер, Л.Леви-Брюль и ряд других крупных зарубежных этнологов, а у нас академик Н.Я.Марр и его многочисленные последователи строили антитезу: первобытное мышление, иначе говоря мышление людей в первобытном обществе, в корне противоположно логическому мышлению современного человека, подчиняется не только иным, но противоположным законам. Пытались определить эти законы на основе собранного огромного материала.

Почему-то никто не рискнул сказать, что это — законы фантазии. Может быть потому, что само слово “фантазия” вызывает представление о полете воображения, лишенном всяких закономерностей, о таком полете, где не действует земное притяжение и никакая естественная сила, где, следовательно, может быть вообще все чего угодно. Словом, понятие “фантазия” представлялось антагонистом понятию “закономерность”.

Законы дологического мышления Дюркгейм искал в сфере психосоциологии: по его мнению, всякие иррациональные представления и обряды служили для первобытных народов олицетворением самой общности, самого коллектива, вернее, существование общества было тождественно существованию “коллективных представлений”, которые поэтому и должны были отличаться от всех реальных и логически возможных явлений природы.

Фрэзер искал законы дологического мышления в чисто психологических закономерностях ассоциации представлений: при “гомеопатической”, или “симильпой”, ассоциации представлений два в чем-либо схожих явления принимаются за одно и то же, хотя бы это противоречило всякому здравому смыслу и опыту; при “контагиозной”, или “парциальной”, ассоциации представлений часть принимается за целое или что-либо причастное к данному явлению принимается за это явление, опять-таки вопреки рассудку и опыту. Так, изображение, ноготь, тень, имя человека — это то же самое, что и данный человек. Поэтому возникают действия, направленные не на сам объект, а на нечто сходное с ним или причастное к нему, которые Фрэзер и многие другие этнологи называют магическими, а соответствующие представления — магическим мышлением.

Дальше и глубже пошел французский этнолог и философ Леви-Брюль. Он создал обобщенную теорию особенности мыслительных функций людей в первобытных обществах.

Все операции мысли, противоречащие логике современного цивилизованного человека, Леви-Брюль охватил предложенным им “законом партиципации” (сопричастия) и назвал это первобытное мышление прелогическим и мистическим. Он отнюдь не утверждал, как иногда говорят, что первобытный человек вообще не был способен правильно разбираться в природной среде, совершать рациональные поступки. В таком случае дикарь не мог бы достигнуть ни одной практической цели и не мог бы физически существовать. Но, по мнению Леви-Брюля, эти рациональные действия он совершал так же механически, как игрок на бильярде прицеливается и ударяет в шар, точно учитывая угол падения и угол отражения без всяких о том идей. В сфере же собственно мышления, по Леви-Брюлю, царили эти прелогические начала. При этом Леви-Брюль был врагом расизма и отнюдь не приписывал такие особенности мышления прирожденным свойствам слаборазвитых народов — он видел в этом качественно особую ступень исторического развития.

Придя к таким выводам, Леви-Брюль оказался на распутье. Подлинный историзм требовал бы отказа от ничего не объясняющего понятия “мистическое мышление” и углубления психологического и физиологического анализа замеченных странных особенностей человеческого мышления на ранних ступенях его возникновения и развития. Однако по этому пути двинулся не сам Леви-Брюль, а высоко оценивший его наследство психолог материалист Анри Валлон, марксист и коммунист, может быть, самый крупный психолог мира в XX в. Сам же Леви-Брюль остался во власти идеалистической философии и жестоко расплатился за это. Он склонился к взгляду, что мистическое и логическое мышление представляют собой не две ступени развития, а два присущих человеческому духу вечных начала, находящихся в борьбе и соответствующих вере и разуму. Он стал придавать внеисторический характер этой стихии иррациональной и алогической мистики. К концу жизни в своих — посмертно опубликованных — записных книжках Леви-Брюль произвел окончательный выбор между двумя определениями, которые прежде давал первобытному мышлению. Вместо того чтобы отбросить пустопорожнее определение “мистическое” и раскрыть научное содержание определения “дологическое”, Леви-Брюль поступил наоборот: он отрекся от понятия “дологическое мышление”. Осталось только учение о присущей всегда человеческому духу мистической стороне, которая лишь более отчетливо видна в первобытной культуре.

Богатый вклад Леви-Брюля (который сам был преемником достижений плеяды крупных этнологов) в развитие научной мысли воспринял и пытался переработать на путях материализма не один Анри Валлон.

Какими средствами можно было бы анализировать природу этого странного явления, этого сокровища, вытянутого с глубокого дна неводом научного наблюдения и обобщения? Такие этнологи, как Фрэзер, Фиркапдт, Леви-Брюль, были знакомы лишь с ассоциативной психологией своего времени, но еще не располагали опорой ни в физиологии высшей нервной деятельности, ни в лингвистике, или в психофизиологии речи. Между тем, минуя становление “второй сигнальной системы”, в том числе в индивидуальном развитии современного ребенка, не найти ключей к этой тайне. Что загадки древней человеческой фантазии как-то связаны с проблемами языка, понимал еще основатель мифологической школы Макс Мюллер. Возникновение древних мифов он предлагал толковать как “болезни языка”. Но тогда еще не приходило в голову, что слово “болезнь” способно поставить лишь новые проблемы: ведь у болезней есть свои законы, и их надо открыть.

По совсем другому пути пошел едва ли не крупнейший преемник Леви-Брюля — советский лингвист академик Н.Я.Марр.

Не будем входить здесь в существо его лингвистических концепций. Подчеркнем лишь, что Н.Я.Марр искал не формальные законы языка вообще, вне времени и пространства, а связь развития языков с историческим развитием общества и в первую очередь способа производства. Язык, по Марру, выполнял качественно разную роль в разные эпохи развития общества. Идея Леви-Брюля о том, что на противоположном от нас конце истории мышление было принципиально неоднородно современному и что поэтому немыслимо создать какую-либо единую теорию мышления, побудила Н.Я.Марра распространить аналогичное воззрение и на язык. Более того, в трансформации сущности языка и речи от одного конца до другого Н.Я.Марр усматривал основу трансформации самого мышления.

Но все это осталось более в сфере научных догадок, чем строгих доказательств. Н.Я.Марр, обладавший огромной лингвистической и археологической эрудицией, с какой-то титанической силой и энергией нагромождал друг на друга глыбы знаний и гипотез, бесспорных фактов и недоказанных интуиции. Со стороны психологии и физиологии высшей нервной деятельности он, хотя и жил бок о бок с великим И.П.Павловым, не был достаточно образован; поэтому он с полным доверием позаимствовал от Леви-Брюля и ученых сходного направления далекое от научной ясности представление о “магичности” и “мистичности” первобытного мышления. Пустая формула о магической функции речи и мышления в труде, во всей жизни первобытного человека имела только негативное значение: мышление тогда не было мышлением в нашем смысле слова, язык не был языком в нашем смысле слова.

Чем же они были? Своеобразная методика лингвистических исследований, выработанная Марром, но оставшаяся весьма незавершенной и труднопонятной даже для ближайших учеников, названная им “палеонтологическим анализом” современных и исторически известных языков, т.е. как бы выкапыванием из них давно вымерших древностей, дала в его руки осколки, волнующие мысль, но ничего цельного.

В течение долгих лет научное направление академика Н.Я.Марра пользовалось большим, быть может даже непомерно большим авторитетом в лингвистической, этнографической, археологической науке нашей страны. В 1950 г. положение круто изменилось, теория Марра была широко и не во всем убедительно раскритикована. Для современной науки интересна лишь одна сторона дела: с удачной ли позиции его критиковали? Иначе говоря, привела ли критика науку к движению вперед или вспять от Леви-Брюля и Марра? Надо сказать прямо, что для науки психологии (генетической психологии, социальной психологии) это оказалось движением вспять. Критика, как говорится, выплеснула из ванны вместе с водой и ребенка. Более десятилетия оставалась забытой истина марксистской философии, что исследовать природу мышления — это исследовать историю мышления. У мышления нет вне-исторической неизменной природы. Утверждая это, философия имеет в виду не просто изменение содержания мышления, т.е. накопление знаний, — имеется в виду качественно иная структура многих умственных операций людей на противоположном конце истории по сравнению с операциями, допускаемыми нашей современной логикой.

С указанного момента историки и этнографы вернулись к очень упрощенному и в сущности антиисторическому представлению, будто достаточно одного слова “религия” для объяснения всех странностей, всех бессмыслиц духовного мира первобытных времен. Поистине это шаг назад, и весьма ощутимый, сравнительно со скудным теоретическим наполнением даже таких понятий, как “магичность” или “мистичность” первобытного мышления. Расширительное употребление термина “религия” в духе старомодной этнографии лишь ставит загадку: почему этой “религии” мы находим все больше и больше по мере углубления в глубь прошлого, в том числе по мере удаления от классового общества в недра общества доклассового?

Науки об “истинном”, лежащие в основе замечательных достижений технической кибернетики, такие, как логика и теория информации, как математическая логика и семиотика, останутся неполными и хромающими на одну ногу, пока не будут дополнены науками о “неистинном”. Способность человеческого ума к заблуждению, абсурду и противоречию, т.е. к извращению реальности, не может быть объяснена только как механические поломки мыслительной машины. Она восходит в “дологическому мышлению”.

Нижний уровень умственных действий.

Некоторые видные теоретики современной кибернетики отмечают наличие странного разрыва: кибернетическому анализу пока совершенно не поддаются все промежуточные уровни психики между условнорефлекторной деятельностью животных и высшими мыслительными функциями человека.

Академик А. Н. Колмогоров так и озаглавил раздел одной своей статьи: “Почему только крайности?”. Имеется в виду, что в кибернетике анализ высшей нервной деятельности в настоящее время сосредоточен лишь на двух крайних полюсах: с одной стороны, кибернетики изучают условные рефлексы животных и на основе этой самой начальной, самой простейшей деятельности коры мозга разрабатывают относительно простые схемы, известные под названием математической теории обучения; с другой стороны, кибернетики успешно исследуют математическими методами самую высшую функцию мозга человека — формальнологические операции ума. А все огромное пространство между этими двумя полюсами — самыми примитивными и самыми сложными психическими актами, в сущности, не поддается кибернетическому анализу. Такое положение А.Н.Колмогоров констатирует с некоторым недоумением. В другой статье А.Н.Колмогоров так развивает свою мысль: “Но условные рефлексы свойственны всем позвоночным, а логическое мышление возникло лишь на самой последней стадии развития человека. Все предшествующие формально-логическому мышлению виды синтетической деятельности человеческого сознания, выходящие за рамки простейших условных рефлексов, пока не описаны на языке кибернетики”.

Суть дела тут схвачена удивительно глубоко и зорко. Однако упрек должен быть адресован отнюдь не кибернетикам. Как можно было бы описать на языке кибернетики то, что недостаточно вычленено и описано специальными науками? Объект неясен, как-то ускользает из рук.

Некоторые психологи предлагали различать в высшей нервной деятельности человека три уровня: a) физиология, b) психика, c) познание. Термины в этой классификации подобраны явно неудачно, неверно. Но идея состоит в том, чтобы под термином “психика” выделить как раз это гигантское промежуточное пространство между условнорефлекторной деятельностью на уровне первой сигнальной системы и научно-логическим мышлением человека. А. Н. Колмогоров в приведенных словах назвал то же самое “видами синтетической деятельности человеческого сознания”, выходящими за рамки простых условных рефлексов, но не достигающими уровня формально-логического мышления. Подчас говорят, что эта сфера, лежащая ниже логической, охватывает в основном явления эмоциональные и волевые.

Но, может быть, легче будет в конце концов подобрать нужные термины и определения, если подойти к вопросу под углом зрения развития. Ведь ясно, что простые рефлексы имелись у ископаемых видов животных неизмеримо раньше появления логически мыслящего человека. Не следует ли представить себе, что и второй уровень (“психика”) возник у ископаемых гоминид, т.е. у ближайших биологических предков “человека разумного” задолго до его возникновения? Именно к такому эволюционно-историческому подходу склоняется, как видим, Колмогоров: “логическое мышление возникло лишь на самой последней стадии развития человека”; остальные виды деятельности сознания А. Н. Колмогоров называет не просто низшими, а “предшествующими”.

Таким образом, три уровня, различаемые в высшей нервной деятельности человека, можно было бы сравнить с геологическими слоями. Психология по самому объекту своему не менее исторична, чем геология. Геолог рассматривает земную кору как исторически сформировавшуюся. Он относит любую наблюдаемую породу или геологическую структуру к тому или иному времени формирования земной коры. Различные уровни и механизмы, составляющие ныне единый, цельный мир нервно-психической деятельности человека, тоже формировались в разное время. Некоторые из них сложились у давно вымерших земноводных и пресмыкающихся. Другие надстраивались много позже, у четвертичных обезьяно-людей, однако, не так надстраивались, как геологические пласты друг на друге, а глубоко деформируя ранее возникшие. У “человека разумного” добавились новые слои. В деятельности современного человеческого сознания, в отличие от геологических напластований, эволюционно низшие уровни глубочайшим образом преобразованы высшим уровнем — понятийно-логическим мышлением. Все три уровня слиты здесь и связаны между собой. Лишь при абстрактном и техническом моделировании они в какой-то мере расчленяются и отслаиваются. А вместе с тем и психолог может предпринять такой эволюционный анализ современной человеческой психики, который образно можно назвать “палеонтологией” — извлечением древностей из глубин нашего цельного сознания.

Эта глава физиологии высшей нервной деятельности и психологии трудна для усвоения, ибо она требует высокой степени абстракции. Человеку приходится мыслить о явлениях, ему знакомых, но мыслить совершенно со стороны, отвлекаясь от привычных представлений. Руководителем остается одно отвлеченное научное мышление.

Так, кстати, на протяжении всей истории науки мысль преодолевала антропоморфизм и наглядность — примеривание человеком всего на свою мерку, на свое непосредственное восприятие. Представимость, наглядность, сравнимость, с обыденным опытом мешали науке. Но она принудила людей согласиться, что не солнце вертится вокруг них, что есть микробы, которых они не видят, что есть законы общественной жизни, которые от их воли не зависят. Раздвигая пределы микромира, макромира и мегамира, наука заставила людей отвлечься от размеров своего тела, как масштаба для измерения всего сущего. Наука привела людей к принципиально непредставимым понятиям квантовой физики, теории относительности. Но, наверное, самое трудное — подняться до такой же степени абстракции в том, что находится в недрах нашей души. Правда, гигантский шаг вперед сделан павловской физиологией высшей нервной деятельности. Акты поведения, которые, казалось, так естественно объяснять “очевидными” душевными переживаниями, оказались в действительности скорее затуманенными ими и стали словно выплывать из тумана, когда И. П. Павлов призвал отвлечься от них. Но этот взлет мысли в известной мере приостановился с того времени, как возникло мнение, что павловская абстракция относится только к животным, что она лишь запретила распространять на животных по обманчивой внешней аналогии психические мотивы человеческих действий.

Нет, наука не устает взбираться с вершины на вершину. Самое трудное — это осознание сознания. Никогда не стояло перед наукой задачи более сложной в том смысле, что это требует самого полного преодоления субъективности человека, наивного антропоморфизма.

Вот почему лишь в предельном напряжении ума и одолевая стены и стены привычных воззрений познаются загадки психики. В частности, трудной абстракцией, является и вывод о том, что между высшей нервной деятельностью обезьяны и рациональным мышлением современного человека лежало нечто третье, что отчасти включено в нашу разумно-психическую деятельность.

Это третье в немалой мере восходит к особенностям высшей нервной деятельности тех видов живых существ, называемых гоминидами, которые в филогении стоят как раз между обезьянами и современным человеком, в особенности же среди них, — так называемых неандертальцев (палеоантропов).

В структуре их мозга, как показывают ископаемые черепа, недостает “чуть-чуть” из того, что составляет специфически человеческие поля по сравнению с головным мозгом прочих приматов. Спрашивается: необходимо ли это “чуть-чуть” для самой возможности высших мыслительных функций мозга человека? Ведь не являются же эти небольшие образования у “человека разумного” предметом роскоши! Не аппендикс это. Не несущественные наросты. Удаление или разрушение этих “чуть-чуть” вносят удивительные, важные для наблюдателя поломки. Но у неандертальцев отсутствие этого “чуть-чуть” не было поломкой — речь идет о существенно иной конструкции всей машины поведения.

Критика фрейдизма в нашей психологической литературе, в том числе в этнопсихологической, может быть, стала бы эффективнее при таком вот филогенетическом подходе к явлениям. Конкретные наблюдения психоаналитиков могли бы сразу приобрести совершенно новую трактовку, если бы были перенесены примерно в такой эволюционный кадр: подавленные в психике человека влечения, избыточный поисково-половой инстинкт — это наследие того, что было совершенно нормально в биологии нашего предка, палеоантропа (неандертальца в широком смысле слова), без чего он в своих специфических условиях существования рисковал бы не оставить потомства. Его наследие при формировании современного человека естественный отбор не успел полностью уничтожить из-за чрезмерной быстроты происшедшей трансформации. При таком допущении тезис о необходимости в каждой индивидуальной психике вытеснения и сублимации пережитков неандертальца выглядел бы более рационально и исторично.

Итак, на самом деле в психике человека есть более древние и более молодые пласты, как в коре Земли, но не просто наложенные друг на друга, а находящиеся в сложном взаимодействии. Само “бессознательное” могло бы трактоваться как пласт, отвечающий психическому уровню палеоантропа.

Шлюз, соединяющий бессознательное с сознательным, фрейдизм называет предсознанием. И в этих наблюдениях кое-что можно не отбросить, а круто переосмыслить. Тут, в этом шлюзе, царит, как говорят, “символическое” мышление: подстановки, отожествление разных предметов, воображаемое превращение их друг в друга… Как не узнать низшую, древнейшую фазу валлоновских “пар”, фазу наиболее далеких от реалистического наполнения дипластий! Может быть, эту фазу и следует сопоставить с первыми шагами психического развития нашего вида — “человек разумный” (Homo sapiens).

Валлон справедливо спрашивал: если “пара” действительно является элементарнейшей формой мысли, отвечающей ее первобытным стадиям, не следует ли ожидать, что она будет найдена в манере думать и говорить, присущей самым отсталым из человеческих цивилизаций? Валлон имел в виду отнюдь не ископаемых кроманьонцев. Он ссылается всего лишь на этнографию. В частности, приводятся наблюдения Леэнгардта над туземцами Новой Каледонии. Но до чего же важное для нашей темы, для коренных проблем социальной психологии наблюдение: Леэнгардт обнаружил в языке и мышлении новокаледонцев пережитки множества “двойных понятий”, а также грамматических форм, отражающих, по его мнению, так называемую дуальную организацию общества.

Напомним, что советская этнография пришла к представлению о дуальной организации, т.е. роде, состоящем из двух фратрий или противостоящих друг другу групп, как древнейшей стадии первобытнородового строя. Этот взгляд особенно всесторонне и полно обоснован в капитальном исследовании А.М.Золотарева.

Дуальную организацию поистине можно рассматривать как самую простую и наглядную и в то же время как самую древнюю социологическую модель того, что мы обобщенно обозначаем формулой “они и мы”.

Эта наша исходная категория в науке о социальной психологии, как видим, обнаруживается и в итоге исследований древнейших слоев человеческой психики вообще.

Сам Валлон едва лишь приблизился к такому историческому и социально-психологическому освещению открытого в детском мышлении феномена. Но все же он шел именно в этом направлении. “Эти недифференцированные понятия, — писал он, — где два термина сосуществуют, будучи одновременно и смешиваемы и различаемы, эти единицы-пары, может быть также и распространенность двойственного числа (у первобытных народов. — Б. П.), не напоминают ли они те пары, в которые закована мысль ребенка, пока она не обретет способность сформулировать определенное отношение между их членами, не напоминают ли они эту тенденцию детской мысли к использованию бинарных структур, которые являются первыми проявлениями ее существования, первым шагом от всеобщего смешения по направлению к актам дифференцирования и установления отношений. Здесь достаточно отметить данное подобие в ожидании от антропологов и лингвистов истолкования этих пар, которые обнаруживаются в разных проявлениях коллективного мышления”.

Что же мы находим у Анри Ёаллона для пронйкно-вения в природу последнего? В предыдущей главе (раздел 2) было описано его чрезвычайно важное открытие: мышление ребенка некоторое время подчинено закону образования “пар”, или бинарных сочетаний. “Несмотря на то, что им недостает пластичности в отношении реальности, — пишет Валлон, — умственные действия посредством пар обладают у ребенка большой активностью. Но нередко они рискуют сбить его с толку…”.

Парные сочетания у взрослых в неразвитом (или болезненно ослабленном) мышлении иногда возникают по созвучию слов, иногда по той или иной смысловой — по сходству, контрасту — принадлежности. Валлон ссылается на подтверждение его наблюдений психиатрическим материалом. “Если, — по его словам, — пара является примитивной структурой мышления ребенка и, несомненно, еще может быть использована и мышлением взрослого, хотя играет настолько подчиненную роль, что протекает незамеченной, то следует предположить, что она может появиться вновь при некоторых функциональных регрессиях или диссоциациях. Действительно, известны случаи, когда такие больные словно забавляются тем, что отвечают словом, которое не то чтобы совсем не имело отношения к ожидаемому, но которое своим несоответствием вопросу делает их речь заумной, причудливой и абсурдной”. Независимо от того, делают ли это они из преднамеренной оппозиции или нет, говорит Валлон, используемый механизм подлежит объяснению и несомненно аналогичен тому, что наблюдается в детском мышлении.

Основные наблюдения Валлона сделаны над детьми 6-7-летнего возраста. Умственные действия посредством парных сочетаний начинаются раньше. Можно с основанием думать, что, чем более глубоко будет взята фаза a) развития психики ребенка, b) регрессии психики душевнобольного, c) эволюции мышления первобытных людей, тем парные сочетания (дипластии) свободнее, т.е. менее подчинены звуковым или смысловым ассоциациям. Где-то в пределе их надлежит представить себе как наименее зависимые от каких-либо ассоциаций. Но это же явление, хотя бы как тонкая пленка, сохраняется и в психике современного цивилизованного человека. У некоторых оно выражено. Андре Жид писал: “Что может быть обременительнее этой мании некоторых писателей — едва увидев какой-нибудь предмет, обязательно тут же подумать о каком-нибудь другом”.

Мы можем еще расширить вопрос о парных сочетаниях, сказав, что он охватывает сферу не только слов и мыслей, но также некоторых действий, в том числе изобразительных, включая и движение, и придание реальным предметам формы, близкой к воображаемой.

Если брать явление парных сочетаний, или дипластии, в этом самом широком смысле, то окажется, что оно и лежит в основе фантазии и творчества. Пока объекты не связаны жестко в обобщающие понятия, классифицирующие системы и серии, дипластия оставляет возможность самого вольного обращения с ними: соединения в пару того, что действительно не соединено, раздвоения того, что на самом деле едино. Чем более ранней является ступень развития мышления, тем со значительно меньшим контролем, чем у нас, происходит сочетание зримых или мыслительных образов в пары. Чем раньше, тем меньший процент из них и все более случайно оказывается отвечающим реальной действительности, — остальные относятся к сфере фантазии.

Характерные приемы фантазии: мысленное (или в изображениях) сращивание признаков разных объектов; удвоение объектов (в воображении или путем создания искусственных подобий); установление (в мыслях или действиях) несуществующей связи между объектами; превращение (мысленное или в изображениях) отдельных признаков объекта в самостоятельные объекты.

Психология различает как индивидуальную фантазию — мимолетную, скользящую или зафиксированную в индивидуальном творчестве, так и те акты фантазии, которые не индивидуальны и свободны, а закреплены обычаем, повторимы, воспроизводимы в данной общественной среде; этнологи называют их “коллективными представлениями”.

Итак, когда говорят о дологическом мышлении, затрагивают механизм дипластии, присущей человеку, и тем самым говорят о фантазии. Фантазия абсолютно чужда животным, иначе говоря, высшей нервной деятельности на уровне первой сигнальной системы. Фантазия из безудержной и бесконтрольной с ростом цивилизации и историческим становлением мышления загоняется в узкие дозволенные пределы. Но именно поэтому она делается в полном смысле творческой, созидательной фантазией.

Вот почему изучение истории противоборства прелогической фантазии и логического мышления имеет отношение и к самым современным техническим проблемам. Кибернетика утверждает, что принцип работы “мыслящих” машин — отбор. Развитие законов логического мышления шло этим же путем: отбор лишь немногих парных сочетаний из множества наличных. Кибернетика, по-видимому, достигла сейчас потребности глубоко знать структуру и природу горной породы, из которой добывается драгоценная руда истины — структуру и природу ошибки, заблуждения, от которых отсеиваются ничтожные крупицы верных суждений.

От пар, или дипластий, как наидревнейших и элементарнейших явлений сознания, отличающих человека от животного, до формирования общих понятий — тоже еще целый пласт. Он состоит из двух умственных операций, одновременно и противоположных, и дополняющих друг друга: их называют сериацией (образованием серий одинаковых предметов, например палочек) и классификаций. И то и другое в простейших проявлениях можно прямо вывести из умственного действия образования пар.

В самом деле, ведь в предельном случае пара может состоять из двух очень похожих явлений. По крайней мере, в каком-либо отношении они могут быть настолько похожи, что способны и заменять друг друга. Вот исходный шаг к построению серис. В первобытном, как и в детском мышлении сериация проявляется в виде повторения какого-либо изобразительного знака, действия, жеста, звуков. На этой сублогической основе развиваются и ритм г орнамент. При некоторых нарушениях лобных долей мозга у взрослых людей та же операция приобретает болезненный характер непроизвольного многократного воспроизведения того же самого рисунка, слова и т.п. Но в нормальном развитии мышления сериация лишь подстилает следующий этап — образование общих понятий или обобщений.

Но общее понятие не может сформироваться только на этой основе. Требуется еще и участие другой операции — классификации. В простейшей форме она состоит в делении на “то” и “не то”, на “да” и “нет”. Легко заметить, что и этот акт восходит к некоему предельному случаю “пары”, но только противоположному упомянутому выше: два явления не имеют между собой ничего общего. По крайней мере они абсолютно не схожи и не связаны в каком-либо определенном отношении. Вот это и есть зародыш той операции ума, которая в своем развитии уже противоположна дипластий и называется дихотомией, т.е. делением надвое. Эта классификационная деятельность ума тоже проявляется на очень ранних ступенях его созревания. Детское сознание охотно воспринимает и развивает деление всего окружающего на хорошее и плохое. Этнографией описано у некоторых племен деление явлений природы между двумя фратриями рода. Первобытные классификации отнюдь не носят реалистически обоснованного характера. Это сохранилось в виде пережитка в нашем современном языке в форме совершенно иррационального классифицирования имен существительных на мужской и женский род. Короче говоря, начальное классифицирование тоже не есть еще, строго говоря, логическая операция, а лишь подстилает, наряду с сериацией, высшую ступень — логическое мышление с помощью общих понятий.

И вот что более всего привлекает внимание социального психолога: ведь эти две сублогические операции как-то удивительно перекликаются с родовым строем и как-то глубоко связаны с эмоциональным миром. Все члены рода, носящие общее имя, образуют именно серию, именно кучку одинаковых явлений. Родовой строй приучает их в максимальной степени быть похожими друг на друга по обычаям и утвари, быть как бы взаимозаменимыми. Поистине умственный акт сериации перекликается с социально-психологической категорией “мы”.

Но точно так же в начальной классификации нельзя не заметить выражение той же оппозиции, что и в социально-психологическом отношении “мы и они”. Чем выше развивается оценивающая деятельность ума, т.е. делящая явления и поступки на положительные и отрицательные, хорошие и дурные, тем более она наполняется реальным содержанием в таких сферах культуры, как эстетика, этика, а также как отнесение явлений и действий к положительным и отрицательным с точки зрения практической пользы и цели.

Мы снова возвращаемся к тому факту, что деление ощущений, чувств, эмоций людей на положительные и отрицательные определяется не физиологией животных и человека, где нет причин выискивать делимость всех процессов только на две противоположные группы, а закономерностями социальными, в частности социально-психологическими.

В нравственных чувствах, в эстетических чувствах, по-видимому, самым древним слоем является отрицательная оценка чего-либо. В наших книгах по теории эстетики и этики недостает разработки вопроса о том, что именно в разные моменты исторического развития являлось дурным вкусом, дурным нравом. Ведь критерий красивого, как и критерий морального, всегда невидимо содержит порицание и отрицание безвкусного, некрасивого, аморального. Второе не является негативным понятием, оно сплошь и рядом даже более определенно, чем первое: грязь, уродство, пролитие крови. Это то, что отождествляется с “чужими”, с “они”.

Путем отрицания “их” формируется “наше”. Ненависть и любовь отражают все ту же двойственность “чужого” и “своего”. Впрочем, эти чувства следует, видимо, связать с посредствующей, производной категорией: “ты” (или “вы”). Но все же эти чувства сформировались на гораздо более древней ступени становления человека, чем аппарат логического мышления с помощью общих понятий.

Можно сформулировать вывод. Вся огромная человеческая история — это тоже “они и мы”. Противоположный нам конец истории, самое удаленное состояние — это “они”. Исторический прогресс от доисторического времени до эпохи коммунизма все более формирует в сознании антитезу нашей цивилизации и их дикости, нашего высокочеловеческого состояния и их предчеловеческого. Нет более выпуклого “они”, чем эти животнообразные предки, отталкиваясь от которых мы становились людьми. Если собрать все то, что у нас вызывает омерзение, окажется, что это свойства тех обезьянолюдей, от которых мы отвернулись и тысячелетиями уходили. Таким образом, мировая история и прогресс самого человека могут быть рассмотрены как оппозиция полярных “они и мы”. Наше мышление является отрицанием и противоположностью психической деятельности этих удален-нейших от нас существ, от которых мы произошли.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ И СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ.

Рабство и освобождение.

Горы написанного об историческом прошлом, все, что известно науке о всемирной истории, служит — хоть это может показаться странным — одной-единственной цели: возможности заглянуть в наше будущее.

Вытекает ли из изучения прошлого обоснованное и объективное представление об определенном направлении (векторе) и о кривой нарастания темпа всемирно-исторического движения человечества?

Буржуазные историки в своей значительной части пришли к выводу, что понятие прогресса в таком смысле устарело. Их невысказанная мысль — невозможность познать будущее. Их излюбленный аргумент — многообразие культур и цивилизаций, все полнее раскрываемых историей, археологией и этнографией. А. Тойнби и другие сторонники циклизма согласны видеть лишь относительный прогресс в ходе развития каждой отдельной цивилизации или относительное превосходство нашей западноевропейской цивилизации перед другими. Но идею абсолютного прогресса человечества от древнейших времен до наших дней они отвергают. Им кажется это чем-то очень старомодным, вроде возврата к учению ветхого Гегеля об истории как прогрессе в сознании свободы. Все с сожалением помнят, что у Гегеля не оказалось места для будущего, ибо уже в современном ему прусском государстве он усмотрел венец прогресса — самосознание абсолютной идеи и всеобщую свободу.

Поистине мертворожденна та теория прогресса, которая декларирует его финал в настоящий момент или в близком будущем. Но буржуазных историков тревожат не только прошлые неудачи всяческих теорий прогресса. Они знают, что “есть такая партия” в науке, которая располагает разработанными критериями объективного и абсолютного всемирно-исторического прогресса: исторический материализм Маркса — Энгельса — Ленина. Поэтому буржуазная философия истории переносит акцент на борьбу с фатализмом, который якобы несет в себе всякое научно-историческое прогнозирование будущего. Они хватаются за экзистенциализм, дающий якорь спасения в виде идеи альтернативы: будущее — всегда объект нашего выбора, мы всегда можем пойти одним путем или другим; поэтому объектом науки может быть только прошлое.

На деле мысль об альтернативе, о возможности выбора человеком того или иного варианта жизни, не без причин возникшая у западной интеллигенции, нимало не задевает марксистско-ленинского учения об объективных законах общественного развития.

Есть, скажем, капиталистическое общество, и индивид вправе метаться — и подчас действительно мечется — между его полюсами, может выбирать между самыми оголтелыми защитниками этого строя и самыми революционными его противниками, словом, выбирать свой путь, поскольку такие дороги в этом обществе возможны. Но если нет капиталистического общества, перед индивидом открываются другие альтернативы и он вправе без всякого фатализма выбирать себе самые разнообразные положения в жизни и образы мыслей — но из числа тех, какие объективно возможны в данной общественно-экономической формации, в данную историческую эпоху. Он может примкнуть к той или иной существующей или потенциально возможной общности, к тому или иному общественному настроению. Но он не может предпочитать, скажем, разговаривать на французском языке, если живет в стране, где никто этого языка не знает, или если жил в эпоху, когда этого языка еще не было.

По каким бы существенным признакам историк ни периодизировал историю, он сталкивается с наблюдением, что выделяемые им периоды один короче другого. Эпоха неолита значительно короче эпохи верхнего палеолита и т.д. Средние века короче древней истории и т.д. Это и дает первое основание для представления о каком-то едином законе — непрерывно ускоряющемся цельном процессе.

Материалистическое понятие прогресса и прочерчивает некоторые сквозные линии, характеризующие этот процесс в целом.

К показателям абсолютного прогресса относится нарастание производительности человеческого труда. Конечно, оно ясно обнаруживается только при сравнении огромных эпох истории. Но все же совершенно неоспоримо возрастание производительности труда в древневосточных и античных обществах сравнительно с предшествовавшими первобытнообщинными и варварскими обществами, о материальной культуре которых археология располагает достаточными сведениями. Возросла в общем производительность труда и в средние века сравнительно с античностью, в новое время сравнительно со средними веками. При этом темп возрастания с ходом истории ускоряется. Каждая последующая общественно-экономическая формация характеризуется более высокой производительностью труда сравнительно с предыдущей.

В вопросе о росте производительности труда есть две стороны: усовершенствование средств труда и абсолютно неотделимое от этого изменение психики и поведения человека в процессе труда. Конечно, тут связь не мелочная, не упрощенная. Но в конечном счете более сложная технология подразумевает больше разумной воли у трудящегося. Последнее же достижимо лишь в том случае, если трудящийся более заинтересован в плодах и результатах своего труда.

В первобытнообщинную эпоху сплошь и рядом поколение за поколением сменялись без видимых изменений в производительных силах. Развитие рабства заметно сломило рутину в производстве: вырванные из своих родов и семей, насильственно лишенные необходимости кормить своих нетрудоспособных сородичей, отсеченные от своих племенных культов и обрядов, варвары, строители дольменов и кромлехов, превращались в строителей пирамид и храмов, цирков и акведуков, городов и дорог. Но все же раб был заинтересован скорее в поломке орудий труда, чем в их улучшении. В средневековом обществе крестьяне и ремесленники, несмотря на наличие зависимости и принуждения, стимулируемые интересами собственного мелкого хозяйства, берегут свой инструмент, подчас вносят в него и в приемы работы крошечные улучшения, которые, накапливаясь на протяжении веков, создают медленное техническое развитие. В капиталистическую эпоху наемные рабочие, заинтересованные в максимальном заработке для себя и своей семьи, тем самым заинтересованы в объеме или качестве продукции, в повышении своего мастерства, в улучшении приемов работы на станке и у машины, которые, накапливаясь, нередко создают предпосылки для новых конструкций. Трудящиеся в современных странах социализма имеют неизмеримо большие материальные и идейно-психологические стимулы для быстрого повышения производительности труда.

Иными словами, рост производительности труда был в истории вместе с тем и ростом стимулов к производительности труда, следовательно, связан с изменением положения трудящихся в обществе. Средневековый крепостной или поземельно-зависимый крестьянин по своему социально-правовому положению свободнее античного раба, а наемный рабочий в капиталистическую эпоху по социально-правовому положению свободнее средневекового крестьянина. Итак, историк, обращающий главное внимание на трудящуюся массу, т.е. не на высшие, а на низшие слои, приходит к выводу, что в ходе истории происходило прогрессировавшее, хотя экономически и обманчивое, раскрепощение этих слоев. При этом темп раскрепощения ускорялся. Вот что делает возможным и необходимым скачок — отрицание всего предшествовавшего пути через первое подлинное раскрепощение трудящихся при переходе к социализму.

И тут же историк обнаруживает вторую нить, пронизывающую всемирно-исторический прогресс, нераздельно сплетенную с первой, второй критерий, неотделимый от первого: эти элементы освобождения не спускались трудящимся сверху от их государей и господ, а добывались ими в открытых или скрытых формах борьбы. Каждый достигнутый уровень прогресса открывал возможность хоть несколько большей активности и эффективности дальнейшей борьбы. Воздействие боровшихся за свое раскрепощение народных масс на жизнь общества возрастало с ходом истории.

Прогресс выражался в возраставшей численности, сплоченности, организованности, целенаправленности выступлений масс против тех, кто их порабощал и эксплуатировал. Прогресс свободы есть прогресс эффективности освободительной борьбы. В первобытных обществах тот, кто попытался бы выступить против неодолимой силы обычая, обречен на изгнание и смерть. Раб почти не мог повседневно бороться против непосильной эксплуатации, но все же история знает и страх господ перед рабами. Феодально зависимый крестьянин уже оформляет свои отношения с земельным сеньором договором, добивается фиксации повинностей, угрожая уходом, опирается на судебные права общины, прибегает к поджогу, убийству и восстанию. Наемный рабочий борется против капиталиста неизмеримо эффективнее — на рынке труда, забастовками, эмиграцией, участием в широчайших массовых революционных движениях.

При первобытнообщинном строе “бунтарь”, если бы и появился, мог найти выход своему недовольству действительностью разве что в одиноком отселении подальше от своих. В древневосточных и античных обществах угнетению противостоят и общины коренного населения, и кое-какие зачаточные формы взаимопомощи, и даже объединения привозных рабов. Феодальный мир знает уже многообразные виды общностей и организаций угнетенного люда деревни и города для самозащиты и наступления на угнетателей. Наконец, рабочие в капиталистическом мире объединяются в профессиональные союзы и партии, становящиеся огромной действенной общественной силой.

Соответственно возрастала в ходе истории и степень воздействия этих борющихся за раскрепощение народных масс непосредственно на политику, все более превращаясь из борьбы против власти в борьбу за власть. Возрастала и способность трудящихся создавать элементы своей освободительной идеологии и культуры, противостоящие монополизму идеологии и культуры господствующих кругов и классов.

Все же весь этот нараставший напор низов не означал, что они все более становились господами положения. Его воздействие на историю было скорее опосредованным: этот напор заставлял экономически господствовавшие классы и отражавшую их интересы господствующую политику, идеологию, культуру снова и снова перестраиваться. Видоизменялся напор снизу — видоизменялись все те органы и идеи, которые призваны были его сдерживать. Таким образом, история неспокойных низов заставляла пошевеливаться и историю верхов. По выражению Гегеля, иронически повторенному и Марксом, эта “дурная сторона” общества, т.е. масса необразованных простых людей, своим беспокойством создает движение, без чего не было бы вообще истории.

Самым мощным натиском трудящихся и эксплуатируемых масс в истории явилась ликвидация эксплуататорских классов в ряде стран Европы и Азии в 1917 — 1945 гг. Это открыло возможность дальнейшего колоссального ускорения темпа истории.

Сказанное выше можно резюмировать такими словами: вся предшествовавшая история была непрерывным усилием господ и правителей остановить историю.

История “верхов”, т.е. то, что из-за слабой вооруженности научного зрения все еще подчас выпирает вперед и кажется собственно историей, это всего лишь история тех, кто всеми силами задерживал ход истории. Если мы видим те или иные осуществляемые ими изменения — это вынужденные изменения и минимум отступления. Никогда не больше, чем минимум.

Оскар Уайльд бросил парадокс: “Непокорность, с точки зрения всякого, кто знает историю, есть основная добродетель человека. Благодаря непокорности стал возможен прогресс, — благодаря непокорности и мятежу”. В устах Оскара Уайльда этот афоризм случаен, но в нем сквозит истина, по крайней мере для всякого, кто действительно знает историю.

Буржуазная социальная психология в лице некоторых своих крупных представителей пыталась найти квинтэссенцию всех социально-психических явлений в двух самых коренных и глубоких: принуждении и подражании. Так, Дюркгейм усматривал собственно социальную сторону психики в принуждении, Тард — в подражании, иные — в том и другом.

Советская научная социальная психология, как было показано выше, отнюдь не отворачивается нигилистически от изучения этих действительно очень важных и глубоких механизмов. Но она способна видеть глубже. Она устанавливает, что для историка еще важнее, чем психические акты принуждения и подражания, психические акты непокорности, неповиновения. Они — та психическая пружина, с помощью которой реализуются в жизни объективные экономические законы поступательного развития человеческого общества. В каждой последующей общественно-экономической формации простор для развертывания этой пружины был все шире.

Как известно, человеческое общество на протяжении долгих тысячелетий было неантагонистическим, т.е. экономически не было основано на принципе эксплуатации одним классом, владеющим средствами производства, другого класса — трудящихся, непосредственных производителей материальных благ. Раздвоение общества на противоположные классы совершилось с переходом к рабству.

В этом смысле существование в прошлом бесклассового строя подчеркивает исторически преходящий характер классового антагонистического строя. Это — аргумент диалектической логики в пользу теории научного коммунизма. Однако, беря вопрос о всемирно-историческом прогрессе человечества и человека, надо подчеркнуть высокую степень абстрактности этой диалектической триады и отсутствие каких бы то ни было конкретных привлекательных черт в первобытном прошлом. Нам, строителям коммунизма, ничему конкретному не приходится подражать, завидовать или учиться в том начальном мраке, из которого человечество выкарабкалось, в “идиотизме” первобытной жизни. Употреблявшееся прежде выражение “первобытный коммунизм” ныне режет нам слух и больше не применяется. Пока нигде на земле не был сломлен капитализм, в лицо буржуазии еще бросали то более, то менее идеализированные напоминания о первобытной общине. Теперь, когда на земле есть социализм, к этому оружию не прибегают.

Научная теория прогресса требует показать, что в некотором отношении — а именно прежде всего в социально-психологическом отношении — при первобытнообщинном строе было еще хуже, еще несвободнее, чем при рабстве. Не соответствуют никаким фактам рассказы о свободе и независимости человеческой личности в доклассовом обществе. Сколь низко стоял тогда жалкий внешний быт людей, столь низко находился и их внутренний мир. Дикари выглядят импозантно только в описаниях романтиков-путешественников, приписывавших им черты своих собственных социальных идеалов.

На деле все там было противоположно тому, что мы страстно возносим в век коммунизма, космических полетов, атомной энергии, кибернетики, полупроводников… И жалкими были именно люди, а не только их вещи или опыт.

Там, в глубинах первобытнообщинного строя, человек в известном смысле был еще более порабощен, чем при рабовладельческом строе. Независимым и свободолюбивым он был только по отношению к внешним врагам. Внутри племени и рода действовали подчинение и подражание и не действовали непокорность и неповиновение. Энгельс, отдавший дань увлечению первобытностью, нашел такие суровые слова для характеристики истинного положения и состояния человека: “Племя оставалось для человека границей как по отношению к иноплеменнику, так и по отношению к самому себе: племя, род и их учреждения были священны и неприкосновенны, были той данной от природы высшей властью, которой отдельная личность оставалась безусловно подчиненной в своих чувствах, мыслях и поступках. Как ни импозантно выглядят в наших глазах люди этой эпохи, они неотличимы друг от друга, они не оторвались еще, по выражению Маркса, от пуповины первобытной общности”.

Да, корни того, что называется рабской покорностью, возникли значительно раньше рабства. Это не принуждение, а добровольное подчинение, при котором даже не брезжит помысел или ощущение какого бы то ни было протеста.

Внутренняя порабощенность человека задолго до возникновения рабства описана многими внимательными и вдумчивыми наблюдателями первобытных племен. Так, Томас Штрелов, многие годы проживший среди австралийского племени аранда, в конце концов, изучая их обряды и мифы, пришел к убеждению, что религиозная традиция и “тирания” хранителей ее, стариков, накрепко сковали всякое творчество и воображение туземцев. Отсюда проистекают общая апатия и умственный застой. Видимо, уже много столетий священные мифы передаются слово в слово из поколения в поколение. Новые мифы не создаются, обряды не меняются. Ничего нового не допускается в духовном багаже племени.

Иногда утверждают, что признаком рабской психологии является страх, трепет перед вышестоящими. Но правильнее положение, что еще глубже лежит “добровольное рабство”, как выразился французский писатель XVI в. Ла Боэси, т.е. покорность, воспринимаемая как нечто совершенно естественное, следовательно, неощущаемое. Вот каков был исходный пункт всемирно-исторического прогресса как процесса раскрепощения человека. Это, так сказать, абсолютный нуль. Он царил колоссально долго.

Когда приходит рабство из страха, т.е. подавление желания противиться (будет ли это страх плети, или страх неведомого наказующего духа), — это уже какой-то шаг развития. Но до того добровольная несвобода насыщает жизнь общин, племен, народов от складывания до разложения первобытного доклассового строя. Она — тормоз в борьбе с колониализмом и империализмом современных народов, сохраняющих пережитки патриархальных порядков. На эту внутреннюю привычку к покорности старались опереться все колонизаторы, все работорговцы, недаром возведшие на пьедестал сентиментальную фигуру добровольного и преданного раба — “дядю Тома”.

Если историю человечества, с одной стороны, тормозили все, кто имел власть и господство, то, с другой стороны, ее тормозили все духовные невольники общины и пленники покорности.

Гвинейская общественная деятельница На'Койэтте рассказывала: “Все мои предки были рабами. И я хорошо помню рабский страх, который ощущали мои родители. Я всегда думала, что самым трудным делом в жизни было преодолеть этот страх. Я думаю, что если это совершится, то народ почувствует свою силу”. Для психолога в этих словах важны два момента. Если испытывают страх — это уже ступень вперед, ибо это свидетельствует о скрытой внутренней борьбе между господином и рабом, о падении привычки к подчинению, охоты к послушанию. А преодоление рабского страха — это еще одна ступень, поистине выражающая ощущение народом своей силы.

Возвращаясь к социально-психологической категории “мы”, можно сказать, что покорность тирании обычая и его носителей возникает в человеке именно как выражение самого примитивного и начального “мы”, а затем, преобразуясь в рабскую преданность или рабский страх, оказывается собственной противоположностью — отречением от всякого “мы”, подчинением чужой силе и власти. Этот процесс можно заметить и в развитии такого явления, как отчуждение материальных благ. Внутри первобытной родовой или территориальной группы люди добровольно отдавали добро, и традиция превратила это в освященный и неумолимый акт — “дарение”. Чем дальше, тем больше общинники делались невольниками тяготевшего над ними ритуала дарений, подношений и угощений. Еще не было рабства, не было эксплуатации, а уже было фактически подневольное отчуждение продукта. Оно далеко не всегда носило взаимный характер и часто было весьма односторонним. А уж грабительские походы, насильственное взимание дани, как и само рабство, приходят в историю тогда, когда в людях начинает просыпаться нежелание безвозмездно отдавать плоды своего труда и свой труд. Тогда их принуждают страхом и законом.

В силу сказанного открывается несколько новый аспект всей проблемы возникновения в древности рабовладельческих государств — этого “величайшего грехопадения” всемирной истории. Первыми рабами, с точки зрения психологической, были те, кто первыми стали сопротивляться привычному беспрекословному рабству. Ибо только их надо было ставить в специальное правовое положение рабов, заковывать в цепи, плетьми и оружием принуждать к труду. Звучит парадоксально, но ведь это были первые непокорные, первые мятежники. Рабовладельческий строй возник тогда и там, когда и где люди стали пробовать разгибать спину. Их бросали обратно ниц, на землю, на колени. Их смиряли страхом. Да, рабы древнего Рима были пронизаны страхом, но ведь господа тоже знали страх перед ними. Издавались законы, ковалось оружие, выдумывались боги и заповеди. Словом, рабовладельческий строй был только там, где люди начинали свои первые исторические попытки бороться против рабства.

При таком взгляде всемирно-исторический прогресс становится понятнее с точки зрения психологии трудящихся масс. Психологический анализ прогресса, как видим, не сводится к повторению истин политической экономии, хотя ни в чем не противоречит им. В “Происхождении семьи, частной собственности и государства” Энгельса мы находим крылатое выражение: в старых переводах его передавали как “три формы рабства”, под которыми Энгельс разумел античное рабство, средневековое крепостничество и капиталистический наемный труд; в новейших переводах читаем “три формы порабощения”, что менее выразительно. Но все “три формы рабства” были тремя прогрессивными ступенями борьбы против рабства. Они ознаменованы не только изменением способа производства и остальных объективных условий общественной жизни, но внутренним пробуждением и ростом человека.

Раз речь зашла о соотношении истин политической экономии с наблюдениями социальной психологии, отметим, что ошибается тот экономист, который предполагает на протяжении всей истории психологически одинаковый атом — homo economicus, человека хозяйственного и хозяйствующего по тем же самым элементарным принципам, вернее даже по одному элементарному принципу — присвоения, стяжания. Политическая экономия изучает объективные отношения между людьми по производству. Лишь самое вульгарное направление или донаучные школы могли отождествлять ее с наукой о том, как экономить, как накапливать. Это узкобуржуазный взгляд. Объективные экономические отношения, особенно в ранние докапиталистические эпохи, подразумевали у множества людей, у большинства, а в глубочайшей древности — у всех, психологию отчуждения, а не присвоения, расточения благ, а не стяжания. Исторический материализм смешно путать с мнением, будто все люди — материалисты в смысле преследования своих материальных выгод. Психологии расчетливого стяжания исторически предшествовала психология расточительного отчуждения, затем — скрупулезного баланса. Политическая экономия первобытнообщинной формации должна покоиться на явлении безвозмездного дарения. Лишь постепенно в ходе последующих антагонистических формаций изживается эта психология, т.е. труд, продукты и блага начинают экспроприироваться все более принудительно. Но еще в средневековых документах мы встречаем курьезные на современный взгляд законы и предписания, ограничивающие право дарения, т.е. спонтанное раздаривание имущества. Вспомним, как русские купцы и предприниматели подчас с легкостью раздаривали и разбрасывали стремительно приобретенные богатства: за ними не стояли поколения предков, вырабатывавших психологию экономии. Что такое это первобытное дарение, расточение? Оно соответствует отношению ко всем прочим окружающим людям, как к “нашим”, к “нам”. Напротив, отчуждение лишь за компенсацию, тем более — накапливание для себя соответствует отношению ко всем прочим как к “ним”. Правда, и при капитализме остается малая общность — семья, внутри которой долгое время удерживается экономическая психология типа “мы”, т.е. безвозмездного взаимного отчуждения благ и забот; однако в современном капиталистическом обществе очень быстро и это малое “мы” распадается на единицы, и внутрь семьи широчайшим образом вторгается экономический расчет, так что даже детям за домашние работы родители выплачивают маленькую мзду. Чем более личность становится все рассчитывающим homo economicus, тем меньше места остается в ней для добра.

Величие “Капитала” Маркса в том, что за отношениями компенсации, эквивалентности, возмещения вскрыты невидимые отношения грабежа, экспроприации, рабства. Маркс объяснил наемным рабочим, что в глубочайшем экономическом смысле они остаются рабами, — до возникновения марксизма они это чувствовали, но не могли доказать. Но огромные массы полупролетариев, крестьян, экономически слаборазвитых народов даже и не чувствовали сколько-нибудь отчетливо своего рабства.

Мы живем в эпоху, когда человек особенно быстро и бурно осознает остатки своего рабства, которых он не сознавал и не ощущал и, следовательно, нес добровольно, следуя велениям унаследованной от первобытности психики. Насилие империализма и колониализма, обманы политики и религии, — все слабеет и шатается перед силой поднимающегося на ноги человека. Поэтому история идет все быстрее.

Человечество скидывает рабство — и обнаженное, и облаченное в капиталистические свободы. Оно побеждает и внешнее рабство, и внутренние пережитки рабской психологии. Три великие силы, тесно связанные между собой, сплачивают и организуют его усилия: лагерь стран социализма, освободительное движение угнетенных народов, рабочее и коммунистическое движение в капиталистических странах.

Оборвав на этом, вернемся к сказанному вначале: все изучение всемирной истории служит лишь для прогнозирования будущего. Как можно было бы экстраполировать охарактеризованную выше кривую?

Предоставим слово одному из знаменитейших деятелей науки XX в. Роберту Оппенгеймеру. “В наиболее примитивных обществах, если верить антропологам, — пишет он, — главное назначение ритуала, религии, культуры фактически сводится к тому, чтобы не допускать перемен. А это значит — снабжать социальный организм тем, чем сама жизнь магическим образом наделяет живые организмы, — создавать своего рода гомеостаз, способность оставаться неизменным и лишь очень незначительно реагировать на происходящие в окружающем мире потрясения и перемены. В наше время культура и традиция обрели совершенно иную интеллектуальную и социальную роль. Сегодня главная функция самых важных и жизнестойких традиций заключается именно в том, чтобы служить орудием для быстрых перемен. Эти изменения в жизни человека обусловлены сочетанием многих факторов, однако, пожалуй, решающий из них — это наука”.

Переведем эти слова на язык социальной психологии. Движение истории не замедлится, а будет ускоряться. Будут отпадать одно за другим все средства принуждения человека человеком. Будет все более оставаться лишь одно-единственное средство приневолить другого человека: научное доказательство. Против этого ничего нельзя поделать. Чем дальше, тем будет требоваться все более строгое и полное доказательство.

Как уже было сказано выше, мировая история — гигантская оппозиция между доисторическими предлюдьми (“они”) и современным, лучше сказать, стремительно формирующимся на наших глазах человеческим миром. Люди на протяжении долгих тысячелетий все определеннее отказывались быть тем, чем они были вначале. И вместе с этим прогрессом ослабевают грани между всяческими человеческими общностями, становятся все более лабильными и проницаемыми, а в качестве главного “мы” все яснее выступают люди как таковые, все люди вместе — в противопоставлении преодоленному, но снова и снова преодолеваемому каждым актом разумной деятельности прошлому.

История и истории.

Остается рассмотреть ту общность, которой мы не касались до сих пор, — человечество.

Между тем это — краевая категория, или предельное понятие, всякого социологического мышления, и контуры социальной психологии останутся незавершенными, пока не привлечена и эта максимально большая общность. В ряде случаев люди представляют свое “мы” как составную часть наиболее обширного целого — всего рода человеческого или совокупности всех живущих на земле людей. В основе интернационализма лежит сознание неразрывной причастности рабочего, национально-освободительного, социалистического движения отдельной страны к соответствующему мировому движению, убежденность в необходимости взаимосвязи и взаимопомощи трудящихся в масштабах планеты.

Представление о человечестве в целом в особенности воздействует на политические, морально-этические и научно-логические идеи и на связанные с ними чувства.

С древних времен в политическую мысль вплелось понятие “всемирность”. На деле ни одна попытка установления всемирной власти не удавалась, и множество племен и народов оставалось вне поля зрения даже таких “завоевателей мира”, как Александр Македонский. Но в философии стоиков уже присутствовала теория потенциального единства или объединения всего человечества. Что уж говорить о политиках, идеологах и мечтателях средних веков и нового времени.

В этике, как части философии, всегда незримо присутствует “человек вообще”. Не член того или иного конкретного “мы”, противостоящего каким-либо “они”, а человек вне этих делений. Можно сказать, что само философское понятие “этика” существует лишь в той мере, в какой существует понятие “человечество”. В противном случае речь идет лишь об обычаях.

Но в самой сильной степени идея человечества присутствует в бытии науки — всякого доказательства, всякого акта логики. В глубоких недрах движения научной мысли лежат истины, ставшие абсолютно ясными со времен Декарта: доказательность чего-либо, признание логической необходимости и обязательности подразумевают “любого человека”, т.е. человека, свободно взаимозаменяемого со всяким другим, кроме малых детей и душевнобольных. Нет науки без признания единой природы разума у всех народов и индивидов, сколь угодно разнящихся по всем другим культурно-историческим признакам. Стоит отказаться от этого принципа, и истина перестает быть истиной, становится условным соглашением среди людей какой-либо общности, не обязательным для другой, и, следовательно, — неистиной. Таким образом, можно сказать, что не только существование человечества как целого служит отдаленной предпосылкой возможности существования науки, но и что существование науки с необходимостью требует от человеческого ума понятия человечества.

Но, с другой стороны, какой-то важной частью своего существа относя себя к этой общности, к тому “сверх-мы”, мы не знаем достаточно ясно, существовало ли оно и существует ли реально, ибо вся история предстает не иначе, как сумма историй — стран, народов, цивилизаций. Слово “история” только произносится в единственном числе, но мыслится во множественном. “Всемирные истории”, опубликованные и за рубежом и в нашей стране, каждый раз представляют собой не историю, а множество историй, которые, как нити, то переплетаются между собой, то тянутся параллельно одна другой.

Так и принято считать, что задача историка — изучать и писать историю страны. Пишут, конечно, и истории более детальных объектов, вплоть до истории отдельного человека, но все согласны, что в этих случаях объект изучения детерминирован окружающей средой. А вот отдельная страна принимается в качестве некоей “элементарной частицы” исторического процесса. При этом под словом “страна” подчас понимают экономическую общность, подчас — народ, нацию, т.е. этническую общность, но чаще всего, в духе немецкой историко-государственной школы, — то или иное государство и ограниченную государственными рубежами территорию. Мало того, представление о современной территории того или иного государства проецируется и на отдаленные исторические эпохи, когда данного государства ни в классовом, ни в административном смысле не было, и таким путем механически конструируется “история страны”. А на самом деле там были феодальные княжества, отнюдь не совпадавшие с этой территорией, древние племена, жившие как на этой, так и не на этой земле, мигрировавшие сквозь нее орды.

Итак, проблема всемирной истории возвращает нас к отношениям “мы” и “они”, из которых соткана эта всемирная история.

В разные эпохи в развитии человечества преобладающую роль играли разные проявления его всемирной связи.

Лишь эпоха капитализма развивает прямые мировые связи. Возникают мировой рынок, мировые экономические отношения и зависимости, мировые средства транспорта, информации, связи. Однако она же рождает и всемирные антагонизмы. Так, рабочий класс с помощью интернациональных организаций сплачивается против мировой буржуазии. Капиталистическая эра с самого начала оформляет антагонизм немногих буржуазных стран всему некапиталистическому миру, превращаемому в значительной части в колонии. В то же время капитализм порождает борьбу не только за раздел, но и за передел мира между капиталистическими странами. Он порождает мировые войны. Из недр капитализма, в результате взрыва его противоречий, рождается мировой антагонизм двух общественно-экономических систем. Напомним, что когда Ленин в статье “О лозунге Соединенных Штатов Европы” писал о возможности победы социализма “первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране”, он имел в виду не обособленность этой страны, а ее антагонизм к мировой капиталистической системе: “Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран…”. Эти слова, разумеется, в полной мере относятся и к тому времени, когда на карте уже не одна социалистическая страна, а мировая система стран социализма, антагонистичная мировой системе монополистического капитализма.

Докапиталистические эпохи не знали даже и той противоречивой мировой связи всех стран со всеми, какую стремительно развил капитализм. Но это не значит, что к ним не применимо понятие всемирной истории, хотя и в существенно ином смысле. Для древней и средневековой истории характерна цепная связь, т.е. непосредственная взаимозависимость истории отдельной страны лишь с немногими соседними, которые, в свою очередь, взаимосвязаны с другими. Тем самым всемирный характер истории человечества никем в частности не мог быть наблюдаем и осознан. Он существовал лишь объективно, ибо ни одна страна, ни один даже самый маленький и удаленный народец не находился вне этой цепной связи.

Наконец, для еще более глубокого прошлого всемирно-историческая связь означает преимущественно не позитивное взаимопроникновение и взаимодействие с соседями, будь то экономическое, демографическое, политическое культурное, а негативное — в виде отталкивания и обособления друг от друга. Но и из этой цепи не было изъято ни одно даже самое дикое, самое первобытное племя.

Итак, человечество как целое первоначально выступает в виде мелкоячеистой сетки, нити которой, т.е. границы и контакты, несут преимущественно отрицательный заряд (что не исключает, конечно, и некоторых форм диффузии и смешения). Позже все более видную роль начинает играть открытое взаимодействие в масштабах большего или меньшего региона, но в конечном счете образующее остававшуюся неуловимой для современников цепную всеобщую взаимосвязь. В ней огромнейшую роль играет по-прежнему и обособление, но теперь уже становящееся политическим обособлением и поэтому принимающее характер военной угрозы соседям и военной обороны от соседей. В новое и новейшее время связи в мировом масштабе несут положительный заряд, прорывают всяческую обособленность, изолированность, застойность, делают историю наглядно всемирной, но и поднимают всемирные противоречия до уровня всемирных антагонизмов.

Таковы некоторые штрихи диалектики в развитии того общественно-исторического — объективного и субъективного — явления, которое мы приняли как основу для науки о социальной психологии, обозначив его формулой “мы и они”. История человечества еще не стала историей одного “мы”, которое никому не противостоит и внутри которого явление “они” редуцировано до простого соревнования, являющегося выражением не обособления или вражды, а взаимопомощи. Таково наше представление о будущем коммунистическом человечестве, но сегодня это движение к будущему всеобщему “мы” заторможено препятствующими силами антикоммунизма.

Итак, история всегда была не только множеством историй. Но именно в нашу эпоху историческая наука все яснее ощущает потребность научиться писать не только истории, но и историю. В поисках новых методов и аспектов она отводит весьма существенную роль и социальной психологии.

Перспективы.

В двух предыдущих разделах этой главы кратко отмечены те две проблемы современной исторической науки, которые, может быть, окажутся самыми перспективными среди всех ее теоретических задач. Историческая наука будет постольку становиться все более научной, поскольку все полнее и точнее будет понимать законы действий масс в истории, в том числе закон того “бунта масс”, который составлял стержень всей истории и который вызывает проклятия и ненависть буржуазных социологов вроде Ортеги-и-Гассета. И точно так же история будет все более наукой, поскольку сможет все выше подниматься над границами, делящими человечество на противостоящие друг другу куски. На обоих этих путях много неизведанных трудностей, неоткрытых законов. Но историческая наука обязательно станет в конце концов подлинной наукой о массах и подлинной наукой о человечестве.

И на том и на другом направлении историческая наука имеет дело с понятием, без которого она никогда не могла обойтись, — “враги”, “враг”. Оно пронизало историю. Конечно, оно трансформировалось в разные эпохи и будет трансформироваться дальше. Когда-то это были палеоантропы, “нелюди”, от которых отличали себя, людей, позже — чужаки, чужая кровь, иноплеменники, в классовом обществе — угнетатели, поработители, бесчеловечные люди (или, наоборот, “чернь”), в то же время иностранцы, завоеватели, люди иных языков и иного подданства, наконец иноверцы, еретики, язычники. Какая огромная дистанция до того предвосхищаемого нашей мыслью времени, когда от вражды людей останется лишь война аргументов и доказательств, что равносильно не вражде, а взаимопомощи людей. Враги — это “они”, “чужие”, — можно сказать, сквозная категория науки социальной психологии, не в меньшей степени, чем парная ей категория “мы”, “свои”.

Процесс, в известном смысле антагонистичный вражде и ее историческим судьбам, — это сплочение все более обширных масс для осуществления выдвигаемых историей коренных задач. Задачи эти, чем дальше, тем больше, таковы, что малыми общностями или даже такими, которые вчера казались нам очень большими, сегодня уже обойтись нельзя, завтра — тем менее. И сплоченность, и число людей в этих больших исторических “мы” будут неуклонно возрастать. Тем самым перспективнейшая задача социальной психологии — все глубже проникать в механизмы, закономерности и правила формирования огромных человеческих общностей. Как создавать из множества воль гигантскую единую волю, из множества умов — великий творческий ум, без ослабляющих разноречий, без парализующих трещин?

Вернемся к ленинской науке революции. В конце концов весь смысл ее состоял в превращении капель в струи, струй — в обширный поток; в превращении сотен и тысяч в миллионы и десятки миллионов действующих в едином направлении, т.е. заряженных одинаково направленной энергией, людей. “На место старой муштры, которая проводилась в буржуазном обществе вопреки воле большинства, мы ставим сознательную дисциплину рабочих и крестьян, которые соединяют с ненавистью к старому обществу решимость, уменье и готовность объединить и организовать силы для этой борьбы, чтобы из воли миллионов и сотен миллионов разрозненных, раздробленных, разбросанных на протяжении громадной страны создать единую волю, ибо без этой единой воли мы будем разбиты неминуемо”. Таковы масштабы этого “мы и они” для нашей эпохи, а для грядущей эпохи они еще грандиознее. “… Ум десятков миллионов творцов создает нечто неизмеримо более высокое, чем самое великое и гениальное предвидение”.

Критерий объема и объединенности массы являлся в глазах Ленина, высшим критерием при решении задач всемирно-исторического масштаба. В частности, этому высшему критерию была подчинена его программа действий в сплочении народов и республик Советского Союза, в обеспечении общности интересов и направления действий рабочего класса и крестьянства. Ради достижения общности ума и воли классов и наций лучше было подчас немного пожертвовать быстротой движения вперед. Ленин требовал в 1922 г.: “Сомкнуться с крестьянской массой, с рядовым трудовым крестьянством, и начать двигаться вперед неизмеримо, бесконечно медленнее, чем мы мечтали, но зато так, что действительно будет двигаться вся масса с нами”.

Одна из важнейших сторон Ленинской науки революции состоит в том, что подлинному единству этих великих “мы”, вершащих великие исторические дела, может изнутри грозить всякая скрытность, всякое отсутствие откровенности и правды в политике, пропаганде и агитации.

Капиталистический мир насквозь проникнут недоверием и фальшью. Буржуазная пропаганда, да и не только пропаганда, а кое в чем и социально-экономическая практика, прилагает огромные усилия для создания ощущения общности интересов и задач предпринимателей и рабочих. Но все эти усилия срываются жизнью. Дело не только в экономическом антагонизме. Разве не характерна стачка рабочих “Дженерал моторе” в США в сентябре 1964 г. с требованиями не столько экономическими, сколько социально-психологическими: огромные массы рабочих потребовали от хозяев прекращения тайной слежки, подслушивания и других действий, оскорбляющих человеческое достоинство рабочих. Какое уж тут “мы”! Тайное наблюдение за согражданами, культивирование подсматривания, подслушивания, секретной информации, как раковая опухоль, несут смерть и разрушение чувству “мы”, чувству общности.

Ленин видел силу партии и Советской власти в абсолютной прямоте и честности. “… Мы должны, — говорил Ленин, — ставить дело во всей нашей пропаганде и агитации начистоту”. Ленин требовал говорить с народом обо всем и совершенно открыто, ни в чем не скрывать трудностей и недостатков. Тогда народ будет неразрывно слит с партией и Советской властью в ощущении подлинного единства. “И тем, — писал он, — что Советское правительство не боится и говорит открыто, оно привлекает на свою сторону новые миллионы трудящихся…”.

Там, где этого нет, народ и правительство в глазах народа — это “мы и они”. Там, где это есть, народ и правительство — это “мы”, и правительство может мобилизовать энергию и чувства народа на тех направлениях, которые в данный момент являются главными и решающими в общем движении. Еще в 1919 г., в разгар гражданской войны и хозяйственной разрухи, Ленин писал: “Причина наших побед: прямое обращение нашей партии и Советской власти к трудящимся массам с указанием на всякую очередную трудность и очередную задачу; уменье объяснить массам, почему надо налечь изо всех сил то на одну, то на другую сторону советской работы в тот или иной момент; уменье поднять энергию, героизм, энтузиазм масс, сосредоточивая революционно напряженные усилия на важнейшей очередной задаче”.

Если так обстояло дело в самом начале перехода от капиталистического строя к социалистическому, то в наши дни для суждения о перспективах нужно иметь в виду одну важную поправку. Коммунизм — это не тихая гавань (как наивно пелось когда-то: “в Коммуне — остановка”), а путь неукоснительного ускорения развития. Коммунизм — не станция, а динамическое понятие, означающее впервые завоеванную возможность двигаться и расти с возрастающей быстротой без каких-либо общественных помех и препятствий. Вся человеческая история, рассматриваемая с точки зрения темпа, развивалась по экспоненциальной кривой, отвечающей геометрической прогрессии. Последние века знаменовали уже крутое ускорение развития. Это и подвело человечество к коммунизму как к том части кривой, где ускорение будет незаторможенным, неограниченным и непрерывно нарастающим. Если подойти под этим углом зрения к прогнозам в области общественной психологии, можно сказать уверенно, что стремительность исторической динамики предъявит коренные требования к психике: во-первых, к сплоченности масс человечества в решении задач, во-вторых, к подвижности в переходах от одних условий к другим.

С большой вероятностью можно предвидеть, что те явления социальной психологии, которые охватываются понятиями устойчивый склад, привычки, будут играть относительно уменьшающуюся роль. Психика человека коммунистического общества представляется значительно более подвижной, чем наша сейчас. Этого будет требовать объективная динамика жизни.

Примечания.

Борис Федорович Поршнев.