Создатель звезд.

Сейчас, когда Европе угрожает катастрофа, куда более ужасная, чем события 1914-го года, книга, подобная этой, может оказаться порицаемой, как отвлечение от животрепещущей темы борьбы цивилизации с современным варварством.

Год за годом, месяц за месяцем положение нашей разрозненной цивилизации становится все хуже и хуже. Фашизм становится все более безжалостным в своих завоеваниях, все более жестоким к собственным гражданам, более варварским в своей борьбе за идею. Даже в нашей стране, в Англии, есть основания опасаться тенденции к милитаризации и ограничениям гражданских свобод. Более того, проходят десятилетия, но так и не было предпринято ни одной решительной попытки сгладить несправедливости нашего социального порядка. Наша устаревшая экономическая система губит надежды миллионов граждан.

В таких условиях писателям трудно сочетать следование своему призванию со смелостью и взвешенным суждением. Некоторые просто пожимают плечами и остаются в стороне от главной битвы нашего времени. Они, отгородившись от самых жизненных интересов мира, неизбежно производят на свет работы, которые не только не имеют глубокого значения для современников, но и коварно неискренны. Ведь таким писателям приходится, сознательно или бессознательно, представлять, убеждать самих себя в том, что никакого кризиса в делах человеческих не существует, либо что он менее значителен, чем их работа, либо что это так или иначе их не касается. Однако кризис существует, очень важен и касается нас всех. Как может кто-либо, обладая интеллектом и будучи хоть отчасти в курсе событий, утверждать обратное, не кривя душой?

И все же я испытываю живую симпатию к некоторым из этих «интеллектуалов», которые заявляют, что не могут внести сколь-нибудь полезный вклад в эту битву и потому им лучше в нее не вмешиваться. Я, фактически, один из них. В нашу защиту я должен сказать, что, хотя мы пассивны и неэффективны в качестве непосредственно участвующих в решении проблемы, но не игнорируем ее. На самом деле она постоянно, как наваждение, занимает наше внимание. Но, методом проб и ошибок, мы пришли к выводу, что наибольшую пользу из всех доступных нам способов можем принести именно косвенно. Для некоторых писателей дело обстоит иначе. Смело врываясь в гущу битвы, они используют свои способности, чтобы пропагандировать насущные идеи, или даже сами берутся за оружие. Если они обладают соответствующими способностями и если конкретное сражение, в котором они участвуют, является частью великой попытки защиты (или создания) цивилизации, они могут, конечно, выполнить ценную работу. К тому же, они могут получить богатый опыт и заработать симпатии людей. Однако за неотложностью своего служения могут забыть о необходимости утверждать и расширять то, что можно метафорично назвать «самокритическое сознание рода человеческого», или попытку увидеть человеческую жизнь в целом по отношению к остальному миру. Это требует желания рассматривать все людские дела, идеалы, теории с как можно меньшей человеческой предвзятостью. Те, кто борются в гуще битвы, неизбежно склонны к тому, чтобы стать, хотя и в великом и справедливом смысле, партизанами. Они благородно отказываются от этой обособленности, этой силы холодного суждения, которая, в конце концов, входит в число наиболее ценных способностей человека. В их случае, пожалуй, так и должно быть: отчаянный бой требует больше всецелой самоотдачи, чем обособленности. Но те немногие, кто переживает сердцем, должны служить, стараясь развить вместе с человеческой преданностью более беспристрастный дух. И, возможно, попытка увидеть наш беспокойный мир на фоне звезд может придать еще больше значения современному кризису человечества. Она может также усилить наше милосердие друг к другу.

Будучи убежден в этом, я попытался создать в воображении набросок ужасной, но жизненной совокупности всего. Я отлично знаю, что это до смешного неадекватный и в каком-то смысле детский набросок, даже если смотреть на него с точки зрения современного человеческого опыта. А в более спокойные и мудрые времена он наверняка покажется бредом сумасшедшего. Однако, несмотря на его незрелость и отдаленность от современных событий, он, пожалуй, все-таки не совсем неуместен.

Рискуя обратить на себя гнев обеих сторон – и «левых», и «правых», – я время от времени использовал определенные идеи и слова, заимствованные из религии, и пытался интерпретировать их в соответствии с современными потребностями. Ценные, хотя и сильно испорченные слова «духовный» и «поклоняться», которые стали почти непристойными для «левых» и относящимися только к половому размножению – для «правых», здесь несут смысл, который «правые» склонны искажать, а «левые» – не принимать во внимание. Этот смысл, должен заметить, уводит в сторону от всего личного, социального, расового; не в том смысле, что ведет человека к тому, чтобы отвергнуть все это, а в том, что заставляет его оценить все по-новому. «Духовная жизнь», кажется, представляет собой попытку открыть и принять позицию, которая, на самом деле, соответствует нашему опыту в целом, как восхищение кажется подобающим отношением к хорошо воспитанному человеческому существу. Этот путь может привести к большей ясности и лучшему состоянию сознания, и потому может серьезно и благотворно повлиять на поведение. Действительно, если этот чрезвычайно очеловечивающий опыт создаст, помимо смирения перед судьбой, решительное желание служить нашему пробуждающемуся человечеству, это будет просто пустозвонством.

Прежде чем поставить точку в этом предисловии, я бы хотел выразить благодарность профессору Л.С. Мартину, мистеру Л.Х. Майерсу и мистеру Е.В. Рью за весьма полезную и доброжелательную критику, под влиянием которой я переписал многие главы. Даже сейчас я не решаюсь напрямую связывать их имена со столь экстравагантной работой. Если оценивать ее по стандартам художественной литературы, она необычайно плоха. Фактически, это вовсе даже не роман.

Некоторые идеи об искусственных планетах были предложены мистером Дж.Д. Берналом в его увлекательной книге «Мир, плоть и дьявол». Надеюсь, он не будет против того, как я ими воспользовался.

Мою жену я должен поблагодарить как за корректорскую работу, так и за то, что она была собой.

В конце книги я включил «Замечание о величинах», которая может оказаться полезной читателям, не знакомым с астрономией. Некоторым покажутся интересными наброски временных шкал.

Март 1937.

О. С.

I. Земля.

1. Начало.

Однажды ночью, в расстройстве чувств, я забрался на вершину холма. Темный вереск цеплялся за ноги. Внизу колоннами выстраивались пригородные уличные фонари. Окна с опущенными занавесками, словно глаза с опущенными веками, смотрели свои сны – происходящую за занавесками жизнь. Из-за плоской темноты моря пульсировал маяк. Над головой – мрак.

Я углядел наш дом, наш островок среди буйного и горького потока бытия. Там в течение пятнадцати лет мы двое, такие разные, росли и выросли друг для друга, для взаимной поддержки и пропитания, в сложном симбиозе. Там мы каждый день планировали наши немногие начинания и делились событиями дня. Там накапливались письма, ждущие ответа, носки, ждущие штопки. Там рождались дети, эти новые вспышки жизни. Там, под той крышей, наши собственные две жизни, подчас несогласованные друг с другом, несмотря ни на что были едины – большей, более сознательной жизнью, чем по отдельности.

Все это, конечно, было хорошо. Однако была горечь. И горечь приходила к нам не только из внешнего мира; она появлялась и внутри нашего собственного магического круга. Ибо страх перед нашей тщетностью, перед нереальностью нас самих, а не только перед бредовостью мироздания, привел меня на этот холм.

Мы все время спешили от одного маленького срочного дела к другому, но результат получался незначительным. Быть может, мы зря растратили все наше существование? Быть может, жили по неправильным понятиям? И, в частности, этот наш союз, эта, кажется, такая прочная опора для деятельности в этом мире, не был ли он на самом деле не более чем небольшим вихрем благодушного и давно привычного домашнего очага, бесполезно кружащимся на поверхности великого потока, не имея в самом себе ни глубины бытия, ни значения? Неужели мы все это время обманывали сами себя? Неужели за этими закрытыми окнами мы действительно, как и многие другие, всего лишь проживаем сон? В больном мире даже здоровые больны. И мы двое, почти наизусть рассказывавшие друг другу нашу маленькую жизнь, не всегда с ясным пониманием, не всегда с твердым намерением, были порождениями больного мира.

Однако эта наша жизнь далеко не вся была призрачной и бесплодной выдумкой. Разве не была она сплетена из нитей действительности, которые мы собирали всеми приходами и уходами через нашу дверь, из нашего пригорода, города, других, далеких городов, со всех концов света? И разве мы не сплетали воедино подлинное проявление нашей собственной природы? Разве не была наша жизнь одной из нитей, вплетенных в невероятно сложную и непрерывно разрастающуюся паутину человечества?

Я размышлял о «нас» с тихим интересом и чем-то вроде легкого ужаса. Как мог я описать наши отношения даже самому себе, не унижая их, не оскорбляя безвкусными декорациями сентиментальности? Ведь этот наш хрупкий баланс зависимости и независимости, этот холодно критический, тонко подтрунивающий, но пронизанный любовью взаимный контакт был действительно микрокосмосом подлинной общности, был, в конце концов, в своей простоте настоящим и живым примером той великой цели, к которой стремится мир.

Весь мир? Вся вселенная? Над головой из мрака выступила звезда. Один робкий лучик света, выпущенный неизвестно сколько тысяч лет назад, сейчас искоркой ужалил мои нервы, а сердце – страхом. Ибо какое значение может иметь наше случайное, наше хрупкое, наше мимолетное сообщество в этой бесконечности?

И в этот момент меня непроизвольно охватило странное благоговение – не перед этой звездой, конечно, не перед этим горнилом, ложно освященным всего лишь своей чудовищной удаленностью, а перед чем-то другим, сообщенным сердцу ужасающей разницей между этой звездой и нами. Но что же, что это может быть? Разум, пытаясь заглянуть за звезду, не обнаружил там Создателя звезд, а только тьму; ни Любви, ни даже Власти – только Ничто. И все же сердце мое пело.

Я нетерпеливо стряхнул это наваждение и вернулся от непостижимого к знакомому и конкретному. Отбросив благоговение, а вместе с ним и страх и горечь, я решил более беспристрастно исследовать это замечательное «мы», эту удивительную данность, которая для нас была основой вселенной, хоть и казалась такой мелочью в сравнении со звездами.

Даже не имея в виду бесконечность расстояний вокруг нас, мы все же были слишком незначительными, пожалуй даже смешными. Мы были совершенно обыденным явлением, таким банальным, таким заурядным. Мы были обычной женатой парой, живущей вместе без лишних усилий. Брак в наше время дело вообще сомнительное. А наш, с его тривиальным романтическим происхождением, – вдвойне.

Мы познакомились, когда она была еще ребенком. Наши глаза встретились. Какое-то мгновение она смотрела на меня с тихим вниманием; даже, как я тогда романтично вообразил, со смутным, глубоко спрятанным одобрением. Я, по крайней мере, узнал в том взгляде (так я убедил себя в своей юношеской лихорадке) свою судьбу. Да! Каким предопределенным судьбой казался наш союз! И при этом сейчас, глядя назад, каким случайным он теперь кажется! Конечно, как давно женатая пара мы превосходно подходили друг другу, подобно двум близко растущим деревьям, чьи стволы выросли вместе единой колонной, взаимно искажая, но и при этом взаимно поддерживая друг друга. Сейчас я холодно определил ее как всего лишь полезный, но нередко раздражающий придаток к моей личной жизни. В целом, мы были заботливыми партнерами. Мы оставляли друг другу определенную свободу, благодаря чему могли выносить нашу близость.

Таковы были наши отношения. В таком виде атом из нас двоих не казался очень уж значительным для понимания вселенной. Однако в глубине души я знал, что это так. Даже холодные звезды, даже весь космос со всеми его беспредельными пространствами не мог убедить меня в том, что этот наш ценный атом общества, несовершенный, как он есть, краткосрочный, каким должен быть, не был значительным.

Но мог ли этот наш трудноописуемый союз действительно иметь какое-то значение превыше самого себя? Доказывал ли он, например, что человеческой природе свойственно любить, а не ненавидеть и бояться? Был ли он доказательством того, что все мужчины и женщины по всему миру, хоть обстоятельства и могут им помешать, способны создать общество, основанное на любви? И, далее, доказывал ли он, будучи сам порождением космоса, что любовь в некотором смысле является основой самого космоса? И обеспечивал ли он через свое собственное внутреннее совершенство какую-либо гарантию того, что мы двое, его хрупкие опоры, будем в каком-то смысле жить вечно? Доказывал ли он, что любовь – это Бог, и что Бог ждет нас в своем раю?

Нет! Наш уютный, дружественный, доставляющий радость, не нуждающийся в приукрашении и высоко ценящийся союз духа не оказался ничем из этого. Он не был никакой гарантией ничего, кроме своей собственной несовершенной правоты. Он был всего лишь очень недолгим, очень ярким воплощением одной из многих возможностей существования. Я помнил про стаи недоступных взгляду звезд. Я помнил смятение ненависти, страха и горечи, из которых состоит мир людей. Я также помнил и наши собственные, не очень редкие разногласия. И я напомнил самому себе, что мы должны очень скоро исчезнуть, подобно ряби от ветра на водной глади.

И снова я ощутил странную гармонию между нами и звездами. Неисчислимое могущество космоса чудесным образом усилило правоту краткой искры нашего союза и краткого, робкого предприятия человечества. И они, в свою очередь, ускорили космос.

Я сел на вереск. Мрак над головой отступал. Освобожденное небесное население выходило из своих укрытий, звезда за звездой.

Вокруг меня за пределы видимости простирались тенистые холмы или лишь угадываемое, бесформенное море. Однако соколиный полет воображения следовал за ними даже после того, как они скрывались за горизонтом. Я почувствовал, что нахожусь на маленьком круглом шарике из камня и металла, окутанном пленкой воды и воздухом, кружащемся в солнечном свете среди тьмы. А на поверхности этого шарика все его население жило многие поколения в поте лица и слепоте, лишь иногда веселясь и обзаводясь ясностью духа. И вся его история, с ее миграциями, империями, философиями, гордыми науками, социальными революциями, растущим стремлением к единению была не более чем искоркой в жизни звезд.

Знать бы только, есть ли среди этой мерцающей бесконечности где-либо другие шарики из камня и металла, является ли робкий человеческий поиск мудрости и любви одиноким и незначительным всплеском или же частью вселенского движения!

2. Земля среди звезд.

Мрак над головой рассеялся окончательно. От горизонта до горизонта небо представляло собой беспрерывную звездную россыпь. Две планеты смотрели, не мигая. Самые яркие из созвездий заметно проявляли свою индивидуальность. Четырехугольные плечи Ориона и его ноги, его пояс и меч, Большая Медведица, зигзаг Кассиопеи, неразлучные Плеяды – все они были отчетливо видны на темном небе. Млечный Путь – расплывчатых очертаний обруч света, опоясывал небо.

Воображение дорисовало то, чего не могло различить зрение. Мне казалось, что когда я смотрю вниз, то вижу сквозь прозрачную планету, сквозь вереск и сплошной камень, сквозь погребенные захоронения исчезнувших видов, сквозь потоки расплавленного базальта и дальше, в земное железное ядро; потом еще дальше, все еще как будто бы вниз, сквозь пласты, океаны и земли южного полушария, мимо корней эвкалиптов и на ноги перевернутых антиподов, сквозь их голубой, пронизанный солнечными лучами дневной купол, и дальше в вечную ночь, где солнце и звезды вместе. Ибо там, головокружительно глубоко подо мной, подобно рыбам в глубине озера, лежали другие такие же созвездия. Два небесных купола были сплавлены в единую полую сферу, населенную звездами, черную, даже несмотря на ослепительное солнце. Молодая луна была как дуга сияющей проволоки. Вселенную опоясывал замкнутый обруч Млечного Пути.

Ощутив странное головокружение, я посмотрел в поисках опоры на маленькие светящиеся окна нашего дома. Они были на месте; как и весь пригород и холмы. Но сквозь все это сияли звезды, будто все земное было сделано из стекла или какой-то более прозрачной, более эфирной стекловидной материи. Церковные часы едва слышно начали бить полночь. Первый удар прозвенел слабо, будто бы удаляясь.

Воображение перешло на новый, странный уровень ощущений. Переводя взор от звезды к звезде, я больше не видел небо как сверкающие алмазами потолок и пол, а видел его как бездну позади сверкающего бесчисленного множества солнц. И хотя по большей части хорошо заметные и знакомые небесные светила выступали как наши ближайшие соседи, некоторые яркие звезды были, очевидно, на самом деле далекими и мощными, тогда как другие тусклые лампочки были видны исключительно потому, что они очень близко. Со всех сторон пространство было переполнено целыми роями и потоками звезд. Но теперь даже они казались близкими, потому что Млечный Путь отступил на несравнимо большее расстояние. И сквозь бреши в его ближайших частях были видны анфилады светящихся туманностей и глубокие дали звездных народов.

Вселенная, в которую меня поместила судьба, была вовсе не усеянной блестками камерой, а лишь смутно угадываемым вихрем звездных потоков. Нет, больше! Вглядываясь между звезд во внешнюю тьму, я видел слабые блики и крапинки света – другие такие же завихрения, такие же галактики, редко разбросанные по пустоте, бездна за бездной, так далеко друг от друга, что даже полет воображения не мог найти пределов космической, всеобъемлющей галактики галактик. Эта вселенная представлялась мне как пустота, в которой, подобно редким снежинкам, плавали другие вселенные.

Когда я вглядывался в бесконечную даль этой вселенной, мне казалось, я видел ее своим гипертелескопическим воображением как множество солнц; и возле одного из них обращалась планета, а на темной стороне той планеты был холм, на котором сидел я. Некоторые астрономы уверяют, что в этой беспредельности, которую мы зовем космосом, прямые лучи света уходят не в бесконечность, а возвращаются в итоге к своему источнику. Но при этом я вспомнил, что если бы мои видения зависели от физического света, а не от света воображения, то лучи, облетевшие «вокруг» космоса, показали бы не меня, а события, случившиеся задолго до того, как образовалась Земля или даже Солнце.

Но вот, отвлекшись от этих бесконечностей, я вновь обратил взор к занавешенным окнам нашего дома, который, хоть и пронизан светом звезд, для меня все равно был более реальным, чем все галактики вселенной. Но наш дом исчез, вместе со всем пригородом, холмами и морем. Сама земля, на которой я сидел, исчезла. Вместо этого подо мной простирался иллюзорный мрак. И я сам, казалось, был лишен своего тела: не мог ни видеть, ни дотронуться до собственной плоти. А когда хотел пошевелить конечностями, ничего не происходило. У меня их не было. Привычные внутренние ощущения моего тела и головная боль, давившая на виски с самого утра, уступила место смутно ощутимой легкости и веселости.

Осознав эти изменения, произошедшие со мной, я подумал, а не умер ли я? Может, я как раз перехожу в некую совершенно непредвиденную новую действительность? Такая банальная возможность сначала возбудила меня. Потом, с неожиданным ужасом, я понял, что если действительно умер, то больше не смогу вернуться в свой драгоценный, цементирующий атом общества. Сила этого разочарования шокировала меня. Но вскоре я успокоил себя мыслью, что на самом деле не умер, а просто вошел в какой-то транс, из которого могу выйти в любую минуту. И потому решил не беспокоиться по поводу этой загадочной перемены. Я решил с научным любопытством понаблюдать за всем происходящим со мной.

Я заметил, что мрак, заменивший землю, сжимался и конденсировался. Нижние звезды уже не были видны сквозь него. Скоро почва подо мной стала похожа на огромную круглую крышку стола, широкий диск темноты, окруженный звездами. Очевидно, меня уносило от моей родной планеты с невероятной скоростью. Солнце, ранее видимое в нижней небесной полусфере, снова оказалось физически закрыто Землей. Несмотря на то, что сейчас я уже, вероятно, находился в сотнях миль от поверхности, меня совсем не беспокоило отсутствие кислорода и атмосферного давления. Я испытывал лишь возрастающее возбуждение и приятную легкость мыслей. Меня восторгала необычная яркость звезд. То ли благодаря отсутствию рассеивающего эффекта воздуха, то ли благодаря моим собственным усилившимся чувствам, то ли благодаря и тому, и другому, небо приняло непривычный вид. Все звезды, казалось, разгорелись до невероятных величин. Небеса сияли. Главные звезды были похожи на светящиеся фары далеких машин. Млечный Путь, не размываемый более темными пятнами, превратился в охватывающую небо по кругу зернистую реку света.

Вдоль восточного края планеты, теперь далеко подо мной, появилась слабая полоска света; которая с моим движением постепенно расширялась и окрашивалась в оранжевый и красный. Очевидно, я двигался не только вверх, но и на восток, и перемещался в день. Скоро в поле зрения выплыло солнце, пожирая своим свечением огромный серп рассвета. Но я не останавливался, и солнце отделилось от планеты, а рассветная полоска расширилась до расплывчатой полосы солнечного света. Оно все разрасталось, подобно быстро прибывающей луне, пока половина планеты не оказалась освещена. Между зонами ночи и дня протянулся пояс тени теплых тонов, широкий как субконтинент. Я продолжал подниматься и лететь на восток, и видел, как материки ушли на запад вместе с днем, пока не оказался над Тихим океаном и полуднем.

Земля теперь была похожа на огромный яркий шар, в сотни раз больше полной луны. В самом центре его ослепительным пятном сверкало отражение солнца в океане. По краю планеты светилась расплывчатая корона, постепенно переходящая в окружающую черноту космоса. Немалая часть северного полушария, чуть больше обращенная ко мне, была покрыта снегом и облаками. Я смог разглядеть очертания Японии и Китая, чьи слабые коричневые и зеленые тона выделялись на фоне синевато-серого океана. Ближе к экватору, где воздух чище, океан был темным. Небольшой водоворот ярких облаков был, наверное, видимым сверху ураганом. Филиппины и Новая Гвинея были четко вычерчены. Австралия засвечена южным краем короны.

Зрелище передо мной странным образом изменялось. Беспокойство сменилось изумлением и восхищением, ибо абсолютная красота нашей планеты удивила меня. Она была похожа на большую жемчужину, окаймленную черным деревом. Она была перламутром, она была опалом. Нет, она была прекраснее любого драгоценного камня. Ее узор был более искусным, более эфирным. Она отражала деликатность и яркость, сложность и гармонию живого существа. Странно, но, оказавшись в отдалении, я, как никогда раньше, чувствовал жизненное присутствие Земли как живого, но пребывающего в трансе и смутно пытающегося проснуться создания.

Я заметил, что ни одна из видимых черт этого божественного живого самоцвета не отражает присутствия человека. Прямо передо мной, хотя и невидимые, были представлены самые переполненные центры человеческого населения. Там, подо мной, раскинулись огромные промышленные районы, зачерняющие воздух своим дымом. Однако вся эта бушующая жизнь и важное для людей производство не оставляли никакого следа на лике планеты. С этой высокой точки зрения Земля не изменилась от самой зари человечества. Ни один путешествующий ангел или исследователь с другой планеты не смог бы догадаться, что этот нежный шар кишит порочными, стремящимися к мировой власти, истязающими друг друга, хотя изначально невинными зверьми.

II. Межзвездное путешествие.

Разглядывая родную планету, я продолжал при этом лететь сквозь пространство. Земля на глазах уменьшалась вдали, и, поскольку я двигался на восток, она, казалось, вращалась подо мной. Ее очертания поворачивались на запад, и теперь на восточном крае появился закат и средняя Атлантика, а затем и ночь. За несколько минут, как мне показалось, планета превратилась в огромный полумесяц. Скоро от нее осталась лишь туманная уменьшающаяся дуга рядом с четкой и меньшей по размерам дугой ее спутника.

С изумлением я осознал, что, должно быть, двигаюсь с совершенно потрясающей скоростью. Я летел так быстро, что, казалось, находился под постоянным градом метеоров. Они были невидимы, пока не оказывались почти рядом со мной; они светили только отраженным светом, появляясь лишь на мгновение в виде полосок света, подобно фонарям за окном экспресса. Со многими из них я и в самом деле сталкивался, но они не причиняли мне никакого вреда. Один огромный неправильной формы кусок скалы размером с дом основательно напугал меня. Перед моим взором пронеслась освещенная масса, показав на долю секунды грубую и неровную поверхность, и поглотила меня. Или, точнее, я решил, что она меня поглотила; но мой полет был так быстр, что, не успел я толком понять, что произошло, как этот камень уже оказался позади меня.

Очень скоро Земля превратилась в маленькую звездочку. Я говорю – скоро, но мое чувство времени теперь было несколько нарушено. Минуты и часы, пожалуй, даже дни, даже недели теперь были неразличимы.

Пытаясь собраться с мыслями, я обнаружил, что уже пролетел орбиту Марса и несусь сквозь пояс астероидов. Некоторые из этих мелких планет были уже так близко, что выглядели как большие звезды, плывущие среди созвездий. Одна или две показали мне выпуклые, потом дугообразные формы, прежде чем исчезнуть позади меня.

Вот уже далеко впереди стал виден Юпитер, все ярче и ярче, перемещающийся среди неподвижных звезд. Великое небесное тело выглядело как диск, который скоро разросся больше удаляющегося Солнца. Четыре его главных спутника казались маленькими жемчужинами, висящими рядом с ним. Поверхность планеты внешне походила на слоистый бекон, благодаря поясам облаков. Эти же облака делали размытыми ее окружность. Я поравнялся с ней и пролетел мимо. Из-за невероятной глубины атмосферы день и ночь на Юпитере смешивались без четкой границы. Я заметил в нескольких местах на востоке неосвещенного полушария нечетко очерченные зоны красного света – должно быть, это были вулканические извержения, видимые сквозь плотные облака.

Через несколько минут – или, быть может, лет – Юпитер снова превратился в звезду и потерялся в свечении уменьшившегося, но все еще яркого Солнца. Поблизости не было видно больше планет, но я скоро догадался, что нахожусь уже далеко за пределами даже орбиты Плутона. Солнце теперь было всего лишь самой яркой из звезд, постепенно тускнеющей за спиной.

Наконец у меня появилось время на отчаяние. Теперь не было видно ничего, кроме звездного неба. Большая Медведица, Кассиопея, Орион, Плеяды дразнили меня своими знакомыми очертаниями и своей отдаленностью. Солнца уже было не различить среди других ярких звезд. Ничего не менялось. Неужели я обречен вечно висеть вот так, лишенным тела зрителем в пустоте? Умер ли я? Было ли это моим наказанием за совершенно никчемную жизнь? Было ли это наказанием высшей воли – оказаться в стороне от человеческих дел, чувств, предрассудков?

В своем воображении я вырвался назад, к моему холму в пригороде. Увидел наш дом. Дверь открылась. В сад, освещенный светом из прихожей, вышла фигура. Она постояла минуту, посмотрела вверх и вниз по дороге и вернулась в дом. Но все это было лишь в воображении. На самом деле не было ничего, кроме звезд.

Спустя некоторое время, я заметил, что Солнце и все ближайшие к нему звезды имеют красноватый оттенок, тогда как звезды на противоположном полюсе небес казались прохладно-голубыми. Меня осенило. Объяснялся этот странный феномен тем, что я все еще двигаюсь, и двигаюсь так быстро, что даже сам свет не оставался безразличен к этому. Световые волны от источников, оставшихся у меня за спиной, с трудом догоняют меня, и потому их колебания для меня медленнее, чем на самом деле, и потому я вижу их красными. А те волны, навстречу которым я лечу сломя голову, сжаты и укорочены, и потому я вижу их синими.

Очень скоро небеса приняли совершенно невероятный вид: все звезды прямо позади меня окрасились в глубоко красный цвет, а впереди – в фиолетовый. Позади меня рассыпались рубины, а впереди – аметисты. Вокруг рубиновых россыпей простиралась полоса топазов, а вокруг аметистовых – полоса сапфиров. По бокам от моего курса цвета переходили в привычный алмазно-белый. Поскольку я двигался почти в плоскости Галактики, пояс Млечного Пути, белый слева и справа от меня, был фиолетовым впереди и красным позади. Скоро звезды прямо впереди и за мной потускнели и исчезли совсем, оставив только две пустые дыры в небесах, окруженные цветными звездами. По-видимому, я все еще набирал скорость. Мое человеческое зрение больше не в силах было воспринимать свет от расположенных впереди и позади звезд.

С увеличением моей скорости эти два пустых пятна в цветном окружении продолжали расти, поглощая все больше звезд. Я заметил движение среди звезд по сторонам от меня. В результате моего полета ближайшие звезды, казалось, начали уплывать на фоне неподвижных далеких звезд. Это движение все ускорялось, пока на какое-то мгновение все видимое небо не расчертилось летящими звездами. Потом все исчезло. Вероятно, моя скорость достигла такой величины по отношению к звездам, что свет от них больше не мог восприниматься моими глазами.

Хотя я теперь двигался, наверное, быстрее света, мне казалось, что я плаваю на дне глубокого и застойного колодца. Эта бесформенная темнота, полное отсутствие каких-либо ощущений пугало меня, если можно назвать испугом то отчуждение и дурное предчувствие, которое я испытывал в отсутствие каких-либо телесных спутников испуга, в отсутствие ощущений дрожи, потоотделения, тяжелого дыхания или сердцебиения. Одиноко, с жалостью к самому себе, я скучал по дому, хотел снова увидеть так хорошо знакомое лицо. В своем воображении я мог видеть, как она вышивает, сидя у камина, а между бровей – маленькая морщинка беспокойства. Быть может, мое тело лежит сейчас в вереске? Найдут ли его там утром? Как встретит она эту перемену в ее жизни? Стойко, конечно, хотя и будет страдать.

Однако хотя я отчаянно сопротивлялся разрушению нашего драгоценного атома общества, я чувствовал, что где-то в глубине души страстно желал продолжения этого удивительного путешествия. Не то чтобы моя потребность в привычном человеческом мире могла хоть на минуту оказаться побежденной элементарной тягой к приключениям. Я был слишком домашним человеком, чтобы искать на свою голову серьезных опасностей ради них самих. Но робость была преодолена ощущением возможности, предоставленной мне судьбой, исследовать не только глубины физической вселенной, но и узнать, какая роль отведена жизни и разуму среди звезд. Мною овладела живая жажда, не жажда приключений, а жажда выяснить роль человека или любых других человекоподобных существ в космосе. Это наше домашнее сокровище, этот искренний и весенний цветок у шумной дороги современной жизни только побуждал меня с радостью принять это странное приключение; ведь я мог выяснить, что вся вселенная была не только сгустком пыли и праха с разбросанной тут и там застоявшейся жизнью, но что на самом деле за иссушенной помойкой скрывался мир цветов?

Был ли человек действительно, как он иногда этого хотел, передовым бастионом растущего космического духа, по крайней мере в его временном аспекте? Или одним из миллиона таких бастионов? Или, быть может, человечество не более значит во вселенной, чем крысы в кафедральном соборе? И что есть настоящее назначение человека – власть, мудрость, любовь или служение или все сразу? Или что сама идея назначения, цели бессмысленна в отношении космоса? Я найду ответ на эти важные вопросы. И еще я должен научиться видеть чуть более ясно и смотреть чуть правильнее (так я решил для себя) в лицо того, кому мы адресуем свои молитвы.

Я уже не казался самому себе изолированным индивидуумом, жаждущим возвышения, я скорее был уже посланником человечества – нет, исследовательским органом, пробным зондом, отправленным людьми, чтобы установить контакт с их сородичами в космосе. Я должен любой ценой продолжать свое путешествие, даже если это будет означать преждевременный конец моей простой земной жизни, и моя жена и дети останутся без меня одни. Я должен идти вперед; и как-нибудь, когда-нибудь, может быть даже спустя несколько столетий межзвездных странствий, я должен вернуться.

Вспоминая это состояние восторженности сейчас, когда я уже действительно вернулся на Землю после удивительнейших приключений, я ужасаюсь контрасту между духовным сокровищем, которое я жаждал передать моей цивилизации, и незначительностью моего реального вклада. Эта неудача, наверное, вызвана тем, что хотя я и принял этот вызов, но принял его с тайными оговорками. Теперь я признаю, что страх и жажда комфорта затуманили мою волю. Моя решимость, столь ярко выраженная, оказалась на самом деле слабой. Моя робкая храбрость часто уступала место тоске по родной планете. Снова и снова во время скитаний посещало меня чувство, что из-за робости и обыденности своей натуры я пропускаю самые важные аспекты событий.

Из всего того, что мне довелось пережить в своих странствиях, мне тогда была понятна только малая доля; и потому, как я расскажу позже, моим природным способностям понадобилась помощь существа сверхчеловеческого развития. Сейчас, оказавшись снова на родной планете, где эта помощь более недоступна, я не могу восстановить той проницательности, какой мне удавалось достичь ранее. И потому мой рассказ, повествующий о самом далеком из всех человеческих странствий, оказывается не более достоин доверия, чем болтовня любого ума, потрясенного событиями, что выше его понимания.

Но вернемся к моему повествованию. Не знаю, сколько времени я провел в дебатах с самим собой, но вскоре после того, как я наконец принял решение, абсолютная тьма оказалась снова расцвечена звездами. По всей видимости, я остановился: звезды были видны во всех направлениях, и они нормального цвета.

Однако со мной произошло нечто странное. Скоро я обнаружил, что, едва пожелав приблизиться к какой-нибудь звезде, могу лететь к ней, причем со скоростью, значительно превышающей скорость света. Что, как мне отлично известно, было физически невозможно. Ученые убеждали меня, что движение быстрее света бессмысленно. В связи с чем я решил, что мое движение было скорее мысленным, чем физическим феноменом, что мне предоставлена возможность занимать точки обзора одну за другой без каких-либо физических средств передвижения. Мне также казалось очевидным, что свет от звезд теперь не был обычным, физическим светом: я заметил, что мое новое – и весьма быстрое – движение никак не сказывалось на видимых цветах звезд. Как бы быстро я ни перемещался, они сохраняли свои алмазные оттенки, хотя казались будто бы ярче и резче, чем в обычном видении.

Едва обнаружив эту мою новую способность перемещаться, я принялся лихорадочно пользоваться ею. Я говорил себе, что отправился в астрономическое и метафизическое исследовательское путешествие; но моя тяга к Земле уже искажала свободность поиска. Она направляла мое внимание на поиски планет, особенно земного типа.

Я наугад взял курс на одну из самых ярких ближайших звезд. Я летел так быстро, что некоторые менее яркие, но более близкие светила проносились мимо, как метеоры. Я подлетел очень близко к огромному солнцу, не чувствительный к его жару. На его буйствующей поверхности я мог видеть своим чудесным зрением группу больших темных солнечных пятен, в каждое из которых могла поместиться дюжина таких планет, как Земля. Вокруг диска звезды выступали протуберанцы хромосферы, похожие на огненные деревья, на перья, на доисторических чудищ, порхающих или ходящих на цыпочках, по сравнению с которыми все земные существа показались бы просто крошечными. А еще далее тянула свои щупальца в темноту бледная корона. Огибая звезду по гиперболе, я пристально высматривал планеты, но безуспешно. Я поискал еще раз, тщательно, меняя галсы, прочесывая пространство ближе и дальше от звезды. На дальних орбитах такой маленький объект, как Земля, можно было запросто не заметить. Я не нашел ничего, кроме метеоров и нескольких незначительных комет. Это еще сильнее расстроило было меня, потому что эта звезда оказалась очень похожа на привычное Солнце. Втайне я надеялся не просто отыскать какую-нибудь планету, а конкретно Землю.

Я снова устремился в океан космоса, направляясь к другой недалекой звезде. И снова меня ждало разочарование. Я достиг еще одного светила. Оно тоже было лишено тех зерен, что ютят в себе жизнь.

Теперь уже я метался от звезды к звезде, подобно брошенной собаке в поисках хозяина. Я метался из стороны в сторону, пытаясь отыскать солнце с планетами, среди которых оказался бы мой дом. Я обыскивал звезду за звездой, но каждый раз с нетерпением отправлялся дальше, сразу определяя, что они были слишком большими, слишком слабыми или молодыми, чтобы быть земным светилом. Некоторые из них были разросшимися красными гигантами диаметром больше орбиты Юпитера; другие, поменьше, но более заметные, светили ярче тысячи солнц и были голубого цвета. Мне говорили, что наше Солнце было обычной звездой, но мне попадалось значительно больше гигантских младенцев, чем вполне плотных, желтоватых, среднего возраста звезд. Похоже, я залетел в область поздней звездной конденсации.

Я заметил – но только для того, чтобы избегать их, – огромные облака пыли размером с целые созвездия, закрывающие звезды, и полосы бледно сияющего газа, светившие иногда собственным излучением, а иногда отраженным светом звезд. Зачастую эти перламутровые облачные континенты скрывали в себе несколько расплывчатых очертаний жемчужин света, эмбрионы будущих звезд.

Я не обращал особого внимания на множество звездных пар, трио и квартетов, в которых более или менее равные партнеры вальсировали в близком союзе. Однажды, и только однажды, я приблизился к одной из тех редких пар, в которых один партнер размером не превышал Землю, но массой не уступал целой большой звезде, и был очень яркий. Повсеместно в этом районе Галактики я натыкался на уныло тлеющие умирающие звезды, тут и там попадались мне их потухшие останки. Последние я не видел, пока буквально не врезался в них, и то замечал лишь благодаря смутному отраженному свечению всего неба. Я не подлетал к ним ближе, чем получалось непроизвольно, поскольку в бешеной погоне за Землей они не представляли для меня интереса. Более того, от них веяло холодом, предвещая вселенскую смерть. Меня успокаивала пока лишь их немногочисленность.

Я не нашел никаких планет. Я хорошо знал, что появление планет могло быть вызвано сильным сближением двух или более звезд и что такие случаи очень редки. Я напомнил себе, что звезды с планетами должны быть так же редки, как жемчужины среди песчинок на пляже. Какие были у меня шансы обнаружить хоть одну из них? Я начал падать духом. Эта ужасная пустыня из тьмы и бесплодного огня, эта необъятная пустота, так скудно испещренная вспышками, эта колоссальная тщетность всей вселенной неприятно подавляли меня. И теперь, вдобавок ко всему, мне стала изменять способность перемещения. Я мог перемещаться меж звезд лишь с большим усилием, и то все медленнее и медленнее. Скоро я застыну в неподвижности где-то в космосе, подобно букашке в коллекции; но в одиночестве, вселенски одиноким. Да, определенно, это был мой особый Ад.

Я собрался с мыслями. Напомнил себе, что даже если это моя судьба, все это не имеет значения. Земля может превосходно обойтись и без меня. И даже если во всем космосе больше нет населенных миров, жизнь все же была на Земле, и когда-нибудь она может распространиться дальше. И несмотря даже на то, что я потерял родную планету, любимый мною мир был настоящим. Кстати, само мое приключение было чудом, и разве не мог я чудом же наткнуться на какую-нибудь другую Землю? Я вспомнил, что взял на себя высокое паломничество, что я посланник человечества к звездам.

Вместе с бодростью духа ко мне вернулась и способность перемещения. Очевидно, она зависела от бодрого настроя и целеустремленности. Мое недавнее настроение жалости к самому себе и тоски по Земле препятствовало ей.

Решив исследовать еще один район Галактики, где могло оказаться больше звезд более старого возраста и больше надежды найти планеты, я направился к отдаленному плотному скоплению. Из-за слабого света отдельных представителей этого расплывчато-пятнистого светового шара я подумал, что он, должно быть, очень далеко от меня.

Я летел и летел сквозь темноту. Я не сворачивал с выбранного курса и потому не приближался к каким-либо звездам достаточно, чтобы увидеть их диск. Небесные светила пролетали мимо меня вдалеке, подобно огням далеких кораблей. После перелета, при котором я потерял всякое ощущение времени, я оказался посреди огромной пустыни, лишенной звезд, в галактическом прогале между двумя звездными рукавами. Меня окружал Млечный Путь, и со всех сторон светили обычные россыпи далеких звезд; но среди них не было значительных источников света, за исключением удаленного скопления, выглядящего как пух чертополоха, куда я и направлялся.

Это незнакомое небо вселило в меня чувство все усиливавшегося разъединения с моим домом. Было почти утешением видеть позади самых далеких звезд нашей Галактики слабые пятна чужих галактик, расположенные несравнимо дальше самых далеких окраин Млечного Пути, и вспомнить, что, несмотря на мои безудержные и удивительные скитания, я все еще внутри моей родной Галактики, внутри той же маленькой клетки космоса, где она, подруга моей жизни, все еще существовала. Я, кстати, был удивлен тем, что так много иных галактик видны невооруженным глазом, и что самая большая из них была бледным облачным пятном, больше, чем луна на земном небе.

В отличие от далеких галактик, на вид которых мое стремительное перемещение не производило ни малейшего действия, скопление звезд впереди меня уже заметно для глаз увеличивалось. Вскоре после того, как я пересек ту огромную пустыню, скопление предстало передо мной как необъятное облако бриллиантов. Вот я пролетел через более плотно «населенную» область, и скопление открылось мне, заняв все небо густо расположенными огнями. Подобно тому, как корабль, приближаясь к порту, встречает другие судна, пролетал я одну звезду за другой. Проникнув в самое сердце скопления, я оказался в самом плотном районе из всех, которые мне довелось обыскивать. Со всех сторон небеса сияли солнцами, многие из которых выглядели гораздо ярче Венеры на земном небе. Я чувствовал возбуждение путешественника, который, преодолев океан, вплывает в ночную гавань и оказывается окружен огнями метрополиса. Я сказал себе, что в этом густом районе наверняка образовалось множество планетных систем.

И снова я искал звезды среднего возраста, похожие на Солнце. Все, что мне попадались до сих пор, были молодые гиганты, огромные, как целая Солнечная система. После дальнейших поисков я нашел несколько похожих звезд, но ни у одной из них не оказалось планет. Я также обнаружил множество двойных и тройных звезд, выписывающих свои не поддающиеся расчетам орбиты, и огромные газовые области, в которых конденсировались новые звезды.

Наконец, наконец-то я нашел планетную систему. С почти нестерпимой надеждой я кружил среди этих миров; но все они были больше Юпитера, и все с жидкой поверхностью. И снова я помчался от звезды к звезде. Должно быть, я посетил уже тысячи из них – и все напрасно. Усталый и одинокий, я полетел прочь из этого скопления. Оно уменьшилось у меня за спиной в светящийся шар, усыпанный каплями росы. Передо мной большая темная масса закрывала кусок Млечного Пути и соседние звезды, за исключением нескольких близких ко мне звезд, находившихся между мной и этой непрозрачностью. Неровные края этого огромного облака газа или пыли были очерчены проглядывающими лучами ярких звезд за ним. Этот вид вызвал грустные воспоминания: сколько раз я видел дома по ночам облака, точно так же посеребренные лунным светом. Однако это облако передо мной было такого размера, что могло поглотить не только целые миры, не только бесчисленные планетные системы, но и целые созвездия.

И снова отвага изменила мне. Я снова жалко попытался отгородиться от этих беспредельностей, закрыв глаза. Но у меня не было ни глаз, ни век. Я был всего лишь бесплотной блуждающей точкой зрения. Тогда я попытался воскресить в памяти скромный интерьер нашего дома, с занавешенными окнами и танцующим огнем в камине. Постарался убедить себя, что весь этот ужас темноты, расстояний и загадочного изменения света – лишь сон, что я всего лишь дремлю у огня, что в любой момент могу проснуться, что она оторвется от вышивки, коснется меня и улыбнется. Но звезды не отпускали меня из плена.

Я возобновил свои поиски, хотя и с ослабевшим рвением. И после многих дней – или лет, или веков? – удача или какой-то ангел-хранитель направил меня к некой похожей на Солнце звезде; и, приблизившись к ней и глядя по сторонам, я заметил маленькую светящуюся точку, изменявшую свое положение, когда я двигался, на фоне звездного неба. Ринувшись к ней, я заметил еще и другие такие точки. Это действительно была планетная система, очень похожая на ту, из которой я сам. Я был настолько во власти человеческих стандартов, что тут же выбрал среди них самый похожий на Землю мир. И он оказался удивительно похож на нее, когда его диск вырос передо мной, или подо мной. Атмосфера этой планеты была, очевидно, менее плотной по сравнению с земной: очертания незнакомых материков и океанов были очень четко видны. Как и на Земле, темный океан ослепительно отражал солнце. Тут и там над морями и зелено-коричневыми землями разбросаны белые облака. Но даже с этой высоты я видел, что зелень была более яркой и более голубого оттенка, чем земная растительность. Я также заметил, что на этой планете океан занимает меньшую площадь, чем земля, и что центры огромных континентов в основном покрыты ослепительными кремово-белыми пустынями.

III. Другая Земля.

1. На Другой Земле.

Медленно опускаясь к поверхности этой маленькой планеты, я поймал себя на том, что пытаюсь отыскать участок земли, который мог бы быть Англией. Но, едва осознав это, я напомнил себе, что условия здесь заметно отличаются от земных и что вероятность встретить разумные существа очень мала. А если они и существуют, то могут быть какими угодно. Это могут быть большие пауки или ползающие студни. Мог ли я хотя бы надеяться наладить контакт с такими монстрами?

Покружив какое-то время над слоистыми облаками, лесами и пятнистыми равнинами, прериями и слепящими просторами пустынь, я выбрал побережье в зоне умеренного климата, на ярко-зеленом полуострове. Снизившись почти к самой земле, я был поражен растительностью. Здесь, без сомнения, была растительность, в целом похожая на нашу, но отличающаяся в деталях. Толстые, очень мясистые листья напомнили мне растения наших пустынь, но здесь стебли были тонкими, как проволока. Пожалуй, больше всего меня поразил цвет этой растительности – яркий сине-зеленый, как цвет виноградников, обработанных медными солями. Позже я узнал, что растения в этом мире действительно научились защищаться с помощью сульфата меди от микробов и подобных насекомым паразитов, которые раньше были бедствием на этой довольно сухой планете.

Я скользил над яркой прерией, испещренной пятнами кустов цвета берлинской лазури. Небо тоже имело глубину голубого, не свойственную Земле, за исключением больших высот. В нем плавало несколько низких, но перистых облаков, что было обусловлено, как я понял, меньшей, чем на Земле, плотностью атмосферы. Это подтверждалось тем фактом, что, хотя я находился в зоне летнего утра, несколько звезд все же светились на почти ночном небе. Все открытые поверхности были ярко освещены. Тени от кустов казались почти черными. Несколько удаленных предметов, похожих на здания, но скорее всего просто скалы, казались состоящим исключительно из угольно-черного и белоснежно-белого. Весь пейзаж был не по-земному, фантастически красив.

Я скользил в своем бескрылом полете над поверхностью планеты, над полянами, над россыпями крошеного камня, вдоль берегов ручьев и скоро достиг широкой области, покрытой аккуратными, параллельными рядами папоротникообразных растений, под листьями которых свисали гроздья орехов. Было практически невозможно поверить, что это поле появилось без участия разума. Неужели это просто природный феномен, не известный на моей родной планете? Удивление мое было таково, что способность двигаться, всегда зависевшая от эмоционального состояния, снова стала изменять мне. Я завилял в воздухе, как пьяный. Взяв себя в руки, я с робостью полетел над стройными посадками в сторону довольно большого предмета, располагавшегося на некотором отдалении, рядом с полоской голой земли. Я оцепенел от удивления: этот предмет оказался плугом. Это был довольно странный инструмент, но в нем точно угадывалось лезвие, ржавое и, очевидно, металлическое. У него было две металлических ручки и цепи для тяглового животного. Трудно было поверить, что я нахожусь на расстоянии многих световых лет от Англии. Оглядевшись, я увидел несомненный след от тележки и кусок грязной ветхой материи, висевший на кусте. Однако над головой зияло неземное небо, в котором в полдень были видны звезды.

Я последовал вдоль тропинки среди невысоких зарослей странных кустов, по краям больших, толстых листьев которых свисали похожие на вишню фрукты. И вдруг за изгибом этой тропинки я натолкнулся на… человека. По крайней мере таковым он сначала показался моему изумленному и уставшему от звезд взору. Если бы я уже на этом раннем этапе понимал те силы, что контролировали мое странствие, то не был бы так сильно удивлен странной человекообразностью этого существа. Силы, которые будут описаны мною ниже, действовали так, чтобы я открывал сначала миры, наиболее похожие на мой собственный. А пока читатель может отлично представить мое удивление этой странной встрече.

Я всегда думал, что человек – уникальное создание. Его появление было вызвано невероятно сложным стечением обстоятельств, и мне и в голову не могло прийти, что такие же условия могут возникнуть где-либо еще во вселенной. Однако вот, на самой первой планете, на которую я залетел, передо мной стоял самый настоящий крестьянин. Приблизившись к нему, я увидел, что он не так похож на земного человека, как показалось издали; но все равно он был человеком. Неужели Господь населил всю вселенную такими, как мы? Может, он действительно сделал нас всех по своему образу и подобию? Это было невероятно. То, что я задавался такими вопросами, свидетельствовало об окончательной потери мною внутреннего равновесия.

Поскольку я представлял собой бесплотную точку зрения, то мог наблюдать, оставаясь сам незамеченным. Я летал вокруг него, пока он шел по тропинке. Он передвигался, держась вертикально, на двух ногах, и в целом был, определенно, гуманоидом. У меня не имелось возможности оценить его высоту, но, похоже, он был примерно обычного земного роста, по крайней мере не ниже пигмея и не выше великана. Он был худого телосложения. Его ноги, прикрытые сверху штанами, были почти птичьими. Выше пояса он был обнажен, демонстрируя непропорционально большую грудную клетку, покрытую зеленоватыми волосами. У него было две коротких, но мощных руки и большие плечевые мышцы. Кожа темная и красноватая и обильно покрыта ярко-зеленым пухом. Все его черты были нескладными: его мышцы, сухожилия и суставы очень сильно отличались от наших. Его шея была на удивление длинной и гибкой. Для описания его головы лучше будет сказать, что большая часть черепной коробки, покрытой густыми зелеными волосами, казалось, соскользнула назад и вниз за затылок. Из-под густых бровей смотрели два очень человеческих глаза. Странно выступающие, почти как носик чайника, губы придавали ему такой вид, будто он что-то насвистывает. Между глаз, причем несколько выше них, располагалась пара больших лошадиных ноздрей.

Что ж, естественно, хотя эволюция на этой планете и пошла в целом по тому же пути, что и на породившей мой собственный вид планете, не могло не быть и некоторых отличий.

Незнакомец носил не только ботинки, но и перчатки, вроде бы из грубой кожи. Ботинки его были чрезвычайно короткими. Чуть позже я узнаю, что ступни представителей этой расы, «других людей», как я их назвал, очень походили на ступни страуса или верблюда. Опора ноги состояла из трех больших пальцев, сросшихся вместе. На месте пятки был дополнительный широкий, короткий и толстый палец. Руки лишены ладоней и заканчивались пучком из трех суставчатых и одного большого пальцев.

Цель этой книги – не рассказать о моих собственных приключениях, а дать некоторое представление о тех мирах, которые я посетил. Поэтому я не буду детально описывать, как мне удалось освоиться и закрепиться среди «других». Достаточно будет нескольких слов. Понаблюдав некоторое время за этим крестьянином, я ощутил некую подавленность из-за того, что он и не подозревал о моем присутствии. Я до боли четко понимал, что целью моего паломничества было не только научное исследование, но и необходимость установить что-то вроде мысленного и духовного контакта с другими мирами для взаимного обогащения и объединения. Как мог я этого достичь, не имея возможности общаться? Последовав за моим спутником и проведя много дней в его маленьком круглом доме с крышей, выложенной обмазанными прутьями, я обнаружил возможность входить в его сознание, видеть его глазами, чувствовать всеми его органами чувств, воспринимать его мир так, как это делал он, и следить за многими его мыслями и его эмоциональной жизнью. Несколько позже, имея опыт пассивного «проживания» во многих представителях этой расы, я открыл способ давать о себе знать и даже внутренне беседовать с моим носителем.

Это внутреннее «телепатическое» общение, которым мне предстояло далее пользоваться во всех моих странствиях, было сначала трудным, неэффективным и болезненным. Но со временем я научился переживать ощущения моего носителя четко и аккуратно, при этом сохраняя собственную индивидуальность, мой собственный критический разум, мои желания и страхи. Только когда другой осознавал мое присутствие в нем, он мог специальным волевым усилием сохранять некоторые мысли в тайне от меня.

Нетрудно догадаться, что поначалу эти чужие умы были непонятны мне. Даже их ощущения существенно отличались от привычных. Их мысли и все их эмоции и чувства были мне чужды. Традиционные основания этих умов, их наиболее распространенные взгляды исходили из странной истории и выражались на языках, которые хитро вводили земной ум в заблуждение.

Я провел на «Другой Земле» много «других лет», скитаясь от разума к разуму, из страны в страну, но не смог достичь ясного понимания психологии «других» и значения их истории, пока не встретил одного из их философов, стареющего, но все еще активного человека, чьи эксцентричные и идущие вразрез с общими взгляды не позволили ему заслужить признание. Большинство из моих прежних носителей, когда узнавали о моем присутствии в них, считали меня либо злым духом, либо божественным посланником. А менее религиозные приходили к выводу, что я лишь болезнь, симптом их собственного психического расстройства, и незамедлительно спешили к местному клерку ментального оздоровления. Проведя, согласно местному календарю, около года в горьком одиночестве среди умов, отказывавшихся воспринимать меня как человеческое существо, мне посчастливилось попасть в поле зрения философа. К старику обратился за помощью один из моих носителей, страдавший от «голосов» и «видений из другого мира». Бвалту – таково было имя этого философа, где «л» произносилось примерно как на валлийском, – «излечил» его, просто пригласив меня к себе в голову, где он, по его словам, с радостью меня примет. Я с восторгом воспользовался наконец гостеприимством существа, которое признало во мне человеческую личность.

2. Занятой мир.

Столько всего должно быть рассказано об этом мире и его населении, что я не могу уделить много времени наиболее общим чертам этой планеты и этой расы. Цивилизация здесь достигла уровня, очень близкого к нашему. Меня то и дело подстерегали сюрпризы похожести и различия. Путешествуя по планете, я выяснил, что большая часть подходящей земли была занята полями, и что во многих странах уже довольно хорошо развита индустрия. В прериях паслись и бегали большие стада существ, похожих на наших млекопитающих. Млекопитающие побольше, или квазимлекопитающие, специально выращивались, и их пасли на лучших пастбищах – для еды и кожи. Я говорю «квазимлекопитающие», потому что, хотя эти животные и были живородящими, они не сосали молоко. Пережеванная масса, химически обработанная в материнском желудке, выплевывалась в рот детеныша в виде струи полупереваренной жидкости. Человеческие матери тоже иногда подобным образом кормят своих детей.

Самым важным средством передвижения на Другой Земле был паровоз, но поезда в этом мире были такими громоздкими, что походили на целую подвижную улицу из многих домов. Это, по-видимому, было обусловлено великой потребностью в частых, но длительных переездах через протяженные пустыни. Мне довелось путешествовать и на пароходах по менее крупным, чем на моей Земле, океанам, но в целом морской транспорт был второстепенным. Винтовые пропеллеры были здесь неизвестны, и вместо них использовались лопастные колеса. В дорожном и пустынном транспорте использовались двигатели внутреннего сгорания. Воздушный транспорт, вследствие сильно разреженной атмосферы, не был развит, но в почтовых и военных целях на большие дистанции использовалась реактивная тяга. Она в любой момент могла найти применение в аэронавтике.

Мой первый визит в столицу одной из великих империй Другой Земли был потрясающим переживанием. Все было таким странным и одновременно таким знакомым. Здесь были улицы и многооконные магазины и офисы. В этом старом городе улицы были узкими, и уличное движение – таким плотным, что пешеходам приходилось ходить по специальным подвесным тротуарам, натянутым на уровне второго этажа вдоль и поперек улиц.

Толпы, текущие по этим тротуарам, были не менее пестрыми, чем наши. Мужчины носили матерчатые туники и брюки, удивительно похожие на европейские, если не считать того, что складка располагалась сбоку ноги. Женщины, без грудей и с такими же высокими ноздрями, как и у мужчин, внешне отличались еще более вытянутыми в трубочку губами, что обеспечивало выполнение их природной функции – кормить младенцев. Вместо юбок они носили зеленые и блестящие трико и маленькие странного вида панталоны. Мне это с непривычки казалось безмерно вульгарным. Летом представители обоих полов часто появлялись на улицах обнаженными до пояса; но они всегда носили перчатки.

И здесь было множество людей, которые, несмотря на свои странности, были не в меньшей степени людьми, чем лондонцы. Они занимались своими делами в полной уверенности в себе, не ведая о том, что наблюдатель из иного мира находит их всех гротескными, с их отсутствующим лбом, большими приподнятыми дрожащими ноздрями, пугающе человеческими глазами и словно капризно надутыми вытянутыми губами. Вот они, живые и занятые, делающие покупки, разглядывающие, разговаривающие. Матери ведут за руку своих детей. Белобородые старики склоняются над своими клюками. Молодые мужчины поглядывают на молодых женщин. Состоятельных можно легко отличить от менее удачливых по более новым и богатым одеждам, по их уверенной и иногда высокомерной осанке.

Как мне описать на нескольких страницах всё своеобразие целого кипящего жизнью мира, так непохожего на мой собственный и при этом так родственного ему? Здесь, как и на моей родной планете, каждый час на свет появлялись младенцы. Здесь, как и там, они кричали, требуя еды, а затем и общения. Они узнавали, что такое боль, страх, одиночество, любовь. Они вырастали, сформированные грубым или добрым воздействием их сверстников, и становились либо хорошо воспитанными, щедрыми, яркими, либо умственно извращенными, несчастными, невольно мстительными. Все они жаждали благословения общества; и очень немногие, даже меньше, пожалуй, чем в моем мире, находили больше, чем лишь еле уловимый его запах. Они жили как волки и выли как волки. Истощенные – как физически, так и духовно, – они ссорились из-за пустяков и разрывали друг друга на части, сходя с ума от голода – как физического, так и духовного. Изредка кто-нибудь из них останавливался и спрашивал: зачем все это? – и тогда следовала словесная битва, из которой не выходило ясного ответа. Старыми и немощными они становились почти неожиданно. Потом обращались в прах: их жизнь тоже была всего лишь неуловимым мгновением в космическом масштабе времени.

Эта планета, будучи во многом похожей на Землю, породила расу, во многом напоминающую людей, хотя и, так сказать, несколько иного рода. Эти континенты были столь же населены, как и наши, и эта раса была столь же разнообразна, как и homo sapiens. Все основные этапы нашей истории имели свои эквиваленты и в истории «других». Как и у нас, у них были периоды застоя и процветания, фазы развития и деградации, культуры, озабоченности материальными ценностями, и другие – интеллектуальные, эстетические, духовные. Здесь были «восточные» и «западные» расы. Здесь были империи, республики, диктатуры. Однако все было не так, как на Земле. Многие отличия, конечно, оказывались поверхностными; но имелись также и глубинные, глубоко скрытые отличия, которые я не скоро понял и о которых пока не буду говорить.

Я должен начать с разговора о биологических основах устройства «других». Их животная природа была во многом похожа на нашу. Они имели реакции злости, страха, ненависти, нежности, любопытства и так далее во многом так же, как мы. Их органы чувств тоже действовали подобно нашим, разве что их зрение, в отличие от нашего, было менее чувствительно к цвету, но более восприимчиво к форме. Кричащие цвета Другой Земли казались мне через их глаза очень смягченными. Со слухом у них тоже имелись проблемы. Хотя их органы слуха были так же чувствительны к слабым звукам, как и наши, они их плохо различали. Музыка в нашем понимании здесь не была развита.

Компенсируя эти недостатки, у них оказались удивительно развиты обоняние и восприятие вкуса. Эти существа ощущали вкус не только ртом, но и своими влажными черными руками и даже ногами. Благодаря этому они имели необыкновенно богатое ощущение своей планеты. Вкусы металлов и древесины, соленых и сладких почв, великого разнообразия минералов, неисчислимые робкие или яркие вкусы растений, смятых при беге босыми ногами, образовывали целый мир, неизвестный земным жителям.

Гениталии у них тоже были снабжены вкусовыми рецепторами. Существовало несколько различных мужских и женских наборов химических характеристик, каждый из которых был сильно притягателен для противоположного пола. Они слегка ощущались через прикосновения рук или ног к любой части тела и очень ярко – при совокуплении.

Это непривычное богатство вкусового восприятия сильно мешало мне полностью проникнуть в мысли «других». Вкус играл в их воображении и представлении такую же важную роль, как зрение – у нас. Многие понятия, которые на Земле были получены благодаря зрению и даже в самых абстрактных формах носили следы визуального происхождения, «другие» заменяли вкусовыми. Например, наше слово «блестящий» в приложении к людям или идеям они перевели бы словом, чье вкусовое значение было бы «вкусный». Вместо «ясный» они бы использовали понятие, которое в первобытные времена применялось к легко узнаваемому вкусовому ощущению. Получить «религиозное озарение» означало «вкусить луга небесные». Многие из наших невизуальных понятий тоже передавались с помощью вкуса. «Сложность» была «многовкусностью», словом, которое передавало смешение вкусов вокруг водопоя, посещаемого многими животными. «Несовместимость» происходила из слова, означавшего отвращение, которое определенные типы людей испытывали друг к другу в связи с их запахом.

Расовые различия, которые в нашем мире в основном выражаются во внешности, для «других» выражались почти целиком во вкусе и запахе. И поскольку расы «других» были не так четко локализованы, как у нас, вражда между расами, чьи запахи были противны друг другу, играла большую роль в истории. Каждая раса была убеждена, что именно ее запах, характерный для самых лучших умственных качеств, есть абсолютно достоверный признак духовного достоинства. В прежние века эти вкусовые и ароматические различия, бесспорно, были действительными признаками расовых различий; но с тех пор в наиболее развитых странах произошли великие перемены. Не только расы перестали быть столь разрозненными, но и индустриальная цивилизация произвела некоторые генетические перемены, которые сделали старые расовые различия бессмысленными. Однако древние запахи, хотя уже и не имели былого расового значения, и даже в одной семье могли быть противоречивые запахи, по-прежнему оказывали традиционное эмоциональное воздействие. У каждой страны был свой особый запах, считавшийся истинным гербом ее расы, и все остальные запахи презирались, если вообще не преследовались.

В той стране, которую мне довелось изучить лучше всего, ортодоксальным расовым вкусом была некая особая соленость, непонятная земному человеку. Мои носители считали себя самой солью земли. Но на самом деле тот крестьянин, в которого я сначала вселился, был из всех прочих единственным от природы соленым человеком. Большинство граждан в той стране добивались правильного запаха искусственными средствами. Те, что были хотя бы приблизительно солеными, хотя и не идеально, постоянно высмеивали обман своих кислых, сладких или горьких соседей. К несчастью, хотя вкус конечностей можно было достаточно достоверно подделать, так и не удалось найти способ изменять вкус гениталий. Как следствие, многие молодожены нередко делали для себя самые потрясающие открытия друг о друге в первую же брачную ночь. Но поскольку в большинстве союзов ни одна из сторон не имела ортодоксального вкуса, они старательно делали вид, что у них все в порядке. Однако нередко между ними имело место тошнотворное отвращение двух несовместимых вкусовых типов. Все население было отравлено неврозами на почве этих тайных брачных трагедий. Кстати, если одна из сторон брака оказывалась более или менее ортодоксального вкуса, она возмущенно осуждала самозванца (или самозванку). И тогда суды, пресса и общество объединялись в яростном возмущении.

Некоторые «расовые» запахи были слишком навязчивыми, чтобы их можно было замаскировать. Особенно один, что-то вроде горько-сладкого, – он обрекал своего владельца на нелепые преследования во всех странах, кроме самых либеральных. Когда-то давно эта горько-сладкая раса получила репутацию хитрой и корыстной, и с тех пор испытывала гонения от ее менее разумных соседей. Но при обыденности всяческих ферментов в питании этот горько-сладкий вкус мог возникнуть в любой семье. Горе тогда этому несчастному младенцу и всем его родственникам! Преследование было неизбежно; если только семья не окажется достаточно состоятельной, чтобы купить у государства «почетное осоление» (или в соседней стране – «почетное услащение»), снимавшее пятно позора.

В более просвещенных странах все расовые предрассудки уже подвергались сомнению. Среди интеллигенции было движение за то, чтобы вменить детям в обязанность терпеть любой вид человеческого запаха и запретить дезодоранты и дегустатанты и даже ботинки и перчатки, к которым обязывали цивилизованные правила поведения.

К несчастью, это движение терпимости было затруднено одним из последствий индустриализма. В густонаселенных и нездоровых промышленных центрах появился новый запахо-вкусовой вид, очевидно как результат биологической мутации. Через пару поколений этот кислый, вяжущий и нескрываемый запах доминировал во всех рабочих кварталах, пользовавшихся самой дурной репутацией. Для утонченных вкусов состоятельных граждан этот запах был чрезвычайно тошнотворным и пугающим. На самом деле, он стал для них неосознанным символом их тайной вины, страха, ненависти, которую угнетатели чувствовали к угнетенным.

В этом мире, как и в нашем, почти все основные средства производства: почти все земли, шахты, заводы, железные дороги, корабли – находились в частном владении и приносили доход небольшому меньшинству населения. Эти привилегированные представители могли заставлять массы работать на них под страхом голодания. И уже приближался трагический фарс, свойственный таким системам. Владельцы направляли энергию работников все больше на производство средств производства, чем на удовлетворение нужд индивидуальной жизни. Потому что машиностроение могло принести доход владельцам; а хлеб – нет. С усилением конкуренции машин с машинами падали доходы, а с ними и заработные платы, а с ними и эффективный спрос на товары. Непокупаемые товары уничтожались, а желудки оставались пусты и спины голы. Безработица, беспорядки и жестокие репрессии набирали силу, в то время как рушилась экономическая система. Знакомая история!

С ухудшением ситуации, когда благотворительные движения и государственная поддержка больше не справлялись с растущей массовой безработицей и нуждой, новая раса-изгой становилась все более и более психологически на руку испуганному, но все еще сильному классу богатых. Получила распространение теория, что эти жалкие создания были результатом секретных систематических расовых загрязнений подонками-иммигрантами, и что они не заслуживали того, чтобы с ними считались. Поэтому им дозволялись только самые грязные формы работы в самых тяжелых условиях. Когда безработица стала серьезной социальной проблемой, практически вся эта раса оказалась безработной и бедствовала. Конечно, легко было убедить всех, что безработица вызвана далеко не упадком капитализма, а ущербностью породы изгоев.

Во время моего визита рабочий класс был весь пронизан породой изгоев, и среди богатых и уважаемых классов во всю шло движение за то, чтобы установить институт рабства по отношению к изгоям и полуизгоям, чтобы их можно было открыто использовать как скот, которым они и так уже являются. Опасаясь продолжения загрязнения расы, некоторые политики настаивали на полном геноциде этой породы или по меньшей мере их всеобщей стерилизации. Другие заявляли, что, поскольку общество нуждается в дешевой рабочей силе, было бы рациональнее просто сдерживать их численность путем усиленной эксплуатации, в результате которой они бы рано умирали, в условиях, в которых никто из «чистой расы» не согласился бы работать. Это точно следует применять во времена процветания; но во времена упадка излишкам населения надо позволять умереть с голода, или его можно использовать в физиологических лабораториях.

Те, кто первыми осмелились предложить такую политику, подверглись всеобщему порицанию. Однако фактически их политика была принята; не гласно, конечно, а по всеобщему молчаливому согласию, а также по причине отсутствия другого более конструктивного плана.

Попав в первый раз в беднейшие районы города, я был удивлен тем, что, хотя там и были обширные кварталы трущоб, куда более грязных, чем где-либо в Англии, среди них все же было много чистых и аккуратных построек, достойных Вены. Они были окружены садами, усыпанными жалкими палатками и лачугами. Трава была вытоптана, кусты поломаны, цветы вырваны. Повсюду бездельничали мужчины, женщины и дети, все в грязном тряпье.

Я узнал, что эти благородные здания были построены до мирового экономического кризиса (знакомая фраза!) миллионером, который сделал себе состояние на торговле наркотиком, похожим на опиум. Он презентовал здания Городскому Совету, благодаря чему почил уже в звании пэра. Самые достойные и наименее вонючие бедняки получили хорошие квартиры; но власти позаботились о том, чтобы плата за жилье была такой, чтобы не допустить к нему породу изгоев. Потом наступил кризис. Жильцы один за другим переставали платить и оказывались на улице. В течение года здания оказались почти пусты.

Потом произошла последовательность событий, весьма характерная, как мне стало потом известно, для этого странного мира. Всеми уважаемое общественное мнение, хотя и жестокое по отношению к безработным, было горячо сострадательным по отношению к больным. Заболев, человек приобретал в глазах других некую святость и мог требовать чего угодно от здоровых. Так что, стоило одному из несчастных жителей лагеря оказаться серьезно больным, для лечения его использовались все ресурсы медицинской науки. Отчаявшиеся бедняки быстро поняли, что к чему, и делали все, что было в их силах, чтобы заболеть. И им это так хорошо удавалось, что скоро все больницы были переполнены. Поэтому пустующие здания были быстро переоборудованы для приема все растущего потока пациентов.

Видя эти и другие события, я вспоминал собственную расу. Но, хотя «другие» и были во многом похожи на нас, я все больше подозревал, что был все-таки еще один фактор, пока скрытый от меня, обрекавший их на крушение, которого людям моего вида не следовало опасаться. Психологические механизмы, которые в нашем случае сдерживались здравым смыслом или моралью, здесь были вопиюще свободны. Однако нельзя было сказать, что «другие люди» менее разумны или менее моральны, чем люди моего вида. В абстрактном мышлении и практической изобретательности они были по меньшей мере равны нам. Многие из их последних достижений в физике и астрономии заметно опережали нашу науку. Однако я заметил, что их психология еще более хаотична, чем наша, и что общественная мысль странным образом извращена.

В радио и телевидении, например, «другие» технически ушли гораздо дальше нас, но то, как они применяли свои потрясающие изобретения, было подобно катастрофе. В цивилизованных странах все, кроме изгоев, носили карманный приемник. Это может показаться странным, ведь у них не было музыки; но, поскольку у них не было и газет, радио оказалось единственным способом, которым человек на улице мог узнать спортивные или лотерейные результаты, что составляло основу его умственной диеты. Более того, место музыки здесь занимали вкусовые и ароматические темы, которые преобразовывались в паттерны эфирных колебаний, транслируемые всеми крупными национальными станциями, и интерпретировались в начальную форму в карманных приемниках и вкусовых рецепторах населения. Эти приборы сложным образом стимулировали вкусовые и обонятельные органы руки. И такова была притягательность этого развлечения, что все мужчины и женщины почти всегда держали руку в кармане. Была даже специальная станция, передающая волны для успокоения младенцев.

На рынке появились сексуальные приемники, для которых транслировались программы во многих странах; но не во всех. Это удивительное изобретение представляло собой комбинацию радиотактильных вкусовых, ароматических и звуковых ощущений. Оно работало не через органы чувств, а непосредственно стимулируя соответствующие центры мозга. Реципиент носил специально сконструированную кепку, которая транслировала ему объятия какой-нибудь приятной и благорасположенной женщины, испытываемые на самом деле мужчиной-«вещателем» в удаленной студии или считываемые с электромагнитной записи на стальной пленке. Поднялись споры по поводу нравственности сексуального радиовещания. В некоторых странах разрешались только программы для мужчин и запрещались для женщин, чтобы сохранить невинность более чистого пола. В других местах духовенству удалось запретить все подобное на основе того, что радиосекс, даже только для мужчин, может стать дьявольской заменой такого желанного и ревностно охраняемого религиозного акта, как непорочный союз, о котором я расскажу чуть позже. Сами же священники отлично знали, что их власть сильно зависит от их способности внушать этот яркий экстаз своим прихожанам путем ритуала и других психологических приемов.

Военные тоже были в резкой оппозиции этому новшеству: в дешевом и эффективном производстве иллюзорных сексуальных объятий они видели угрозу более страшную, чем даже в контрацепции. От этого может сильно упасть обеспечение пушечным мясом.

Поскольку во всех наиболее респектабельных странах радиовещание находилось под контролем отставных военных или духовенства, это новшество было введено сначала только в самых коммерческих и пользующихся дурной репутацией государствах. Их радиостанции транслировали объятия популярных «радиозвезд любви» и даже сгорающих от страсти аристократок вместе с рекламой патентованных лекарств, вкусонепроницаемых перчаток, результатами лотерей, вкусовых добавок и дегустатантов.

Скоро принцип радиостимуляции мозга развился еще дальше. Программы всех самых ароматных или пикантных переживаний транслировались во всех странах и ловились самыми простыми приемниками, доступными всем, кроме изгоев. Так, даже любой трудяга с завода мог испытать удовольствия банкета без каких-либо затрат и последующего переедания, удовольствие профессионального исполнения танцев без необходимости учиться этому искусству, волнение поездки на мотоцикле, не подвергаясь опасности. Сидя в оледенелом доме на севере, можно понежиться на тропических пляжах, а будучи в тропиках – насладиться зимними видами спорта.

Правительства вскоре открыли, что это новое изобретение дает им дешевый и эффективный способ власти над их гражданами. Можно закрыть глаза на грязь и мусор, если создать бесперебойный источник иллюзорной роскоши. Реформы, идущие вразрез с интересами властей, могут быть отложены как вредные для национальной системы радиовещания. Стачки и восстания можно было бы подавлять, всего лишь пригрозив закрыть транслирующие студии или заполнив эфир в критический момент какой-нибудь сладкой новинкой.

Тот факт, что политическое левое крыло сопротивлялось дальнейшему развитию радиоразвлечений, еще больше убедил правительства и имущие классы в том, чтобы одобрять их. Коммунисты – ибо диалектика истории этой удивительно похожей на Землю планеты произвела партию, заслуживающую это название, – резко осуждали всю эту схему. По их мнению, это был чистейшей воды капиталистический наркотик, призванный предотвратить неизбежную в ином случае диктатуру пролетариата.

Усиление коммунистической оппозиции вынудило правительства достичь договоренности с их естественными врагами – духовенством и военными. Было договорено, что в будущем религиозные службы будут занимать заметную часть эфирного времени и что десятая часть всех лицензионных пошлин будет передана церквям. Однако предложение транслировать непорочные единения вызвало горячие возражения духовенства. В качестве дополнительной уступки было решено, что все женатые члены персонала Управления Трансляций должны под страхом увольнения доказать, что ни разу не изменили своим супругам. Было также достигнуто соглашение избавиться от всех сотрудников, которые подозревались в симпатии к таким антинравственным идеалам, как пацифизм и свобода самовыражения. Военных, помимо этого, ублажили введением государственного поощрения материнства, налогом на бездетность и регулярными трансляциями военной пропаганды.

В последние годы моего пребывания на Другой Земле была изобретена система, благодаря которой человек мог всю жизнь отдыхать в постели, непрерывно получая радиопрограммы. О его питании и прочих телесных функциях заботились врачи и сиделки, работающие на Управление Трансляций. Чтобы не атрофировались мышцы, ему периодически делали массаж. Подобный образ жизни поначалу был дорогой роскошью, но его создатели надеялись вскоре сделать его доступной всем. Ожидалось даже, что со временем надобность в медицинском и обслуживающем персонале вообще отпадет. Будет создана глобальная система автоматического производства пищи и распределения жидкой питательной массы посредством трубок во рты блаженствующих, а также усложненная канализационная система. Нажатия одной кнопки будет достаточно для активации электрического массажа. Медицинское наблюдение будет заменено автоматической системой эндокринной компенсации. Она будет автоматически регулировать состояние крови пациента, восполняя в ней необходимые для правильного физиологического баланса вещества.

Для самих радиотрансляций человеческий элемент тоже станет не нужен: все возможные переживания будут уже записаны от самых изысканных живых экземпляров. Их будут непрерывно транслировать по множеству различных каналов.

Возможно, еще останется потребность в небольшом количестве технического и организационного персонала, чтобы наблюдать за системой; но при правильном распределении работы она будет занимать не больше нескольких часов в неделю для каждого сотрудника Всемирного Управления Трансляций.

Для появления новых поколений детей будут производить эктогенетическим путем. Всемирное Управление должно будет указать психологические и физиологические параметры идеального «поколения слушателей». Произведенные в соответствии с этими указаниями дети будут обучаться специальными радиопрограммами, которые подготовят их ко взрослой жизни слушателя. Они не будут покидать свои ложа, разве только для постепенного перехода в полноразмерные ложа для взрослых представителей. На исходе жизни, если, конечно, медицина не научится обманывать старость и смерть, индивидуум сможет обеспечить себе безболезненный конец, нажав соответствующую кнопку.

По поводу этого грандиозного проекта во всех цивилизованных странах разгорелся оживленный энтузиазм, однако определенные реакционные силы были категорически против. Старомодные религиозные люди и воинственные националисты в один голос заявляли, что человек должен оставаться активным, что движение – наша величайшая гордость. Религиозные настаивали на том, что только путем внутренней дисциплины, подавления плоти и постоянными молитвами можно подготовить душу к вечной жизни. Националисты каждой страны заявляли, что именно их народ обладает священным правом повелевать низшими видами и что, в любом случае, только боевая слава может обеспечить духу доступ в Валгаллу.

Многие из великих экономистов, хотя они сначала и одобряли радиосчастье в умеренных количествах как успокоительное для недовольных пролетариев, теперь восстали против него. Они жаждали власти, а для власти им необходимы были рабы, которыми они могли бы повелевать на своих великих индустриальных предприятиях. И потому они придумали инструмент, который был одновременно и успокаивающим, и стимулирующим. Всеми методами пропаганды они старались взрастить чувства национализма и расовой вражды. Фактически, они создали «другой фашизм», вместе с типичными для него ложью, мистическим культом расы и государства, презрением к разуму, воспеванием грубой силы, взывая при этом к самым низким и самым благородным мотивам введенной в заблуждение молодежи.

В оппозиции всей этой критике радиосчастья, равно как и самому радиосчастью, в каждой стране была небольшая и отчаянная группа, которая считала, что истинное предназначение человеческой деятельности – создание всемирного общества просвещенных и интеллектуально креативных индивидуумов, объединенных взаимным пониманием, уважением и общей задачей осуществления потенциала человеческого духа на земле. Большая часть их доктрины представляла собой извлечения из учений древних религиозных проповедников, но несколько измененные под воздействием современной науки. Однако эти группы были неправильно поняты учеными, прокляты духовенством, осмеяны военными и игнорировались защитниками радиосчастья.

Теперь экономический беспорядок уже вел великие коммерческие империи Другой Земли ко все более и более отчаянной рыночной конкуренции. Эти экономические состязания накладывались на древние племенные чувства страха, ненависти и гордости, что привело к бесконечной серии войн, каждая из которых грозила всеобщим Армагеддоном.

В этой ситуации радиоэнтузиасты заявили, что если бы их политика была принята, то войны навсегда прекратились бы, и что, с другой стороны, если начнется мировая война, их политика будет отложена на неопределенное время. Они организовали всеобщее антивоенное движение; и такова была страсть к радиосчастью, что жажда мира захватила все страны. Всемирное Управление Трансляций было наконец создано – чтобы распространять радиоучение, стереть различия между империями и в конце концов получить власть над всем миром.

В то же время настоящие «религиозные» и настоящие милитаристы, справедливо возмущенные подлостью мотивов, стоявших за новым интернационализмом, но по-своему заблуждавшиеся, решили спасти «других людей» вопреки их собственной воле путем стравливания народов в войны. Все силы пропаганды и финансовой коррупции были брошены на разжигание национализма. Несмотря даже на это, жажда радиосчастья была уже настолько всеобщей и страстной, что сторонники войны никогда не добились бы успеха, если бы не богатство главных производителей оружия и их опыт в разжигании вражды.

Удалось успешно поссорить друг с другом одну из старейших коммерческих империй и некое государство, которое только что переняло механическую цивилизацию, но уже было Великой Силой, причем Силой, которой отчаянно не хватало рынков. Радио, которое ранее было главной силой, боровшейся за космополитизм, неожиданно стало в каждой стране главным стимулом к национализму. День и ночь каждый цивилизованный народ убеждался в том, что враги, чьи запахи, конечно же, были субчеловеческими и грязными, состояли в заговоре против него, планируя его уничтожение. Угрозы оружием, шпионские истории, сообщения о варварском и садистском поведении соседних народов создали такую подозрительность и ненависть в каждой стране, что война стала неизбежна. Возник спор о контроле над одной приграничной провинцией. В эти критические дни мы с Бвалту оказались в одном большом провинциальном городе. Никогда не забуду, как простой народ был охвачен почти маниакальной ненавистью. Всякая мысль о человеческом братстве и даже самосохранении сметалась дикой жаждой крови. Запаниковавшие правительства начали запускать дальнобойные ракеты в своих опасных соседей. За какие-то недели несколько столиц Другой Земли были уничтожены атаками с воздуха. Каждый народ теперь стал напрягать все силы, чтобы причинить врагам больше вреда, чем получил сам.

Нет нужды описывать в деталях все ужасы той войны: уничтожение одного города за другим, паникующие, голодные жители, ищущие убежища на открытой местности, грабеж и убийства, голод и эпидемии, крушение общественных структур, безжалостные военные диктатуры, плавные или катастрофически резкие упадки культур, – а также благородство и нежность в личных отношениях.

Вместо этого я постараюсь описать завершение этого кошмара, обуявшего «других». Мой собственный человеческий вид, оказавшись в подобном положении, конечно же, не позволил бы себе так поддаться ненависти. Без сомнения, мы сами стоим на пороге не менее разрушительной войны; но, какая бы агония нас ни ожидала, мы, конечно же, восстановимся. Как бы глупы мы ни были, нам всегда удавалось избежать падения в пропасть полного безумия. В последний момент здравый рассудок все-таки одерживает верх. Но не у «других».

3. Перспективы расы.

Чем дольше я пребывал на Другой Земле, тем сильнее подозревал, что должно было быть какое-то важное определяющее различие между этой человеческой расой и моей собственной. В некотором смысле, различие, очевидно, было в балансе природных особенностей. Homo sapiens был в целом лучше общественно интегрирован, более одарен здравым рассудком, менее склонным впадать в крайности вследствие умственного упадка.

Пожалуй, самым поразительным примером экстравагантности «других» была роль, которую играла религия в их наиболее продвинутых сообществах. Религия здесь обладала гораздо большей властью, чем на моей планете, а религиозные учения древних пророков были способны разжечь даже мое инопланетное и спокойное сердце. Однако религия, как это было видно в окружавшем меня современном обществе, была далеко не нравоучительной.

Начну с того, что на развитие религии на Другой Земле очень сильно повлияло вкусовое восприятие ее жителей. Племенные боги, конечно же, были одарены вкусовыми характеристиками, наиболее волнительными для членов конкретного племени. Позже, когда возник монотеизм, описания всемогущества Бога, его мудрости, его справедливости, его милосердия всегда сопровождались описаниями его вкуса. В мистической литературе Бог часто сравнивался с древним и выдержанным вином; а из некоторых описаний религиозного опыта было ясно, что этот вкусовой экстаз был во многом похож на то благоговение, которое испытывают гурманы, наслаждаясь каким-нибудь редким вином.

К несчастью, из-за слишком большого разнообразия вкусовых расовых типов, общее согласие по поводу вкуса Бога очень редко достигалось. В результате часто разгорались религиозные войны, чтобы решить, был ли Господь преимущественно сладким или соленым, или же в нем преобладал один из множества оттенков вкуса, которые люди моей расы не могут даже воспринять. Некоторые учители настаивали на том, что почувствовать его могут только ноги, другие же говорили, что только руки или рот, третьи – что познать его можно только путем тонкого комплекса вкусовых ощущений, известного как непорочный союз, который представлял собой чувственный – и, в основном, сексуальный – экстаз, вызываемый ожиданием установления связи с богом.

Другие учители заявляли, что хотя Господь и был, действительно, вкусным, это было не в телесном смысле, что сущность его сохраняется в чистом духе, и что ему принадлежит вкус, более тонкий и приятный, чем вкус возлюбленной, потому что он объединяет в себе все самые лучшие духовные ароматы людей и бесконечно больше.

Некоторые дошли до того, что заявили, будто о вкусе Бога надо думать вовсе не как о вкусе личности, а как о самом существовании подобного вкуса. Бвалту частенько говаривал: «Господь есть либо вселенная, либо вкус творения, пропитывающий все на свете».

Где-то десятью или пятнадцатью веками раньше религия, насколько я понял, была более духовно возвышенной: на планете не было ни церквей, ни духовенства, но религиозные идеи доминировали в жизни каждого человека до степени, казавшейся мне невероятной. Потом возникли церкви и духовенство, чтобы сыграть важную роль в сохранении того, что теперь, очевидно, было падающим религиозным сознанием. Еще позже, за несколько веков до Промышленной Революции, институт религии получил такую власть над самыми цивилизованными народами, что три четверти их общего дохода тратились на содержание религиозных учреждений. Рабочие, которые за гроши трудились на собственников, отдавали большую часть своих жалких заработков священникам и жили в еще большей нищете, чем жили бы без этого.

Наука и промышленность вызвали одну из тех резких и внезапных революций мысли, столь свойственных «другим». Почти все церкви были разрушены или преобразованы в заводы или индустриальные музеи. В моду вошел атеизм, который впоследствии преследовался. Все лучшие умы стали агностиками. Однако еще позже, видимо испугавшись последствий материалистической культуры, гораздо более циничной и вопиющей, чем наша, самые индустриализированные народы начали снова обращаться к религии. Для естественных наук предусматривалось духовное основание. Старые церкви были заново освящены, и построено так много новых религиозных зданий, что скоро их стало столько же, сколько кинотеатров – у нас. И действительно, новые церкви постепенно впитали в себя кино и стали устраивать непрерывные показы картин, в которых были мастерски смешаны страстные оргии и духовная пропаганда.

Во время моего визита церкви уже восстановили всю свою былую власть. Радио, действительно, когда-то пыталось с ними соперничать, но они быстро поглотили и его. Они по-прежнему отказывались транслировать по радио непорочный союз, поддерживая свой престиж расхожим мнением, что непорочный союз слишком духовен, чтобы его можно было транслировать в эфире. Однако самые продвинутые священнослужители соглашались, что если когда-нибудь и будет установлена всемирная система «радиосчастья», то эту трудность можно будет преодолеть. А коммунизм в это время утверждал свои антирелигиозные взгляды; однако в двух великих коммунистических странах официально установленная «антирелигия» сама становилась религией во всем, кроме названия. У нее были свои учреждения, свои служащие, свои ритуалы, своя мораль, своя система отпущения грехов, свои метафизические доктрины, которые, хотя и были в основе своей материалистическими, оказывались не в меньшей степени предрассудками. А запах божественности был заменен запахом пролетариата.

Религия тогда была настоящей силой в жизни всех этих народов. Но было в их вере что-то странное. В каком-то смысле она была искренней, даже благотворной: ведь во всех маленьких личных искушениях и самых очевидных и стереотипных моральных выборах «другие люди» были гораздо более последовательными, чем мы. Но я обнаружил, что типичный современный «другой» был добросовестным только в светских ситуациях, а истинной моральной чувствительности ему странно не хватало. Так, хотя практическая щедрость и внешняя дружба встречались чаще, чем у нас, совершались самые дьявольские моральные преследования, причем абсолютно осознанно. Наиболее сентиментальные должны были всегда быть начеку. Глубокие взаимные чувства были случайны и редки. В этом страстно социальном мире души грызло одиночество. Люди регулярно «собирались вместе», но на самом деле у них это никогда не получалось. Каждый боялся остаться наедине с самим собой; однако в компании, вопреки всеобщему изображению дружбы, эти странные существа оставались далеки друг от друга, как звезды. Потому что каждый искал в глазах соседа отражение самого себя и не был способен заметить что-либо другое. А если все же замечал, то приходил в ярость и испуг.

Вот еще один поразительный факт, касающийся религиозной жизни «других» во времена моего визита. Хотя все были верующими, и богохульство внушало ужас, обыденное отношение к божественности характеризовалось богохульным коммерческим подходом. Люди считали, что божественный запах можно купить навеки за деньги или через ритуал. Более того, Бог, которому они молились на прекрасном и сердечном древнем языке, считался теперь либо справедливым, но ревностным работодателем, либо снисходительным родителем, или же идеализированной физической энергией. Венцом вульгарности было убеждение, что никогда ранее религия не была столь широко распространена и столь просвещена. Почти все считали, что только сейчас люди начали понимать в мудрых учениях древних пророков именно то, что сами пророки имели в виду. Современные писатели и радиоведущие заявляли, что они переинтерпретировали священные писания так, чтобы те соответствовали просвещенным религиозным нуждам века, провозглашенного Веком Научной Религии.

За всем этим самодовольством, характерным для цивилизации «других» перед началом войны, я стал часто замечать смутное беспокойство и тревогу. Конечно, по большей части люди занимались своими делами с такими же сосредоточенностью и самодовольством, как и на моей родной планете. Они были слишком заняты, зарабатывая себе на жизнь, женясь, создавая семьи, пытаясь получить лучшее друг от друга, чтобы тратить время на размышления о смысле жизни. При этом они часто имели вид человека, который забыл что-то очень важное и копается в памяти, пытаясь вспомнить, или стареющего проповедника, который использует в своей речи старинные красочные выражения, не имея представления об их точном значении. Я все больше подозревал, что эта раса, несмотря на все ее достижения, держалась на великих идеях прошлого, придерживалась концепций, которые она давно уже не могла понять, отдавала устную дань уважения идеалам, к которым больше не могла искренне стремиться, и пыталась существовать в системе понятий, многие из которых могли успешно применяться только в умах чуть лучшего свойства. Эти понятия, казалось мне, должны были быть созданы расой, одаренной не только более великим интеллектом, но и значительно большей и более всеобщей способностью жить в обществе, чем это было возможно сейчас на Другой Земле. Они, казалось, были основаны на убеждении, что все люди – добрые, разумные и внутренне дисциплинированные.

Я часто расспрашивал об этом Бвалту, но он всегда уходил от ответа. Напомню, что я имел доступ ко всем его мыслям, пока он целенаправленно не пытался их скрыть; он мог в любой момент, сделав особое усилие, думать приватно. Я давно подозревал, что он что-то скрывает от меня, но вот он наконец рассказал мне эти странные и трагические факты.

Это было спустя несколько дней после бомбардировки столицы его страны. Через глаза и очки противогаза Бвалту я видел последствия той бомбардировки. Мы не попали в сам этот кошмар, но попытались вернуться в город, чтобы принять участие в спасательных работах. Но мало чем могли помочь. Жар, излучаемый пылающим центром города, был так силен, что мы не могли подойти ближе первых пригородов. Но даже там улицы были почти непроходимы, завалены павшими зданиями. Повсеместно среди каменных обломков виднелись человеческие тела, изувеченные и обугленные. Большая часть населения была завалена руинами. На открытых пространствах лежало много тел людей, отравленных газом. Спасательные команды беспомощно бродили по руинам. Небо было затянуто дымом, через который лишь изредка проглядывало Другое Солнце и дневные звезды.

Побродив какое-то время по руинам, тщетно пытаясь найти, кому помочь, Бвалту сел на камни. Видимо, это бедствие «развязало ему язык», если можно так выразиться, чтобы описать неожиданную откровенность в его мыслях, направленных ко мне. Я сказал что-то насчет того, что будущий век будет с изумлением смотреть на это безумие и разрушения. Он вздохнул в противогазе и ответил: «Моя несчастная раса, похоже, обрекла себя на гибель, на этот раз необратимо». Я возразил: хотя наш город и был уже сороковым из уничтоженных, наверняка наступит день, когда люди одумаются, и раса наконец преодолеет этот кризис и пойдет дальше, будет становиться все сильнее и сильнее. Тогда Бвалту рассказал мне странные вещи, которые, по его словам, он давно хотел мне рассказать, но почему-то никак не решался. Хотя многие ученые и студенты современного мирового сообщества уже и начинали смутно догадываться об истине, точно знал ее только он и еще немногие другие.

Наш вид, сказал он, по-видимому был подвержен странным и существующим с древних времен флуктуациям природы, которые длились уже около двадцати тысяч лет. Все расы во всех климатических зонах, казалось, проявляли этот величественный ритм духа и одновременно страдали от него. Причина его была неизвестна. Было похоже, что мощному воздействию подвергается вся планета сразу, и возможно, оно на самом деле исходит из одной начальной точки и быстро распространяется по всем землям. Совсем недавно один продвинутый ученый предположил, что это могло быть вызвано переменами в интенсивности «космического излучения». Геология подтвердила, что такие колебания космического излучения действительно случались, и, возможно, были вызваны изменениями в соседнем скоплении молодых звезд. В том, что психологический ритм совпадал с астрономическим, все еще имелись сомнения, но многие факты указывали на то, что когда излучение было наиболее интенсивным, человеческий дух приходил в упадок.

Бвалту не был убежден этими рассуждениями. Он скорее склонялся к мнению, что периодические подъемы и падения человеческого разума происходили по местным причинам. Каково бы ни было верное объяснение, в прошлом, несомненно, уже неоднократно достигался высокий уровень цивилизации, но некое мощное влияние снова и снова глушило умственные способности человеческой расы. В нижних точках этих огромных волн «другие» опускались до состояния умственной и духовной нищеты, какой наша раса не знала со времен доисторических людей. Но на гребне волны людской интеллект, моральная целостность и духовные воззрения, казалось, поднимались до высоты, которую мы сочли бы сверхчеловеческой.

Снова и снова раса поднималась из дикости, переходила от варварской культуры в фазу всемирного процветания и взаимопонимания. Целые народы одновременно подхватывали возрастающую склонность к благородству, самопознанию, внутренней дисциплине, к тому, чтобы активно и всепроникающе мыслить и искренне верить.

Как следствие, в течение нескольких веков весь мир цвел свободными и счастливыми обществами. Заурядные человеческие существа обладали беспрецедентной ясностью мысли и общими усилиями избавлялись от социальной несправедливости и личной жестокости. Последующие поколения, наследственно одаренные способностями и благоприятной средой, создавали всемирную утопию пробужденных мыслящих существ.

Потом происходило ослабление какой-нибудь связки. Золотой век сменялся серебряным. Живя за счет достижений прошлого, лидеры мысли терялись в джунглях тонкостей или прозябали, истощенные, в жалкой неопрятности. Одновременно с этим падала нравственность. Люди становились менее искренними, менее чувствительными к нуждам других, прекращались внутренние искания – в общем, они теряли способность жить в обществе. Социальная машина, работавшая нормально, пока граждане сохраняли определенный уровень гуманности, опрокидывалась волной беззакония и коррупции. Свобода уничтожалась тиранами и тираническими олигархиями. Охваченные ненавистью низшие классы служили оправданием этому. Так, постепенно, хотя материальные блага цивилизации могли бы тлеть еще века, духовное пламя угасало, оставляя лишь искорку в нескольких разрозненных личностях. Потом наступало варварство, за которым следовал провал почти первобытной дикости.

В целом, казалось, было одно более высокое достижение на одном из последних гребней, чем на гребнях «геологического» прошлого. По крайней мере, в этом убеждали себя некоторые антропологи. Считалось, что нынешний пик цивилизации – наивысший из всех, что подъем еще будет продолжаться и что благодаря новым уникальным научным знаниям удастся найти способ сохранить здравый рассудок расы от очередного упадка.

Нынешнее состояние вида было, действительно, исключительным. Ни в один из прежних известных циклов наука и механизация не достигали таких вершин. Насколько можно было понять из разрозненных остатков предыдущего цикла, изобретательская мысль не заходила дальше грубых механизмов, известных у нас в середине девятнадцатого века. Считалось, что в более ранних циклах стагнация наступала на еще более ранних стадиях индустриализации.

В это время, хотя в интеллектуальных кругах не сомневались, что пик цивилизации еще не наступил, Бвалту и его друзья были убеждены, что пик этой волны уже прошел много веков назад. Большинству людей, конечно, десятилетие, предшествовавшее войне, казалось лучше и более цивилизованным, чем любой предыдущий век. В их понимании цивилизация и механизация – почти одно и то же, а никогда ранее не было такого триумфа механизации. Выгоды научной цивилизации были очевидны. Для преуспевающего класса она обеспечивала больший комфорт, лучшее здоровье, большую значимость, продление молодости и систему технических знаний, настолько обширную и сложную, что невозможно было знать больше, чем ее общие очертания или какой-нибудь маленький кусочек во всех подробностях. Более того, развитие средств коммуникаций позволило установить тесные связи между всеми народами. Локальные идиосинкразии меркли перед радио, кино и граммофоном. В сравнении с этими обнадеживающими признаками было легко видно, что человеческая конституция, хотя и усиленная улучшенными условиями, была все менее и менее стабильна, чем раньше. Медленно, но верно распространялись определенные губительные болезни. В частности, все чаще встречались и все более пагубными становились заболевания нервной системы. Циники говорили, что психиатрических больниц скоро станет больше, чем церквей. Но это была всего лишь насмешка циников. Бытовало почти всеобщее убеждение, что, несмотря на все войны, экономические проблемы и социальные противоречия, все хорошо и в будущем станет еще лучше.

Истина же, говорил Бвалту, почти точно в другой стороне. Как я и думал, было безошибочно видно, что средний уровень интеллекта и нравственность пошли на убыль по всему миру, и они будут продолжать падать. Раса уже жила лишь за счет прошлого. Все великие, приводящие к развитию идеи современного мира были высказаны века назад. С тех пор действительно совершились приложения этих идей, менявшие мир; но ни одно из этих сенсационных изобретений не зависело от крайне проницательной и понимающей интуиции, которая изменила весь образ мышления в ранние века. Бвалту признал, что в последнее время действительно были революционные научные открытия и теории, но ни одна из них не содержала по-настоящему новых принципов. Все они были просто новыми комбинациями уже известных. Научный метод, изобретенный несколько веков назад, был столь плодотворным, что мог легко продолжать приносить урожаи еще много веков даже в руках рабочих, неспособных к какой-либо высокой степени оригинальности.

Однако измельчание ментального калибра было наиболее заметно не в научной сфере, а в умственной и практической деятельности. Я сам, с помощью Бвалту, научился ценить до некоторой степени литературу того удивительного периода, бывшего много веков раньше, когда каждая страна, казалось, цвела искусством, философией и религией; когда люди, народ за народом, меняли свои социальные и политические порядки, чтобы обеспечить определенную степень свободы и процветания всем; когда страна за страной смело разоружалась, рискуя быть уничтоженной, но пожиная мир и процветание; когда распускались полицейские силы, а тюрьмы переделывались в библиотеки или колледжи; когда оружие и даже замки и ключи становились лишь музейными экспонатами; четыре великие всемирные религиозные организации открыли свои тайны, раздали свое богатство обездоленным и провели триумфальную кампанию за объединение, а затем обратились к земледелию, ремеслу, обучению, как и следовало скромным приверженцам новой, лишенной священников, веры, Бога, религии всемирного объединения и бессловных молитв.

А примерно через пять сотен лет замки с ключами, оружие и доктрины начали возвращаться. Золотой век оставил после себя только чудесную и непостижимую теперь традицию и набор принципов, которые, хотя и неправильно теперь понимаются, все же были лучшими руководствами в обезумевшем мире.

Те ученые, которые связывали умственную деградацию с усилением интенсивности космического излучения, утверждали, что если бы люди открыли науку на много веков раньше, когда им еще предстоял период величайшей жизненной силы, все было бы хорошо. Она бы быстро справилась с социальными проблемами, сопутствующими индустриальной цивилизации. Она бы создала не только «средневековую», но и высокомеханизированную утопию. Она бы наверняка нашла способ справляться с избытком космического излучения и предотвратила бы деградацию. Но наука пришла слишком поздно.

С другой стороны, Бвалту подозревал, что деградация была вызвана каким-то фактором в самой человеческой природе. Он склонялся к тому, что это было следствием цивилизации, что, меняя всю окружающую среду человеческого вида, казалось бы, к лучшему, научное развитие невольно создало условия, вредные человеческому духу. Он не воображал, что знает, была ли эта беда вызвана увеличением содержания в питании искусственной пищи, или усилением нервного напряжения в современных условиях, или вмешательством в естественный отбор, или более мягким воспитанием детей, или чем-то другим. Возможно, ни одно из этих относительно недавно возникших обстоятельств не было причиной, потому что все указывало на то, что деградация началась еще на заре научного века, если не раньше. Быть может, гниение началось из-за какого-то загадочного фактора в условиях самого золотого века. Может даже быть, предполагал Бвалту, что чистое общество вырабатывало свою собственную отраву, что молодое человеческое существо, выращенное в совершенном обществе, в настоящем «Граде Божием» на земле, неизбежно должно было склониться в сторону морального и интеллектуального бездействия, в сторону романтического индивидуализма и буйных веселых развлечений; и что, как только это убеждение укоренилось, наука и механизированная цивилизация подтолкнули духовное разложение.

* * *

Незадолго до того, как я покинул Другую Землю, один геолог нашел древнюю схему очень сложного радиопередатчика. Она была похожа на литографическую плитку, изготовленную около десяти миллионов лет назад. Других следов от высокоразвитого общества, изготовившего ее, не осталось. Эта находка была шоком для интеллигентного мира; однако для утешения было распространено известие, что когда-то существовал какой-то нечеловеческий и менее выносливый вид, развивший непродолжительную цивилизацию. Считалось, что человек, однажды достигнув такой культурной вершины, не мог с нее упасть.

По мнению Бвалту, человек время от времени взбирался примерно на такую же высоту лишь для того, чтобы быть отброшенным назад каким-то скрытым следствием его собственных достижений.

Когда Бвалту излагал эту теорию среди руин его родного города, я предположил, что когда-нибудь, если не в этот раз, человек успешно пройдет эту критическую точку в своем развитии. Тогда Бвалту заговорил о другом, что, похоже, указывало на то, что мы были свидетелями финального акта этой длительной и повторяющейся драмы.

Ученым было известно, что из-за слабой гравитации их мира, атмосфера, и без того скудная, устойчиво слабела дальше. Рано или поздно человечеству придется встать перед лицом проблемы остановки этой непрерывной утечки драгоценного кислорода. До сих пор жизнь успешно адаптировалась к растущему разрежению атмосферы, однако человеческая физиология уже достигла пределов адаптивности в этом отношении. Если утечка не будет остановлена в ближайшем будущем, то раса неизбежно погибнет. Единственная надежда была на то, что какое-нибудь решение этой атмосферной проблемы будет найдено до начала очередного варварского периода. Была лишь слабая надежда, что это случится, и война ее уничтожила, переведя часы научных исследований на столетия назад, как раз когда человеческая природа начинала деградировать и не могла больше справиться с такой сложной проблемой.

Мысль о несчастье, которое словно бы неотвратимо поджидало «других», повергла меня в ужас и заставила усомниться в целесообразности вселенной, в которой такое было возможно. Идея того, что целый мир разумных существ может быть уничтожен, не была для меня новой; но существует огромная разница между абстрактной возможностью и конкретной и неизбежной угрозой.

На моей родной планете, когда бы я ни был огорчен страданиями и порочностью индивидов, я утешал себя мыслью, что по крайней мере массовый эффект от всех наших слепых усилий должен привести к медленному, но триумфальному пробуждению человеческого духа. Эта надежда, эта уверенность была единственным утешением. Но теперь я понял, что нет никакой гарантии такого триумфа. Казалось, вселенная или ее создатель безразличны к судьбам миров. Конечно, бесконечная борьба, страдания и потери должны быть приняты, причем с радостью, потому что именно они – почва, взрастившая человеческий дух. Но то, что вся борьба окажется в итоге абсолютно напрасной, что целый мир сознательных существ погибнет – это чистое зло. В охватившем меня ужасе мне показалось, что Создателем звезд была Ненависть.

Но Бвалту так не думал. «Даже если высшие силы уничтожат нас, – сказал он, – кто мы такие, чтобы винить их? На таких же основаниях слово может судить того, кто его изрек. Быть может, они используют нас в своих высоких целях, используют нашу силу и нашу слабость, нашу радость и нашу боль для чего-то непонятного нам – и более совершенного». На что я возразил: «Какие цели могут оправдать такое поражение, такую тщетность? И как можем мы не судить; и как иначе можем судить, если не светом наших сердец, которым судим сами себя? Было бы низко воспевать Создателя звезд, зная, что он слишком занят, чтобы заботиться о судьбах своих миров». Бвалту на мгновение «замолчал». Потом он поднял голову, разыскивая среди клубов дыма дневную звезду. А потом мысленно обратился ко мне: «Если бы он спас все миры, но замучил бы всего одного человека, ты бы ему простил? Или если бы он был слегка груб всего лишь с одним глупым ребенком? Какое отношение к этому имеет наша боль, наше поражение? Создатель звезд! Хорошее слово, хотя мы и понятия не имеем, что оно означает. О, Создатель, даже если ты уничтожишь меня, мне следует воспевать тебя. Даже если ты причинишь боль моим близким. Даже если ты обрушишься на все твои прекрасные миры и уничтожишь их. Ибо если ты так сделаешь, это должно быть правильно. Во мне это может быть неправильно, но в тебе это должно быть правильно».

Он снова опустил взгляд на разрушенный город и продолжил: «А если Создатель звезд вовсе не существует, если великое содружество галактик возникло само собой, и даже если этот наш маленький грязный мирок – единственное обиталище разумного духа среди звезд, и если этот мир обречен, даже так, даже если так, – мне следует воспевать. Я только назову это острым привкусом и солью бытия. Но назвать это так – значит почти ничего не сказать».

IV. Снова в путь.

Должно быть, я пробыл на Другой Земле несколько лет – гораздо дольше, чем рассчитывал, когда впервые встретил в поле одного из крестьян. Я часто скучал по дому. Думал о том, как мои дорогие поживают без меня и какие перемены ждут меня там, если мне вообще суждено вернуться. Я был удивлен тому, что несмотря на мои новые и многочисленные приключения на Другой Земле, мысли о доме не отступали. Казалось, всего мгновение назад я сидел на холме и смотрел на огни родного пригорода. Однако прошло уже несколько лет. Дети уже, наверное, изменились до неузнаваемости. А их мать? Как она?

Частично в длительности моего пребывания на Другой Земле был виноват Бвалту. Он и слышать не желал о моем отбытии, пока мы не получим полное представление о мирах друг друга. Я регулярно создавал для него видения, чтобы он мог как можно ярче представить себе жизнь моей родной планеты, обнаружил в ней смесь великолепия и иронии, очень похожую на ту, что я нашел в его мире. Вообще, он оказался далеко не согласен со мной, что его мир в целом более гротесковый, чем мой.

Желание обменяться информацией было не единственным соображением, по которому я оставался с Бвалту. Я очень привязался к нему. В первые дни нашего партнерства между нами часто возникали разногласия. Хотя мы оба были цивилизованными человеческими существами, которые всегда старались вести себя вежливо и благородно, наша крайняя близость все же иногда нас утомляла. Меня, например, очень раздражала его страсть к гастрономическому искусству его мира. Он мог часами перебирать своими чувствительными пальцами пропитанные разными вкусами струны, чтобы найти вкусовые последовательности, исполненные для него такой значительной изящностью форм и символизма. Сначала я был заинтригован, а потом эстетически возбужден. Но несмотря на его терпеливую помощь, я так и не смог полностью войти в эстетику вкуса. Раньше или позже мне становилось скучно. А еще мне сильно досаждала его периодическая потребность во сне. Поскольку я сам был лишен тела, мне это не требовалось. Конечно, я мог покинуть Бвалту и отправиться путешествовать по миру в одиночку; но меня просто раздражала необходимость прерывать интересные переживания дня только ради того, чтобы позволить его телу восстановить силы. Бвалту, в свою очередь, по крайней мере в ранние дни нашего партнерства, был склонен возмущаться по поводу моей возможности смотреть его сны. Потому что, хотя он и мог скрывать от меня свои мысли, во сне он был беспомощен. Естественно, я вскоре научился воздерживаться от этого; а он, в свою очередь, по мере того как наша близость развилась во взаимоуважение, уже не так строго лелеял свои тайны.

Со временем каждый из нас ощутил, что вкушать жизнь отдельно друг от друга значило терять половину ее богатства и утонченности. Ни один из нас не мог всецело положиться на собственное суждение или собственные мотивы, если не было рядом другого, чтобы предложить беспристрастную, но дружественную критику.

Мы придумали план, который удовлетворял одновременно и нашу дружбу, и его интерес в моем мире, и мою собственную тоску по дому. Почему бы нам не попробовать посетить мою планету вместе? Ведь я улетел оттуда, почему бы нам не отправиться вместе туда? Погостив на моей планете, мы могли бы отправиться путешествовать дальше.

Для этого нам следовало решить две задачи. Нужно было тщательно изучить технику межзвездного перемещения, открытую мною случайно и освоенную довольно сумбурно. А также каким-то образом выяснить местоположение моей родной планетной системы на астрономических картах «других».

Эта географическая, а точнее, космографическая проблема оказалась неразрешимой. Как ни старался, я не мог предоставить достаточно информации, которая могла бы служить ориентиром. Однако эта попытка привела нас к потрясающему, а для меня – ужасному открытию. Оказывается, я переместился не только в пространстве, но даже и во времени. Во-первых, выяснилось, что в самой продвинутой астрономии «других» такие зрелые звезды, как Другое Солнце и мое собственное Солнце были редки. Тогда как в земной астрономии подобные звезды считались самыми распространенными в Галактике. Как такое могло быть? Тогда я совершил еще одно потрясающее открытие. Галактика, известная астрономам «других», резко отличалась от известной нашим, земным, астрономам. Согласно представлению «других», гигантская система звезд была гораздо более сплюснута, чем считаем мы. Наши астрономы говорят, что она похожа на круглый бисквит, диаметр которого в пять раз больше его толщины. По их мнению, она больше похожа на плюшку. Я и сам часто поражался толщине и размытости Млечного Пути в небе Другой Земли. Я также был удивлен, что их астрономы считали, что Галактика содержит много газа, еще не сконденсировавшегося в звезды. Наши астрономы считали, что большая часть вещества сконцентрирована в звездах.

Быть может, я незаметно улетел гораздо дальше, чем предполагал, и оказался в какой-нибудь другой, более молодой галактике? Возможно, когда я был в темноте, когда все небесные рубины, аметисты и алмазы исчезли, я пронесся между галактиками. На первый взгляд это казалось единственно возможным объяснением, но определенные факты заставили нас отказаться от него в пользу еще более невероятного.

Сравнение астрономии «других» с моими обрывочными воспоминаниями нашей астрономии убедило меня, что вся совокупность галактик, известная им, отличалась от совокупности галактик, известной нам. Большинство наблюдаемых ими галактик были гораздо более «пухлыми» и газообразными, фактически более примитивными, чем наши.

Более того, в небе Другой Земли несколько галактик располагались так близко, что были видны невооруженным глазом как расплывчатые светлые пятна. А их астрономы доказали, что многие из этих так называемых «вселенных» были гораздо ближе к их собственной «вселенной», чем самая близкая из известных нашей астрономии.

Истина, обрушившаяся на нас с Бвалту, была поистине ошеломляющей. Все указывало на то, что я неким образом проплыл вверх по реке времени и высадился в далеком прошлом, когда большинство звезд были еще молодыми. А пугающая близость известных «другим» галактик в таком случае объяснялась теорией «расширяющейся вселенной». Я отлично знал, что эта драматическая теория была еще совсем молода и нечетко сформулирована; но вот передо мной еще один поразительный факт в пользу того, что она, по крайней мере в некотором смысле, верна. Естественно, в ранние эпохи галактики находились плотнее друг к другу. Не оставалось сомнений в том, что я очутился в мире, достигшем уровня развития человечества задолго до того, как моя родная планета родилась из чрева солнца.

Окончательно осознав свою временную оторванность от дома, я вспомнил один факт, или по крайней мере допустимость, о которой, как ни странно, давно уже забыл. Вполне возможно, что я умер. Я снова затосковал по дому. Дом все равно был столь ощутимым, столь близким. Несмотря на то, что расстояние до него исчислялось парсеками и тысячелетиями, до него всегда было рукой подать. Несомненно, если бы я только мог очнуться, то снова оказался бы там, на нашем холме. Но я не мог. Глазами Бвалту я изучал звездные карты и страницы чужеземных текстов. Когда он поднял глаза, я увидел напротив карикатуру на человеческое существо, с лягушачьим лицом, которое трудно было вообще назвать лицом, с грудной клеткой как у надутого голубя, голой, если не считать зеленоватой шерстки. Красные шелковые бриджи прикрывали сверху веретенообразные ходули, затянутые в зеленые шелковые чулки. Это существо, настоящее чудовище для человеческого глаза, на Другой Земле представляло собой молодую и красивую женщину. Я и сам, глядя на нее милосердными глазами Бвалту, признавал ее красоту. Для ума, привычного к Другой Земле, ее черты, каждое движение выдавало ее ум и интеллигентность. Очевидно, раз я мог восхищаться такой женщиной, то сам изменился.

Было бы утомительно описывать все наши эксперименты, посредством которых мы совершенствовали наше искусство межзвездных полетов. Достаточно будет сказать, что после многих приключений мы научились взлетать с планеты когда бы нам ни вздумалось и направлять свой курс куда угодно среди звезд одним усилием мысли. Вместе, казалось, мы обладали гораздо большей мощностью и точностью, чем когда пытались отправиться в космос поодиночке. Наше единение умов, похоже, давало нам достаточно сил даже для пространственного перемещения.

Было очень странно обнаружить себя в глубоком космосе, в окружении темноты и звезд, и при этом находиться в близком личном контакте с невидимым спутником. Ослепительные небесные светила проносились мимо нас, а мы делились друг с другом нашими ощущениями, или обсуждали планы, или делились воспоминаниями о наших родных мирах. Порой мы общались на моем языке, порой – на его. Иногда нам вовсе не требовались слова: мы общались образами.

Упражнения бестелесного полета среди звезд, пожалуй, самое захватывающее из всех атлетических занятий. Он не лишен опасности; но его опасность, как мы вскоре выяснили, была психологической, а не физической. В бестелесном состоянии столкновение с материальными объектами ничем не грозило. На ранних стадиях наших упражнений мы частенько врывались прямо в звезды. Внутри них, конечно же, неописуемо жарко, но мы ощущали только яркий свет.

Однако психологическая опасность была велика. Мы вскоре выяснили, что упадок духа, умственная усталость, страх – все это резко снижало нашу способность перемещаться. Мы неоднократно застревали в космосе неподвижно, подобно брошенному кораблю в океане; и столь велик был страх, вызванный таким бедствием, что мы не могли сдвинуться с места, пока не удавалось преодолеть безразличие и принять философское спокойствие.

Еще большей опасностью, с которой мы, однако, столкнулись лишь однажды, был умственный конфликт. Серьезные разногласия относительно цели наших планов на будущее накрыло нас не только неподвижностью, но и ужасающим моральным замешательством. Наше восприятие нарушилось, появились галлюцинации. Мы полностью лишились способности когерентно мыслить. Пробыв какое-то время в бреду, полном страха перед неминуемой гибелью, мы очнулись на Другой Земле; Бвалту – в своем собственном теле, в постели, где он его и оставил; я – снова в бестелесном состоянии где-то над поверхностью планеты. Оба были преисполнены безумным ужасом, от которого не скоро оправились. Лишь спустя несколько месяцев мы возобновили наши совместные приключения.

Много позже мы узнали объяснение этого болезненного инцидента. По всей видимости, мы достигли такого глубокого умственного слияния, что когда возник конфликт, он походил больше на расслоение единого ума, чем на разногласие между двумя отдельными личностями. Отсюда и такие серьезные последствия.

Освоив технику и приобретя навык бестелесных полетов, мы получали величайшее удовольствие, скользя во всех направлениях среди звезд. Это походило одновременно и на катание на коньках, и на полет. Например, просто ради забавы, мы выписывали гигантские восьмерки вокруг партнеров двойной звезды. Иногда подолгу оставались неподвижными, наблюдая за тем, как прибывает и убывает какая-нибудь переменная. Мы часто ныряли в плотное скопление и скользили среди его солнц, подобно автомобилю среди городских огней. Нередко мы парили над волнистыми и бледно светящимися поверхностями газовых облаков, или среди перистых или кучевых образований, или окунались в туман, чтобы оказаться в мире бесформенного, похожего на раннее утро, света. Иногда, внезапно, нас окутывали черные континенты пыли, изолируя от нас вселенную. Однажды, пересекая густой район неба, мы стали свидетелями того, как взрывается сверхновая. Очевидно, она была окружена газом, который сам по себе не светился, и мы видели быстро увеличивающуюся сферу света, излучаемого взрывом звезды. Разрастаясь с огромной скоростью, она светилась невероятно ярко благодаря разлетающемуся газу, и была похожа на раздувающийся шар света, слабеющего по мере расползания.

Порхая, как ласточка, в окрестностях Другого Солнца, мы встречали совсем немного впечатляющих зрелищ. Это было в период нашего изучения техники межзвездных перелетов. Когда мы освоили это в совершенстве, то стали отправляться дальше и научились путешествовать так быстро, что, как в самом начале моих скитаний, звезды спереди и сзади приобретали окраску или полностью исчезали. Более того, мы добились того виртуального зрения, тоже испытанного мною в начале, когда эти причуды физического света были преодолены.

Однажды наш полет привел нас к границам галактики и вынес в пустоту за ее пределами. Некоторое время звезды вокруг становились все реже и реже. Небесная полусфера у нас за спиной была вся испещрена огнями, тогда как впереди простиралась беззвездная тьма, в которой лишь местами виднелись изолированные мерцающие скопления – несколько оторванных фрагментов галактики, так называемые «субгалактики». Кроме них, тьма была бесформенной, за исключением полудюжины смутных пятен, которые, насколько мы знали, были ближайшими чужими галактиками.

Завороженные этим зрелищем, мы долго оставались на месте в пустоте. Было поистине захватывающе видеть как на ладони целую «вселенную», содержащую биллион звезд и, наверное, тысячи населенных миров; и знать, что каждое маленькое пятнышко в небе вокруг было тоже такой же «вселенной», и что еще миллионы таких «вселенных» не видны лишь по причине их невообразимой удаленности.

В чем смысл всей этой физической необъятности и сложности? Сама по себе, очевидно, она не содержала ничего, кроме чистой бесполезности и одиночества. Однако с ужасом и надеждой мы убеждали себя, что она сулит еще большую сложность, изящность и разнообразие физического мира. Только это могло оправдать все. Но это обещание вселяло в нас не только надежду, но и страх.

Подобно птенчику, который впервые выглядывает из гнезда и тут же прячется обратно от огромного мира, мы выбрались из того маленького гнезда звезд, который так долго, но ошибочно, люди называли «вселенной». Но затем мы снова окунулись в привычный мир нашей родной Галактики.

Поскольку наши эксперименты подняли множество вопросов, которые требовали дальнейшего изучения астрономии, мы решили вернуться на Другую Землю; однако после долгих и бесплодных метаний поняли, что окончательно заблудились. Все звезды были очень похожи друг на друга, за исключением немногих таких же зрелых, как Другое Солнце. Ища наугад, но на большой скорости, мы не нашли ни родной планеты Бвалту, ни моей, ни какой-то другой солнечной системы. Тогда мы снова остановились посреди бездны, чтобы обдумать это бедствие. Со всех сторон из черноты на нас смотрели загадочные звезды. Которая из этих искр – Другое Солнце? Как было свойственно небу той эпохи, во всех направлениях видны облака и туманности, но их очертания незнакомы и потому бесполезны для навигации.

Однако тот факт, что мы заблудились, вовсе не пугал нас. Наоборот, нас увлекло это приключение, и настроение было преотличное. Последние события стимулировали нашу умственную жизнь, еще лучше синхронизируя нас. В каждый момент времени каждый из нас осознавал себя самостоятельной личностью, однако единение, или интеграция воспоминаний и темпераментов, достигло такого уровня, что различие нередко забывалось. Два бестелесных разума, занимающие одну точку наблюдения, имеющие совместную память и желания и нередко совершающие одинаковые умственные действия одновременно, с большим трудом можно назвать двумя различными существами. Однако, как ни странно, это все усиливающееся единение сопровождалось ростом взаимного понимания и дружбы.

Это взаимное проникновение умов не просто увеличило, а преумножило духовное богатство каждого из нас; ведь каждый осознавал не только самого себя и другого, но еще и совокупную гармонию одного по отношению к другому. Действительно, в некотором смысле, который я не могу пока точно объяснить, союз наших умов произвел на свет некий третий разум, пока не очень уверенный, но более утонченный, чем любой из нас по отдельности. Каждый из нас попеременно становился этим «высшим» духом – или, скорее, даже мы оба. Все переживания одного принимали совершенно другое значение в глазах другого, и в результате получался новый, более проницательный и лучше сознающий, разум. И в этом состоянии повышенной ясности мы или, точнее, новый Я попытался дотошно исследовать психологическую возможность существования других типов существ и других разумных миров. С помощью этой новой проницательности я различил в себе и в Бвалту особенности, свойственные духу и обусловленные миром каждого. Эта мысленная затея вскоре оказалась целым методом – и весьма действенным – космологических исследований.

Мы наконец более ясно осознали то, что давно подозревали. Во время своего первого путешествия, в результате которого я оказался на Другой Земле, мною нечаянно были применены два разных метода перемещения: метод бестелесного полета в пространстве и метод, назовем его, «духовного притяжения». Последний заключался в телепатическом проецировании разума непосредственно в какой-нибудь чужой мир, удаленный, быть может, не только в пространстве, но и во времени, однако ментально «созвучный» настрою исследователя на тот момент его пути. Очевидно, именно этот метод привел меня к Другой Земле. Замечательное сходство наших рас установило сильное «духовное притяжение», имевшее гораздо большую силу, чем все предыдущие беспорядочные метания меж звезд. Именно этим методом мы с Бвалту и занялись вплотную.

Оказалось, что мы не были неподвижны, а медленно дрейфовали. Нас также одолевало чувство, будто, несмотря на кажущееся одиночество среди звездной пустыни, мы на самом деле были в некоторой ментальной близости с невидимыми разумами. Стоило только слегка сосредоточиться на этом ощущении присутствия – и мы заметно ускорились; к тому же, как бы мы ни пытались свернуть с этого направления, неведомая сила неизбежно возвращала нас к нему, как только мы переставали сопротивляться. Скоро дрейф превратился в бешеный полет. И снова звезды впереди приобрели фиолетовый оттенок, а позади – красный. И снова все исчезло.

Очутившись в кромешной тьме и тишине, мы решили обсудить сложившуюся ситуацию. Не вызывало сомнений, что в данный момент мы пересекали пространство быстрее самого света. Возможно даже, мы неким непостижимым образом путешествовали еще и во времени. При этом ощущение близости других существ становилось все более и более настойчивым, оставаясь при этом по-прежнему смутным.

Потом перед нами вновь явились звезды. Хотя они и проносились мимо нас, как искры, они все же были уже обычного цвета. И одно яркое светило было прямо впереди. Оно все увеличивалось, стало ослепительным диском. Усилием воли мы замедлились и осторожно облетели вокруг этого солнца, вглядываясь в космос. К счастью, вокруг него действительно кружилось несколько зерен, где могла теплиться жизнь. Повинуясь безошибочному чувству ментального присутствия, мы выбрали одну из этих планет и медленно приблизились к ней.

V. Бесконечные миры.

1. Разнообразие миров.

Планета, на которую мы опускались после долгого полета, оказалась лишь первой из многих, которые нам еще предстояло посетить. На одних мы задерживались не больше нескольких недель по земному календарю, на других – несколько лет, вселяясь в кого-нибудь из местных. Часто случалось, что наш носитель отправлялся с нами в дальнейшие приключения. Один мир сменялся другим, опыт наслаивался, подобно геологическим пластам, и казалось, что этот странный смотр миров длится уже не одну жизнь. Однако мысли о наших родных планетах постоянно оставались с нами. Действительно, в моем случае, только в таком удалении от дома я полностью осознал ценность той жемчужины личного союза, которую оставил позади. Я старался изучать каждый из встречных миров по мере сил, сравнивая с далекой землей, где случилась моя собственная жизнь, и, прежде всего, с эталоном той простой жизни, которую вели мы с ней вместе.

Прежде чем попытаться описать, или, скорее, дать общее представление о невероятном разнообразии миров, где мне пришлось побывать, следует сказать несколько слов о ходе самого приключения. После только что изложенных событий стало ясно, что метод бестелесного полета имеет ограниченное применение. Он лишь позволяет получить весьма наглядное представление о визуальных очертаниях нашей Галактики; и мы нередко пользовались им в целях ориентации после очередного открытия, совершенного методом психологического притяжения. Однако поскольку первым методом можно было свободно перемещаться только в пространстве, а не во времени, и, более того, поскольку планетные системы встречались крайне редко, этот метод сам по себе не давал практических результатов, в отличие от второго. Метод духовного притяжения зависел от глубины воображения наших собственных умов. По началу, когда эта способность была ограничена опытом только наших миров, мы могли войти в контакт только с очень похожими мирами. Более того, на этом ученическом этапе нашей работы мы неизбежно попадали в эти миры, когда они испытывали такой же духовный кризис, какой лежит в основе всех бед homo sapiens в наши дни. Нам казалось, что для того, чтобы попасть куда-либо, необходимо было, чтобы существовало значительное сходство или аналогия между нами и новыми существами.

Путешествуя от мира к миру, мы значительно улучшили понимание принципа, лежащего в основе этого метода. Впоследствии на каждой новой планете мы отыскивали нового союзника, который помогал нам изучить его мир изнутри, и тем самым расширяли наш кругозор для дальнейших исследований Галактики. Этот метод «снежного кома», благодаря которому наша компания становилась все больше и больше, имел важное значение, поскольку он преумножал наши способности. На последних стадиях исследований мы совершали открытия, которые можно было смело считать запредельными для любого одиночного человеческого ума.

Вначале мы с Бвалту полагали, что отправлялись в исключительно уникальное путешествие; и позже, когда у нас появились помощники, мы все еще считали, что были единственными инициаторами космических исследований. Но спустя некоторое время мы вошли в мысленный контакт с другой группой космических исследователей, уроженцев миров, где мы еще не бывали. После трудных и иногда разочаровывающих экспериментов мы объединились с ними, создав тесное сообщество, переросшее затем в то удивительное духовное единение, которое мы с Бвалту уже испытывали в некоторой степени в начале наших совместных странствий.

Повстречав еще множество подобных групп, мы поняли, что, хотя каждая из них и начиналась с путешествия одиночки, всем им было суждено собраться вместе. Ведь, как бы сильно они ни отличались друг от друга вначале, каждая группа постепенно так развивала свое воображение, что рано или поздно не могла не соединиться с остальными.

Со временем стало ясно, что каждый из нас, отдельных индивидуумов, представляющих множество миров, играл свою маленькую роль в великом движении, с помощью которого космос стремился познать сам себя и даже выглянуть за собственные пределы.

Говоря так, я нисколько не пытаюсь заявить, что, поскольку я принял участие в этом непостижимо огромном процессе космического самоизучения, мой рассказ буквально передает истину. Очевидно, он не заслуживает того, чтобы считаться частью абсолютной объективной истины о космосе. Я, человеческий индивидуум, мог лишь самым поверхностным и искаженным образом воспринимать свое участие в этом сверхчеловеческом опыте общего «я», составленного из бесчисленного множества исследователей. А вся эта книга вполне может считаться нелепой карикатурой на наше приключение. Однако хотя мы и были и есть множество, состоящее из множества миров, но каждый из нас представляет собой лишь крошечную частичку всего разнообразия космоса. Таким образом, даже самый великий момент наших исследований, когда нам казалось, что мы постигли самое сердце действительности, на самом деле каждому из нас дал лишь немного обрывков истины, и то не буквальных, а символических.

Мое понимание той части путешествия, где я сталкивался с мирами более или менее человеческого типа, может быть достаточно точным; однако то, что касается более чуждых сфер, может быть далеко от правды. Думаю, что Другую Землю я описал ничуть не хуже, чем наши историки – прошлое homo sapiens. Но относительно менее человеческих миров и многочисленных фантастического вида существ, которых нам довелось повидать в разных концах Галактики, по всему космосу и даже за пределами его, я неизбежно буду использовать утверждения, которые, если их понимать буквально, будут почти полностью ложными. Могу только надеяться, что они несут в себе некую истину, вроде той, что несут в себе мифы.

Освободившись от уз пространства, мы с одинаковой легкостью бороздили и ближние, и дальние просторы Галактики. То, что мы довольно долго не вступали в контакт с разумами других галактик, объяснялось вовсе не какими-то пространственными ограничениями, а скорее нашим собственными закоренелыми местническими воззрениями, странной ограниченностью интереса, которая долгое время не позволяла нам открыться воздействию миров, лежавших за пределами Млечного Пути. Я скажу еще несколько слов об этом любопытном ограничении, когда буду описывать, как мы наконец его преодолели.

Вместе с пространственной свободой мы овладели и свободой во времени. Некоторые из исследованных нами миров прекратили свое существование задолго до того, как сформировалась моя родная планета; другие были ее современниками; третьи зародились в позднюю эру нашей Галактики, когда Земли уже не было, а многие звезды погасли.

Путешествуя вверх и вниз по времени и пространству, открывая все новые и новые редкие песчинки-планеты, наблюдая за тем, как, раса за расой, разумные существа пробивались до определенного уровня ясности сознания, только чтобы погибнуть от какой-нибудь внешней катастрофы или, чаще всего, от какого-нибудь изъяна в собственной природе, мы все больше поддавались чувству тщетности, «бесполезности» космоса. Немногие миры, однако, все же достигали такой ясности, что выходили за пределы нашего понимания. Но самые выдающиеся из них существовали в самую раннюю эпоху галактической истории; и ничто из того, что нам попадалось в последующих эпохах, не указывало на то, что какие-нибудь галактики, а тем более весь космос в целом, наконец приблизились к (или вступили на) пути просветленного духа более, чем в тот ранний период. Значительно позже мы обнаружили величественную, но полную иронии и весьма огорчительную кульминацию, для которой все это великое разнообразие миров было всего лишь прологом.

На первой стадии нашего путешествия, когда, как сказано выше, наше умение телепатически перемещаться было ограничено, каждый мир, посещенный нами, бился в муках того же духовного кризиса, который был так хорошо нам знаком по нашим родным планетам. Я пришел к мысли, что этот кризис имел два аспекта. Он одновременно был и моментом борьбы духа за способность создать истинное всемирное сообщество, и этапом в многовековых поисках правильного, единственно верного, духовного отношения к вселенной.

В каждом из этих миров-«личинок» тысячи миллионов индивидуумов появлялись на свет один за другим, чтобы брести на ощупь несколько мгновений космического времени, прежде чем исчезнуть. Большинство из них были способны, по крайней мере до некоторой невысокой степени, испытывать личную привязанность, но почти для всех из них незнакомец был объектом страха и ненависти. И даже их любовь была непостоянной и недостаточно глубокой. Почти всегда они занимались лишь поисками спасения от усталости или от скуки, страха или голода. Подобно моей расе, они никогда не просыпались полностью от сонного первобытного состояния человека. И лишь немногие кое-где обретали утешение, возмущение или пытки в моментах истинного бодрствования. И еще меньшее количество из них было одарено ясным и постоянным видением какого-нибудь частичного аспекта истины, который они принимали за абсолютную истину. Пропагандируя свои маленькие частичные истины, они запутывали и сбивали с пути своих собратьев смертных не меньше, чем помогали им.

Каждая душа почти во всех этих мирах на некотором этапе своей жизни достигала некого (невысокого) состояния просветления и духовной целостности, чтобы вскоре медленно или катастрофически быстро опуститься до ничтожества. Или так все выглядело. Как и на моей родине, жизни здесь протекали в преследовании смутно уловимых целей, до которых всегда было рукой подать. Здесь царили скука и разочарование, лишь изредка прерываемые яркими вспышками веселья. Бывали восторги, вызванные личным триумфом, взаимными отношениями и любовью, интеллектуальными достижениями, эстетическим творчеством. Бывали и религиозные откровения; однако последние, как и все остальное в этих мирах, были замутнены ложными интерпретациями. Бывала безумная ненависть и жестокость по отношению к кому-то одному или целым группам. В течение всех наших приключений мы порой бывали так подавлены невероятным количеством страданий и жестокости в некоторых мирах, что воля изменяла нам, телепатические способности пропадали, и мы оказывались на пороге безумия.

Однако большинство из этих миров были ничуть не хуже нашего, земного. Как и мы, они уже достигли того уровня, когда дух, наполовину ушедший от дикости и еще далекий от зрелости, может отчаянно страдать и быть чрезвычайно жестоким. И, как и в нашем случае, эти трагические и жаждущие жизни миры бились в агонии от неспособности угнаться за изменяющимися условиями. Они все время отставали, тщетно пытаясь применить старые концепции и идеалы в новых условиях. Как и мы, они постоянно стремились к такому уровню общественной организации, какого требовали условия, но который их слабые, трусливые, эгоистичные души не могли принять. Истинное общество удавалось создать только в уединяющихся парах и в узких кругах компаньонов – общество взаимопонимания, уважения и любви. Но как племена и нации они все куда легче усваивали поддельное общество стаи, лая в унисон от страха и ненависти.

В одном все эти миры были очень сильно похожи на нас. Все они развивались в странной смеси жестокости и мягкости. Их перетягивало то в одну сторону, то в другую. В недавнем прошлом очень много говорилось о доброте, терпимости и свободе; но эта политика потерпела крах, потому что слишком мало оказалось серьезных намерений за словами, не было убеждения, не было настоящего уважения к личности. Всюду все искали себя, процветал эгоизм, поначалу скрытно, потом открыто, в виде бесстыжего индивидуализма. И в конце концов люди в ярости отворачивались от индивидуализма и вновь ударялись в культ толпы. Испытывая отвращение к доброте, они начинали открыто воспевать жестокость, безжалостность Богом посланного героя и вооруженную борьбу племени. А те племена, которые полагали, что верят в доброту, шли с оружием против чужих племен, которых они обвиняли в том, что те верят в жестокость. Высокое развитие технологий насилия грозило уничтожением цивилизации; год за годом доброта теряла силы. Лишь немногие могли понять, что их мир должна была спасти не жестокость в ближайшем будущем, а доброта – в далеком. И еще меньшее количество людей понимали, что для того чтобы быть действенной, доброта должна стать религией; и что устойчивый мир не наступит, пока остальные не достигнут ясности сознания, которая во всех этих мирах была уделом лишь единиц.

Если бы я принялся рассказывать о каждой планете, которую мы исследовали, это описание заняло бы такое множество томов, что для хранения потребовалась бы не одна библиотека. Я могу посвятить только несколько страниц описанию множества типов миров, повстречавшихся нам на этой ранней стадии путешествия в разных концах нашей Галактики. Некоторые из этих типов имели очень немного примеров; другие же встречались дюжинами и сотнями.

Наиболее многочисленным из всех классов разумных миров является тот, куда входит и знакомая читателю планета. У нас homo sapiens в последнее время возомнил себя если и не единственным разумом во вселенной, то по крайней мере уникальным, и что миры, приспособленные для жизни разумных существ какого-либо вида, крайне редки. Подобный взгляд до смешного не верен. Конечно, в сравнении с невообразимым количеством звезд разумных миров, действительно, мало; но мы обнаружили несколько тысяч планет, очень похожих на Землю и населенных существами, по природе такими же, как люди. «Другие люди» входят в число наиболее явно похожих на нас. Однако на более поздних этапах наших исследований, когда мы научились выходить за рамки миров, обладающих привычными нам особенностями, то обнаружили несколько планет, населенных расами, почти идентичными homo sapiens, точнее тем существам, какими homo sapiens были на ранней стадии своего существования. Эти наиболее «гуманоидные» миры были ранее нам недоступны, потому что по тем или иным причинам оказались уничтожены, не успев достигнуть нашего уровня мышления.

После того как нам удалось расширить круг наших исследований до умственно менее развитых существ, мы еще долго не могли установить какой-либо контакт с существами, которые бы ушли дальше homo sapiens. Впоследствии, хотя мы следили за историей многих миров через многие эпохи и видели, как многие из них достигали катастрофического конца или приходили в упадок и неизбежно деградировали, было несколько миров, с которыми, как мы ни старались, контакт терялся как раз в тот момент, когда они, казалось, были готовы совершить рывок вперед к некоему более развитому мышлению. Это нам так и не удалось, пока само наше совместное существование не обогатилось множеством присоединившихся высших духов, и только тогда мы смогли вновь поймать нити этих наиболее возвысившихся миров.

2. Удивительные разумные существа.

Хотя все посещенные нами вначале миры испытывали кризис, столь хорошо знакомый нам, лишь некоторые из этих планет были населены видами, биологически близкими человеку, другие же – совсем иными. Наиболее похожие на нас расы населяли планеты практически такого же размера и природных условий, как Земля и Другая Земля. Все они, какими бы путями ни повела их история, пришли к прямоходящей форме, которая, по-видимому, наиболее подходит для подобных условий. Почти везде две нижние конечности использовались для передвижения, а верхние – для манипулирования. В основном у всех было какое-нибудь подобие головы, где содержался мозг и органы удаленного восприятия, а также, как правило, отверстия для еды и дыхания. По размеру эти квазилюди редко превосходили наших самых больших горилл, редко бывали меньше обезьян, но мы не могли более-менее точно оценить их размер, поскольку не имели привычных эталонов для сравнения.

Внутри этого приблизительного человеческого класса было большое разнообразие. Нам встречались оперенные, похожие на пингвинов люди, произошедшие от летающих предков, а на нескольких небольших планетах мы нашли «птицелюдей», сохранивших способность летать и при этом обладавших почти человеческим мозгом. И даже на некоторых больших планетах с исключительно плотной атмосферой люди летали с помощью собственных крыльев. Еще были люди, которые произошли от похожего на слизняка предка – то есть не по линии позвоночных, тем более, не от животных. Люди этого типа обладали необходимой жесткостью и управляемостью конечностей посредством сложного внутреннего сплетения тонких костей.

На одной очень маленькой, но похожей на Землю планете мы обнаружили, пожалуй, уникальную квазичеловеческую расу. Здесь, хотя местная эволюция жизни и была во многом похожа на земную, все высшие животные сильно отличались от наших одной особенностью. Все они были лишены характерного для наших позвоночных дублирования конечностей. Так, местный человек был, как половина землянина. Он прыгал на одной крепкой косолапой ноге, балансируя с помощью хвоста, как кенгуру. Из груди торчала единственная рука, которая, однако, разветвлялась на три кисти и цепкие пальцы. Над ртом у него находилась единственная ноздря, над ней – ухо, а на макушке головы – гибкий трезубец с тремя глазами.

Некоторые планеты, массой значительно больше, чем Земля, порождали совсем другой, но весьма распространенный квазичеловеческий вид. Вследствие большей гравитации на этих планетах жили вместо привычных четвероногих – шестиногие виды, как, например, мелкие шестилапые землеройки, быстрые и элегантные шестилапые всеядные, шестиногий мамонт с бивнями и множество различных шестиконечных плотоядных. В таких мирах человек как правило происходил от какого-нибудь небольшого, похожего на опоссума зверька, который стал использовать переднюю пару конечностей для строительства гнезд или для лазанья. Со временем передняя часть его тела становилась вертикальной, и он постепенно принимал форму, напоминающую обычного четвероногого, у которого вместо шеи и головы был человеческий торс, вроде нашего мифического кентавра с четырьмя ногами и двумя сильными руками. Странно было оказаться в мире, где все удобства цивилизации приспособлены для людей такой формы.

На одной из таких планет, тяжелой, но значительно меньше других, человек не был кентавром, хотя и произошел когда-то от них. На ранних стадиях человеческой эволюции большая сила тяжести сплющила горизонтальную часть тела кентавра, так что передние и задние ноги срослись, образовав одну мощную пару, и потому человек и его ближайшие предки были двуногими с очень большими «крупами», как у викторианских дам с турнюрами, и ногами, внутреннее строение которых свидетельствовало о «кентаврийском» происхождении.

Один очень распространенный квазичеловеческий вид следует описать более подробно, поскольку он играет важную роль в истории нашей Галактики. Жители этих миров, наделенные разумом, хотя и сильно различались по форме и манерам поведения от планеты к планете, имели кое-что общее: все они происходили от какого-нибудь пятиконечного морского обитателя, вроде морской звезды. Со временем это создание выделяло одну конечность для восприятия окружающей среды, а остальные – для перемещения. Затем у него развивались легкие, сложная пищеварительная система и интегрированная нервная система. Дальше воспринимающая конечность образовывала мозг, а остальные адаптировались для беганья и лазанья. Мягкая оболочка, покрывавшая их тела в доисторическое время, превращалась в нечто вроде колючей шерсти. Со временем получалось прямоходящее двуногое разумное животное, оснащенное глазами, ноздрями, ушами, вкусовыми рецепторами и иногда даже электросенсорными органами. Если не обращать внимания на их гротескные лица и то, что рот нередко располагался непосредственно над животом, эти существа выглядели на удивление по-человечески. Однако их тела были обычно покрыты мягкими колючками или густыми волосами, в зависимости от особенностей планеты. Одежду они не использовали, за исключением защиты от мороза в арктических регионах. Их лица, конечно же, редко и с натяжкой можно было счесть человеческими. Нередко вытянутую голову короновали целых пять глаз, а сразу под ними располагалась одна ноздря, служившая не только как орган дыхания и обоняния, но и как орган речи.

Однако внешний вид этих «людей-иглокожих» был обманчив: несмотря на то, что их лица не были похожи на человеческие, в целом природа их ума мало отличалась от нашей. Их органы чувств тоже во многом походили на наши, если не считать того, что в некоторых мирах они обладали большей цветочувствительностью. Кроме того, мне было нелегко понять те расы, которые могли воспринимать электричество, поскольку для этого необходимо освоить целую гамму новых ощущений и сложную систему непривычного символизма. Электрические рецепторы улавливали даже незначительное отличие электрического заряда по отношению к заряду собственного тела. Сначала это чувство использовалось для обнаружения врагов, вооруженных электрическими органами нападения. Но главная его роль была социальной. Оно предоставляло информацию об эмоциональном состоянии ближних. Помимо этого оно позволяло неплохо предвидеть погоду.

Приведу один пример подобного мира, ярко иллюстрирующий этот тип и в то же время демонстрирующий интересные особенности.

Ключ к пониманию этой расы лежит, я считаю, в ее странном способе репродукции, который был по природе своей общинным. Каждый представитель этой расы был способен произвести на свет нового «представителя», но только в определенные сезоны и только после стимуляции чем-то вроде пыльцы, испускаемой целым племенем и переносимой по воздуху. Частицы этой пыльцы представляли собой не клетки, а чистые «гены», элементарные составляющие наследственности. Территория каждого такого племени была постоянно слегка «ароматизирована» общественной пыльцой; но во время бурных групповых эмоций облако пыльцы становилось настолько насыщенным, что его можно было видеть в форме легкого тумана. Зачатие было возможно только во время этих редких событий. Готовые к опылению индивиды вдыхали пыльцу, выдыхаемую всем племенем. Все они воспринимали эту пыльцу как густой и сложный аромат, в который каждый индивид вносил свою неповторимую лепту. Посредством любопытного психофизиологического механизма индивид, готовый к опылению, был вынужден стремиться к стимуляции полным ароматом племени или по крайней мере большей его части; и действительно, если облако пыльцы недостаточно сложное, зачатия не произойдет. При этом бывало и перекрестное опыление – например, во время межплеменных войн или простого общения между племенами в более развитые времена.

Так, каждый представитель этой расы мог рожать детей. Каждый ребенок, хотя у него и был родитель в роли матери, имел в качестве отца все племя. Успешно опыленные и готовящиеся стать родителями члены племен считались неприкосновенными, и за ними бережно ухаживало все общество. Когда ребенок-«иглокожий» отделялся от родительского тела, его также воспитывало все общество вместе с остальными отпрысками племени. В цивилизованных обществах детей передавали профессиональным няням и учителям.

Перейдем сразу к важным психологическим последствиям такого способа воспроизводства. В этом мире не было места радостям или неприятностям, испытываемым нами при контакте с плотью партнера. Однако члены племени чрезвычайно вдохновлялись ежесекундно меняющимся племенным ароматом. Бесполезно пытаться описать странный вариант романтической любви, которую каждый из них периодически испытывал по отношению к своему племени. Препятствование, подавление, искажение этого чувства стало источником одновременно и самых высоких, и самых низких достижений расы.

Коллективное воспитание детей придавало племени единство и силу, незнакомую более индивидуалистическим расам. Примитивные племена представляли собой группы из нескольких сотен или тысяч представителей, но при развитии цивилизации их размер значительно вырос. Но несмотря на это здоровый патриотизм основывался на личном знакомстве всех членов племени. Даже в самых больших племенах любой был по меньшей мере «другом друга друга» любого другого члена племени. С появлением телефона, радио и телевидения племена размером с небольшие наши города могли сохранять достаточный уровень личного общения между своими членами.

Однако существовал некий предел, дальше которого рост племени становился вреден. Даже в самых маленьких и наиболее интеллигентных племенах присутствовало постоянное напряжение между естественной любовью индивида к племени и его уважением к самому себе и его ближним. Но если племенной дух в мелких и в крепких больших племенах оставался здоровым благодаря взаимо– и самоуважению индивидов, в самых больших и менее здоровых племенах гипнотическое воздействие племени глушило личность. Члены племени могли даже окончательно потерять осознание себя и других как личностей и превратиться в примитивные безвольные органы племени. Тогда общество деградировало до уровня стада животных.

На протяжении всего развития истории лучшие умы расы понимали, что высшим искушением было подчинение личности племени. Пророки снова и снова призывали всех оставаться верными самим себе, но их потуги почти полностью оставались бесполезными. Величайшие религии в этом странном мире несли учение не о любви, а о личности. Если в нашем мире люди мечтают об утопии, в которой все будут любить друг друга, «иглокожие» молили о том, чтобы хватило сил «оставаться самим собой», чтобы не подчиниться полностью племени. Подобно тому как мы компенсируем свой закоренелый эгоизм религиозным благоговением перед обществом, эта раса компенсировала свое стремление к стадности религиозным благоговением перед личностью.

В самой чистой и наиболее развитой форме, конечно, вера в себя аналогична вере в любовь в ее лучшем проявлении. Любить – значит желать самореализации возлюбленного и самому получать от этого побочное, но живительное усиление себя. С другой стороны, для того чтобы быть верным самому себе, необходимо любить. Это требует дисциплины отдельной частной личности на службе высшей личности, подразумевающей общество и исполнение духа расы.

Но личностная религия была не более эффективна для «иглокожих», чем религия любви – для нас. Заповедь «люби ближнего своего, как самого себя», часто воспитывает в нас расположение видеть в своем ближнем лишь жалкую имитацию себя и ненавидеть его, если он окажется не тем. У них же заповедь «будь верен себе» вырабатывала склонность быть верным племенному образу мышления.

Индустриальная цивилизация приводила к тому, что многие племена разрастались до неимоверных размеров. А также производила искусственные «суперплемена» или «племена племен», соответствующие нашим нациям и социальным классам. Поскольку экономической единицей испокон веков было племя-коммуна, а не индивид, класс работодателей был представлен небольшой группой мелких и процветающих племен, а рабочий класс – большой группой крупных и нищих племен. Идеологии суперплемен имели абсолютную власть над всеми умами, находящимися под их влиянием.

В цивилизованных районах суперплемена и естественные племена-переростки образовывали удивительного вида ментальную тиранию. По отношению к собственному племени, по крайней мере если оно было небольшим и истинно цивилизованным, индивид мог еще вести себя с умом и проявляя воображение. Он мог испытывать единение со своими сородичами, незнакомое на Земле. Он мог даже уважать себя и других, подходить ко всему с критической точки зрения. Но во всем, что было связано с суперплеменем – в национальном или экономическом смысле, – он вел себя совсем по-иному. Все идеи, поданные ему нацией или классом, должны были приниматься беспрекословно и со рвением. Как только ему встречался какой-нибудь из символов или лозунгов его суперплемени, он терял человеческую личность и становился безмозглым животным, способным лишь на стереотипные реакции. В чрезвычайных случаях его мозг был полностью закрыт для воздействий оппозиции суперплемени. Критическое отношение либо встречалось с откровенной яростью, либо игнорировалось. Индивиды, которые в тесном кругу родного племени проявляли глубокие чувства, понимание и симпатию, под воздействием племенных символов превращались в воплощение безумной ненависти к национальным или классовым врагам. В таком состоянии они способны были на любые жертвы ради предполагаемой славы суперплемени. Они также были очень изобретательны в осуществлении своих агрессивных замыслов по отношению к врагам, которых при благоприятных обстоятельствах могли считать не менее добрыми и умными, чем они сами.

Во время нашего визита на такую планету казалось, что страсти толпы вот-вот полностью и необратимо уничтожат цивилизацию. Все в этом мире делалось все больше под влиянием быстро распространявшейся мании суперплеменизма: делалось, фактически, не разумно, а в соответствии с чисто эмоциональными призывами почти бессмысленных девизов.

Не стану описывать, как после периода хаоса в этом мире начал устанавливаться новый образ жизни. Этого не происходило, пока экономическими силами механизированной индустрии после безумного внутреннего конфликта не была свергнута власть суперплемен. Только тогда наконец личность снова освободилась. Перспективы расы резко изменились.

Именно в этом мире мы впервые потеряли контакт с его жителями как раз в той точке развития, когда, наладив нечто вроде социальной утопии по всей планете, они испытали первые болезненные волнения духа, перед тем как перейти на некий новый уровень, недоступный еще нам или, по крайней мере, лежавший выше нашего понимания.

Этот наиболее многообещающий мир из многих миров «иглокожих» достиг великого процветания, но погиб в астрономической катастрофе. Вся его солнечная система попала в плотную туманность. Поверхность всех планет этой системы была выжжена.

В нескольких других мирах этого типа мы были свидетелями того, как движение за просветленное мышление последовательно терпело поражение. Мстительные и суеверные племенные культы уничтожали лучшие умы расы и отравляли остальных такими опасными нормами и принципами, что живительные источники чувств и адаптируемости, от которых зависит умственный прогресс, были уничтожены навсегда.

Многие тысячи других квазичеловеческих миров, помимо принадлежавших к классу «иглокожих», пришли к безвременному концу. Один из них, погибший от весьма любопытного несчастливого сочетания обстоятельств, пожалуй, заслуживает краткого описания. Здесь мы нашли расу, чрезвычайно похожую на земную. Когда эта цивилизация достигла примерно нашего уровня, где в обществе нет доминирующей устоявшейся традиции, а естественная наука подчиняется индивидуалистической индустрии, биологи разработали технику искусственного оплодотворения. Но внезапно получил широкое распространение культ иррационализма, инстинкта, жестокости и «божественного» примитивного «дикаря». Эта фигура особенно почиталась, если она соединяла в себе все звериное со способностью управлять толпой. Во главе нескольких государств встали такие тираны, а в так называемых демократических государствах люди этого типа были очень популярны.

Во всех странах женщины желали этих «дикарей» себе в любовники или в отцы своим детям. Поскольку в «демократических» странах женщины добились значительной экономической независимости, благодаря их спросу на оплодотворение «дикарями» все это было поставлено на коммерческую основу. Особые синдикаты отбирали мужчин желаемого типа и присваивали им один из пяти уровней желательности. За умеренную плату, зависящую от уровня желательности отца, любая женщина могла быть оплодотворена «дикарем». Пятый уровень был настолько дешевым, что только совсем жалкие нищие не могли себе его позволить. А плата за совокупление с еще более низким уровнем избранных мужчин была, конечно, значительно выше, поскольку волей-неволей предложение было ограничено.

В недемократических странах события пошли другим путем. В них тиран, принадлежавший к желаемому типу, вызывал всеобщее обожание своей персоны. Он был божьим посланником. Он сам был божественен. Каждая женщина страстно хотела его если не в качестве своего любовника, то хотя бы в качестве отца ее детей. В некоторых государствах искусственное осеменение от Повелителя допускалось только в качестве высшего знака отличия для женщин совершенного типа. Обычные женщины любого класса, однако, имели возможность быть осемененными кем-нибудь из специально отобранных аристократических жеребцов-«дикарей». В некоторых странах сам Повелитель снисходил до того, чтобы стать отцом всего будущего населения.

Результат этого невероятного обычая искусственного осеменения «дикарями», который рьяно соблюдали во всех странах в течение целого поколения, и не так явно в течение гораздо большего периода, изменил генетический состав всей расы. Чтобы не потерять адаптируемость к постоянно изменяющимся условиям окружающей среды, любая раса должна любой ценой сохранять свою хрупкую, но могущественную приспособляемость и вариативность. В этом же мире этот драгоценный фактор оказался настолько разбавлен, что перестал действовать. Поэтому раса не могла справиться с чрезвычайно сложными проблемами окружающей среды. Цивилизация пришла в упадок. Раса вступила в фазу, так сказать, псевдоцивилизованного варварства, неспособности к изменениям. Это продолжалось еще несколько миллионов лет, пока все разумные существа не были уничтожены нашествием мелких животных, похожих на крысу, от которых раса не смогла защититься.

Не стоит пересказывать странные судьбы всего множества других квазичеловеческих миров. Я лишь скажу, что в некоторых из них, хотя цивилизация и уничтожалась планомерно на протяжении яростных войн, зерно для восстановления культуры случайно выживало. В одном из них хрупкий баланс старого и нового, казалось, мог длиться бесконечно. В другом, где наука зашла слишком далеко, стала слишком опасной для незрелого вида, кто-то нечаянно взорвал всю планету вместе со своей расой. В нескольких мирах диалектический процесс истории был надломлен вторжением и завоеванием со стороны жителей другой планеты. Эти и многие другие катастрофы безжалостно сокращали число населенных миров.

В заключение добавлю, что в одном-двух из этих квазичеловеческих миров естественным путем возник новый – и более совершенный – биологический вид, который с помощью своего ума и симпатии взял в свои руки власть, начал управлять целой планетой, убедил аборигенов прекратить размножаться, заселил всю планету собственным видом и создал человеческую расу, которая достигла общественного мышления и быстро развилась за пределы нашего понимания. Прежде чем потерять контакт, мы видели, что, сменив старый вид и взяв под свой контроль всю политическую и экономическую деятельность этого мира, новая раса с иронией осознала тщетность всего этого лихорадочного и бесцельного существования. На наших глазах старый порядок сменился более простым новым, при котором население всего мира состояло лишь из незначительного количества семей «аристократов», которые обслуживали машины, были освобождены от тяжелого труда и роскоши и направляли все усилия на исследование космоса и разума.

В некоторых мирах такой переход к упрощенной жизни произошел не путем замены старого вида на новый, а путем простой победы нового мышления в битве со старым.

3. Наутилоиды.

В дальнейшем развитии наших исследований, с увеличением количества помощников из множества миров, посещенных нами, наша проницательность в чуждые природы тоже усиливалась. Хотя зона нашего проникновения по-прежнему ограничивалась расами, переживающими знакомый нам духовный кризис, мы постепенно научились входить в контакт с существами, чьи разумы были очень далеки от человеческого по своей организации. Далее я попытаюсь дать некоторое представление об основных типах этих «нечеловеческих» разумных миров. Иногда иные существа, хотя и заметно отличались от нас физически, и даже ментально, все же совсем не так существенно разнились с нами, как в тех случаях, о которых речь пойдет в нижеследующей главе.

Физическая и ментальная форма сознательных существ, как правило, является выражением характера планеты, где они живут. На определенного типа очень больших и имеющих водный покров планетах, например, цивилизацию развили водные организмы. Ни одно живое существо размером с человека на таких огромных планетах не смогло бы выжить на суше: гравитация расплющила бы его о землю. А в воде такого ограничения на размер не было. Одной из особенностей таких планет было то, что из-за выравнивающего действия сильной гравитации на них редко встречались значительные повышения или понижения рельефа. Поэтому они обычно были покрыты неглубоким океаном, из которого повсеместно выступали архипелаги, состоявшие из маленьких, низких островов.

Я опишу для примера один из таких миров – это была самая большая планета, вращавшаяся вокруг мощного солнца. Та звезда родилась в поздний период галактической истории, если мне не изменяет память, недалеко от плотного центра Галактики, и планеты вокруг нее появились, когда многие из старых звезд уже покрылись коркой из тлеющей лавы. Из-за высокой яркости светила и сильной радиации у ее ближайших планет был (или, относительно читателя, будет) бурный климат. На одной из них похожее на моллюск существо, живущее на прибрежных отмелях, приобрело способность дрейфовать по поверхности океана в своей раковине, напоминающей лодку, следуя таким образом за своей растительной пищей. С течением веков раковина становилась все более приспособленной для навигации. Но простой дрейф был дополнен примитивным парусом – мембраной над спиной этого существа. Со временем этот вид наутилоидов разветвился на множество различных видов. Некоторые из них остались мелкими, другие же нашли преимущество в большом размере и разрослись до габаритов живых кораблей. Один из таких видов и стал интеллектуальным хозяином этой великой планеты.

Корпус обитателей представлял собой прочное судно, очень похожее по форме на славный клипер нашего девятнадцатого века и превышающее по размерам самого большого нашего кита. Заднее щупальце или хвост преобразовалось в руль, который иногда также использовался в качестве двигателя, наподобие рыбьего хвоста. Но несмотря на то, что все они могли до некоторой степени перемещаться собственными усилиями, на большие дистанции они всегда перемещались с помощью огромных парусов. Примитивные мембраны их предков превратились в целую систему парусов из материала, напоминающего пергамент, и костных мачт и рангоутов, управляемых мышцами. Сходство с кораблем усиливалось благодаря двум глазам, смотрящим вниз, по одному с каждой стороны носа. На верхушке передней мачты также были глаза – впередсмотрящие. В мозгу находился чувствительный к магнитному полю орган, служивший надежным средством ориентации. В передней части корпуса располагались два длинных манипуляционных щупальца: во время движения они плотно прижимались к «бортам», а при каких-либо действиях использовались как весьма функциональная пара рук.

Может показаться странным, что подобный вид мог иметь человеческий интеллект. Однако на многих подобных планетах различные цепочки событий привели именно к этому результату. Переход от растительной пищи к животной вызвал быстрое развитие охотничьих навыков, необходимых для преследования более скоростных подводных жителей. Удивительно развился слух: с помощью подводных органов движение рыбы можно было засечь на огромном расстоянии. Полоса вкусовых рецепторов вдоль всей подводной части тела реагировала на постоянно меняющуюся композицию солей в воде и позволяла охотнику выслеживать добычу. Чуткость слуха и вкуса в совокупности с всеядностью, большим разнообразием поведения и сильной социальностью – благоприятствовали развитию интеллекта.

Речь, это необходимое средство развитого мышления, была в этом мире двух видов. Для общения на коротких расстояниях использовалось ритмичное подводное испускание газа через отверстие в задней части организма, которые были слышны и анализировались подводными ушами. Связь дальнего действия осуществлялась с помощью специального щупальца на верхушке мачты, подающего семафорные сигналы.

Организованные походы за рыбой, изобретение ловушек, изготовление лесок и сетей, развитие «сельского хозяйства» как на море, так и вдоль берегов, строительство каменных гаваней и мастерских, использование вулканической энергии для плавления металлов и ветра для мельниц, проектирование каналов внутрь островов в поисках минералов и плодородных земель, постепенное исследование огромной планеты и ее картографирование, преобразование солнечной энергии в механическую – эти и многие другие достижения представляли собой одновременно и продукт интеллекта, и возможности для его дальнейшего развития.

Очень странно было очутиться внутри разумного корабля, видеть, как пенятся волны прямо под носом, когда это судно бороздит водные просторы, чувствовать горькие или вкусные потоки, проносящиеся вдоль бортов, ощущать напор воздуха на паруса, когда попадался попутный ветер, слышать ниже ватерлинии бег и бормотание далеких косяков рыб и действительно слышать рельеф морского дна благодаря эху, улавливаемому подводными ушами. Странно и страшно было попасть в шторм, чувствовать, как стонут мачты и вот-вот лопнут паруса, а по корпусу долбят невысокие, но яростные волны этой массивной планеты. Еще было странно видеть, как другие огромные живые корабли рассекают волны, накренившись под ветром, поворачивая свои желтые или красно-коричневые паруса в зависимости от прихотей воздушных потоков; и не менее странно было понимать, что они не созданы человеком, а сами по себе обладают сознанием и имеют свои цели.

Иногда мы видели, как два таких корабля сражались, разрывая паруса друг другу змеевидными щупальцами, вонзая металлические ножи в мягкие «палубы» друг друга или стреляя на расстоянии из пушки. Как чудесно было ощущать взаимное желание в присутствии изящной женщины-корабля, ходить с ней галсами в открытом море, устраивать пиратские погони, нежно ласкать ее щупальцами, что составляло любовные игры этой расы. А сексуальный контакт сильно напоминал взятие одного судна другим на абордаж. Удивительно было наблюдать, как мать ухаживала за своими детьми-суденышками. Следует отметить, кстати, что при рождении дети спускались на воду с борта материнского судна, словно шлюпки: один с левого борта, другой – с правого. Затем они сосали молоко у бортов матери. Играя, они кружили вокруг нее, как утята, или расправляли свои незрелые паруса. Когда штормило или во время длительного путешествия их поднимали на борт.

Во время нашего визита к естественным парусам стал добавляться источник питания и двигатель, крепившиеся к корме. Вдоль множества островных берегов и каналов строились огромные города из бетонных доков. Глаз радовали широкие улицы-каналы этих городов. Они были заполнены парусным и механизированным «народом», среди гигантских взрослых, как рыболовные лодки, сновали дети.

Именно на этой планете мы в самой яркой форме увидели, пожалуй, самую распространенную во всех мирах социальную болезнь – разделение населения экономическими факторами на две почти враждующие касты. Столь велика была разница между взрослыми представителями обеих каст, что нам они сначала казались двумя различными видами, и мы были уверены, что на наших глазах новая и более совершенная биологическая мутация одерживает победу над своим предшественником. Но это было далеко не так.

По внешнему виду «хозяева» сильно отличались от «рабочих», примерно как муравьиная королева от рабочих муравьев. Они имели более элегантную, обтекаемую форму. У них была большая площадь парусов, и они шли быстрее при благоприятной погоде, однако оказывались менее устойчивыми в случае шторма, но при этом были более способными и смелыми навигаторами. Их манипуляционные щупальца были не так сильны, но обладали большей гибкостью. Их восприятие было тоньше. В то же время лишь немногие из них превосходили лучших из работников в выносливости и храбрости, большинство же были гораздо менее стойкими, как физически, так и морально. Они часто страдали некоторыми очень тяжелыми болезнями, которые никогда не поражали рабочих, – в основном это были заболевания нервной системы. Помимо этого, если кто-нибудь из них заражался какой-нибудь инфекцией, свойственной рабочим, но не смертельной для последних, то он почти наверняка умирал. Хозяева также имели склонность к умственным расстройствам, особенно к невротическому самомнению. Вся организация и контроль во всем мире были в их руках. Рабочие, с другой стороны, хотя и страдали от всевозможных заболеваний, свойственных их среде, в целом были более здоровыми психически. Однако при этом они испытывали постоянное и болезненное чувство униженности. Хотя в различных ремеслах и любых незначительного масштаба совместных действиях они могли проявлять интеллект и умение, их разум странным образом парализовывало, если приходилось сталкиваться с действиями большего масштаба.

Менталитеты этих двух каст действительно разительно отличались. Хозяева были более склонны к индивидуальной инициативе и порокам, связанным с самоутверждением. Рабочие же были склонны к коллективизму и порокам подчинения гипнотическому влиянию толпы. Хозяева в целом были более расчетливы, предусмотрительны, независимы, уверены в себе; рабочие были запальчивы, готовы пожертвовать собой в интересах общества, часто имели лучшее представление о правильных целях социальной деятельности и несравнимо более благородны по отношению к оказавшимся в беде.

Во время нашего визита этот мир был взволнован недавними открытиями. До сих пор считалось, что природы двух каст были неизменно зафиксированы божественным законом и биологическим наследием. Но стало очевидно, что это не так, и что физические и умственные различия целиком были обусловлены воспитанием. С незапамятных времен касты пополнялись очень любопытным образом. После окончания периода «грудного» кормления все дети, рожденные с левого борта матери, независимо от родительской касты, воспитывались в правящей касте, а с правого борта – в касте рабочих. Однако хозяев, естественно, должно быть меньше количественно, чем рабочих, и такая система привела к чрезмерной многочисленности потенциальных аристократов. Эта проблема была решена следующим образом. Рожденные с правого борта дети рабочих и рожденные с левого борта дети аристократов воспитывались своими родителями; а от «левых» детей рабочих, как правило, избавлялись, принося их в жертву, и лишь немногих обменивали на «правых» детей правящей касты.

С ростом индустриализма и потребности в дешевой рабочей силе, с распространением научных идей и ослаблением религии произошло шокирующее открытие: «левые» дети обоих классов, если их воспитывать как рабочих, становились физически и умственно неотличимыми от самих рабочих. Промышленные магнаты, нуждаясь в обильной дешевой рабочей силе, закричали об аморальности детских жертв, настаивая на том, что излишних «левых» детей следует милосердно отдавать на воспитание рабочим. Вскоре некоторые ученые-раскольники совершили еще более подрывное открытие: «правые» дети, воспитанные как аристократы, приобретали лучшие линии, большие паруса, изящную фигуру и аристократическое мышление правящей касты. Представители последней попытались предотвратить распространение этой информации, но некоторые сентименталисты из их касты все же вынесли ее на свет и стали проповедовать новую притягательную доктрину социального равенства.

На протяжении нашего визита мир пребывал в ужасном беспорядке. В отсталых океанах старая система все еще не оспаривалась, но во всех более развитых регионах планеты бушевала отчаянная борьба. В одном архипелаге в результате социалистической революции к власти пришел класс рабочих. И установилась преданная своей идее, но жестокая диктатура, которая пыталась так спланировать жизнь общества, чтобы следующее поколение было гомогенным и нового вида, совмещающего в себе лучшие черты обоих классов. На остальной территории хозяева смогли убедить своих рабочих, что новые идеи были ложными и низкими и, несомненно, привели бы к всемирной нищете и голоду. Очень умно было привлечено внимание к смутному, но все усиливавшемуся подозрению, что «материалистическая наука» ошибочна и ведет в тупик, и что механизированная цивилизация заглушает духовный потенциал расы. Умелая пропаганда распространила идеал некоего совместного государства «левых и правых бортов», объединенного властью популярного диктатора, который, говорилось, возьмет на себя власть «по божественному праву и по воле народной».

Конечно же, между этими двумя типами социальной организации разгорелась отчаянная борьба. Не одна гавань, не одно морское течение окрасились кровью во время кампаний мирового масштаба. Во время смертельной схватки все самое человечное и лучшее с обеих сторон было подавлено военной необходимостью. С одной стороны, желание построить объединенный мир, где каждый индивид вел бы свободную и полноценную жизнь на службе мирового сообщества, заглушалось жаждой мести шпионам, предателям и еретикам. С другой – смутные и робкие порывы к более благородной, менее материалистической жизни были хитро трансформированы реакционными лидерами в ярость против революционеров.

Воспроизводство материальных благ цивилизации очень быстро совсем рассыпалось. И лишь когда раса опустилась почти до уровня варварства, напрочь забыв все безумные традиции больной цивилизации вместе с истинной культурой, – лишь тогда дух этих «кораблелюдей» смог вновь встать на путь развития. И лишь много тысячелетий спустя он пробился на тот высший уровень бытия, о котором мне еще предстоит поведать.

VI. Намеки Создателя звезд.

Не следует думать, что триумф разумных рас в Галактике – обычное дело. До сих пор я говорил, в основном, об удачных, таких как «иглокожие» и наутилоиды, которые в конце концов преодолели кризис и достигли просветления, и лишь упомянул про сотни, тысячи несчастных миров. Такой выбор не случаен, ведь я ограничен в объеме повествования; кроме того, именно этим двум мирам вместе с некоторыми еще более странными сферами, которые будут описаны в следующей главе, суждено было оказать наибольшее влияние на судьбы всей Галактики. Однако история многих других миров «гуманоидного» ряда была ничуть не беднее. Отдельные частные жизни в них были не менее разнообразны, чем где-либо, и не менее насыщены несчастьями и радостями. Одни достигали триумфа, другие на последней стадии претерпевали быстрое падение или медленную, но величественную трагедию. Но поскольку эти миры не играют особой роли в совокупной истории Галактики, о них лучше промолчать, равно как и о бесчисленном множестве миров, которые так и не достигли даже человеческого уровня разума. Повествовать о судьбе каждого из этих миров – все равно что описывать жизнь каждого жителя Земли, забыв об общей картине общества.

Я уже говорил, что, видя гибель одного разума за другим, мы все больше ужасались бесполезностью этих смертей и кажущейся бессмысленностью вселенной. Великое количество миров, преодолев невероятные несчастья, так близко подбирались к социальному миру и счастью – только чтобы потерять все и навсегда. Зачастую беду приносил какой-нибудь тривиальный изъян в темпераменте или в биологической природе. Некоторым расам не хватало ума, другим не хватало социальной мотивации, чтобы справиться с проблемами объединенного мирового сообщества. Одни гибли от эпидемии до того, как окрепнет медицина, другие вымирали вследствие перемены климата, многие – из-за разрежения атмосферы. Иногда конец наступал от попадания в плотные облака пыли или газа или в результате бомбардировки гигантских метеорами. Не одна планета погибла от падения ее спутника. Меньшее тело, вращаясь вокруг большего, бесчисленные века пролетало сквозь очень разреженное, но непрестанно присутствующее облако свободных атомов межзвездного пространства, теряя кинетическую энергию. Его орбита сужалась, сначала незаметно, потом все быстрее и быстрее. Это приводило к усилению океанских приливов большей планеты, которые топили почти всю цивилизацию. Потом, под усиливающимся действием гравитации, луна начинала разрушаться. Сначала на большую планету обрушивались лунные океаны, затем падали горы, и под конец – гигантские огненные части ядра. Если ни одно из этих несчастий не становилось причиной гибели мира, то он все равно был обречен. Собственная орбита планеты, неизбежно сужаясь, приводит каждый мир ближе к солнцу, и по мере приближения к нему условия на планете рано или поздно становятся непереносимыми, и постепенно все живое бывает сожжено.

Разочарование, страх, ужас неоднократно охватывали нас, когда мы становились свидетелями этих гигантских катастроф. Агония жалости к последним выжившим в этих мирах была неотъемлемой частью нашего учения.

Наиболее развитые из погибших рас не нуждались в нашей жалости, потому что они, казалось, способны были встретить конец всего, что было взлелеяно ими, в спокойствии, даже со странной невозмутимой радостью, которую мы на тот момент еще никак не могли понять. Но немногие, лишь единицы, достигали такого состояния. И только несколько из великого множества миров могли пробиться к социальному миру и полноте, к которым стремились все. В менее развитых мирах очень немногие индивидуумы смогли достичь удовлетворения жизнью даже в узких пределах их собственной несовершенной природы. Без сомнения, отдельные представители, тут и там, почти в каждом мире, добивались не только счастья, но и радости, которая выходила за пределы всякого понимания. Но нам, подавленным страданиями и тщетностью тысяч рас, казалось, что само это счастье, этот экстаз – был ли он присущ только разрозненным представителям или целым мирам, – в конце концов были ложны, и что те, кто нашли их, всего лишь одурманены собственным нетипичным блаженством духа. Потому что, несомненно, это делало их нечувствительными к ужасу, окружавшему их.

Постоянным мотивом нашего паломничества оставалось то стремление, которое некогда вело людей на Земле в поисках Бога. Да, все мы как один покинули свои родные планеты с целью выяснить, кто он, тот дух, которого все мы в глубине души знали и нерешительно лелеяли, дух, который земляне иногда называют гуманным, – Повелитель Вселенной или изгнанник; всемогущий или бессильный. И теперь мы начинали понимать, что если у космоса и есть повелитель, то не такой вот дух, а какой-то другой, который, создавая бесконечный фонтан миров, заботился не о существах, порожденных им, а о чем-то другом, нечеловеческом, непонятном.

Однако наравне с унынием мы все сильнее испытывали жажду бесстрашно посмотреть в лицо этого духа космоса, каким бы он ни был. Продолжая свое путешествие, переходя снова и снова от трагедии к фарсу, от фарса к величию, от величия зачастую к финальной трагедии, мы все сильнее чувствовали, что некий ужасный, святой и одновременно невообразимо опасный и смертельный секрет находится по ту сторону нашего понимания. Снова и снова мы разрывались между ужасом и очарованием, между гневом против вселенной (или Создателя) и беспричинным благоговением.

Точно такой же конфликт можно было наблюдать во всех мирах, которые обладали менталитетом, схожим с нашим. Наблюдая за этими мирами и фазами их позднего развития, пытаясь нащупать путь на следующий уровень духовного становления, мы наконец научились ясно видеть начальные этапы эволюции любой планеты. Даже в самые примитивные эпохи любого обычного разумного мира в некоторых умах присутствовало побуждение искать и воспевать что-нибудь вселенское. Этот импульс сначала затенялся желанием покровительства некоей могучей силы. Неизбежно эти существа приходили к выводу, что это нечто и было Властью, и что надо было молиться, чтобы умилостивить ее. Так, они считали, что существовал некий всемогущий тиран вселенной, а самих себя видели его возлюбленными детьми. Но со временем их пророки понимали, что не одной лишь Властью восхищалось сердце. Тогда теория возводила на трон Мудрость, или Закон, или Справедливость. И после некоторого периода поклонения какому-нибудь воображаемому законодателю или самому святому закону эти существа обнаруживали, что все эти концепции тоже слишком неадекватны, для определения того неописуемого величия, которое их сердце чувствовало и безмолвно воспевало во всем.

Во всех мирах, где мы теперь стали бывать, перед поклоняющимися открылись альтернативные пути. Одни надеялись встретиться лицом к лицу со своим скрытым богом исключительно с помощью медитации, направленной на познание себя. Очищая себя от всего малозначительного, от всех банальных желаний, пытаясь видеть все беспристрастно и со вселенской симпатией, они надеялись слиться с духом космоса. Нередко они многого достигали на пути самосовершенствования и пробуждения. Однако из-за этой внутренней замкнутости многие из них становились нечувствительными к страданиям своих менее просветленных товарищей и забывали об обществе. Во многих мирах этот духовный путь избирался всеми наиболее живыми умами. И поскольку основное внимание расы оказывалось направлено на внутреннюю жизнь, материальное и социальное развитие становилось обречено. Естественные науки переставали развиваться. Механическая сила так и оставалась непознанной, равно как и медицина и биология. Как следствие, эти миры впадали в стагнацию и раньше или позже погибали от какой-нибудь катастрофы, которую вполне можно было бы предотвратить.

Был еще один путь, найденный созданиям более практичного склада ума. Они направляли все свое преувеличенное внимание на окружающий их мир и обычно находили то, что искали, в ближних своих, во взаимопонимании и любви между людьми. В самих себе и во всех остальных они больше всего ценили любовь. И их пророки вещали, что то, чем они всегда восхищались, дух вселенной, Создатель, Всемогущий, Всемудрейший, был также и Вселюбящим. Так давайте же любить друг друга и служить Богу-Любви. И так в течение эры, короткой или долгой, они изо всех сил старались любить и становиться частью друг друга. Они развивали теории в защиту теории Бога-Любви. Они назначали жрецов и строили храмы Любви. И поскольку жаждали они безнравственности, то говорили, что любовь – это способ получить вечную жизнь. Тем самым понятие любви, которой не нужно вознаграждения, оказывалось искажено.

В большинстве миров эти «практики» доминировали над медитаторами. Раньше или позже практическое любопытство и экономические потребности порождали материальные науки. Ища во всех направлениях с помощью этих наук, они нигде – ни в атоме, ни в галактике, ни даже в сердцах – не могли обнаружить признака Бога-Любви. И с лихорадкой механизации, эксплуатацией рабов хозяевами, страстями межплеменной вражды, духовным загрубением маленький огонек восхваления в их сердцах становился меньше, чем когда-либо, настолько, что становился неразличим. И пламя любви, долго раздуваемое мехами доктрины, теперь задыхалось от всеобщей тупости и превращалось в слабое тление, которое было скорее всего лишь похотью. С горьким смехом и яростью измученные создания сбрасывали с трона образ Бога-Любви в своих сердцах.

И так, лишенные любви, несчастные существа оказывались лицом к лицу с неумолимыми проблемами их механизированного и истерзанного ненавистью мира.

Этот кризис мы все отлично знали в своих собственных мирах. Многие миры во всех концах Галактики так и не смогли его преодолеть. Но в некоторых какое-то чудо, которое мы пока не могли четко осознать, поднимало рядовые умы на высший уровень мышления. Об этом я еще скажу позже. А пока отмечу только, что в тех немногих мирах, где это случалось, мы неизбежно замечали сразу перед тем, как умы обитателей уходили за пределы нашего понимания, новое чувство ко вселенной – чувство, которое нам было трудно разделить. И только когда мы научились вызывать в себе нечто похожее, то смогли проследить судьбы этих миров.

Однако по мере хода нашего паломничества наши собственные желания начали меняться. Нам показалось, что мы были не правы, разыскивая среди звезд божественно гуманный дух, которым больше всего дорожили в себе и других смертных во всех мирах. Мы все в меньшей степени верили, что именно Любовь стоит за всеми звездами. Все в большей степени мы хотели просто открыть свои сердца и принять без страха любую истину, какую будем способны осознать.

Был такой момент, когда, думая и чувствуя в унисон, мы сказали друг другу: «Если Создатель звезд есть Любовь, мы знаем, что это должно быть правильно. Если нет, если он – нечто иное, некий нечеловеческий дух, это должно быть правильно. А если он – ничто, если звезды и все остальное не созданы им, а сами по себе, и если этот возлюбленный дух есть не что иное, как плод нашего воображения, то и это должно быть правильно, а вовсе не что-либо иное. Ведь мы не можем точно знать, должна ли любовь быть на троне или на кресте. Мы не можем знать, какой дух правит, потому что трон окутан тьмой. Мы знаем, мы видели, что в судьбах звезд любовь действительно играет роль мученика – и справедливо, – доказывая саму себя и во славу трона. Любовь и все человечное мы лелеем в своих сердцах. Однако мы приветствуем и трон, и неизвестное на нем. Будь то Любовь или нет, наши сердца приветствуют это, отвергая разум.

Но прежде чем наши сердца смогли правильно воспринять этот новый, странный настрой, нам предстояло пройти еще долгий путь понимания миров человеческого ряда, весьма и весьма разнообразных. Теперь следует дать представление о некоторых видах миров, очень отличных от наших, но схожих в основе.

VII. Еще больше миров.

1. Симбиотическая раса.

На определенных больших планетах, чей климат был значительно жарче, чем наши тропики, из-за близости мощного солнца, нам иногда встречались разумные рыбоподобные расы. Мы были очень удивлены тем, что подводный мир мог дать жизнь мышлению человеческого уровня и даже стать сценой той драмы духа, которая столь часто нам встречалась.

Очень мелкие и пронизанные солнечным светом океаны этих великих планет порождали огромное разнообразие мест обитания и чрезвычайное множество живности. Зеленая растительность, которую можно было бы классифицировать как тропическую, субтропическую, умеренную и арктическую, нежилась в солнечных лучах на океаническом дне. Были здесь и подводные прерии, и леса. В некоторых районах гигантские стебли тянулись со дна до плещущихся волн. В этих джунглях голубой и слепящий свет солнца приглушался почти до темноты. Громадные кораллоподобные растения, испещренные порами и кишащие всевозможной живностью, вздымались своими спиралями и башнями до самой поверхности. Бесчисленные виды похожих на рыб созданий любых размеров, от кильки до кита, населяли множество уровней морских глубин, одни – скользя по самому дну, другие – выныривая из воды в знойный воздух. В самых темных глубинах полчища морских чудищ, безглазых или светящихся, кормились бесконечным дождем трупов, опускающихся с верхних уровней. Над их глубинным миром лежали другие миры, один ярче другого, где грелись красочные обитатели, питались, выслеживали или охотились, проносясь подобно стрелам в толще воды.

Разум на таких планетах обычно развивало какое-нибудь безобидное социальное существо: ни рыба, ни осьминог, ни ракообразное, а нечто среднее между ними. Оно обладало манипуляционными щупальцами, острым зрением и способным на хитроумные задумки мозгом. Сначала оно училось строить гнезда из растений в коралловых впадинах или строить крепости из кораллового строительного материала. Со временем появлялись ловушки, оружие, инструменты, подводное сельское хозяйство, примитивное искусство, ритуалы примитивной религии. Затем следовало типичное неровное, со взлетами и падениями, развитие культуры от варварства до цивилизации.

Один из таких подводных миров оказался особенно интересен. На заре галактической истории, когда гигантские звезды только начинали преобразовываться в звезды солнечного типа, когда еще почти не было планет, в одном из плотных районов сблизились двойная и одиночная звезды, протянули друг к другу огненные щупальца и породили несколько планет. На одной из них, огромной и почти сплошь покрытой водой сфере, со временем появилась господствующая раса, которая состояла не из одного, а из двух разных видов, существовавших в близком симбиозе друг с другом. Один вид произошел от рыб, другой по внешнему виду напоминал ракообразное. По форме это было нечто вроде ластоногого краба или водного паука. В отличие от наших ракообразных, это существо было покрыто не хрупким панцирем, а грубой шкурой, как у носорога. Тело зрелой особи было более-менее хорошо защищено этой шкурой, за исключением суставов; но в молодости шкура оставалась мягкой и податливой растущему мозгу. Это создание обитало на побережьях и в прибрежных водах бесчисленных островов планеты. Оба вида имели разум человеческого порядка, однако обладали специфическими способностями и особенностями темперамента. На ранних этапах развития они достигли, каждый в своей полусфере огромной планеты, того, что можно было бы назвать последней стадией субчеловеческого мышления. Когда они встретились друг с другом, началось отчаянное противоборство. Полями их сражений были мелкие прибрежные воды. «Ракообразные», хотя и были в некоторой степени амфибиями, не могли долго находиться под водой; «рыбы» – не могли из нее выйти.

Между ними не было серьезной конкуренции за ресурсы, поскольку «рыбы» были в основном растительноядными, а «ракообразные» – плотоядными; однако одни не переносили присутствия других. Оба вида были достаточно разумны, чтобы видеть в противнике конкурента, но ни одному не хватало разума, чтобы увидеть в другом союзника. Рыбовидные существа – назовем их «ихтиоидами» – владели скоростью и свободой перемещения. Свою безопасность они обеспечивали стайностью. Крабовидные, или паукообразные, «раки» – назовем их «арахноидами» – обладали большей манипуляционной свободой, а также имели доступ к суше. Их сотрудничество было бы очень выгодно и тем, и другим, поскольку основная пища арахноидов паразитировала на ихтиоидах.

Но, несмотря на возможность взаимопомощи, обе расы стремились уничтожить друг друга, и это им почти удалось. Спустя век безумной резни некоторые из наименее воинственных и наиболее гибких разновидностей постепенно обнаружили выгоды в дружбе с врагом. Это послужило началом замечательному партнерству. Вскоре арахноиды стали ездить верхом на быстрых ихтиоидах, получив таким образом доступ к более удаленным охотничьим угодьям.

С течением веков эти виды слились, образовав хорошо интегрированный союз. Небольшие арахноиды, не больше наших шимпанзе, ездили в уютном углублении позади огромной «рыбьей» головы, их спина приняла форму, повторяющую линии тела большего существа. Щупальца ихтиоидов специализировались на крупных манипуляциях, тогда как арахноиды занимались более мелкой работой. Между ними даже развилась биохимическая взаимозависимость: через мембрану в «седле» ихтиоидов осуществлялся обмен эндокринных продуктов. Этот механизм позволил арахноидам стать полностью водными: имея постоянный контакт с носителем, они могли оставаться под водой сколь угодно долго и погружаться на любую глубину. Кроме того, они ментально адаптировались друг к другу. Ихтиоиды стали более интровертами, а арахноиды – экстравертами.

До наступления половой зрелости молодые представители обоих видов жили каждый сам по себе; но, с развитием симбиотических функций, каждый начинал подыскивать себе партнера из другого вида. Этот союз длился всю жизнь и прерывался только ненадолго для репродуктивных актов. Сам по себе симбиоз включал в себя некоторую сексуальность, но только умственную, поскольку, конечно же, для совокупления и продолжения рода каждый индивид должен был найти себе партнера из своей расы. Правда, мы заметили, что даже симбиотическое партнерство почти всегда состояло из мужской особи одного вида и женской особи другого или наоборот, и «мужчина» любого вида относился с родительской заботой к детям его симбиотического партнера.

У меня не хватит ни слов, ни места, чтобы описать необыкновенные умственные взаимодействия этих странных пар. Могу только сказать, что, хотя органы чувств и темперамент у них были очень различными, и хотя иногда случались трагические конфликты, в среднем такое партнерство одновременно и сближало сильнее, чем человеческий брак, и гораздо больше расширяло кругозор, чем межрасовая дружба на Земле. Время от времени в ходе развития цивилизации некоторые вредительские группы пытались разжечь межвидовой конфликт и даже добивались кратковременных успехов, но эти конфликты не заходили дальше, чем наша «война полов» – столь сильно нуждались эти расы друг в друге. Оба вида несли свой вклад в культуру их мира, хотя и не всегда одинаковый. Один из партнеров всегда был воплощением творчества, второй же – критического подхода и сдержанности. Редко случалось такое, чтобы один из партнеров был полностью пассивным. Книги или, точнее, свитки, изготовлявшиеся из спрессованных водорослей, почти всегда подписывались обоими партнерами. В целом арахноиды доминировали в ручной работе, экспериментальных науках, визуальные искусствах и практической социальной организации. Ихтиоиды знали толк в теоретической работе, в литературе, в удивительно развитой музыке подводного мира и в религии. Однако не следует понимать это обобщение буквально, ведь из всех правил бывают исключения.

Симбиотические отношения, казалось, дали этой двойной расе гораздо большую мыслительную гибкость, чем дарована нам, и лучшую способность к объединению. Она быстро преодолела фазу межплеменной вражды, когда кочевые косяки симбиотических пар уничтожали друг друга, словно подводная кавалерия: арахноиды, сидя верхом на ихтиоидах, атаковали врагов костяными копьями и мечами, в то время как их «кони» сражались крепкими щупальцами – этот кровавый период был на удивление краток. Когда установился оседлый образ жизни, развилось подводное сельское хозяйство и начали строиться коралловые города, стычки между группами городов стали исключениями, а не правилом. Во многом благодаря высокой мобильности и легкости общения, двойная раса очень быстро создала всемирную разоруженную федерацию городов. Мы с удивлением обнаружили, что на высоте предмеханической цивилизации этой планеты, когда в наших мирах разница между владельцами и экономическими рабами была бы уже ощутима, общественный дух города доминировал над всеми индивидуалистическими начинаниями. Вскоре этот мир превратился в сплетение взаимосвязанных, но независимых муниципальных коммун.

В этот момент могло показаться, что социальные разногласия забыты навсегда. Однако самые большие неприятности ждали впереди.

Подводная среда обитания не оставляла серьезных перспектив для дальнейшего развития расы. Все источники благосостояния были распределены и урегулированы. Численность населения держалась на уровне, оптимальном для наилучшего функционирования общества. Социальный порядок, казалось, удовлетворял все классы и не собирался меняться. Индивидуальная жизнь была полноценной и разнообразной. Культура, базировавшаяся на великих традициях, занималась всецело освоением великих просторов знания, начатым когда-то давно почтенными предками, которых вдохновляло, как говорилось, симбиотическое божество. Наши друзья в этом подводном мире, наши носители, смотрели на этот век из своего менее спокойного времени иногда с тоской, но чаще со страхом, потому что в ретроспективе им казалось, что в этот период появились первые слабые признаки деградации расы. Симбиотическая раса настолько идеально вписывалась в свою неизменную среду, что интеллект и проницательность начали терять свою ценность и вскоре могли начать увядать. Но оказалось, что судьба распорядилась иначе.

Возможность получения механической энергии в подводном мире была невелика. Но арахноиды, если помните, могли жить и вне воды. Их предки во времена, предшествовавшие симбиозу, периодически выходили на сушу для размножения, а также для преследования добычи. С тех пор способность дышать воздухом снизилась, но не была потеряна окончательно. Все арахноиды по-прежнему выходили на сушу для спаривания, а также для определенных ритуальных гимнастических соревнований. Именно благодаря этому и произошло случайное открытие, изменившее ход истории. Во время одного из таких турниров при столкновении двух клинков родилась искра, которая подожгла высушенную солнцем траву.

С удивительной быстротой появились металлургия, паровые двигатели, электрический ток. Вся энергия сначала добывалась из некоего подобия торфа, образовывавшегося на побережьях из плотных сгустков морских растений, позже – от постоянных и мощных ветров, еще позже – с помощью фотохимических световых ловушек, поглощавших щедрую солнечную радиацию. Конечно же, все эти изобретения были делом рук арахноидов. Ихтиоиды же, хотя они играли немалую роль в систематизации знаний, были изолированы от активной научно-экспериментальной деятельности и механических изобретений на поверхности планеты. Вскоре арахноиды провели энергетические кабели от островных электростанций к подводным городам. По крайней мере в этой работе ихтиоиды могли принимать участие, но их деятельность была исключительно подчиненной. Арахноиды все больше затмевали своих партнеров, причем не только в области электроинженерии.

На протяжении еще пары веков два вида продолжали сотрудничать друг с другом, но со все нараставшей напряженностью отношений. Искусственное освещение, механическая транспортировка товаров по морскому дну и промышленное производство привели к значительному улучшению условий жизни в подводных городах. Острова были застроены научно-исследовательскими лабораториями. Огромный прогресс был достигнут в области физики, химии и биологии. Астрономы начали построение карт Галактики. Они обнаружили, что на соседней планете отличные условия для заселения арахноидами, которые, как предполагалось, смогут без особых усилий адаптироваться к чужому климату и больше не нуждаться в партнерстве с ихтиоидами. Первые попытки ракетных полетов привели одновременно и к трагедиям, и к успеху. Директорат надводной деятельности потребовал быстрого увеличения численности арахноидов.

Между двумя видами, а так же в голове каждого индивида обоих видов неизбежно возник конфликт. Именно на пике этого конфликта, когда эта двойная раса стала нам доступна, мы впервые и попали на эту планету. Ихтиоиды еще не успели полностью смириться со своим подчиненным положением, но уже подавали признаки духовной деградации. Глубокое уныние и чувство обреченности поразило их, как это происходит с нашими примитивными нациями, когда их начинает поглощать европейская цивилизация. Однако в данном случае, поскольку взаимоотношения между симбиотическими партнерами были значительно более близкими, интимными, чем отношения между самыми близкими людьми, тяжелое духовное состояние ихтиоидов глубоко влияло на арахноидов. И, в свою очередь, успехи арахноидов служили для ихтиоидов источником одновременно страданий и ликования.

Каждый индивид разрывался между противоречивыми мотивами. Каждый нормальный арахноид стремился принять участие в новой жизни, полной приключений, но при этом его или ее симбиотическая привязанность к партнеру-ихтиоиду требовала помочь ему или ей получить равную долю этой жизни. Помимо этого, все арахноиды осознавали свою сложную зависимость – как физиологическую, так и психологическую – от своих партнеров. Ведь именно ихтиоиды были источником способности к самопознанию и взаимопониманию, а также терпения, столь необходимого для достижения успеха. Это было очевидно хотя бы из того факта, что между самими арахноидами уже зародился междоусобный конфликт. Острова и крупные промышленные организации начали конкурировать друг с другом. Это навело меня на мысль, что, случись подобный конфликт на нашей планете, скажем, между двумя полами, наиболее привилегированный пол, скорее всего, просто единодушно превратил бы другой в своих рабов. Такой «победы», действительно, чуть было не добились арахноиды. Все больше и больше пар расставались, пытаясь с помощью специальных препаратов восполнять отсутствие партнера. Однако эти препараты решали только физиологическую проблему, но не заменяли партнера в духовном смысле. Поэтому бывшие партнеры часто страдали различными, подчас серьезными, психическими расстройствами. Однако несмотря на это подросло многочисленное новое поколение, представители которого были способны жить, согласно моде, без симбиоза.

Рознь теперь перешла на новый уровень. Радикально настроенные представители обоих видов нападали друг на друга, сея смуту среди более спокойных масс населения. Последовал период частых, отчаянных и бессистемных стычек. На ненавистные всем кучки защитников «нового симбиоза», согласно которому каждый из видов мог бы одинаково участвовать в общем деле даже в механизированной цивилизации, нападали с обеих сторон. Многие из таких реформаторов отдали свои жизни за эту идею.

Было очевидно, что победа будет на стороне арахноидов, ибо они владели всеми источниками энергии. Но вскоре выяснилось, что попытка разорвать узы симбиоза оказалась далеко не так успешна, как виделось. Даже во время прямых боевых действий командующие были бессильны против широко распространенного братания между враждующими силами. Бывшие партнеры скрытно встречались, чтобы хотя бы на миг снова насладиться друг другом. Овдовевшие или покинутые представители обоих видов стыдливо, но сгорая от страсти, пробирались во вражеские лагеря в поисках новых партнеров. С этой же целью нередко сдавались в плен целые группы. Арахноиды гораздо больше страдали от неврозов, чем от вражеского оружия. Помимо этого, гражданские войны и социальные революции на островах практически парализовывали производство вооружений.

Тогда наиболее решительная группировка арахноидов попыталась положить конец войне, отравив океан. В результате сами острова, в свою очередь, оказались «атакованы» миллионами разлагающихся трупов, всплывших на поверхность моря и выброшенных на берег. Яд, эпидемия и, прежде всего, психические заболевания, действительно, привели к постепенному затиханию войны, упадку цивилизации и почти полному вымиранию обоих видов. Опустевшие небоскребы, громоздившиеся на островах, превратились в груды развалин. Подводные города заросли подводными джунглями и стали приютом для хищных подводных обитателей. Тонкая ткань знания разорвалась на лоскутки суеверий.

Наступило время сторонников нового симбиоза. Раньше они с большим трудом тайно существовали и создавали свои личные партнерства в самых удаленных от цивилизации и негостеприимных регионах планеты. Теперь же они гордо вышли в свет, неся свое учение обездоленным остаткам населения. Прошла волна образования межвидовых пар. Остатки народов поддерживали свое существование примитивным сельским хозяйством и охотой, тем временем некоторые города были расчищены и заново отстроены, и некоторые приспособления скудной, но многообещающей цивилизации начали вновь осваиваться. Эта цивилизация была лишь временной и немеханизированной, но ей предстояли великие приключения в «верхнем мире», как только будут установлены основные принципы реформированного симбиоза.

Нам казалось, что борьба эта была обречена, потому что будущее, очевидно, за сухопутными созданиями, а не за морскими. Но мы ошибались. Не буду в подробностях описывать героические усилия, которыми эта двойная раса преобразовала собственную симбиотическую природу, чтобы соответствовать своим целям. На первом этапе были восстановлены электростанции на островах и создано действительно подводное общество, оснащенное электроэнергией. Однако это восстановление было бы бесполезным, если бы ему не сопутствовало тщательное изучение физических и духовных взаимоотношений между видами. Симбиоз должен был быть укреплен, чтобы исключить возможность межвидовой распри в будущем. Посредством специального химического курса, применявшегося к детям, оба вида организмов делались более взаимозависимыми, а в партнерстве – более стойкими. Духовная же близость укреплялась в новообразовавшихся парах с помощью особого психологического ритуала, похожего на взаимный гипноз. Идеей этого межвидового союза была пронизана вся культура и религия подводного общества. Симбиотическое божество, присутствовавшее во всех древних мифологиях этого мира, снова стало символом двойной личности вселенной – дуализма творчества и мудрости, объединенных в святом духе любви. Единственной разумной целью жизни считалось создание мира пробужденных, чувствительных, интеллигентных и взаимопонимающих личностей, связанных воедино с целью исследования вселенной и реализации огромного «человеческого» потенциала. Молодежь неизменно подводили к пониманию этой цели.

Постепенно и очень осторожно все ранее пройденные ступени промышленного и научного развития были повторены, но с некоторым отличием. Индустрия была подчинена четко сформулированной социальной цели. Наука же, бывшая ранее рабом индустрии, стала свободной спутницей мудрости.

Острова снова были застроены зданиями, полными трудолюбивых арахноидов. Однако все прибрежные воды были заняты большими раковинами домов, где симбиотические партнеры могли отдохнуть и перекусить вместе. В глубинах океана старые города были обращены в школы, университеты, музеи, замки, дворцы искусств и развлечений. Там воспитывались вместе дети обоих видов. Там же взрослые особи постоянно встречались для отдыха и взаимостимуляции. Там, пока арахноиды работали на суше, ихтиоиды работали над образованием молодежи и систематизацией всей теоретической культуры мира. Ибо теперь было достоверно известно, что в этой области именно их темперамент и таланты могли принести наибольшую пользу. Так, литература, философия и гуманитарное образование осуществлялись в основном в океане, тогда как на островах расцветали индустрия, научные разработки и визуальные искусства.

Не исключено, что, вопреки крепости союза между партнерами, такое разделение труда в скором будущем привело бы к новым конфликтам, если бы не еще два открытия. Первое из них – телепатия. Спустя несколько веков после Века Войны открылась способность двух членов любой пары устанавливать полный телепатический контакт друг с другом. Со временем эта способность была развита и включила в себя возможность общаться телепатически со всей двойной расой. Первым результатом этого стало резкое усовершенствование общения между индивидами по всему миру и, как следствие, улучшение взаимопонимания и укрепление единства общественной цели. Но перед тем как потерять контакт с этой быстро развивающейся расой, мы получили свидетельство о гораздо более далеко идущем эффекте всеобщей телепатии. Иногда, как нам стало известно, телепатическое объединение всей расы пробуждало что-то вроде общественного мирового разума, в котором принимали участие все индивиды сразу.

Второе великое достижение было результатом генетических изысканий. Арахноиды, которым нужно было оставаться способными к активной жизни на суше на массивной планете, не могли добиться значительных успехов в увеличении размера мозга и его сложности; однако ихтиоиды, которые и без того были больше размерами и жили только в поддерживающей их воде, не имели этого ограничения. После длительных и часто неуспешных экспериментов была произведена на свет раса «суперихтиоидов». Спустя некоторое время все ихтиоидное население планеты стало состоять из этих созданий. Тем временем арахноиды, которые к тому времени уже занимались исследованием и колонизацией других планет их солнечной системы, генетически развивали не столько общую сложность мозга, сколько конкретные центры мозга, отвечавшие за телепатию. Таким образом, несмотря на простоту своего мозга, они были способны устанавливать полный телепатический контакт со своими «большеголовыми» напарниками-ихтиоидами, находившимися на огромном расстоянии от них глубоко в океане на родной планете. Теперь простые умы и сложные формировали единую систему, в которой каждая единица, как бы прост ни был ее вклад, была восприимчива к целому.

Именно в это время, когда оригинальные ихтиоиды сменились генетически усовершенствованными суперихтиоидами, мы окончательно потеряли контакт с расой. Воспринимать ее оказалось за пределами нашего понимания. На значительно более позднем этапе нашего путешествия мы снова с ними столкнулись на высшем уровне существования. Тогда они уже влились во всеобщее великое движение – забегая вперед, скажу, – инициированное Галактическим Сообществом Миров. К тому времени симбиотическая раса состояла из величайшего множества путешественников-арахноидов, разбросанных по всевозможным планетам, и группы из примерно пятидесяти миллиардов суперихтиоидов, плещущихся в водах родного океана и занимающихся сложной умственной работой. Даже на этом этапе сохранялась потребность в периодическом физическом контакте между симбиотическими партнерами, хотя и через длительные интервалы. Осуществлялся непрерывный поток рейсов космических кораблей между колониями и родной планетой. Ихтиоиды поддерживали совместно с многочисленными коллегами-арахноидами единый расовый разум. Хотя нити опыта прялись в равной степени всеми представителями расы, в единую сеть их сплетали именно ихтиоиды, чтобы ею могли пользоваться все члены обеих видов.

2. Составные существа.

Иногда в ходе наших странствий мы встречали миры, населенные разумными созданиями, у которых развитая личность была проявлением не одного отдельного организма, а целой группы организмов. В большинстве случаев такое положение дел возникало в связи с необходимостью соединения разума с легкостью тела. Представьте себе большую планету, расположенную довольно близко к своему солнцу, или «раскачивающуюся» под действием крупного спутника. На такой планете были бы чрезвычайно сильны океанские приливы, огромные территории подвергались бы периодическим затоплениям. Выжить в таком мире очень трудно, если только не уметь летать. Однако в связи с сильной гравитацией только очень маленькое существо, относительно небольшое по размерам, могло бы подняться над поверхностью. Достаточно большой, способный вести сложную умственную деятельность мозг был бы на такой планете неподъемным.

Вот в таких мирах основой разумной жизни стали полчища летучих существ, размерами не превышающих воробья. Стая самостоятельных тел объединялась воедино индивидуальным разумом человеческого порядка. Тело этого разума было множественным, но сам разум был почти столь же связный, как человеческий. Подобно тому, как стаи травников и чернозобиков вьются, маневрируют и щебечут над нашими эстуариями, так над огромными затопляемыми приливами областями, где велось земледелие, кружились подвижные облака летучих существ, и каждое такое облако представляло собой единое сознание. При отливе эти «птички», подобно нашим пернатым, садились на открывающуюся сушу; толстые слои «облаков» превращались в тонкую пленку на поверхности, похожую на пену вдоль фронта отлива.

Ритм жизни в таких мирах отсчитывался приливами и отливами. Во время ночных приливов все «птички» спали, покачиваясь на волнах. Во время дневных приливов они совершенствовались в воздушных видах спорта и совершали религиозные обряды. Но дважды в сутки, когда суша оголялась, они вели обработку посевов на промоченном иле или выполняли все индустриальные и культурные работы в городах из бетонных сот. Нам было любопытно наблюдать, как тщательно перед каждым возвращением прилива все инструменты цивилизации запирались от буйства стихии.

Сначала мы полагали, что мыслительное единство этих птичек имеет телепатическую природу, но мы ошибались. Оно основывалось на единстве сложного электромагнитного поля – этакие «радиоволны», пронизывавшие всю группу. Электромагнитные волны, испускаемые каждым индивидуальным организмом, воздействовали на протекание химических реакций в нервной системе, что и поддерживало связность обладающей разумом «нервной» структуры. Каждый мелкий мозг реагировал на эфирные ритмы его окружения; и каждый привносил свою особенную мелодию в сложный общий паттерн. Пока стая составляла единое облако, занимавшее примерно одну кубическую милю, индивиды были умственно объединены, и каждый служил в качестве специализированного центра в общем «мозгу». Но если какая-то часть отделялась от стаи, например, во время шторма, она теряла умственный контакт и становилась отдельным разумом очень низкого порядка. Фактически, каждый фрагмент временно деградировал до очень примитивного инстинктивного животного или системы рефлексов, всецело направленных на восстановление контакта.

Нетрудно догадаться, что умственная жизнь этих составных существ сильно отличалась от всего, что встречалась нам до сих пор. Отличалась, но при этом имела много общего. Как и человек, птичья стая была способна испытывать ярость и страх, голод и сексуальное влечение, личную любовь и все страсти толпы; но способ выражения всего этого настолько отличался от привычного, что мы только с большим трудом могли их распознать.

Например, секс был чем-то совершенно невероятным. Каждая стая была бисексуальной, включая в свой состав несколько сотен мужских и женских особей, безразличных друг к другу, но очень чувствительных к присутствию других стай. Мы выяснили, что удовольствие и стыд от телесного контакта достигались не только путем совокупления отдельных особей, но и, с необъяснимой тонкостью, путем диффузии двух стай во время брачных воздушных танцев.

Но для нас важнее внешнего сходства с нами было сходство интеллектуальное. Действительно, если бы они не достигли в своей эволюции уровня развития, близкого к нашему, мы бы и не смогли к ним попасть. Ведь каждая из этих подвижных разумных птичьих туч фактически представляла собой почти человеческую личность, разрываемую между добром и злом, способную чувствовать и любовь, испытывать ненависть по отношению к другим таким же тучам, способную накапливать мудрость и совершать глупости, испытывающую целую гамму человеческих чувств, от самых низменных до эстетического экстаза созерцания.

Пытаясь проникнуть за грань формального сходства их духа с нашим, дававшего нам доступ к этим птичьим стаям, мы с трудом научились видеть миллионом глаз сразу, ощущать фактуру воздуха миллионом крыльев. Мы научились понимать сложные ароматы оголенной отливом земли, болот и огромных возделываемых территорий, орошаемых приливами дважды в сутки. Мы восхищались гигантскими турбинами, вращавшимися под действием приливов и отливов, и системой электрического грузового транспорта. Мы узнали, что леса высоких бетонных пиков или минаретов, а также платформы на длинных сваях, которые строились в наименее затапливаемых местностях, были не чем иным, как яслями, где воспитывались отпрыски, пока не научатся летать.

Мало-помалу мы научились понимать образ мышления этих странных созданий, столь разительно отличавшийся от привычного нам в деталях, но в целом такой же. Мое повествование ограничено, и мне не стоит даже пытаться нарисовать невообразимую сложность самого развитого из таких миров. Столько всего еще нужно рассказать. Скажу только, что, поскольку сама индивидуальность этих стай была более расплывчатой, чем человеческая, ее, как правило, хуже понимали и больше ценили. Самым страшным для них было физическое и умственное разрушение. Как следствие, во всех их культурах был очень силен идеал целеустремленной личности. С другой стороны, опасность того, что личность одной стаи будет физически нарушена соседями, вроде того, как одна радиостанция может создавать помехи для другой, заставляла их, в отличие от нас, остерегаться соседей, боясь растворить в них свою личность. Но благодаря тому, что от этой опасности вполне эффективно защищались, идеал мирового сообщества развился без всякой борьбы не на жизнь а на смерть с мистическим племенным укладом, так хорошо знакомой нам. Вместо этого была борьба между индивидуализмом и сдвоенным идеалом всемирного сообщества и всемирного разума.

Во время нашего визита как раз набирал обороты всемирный конфликт между этими двумя позициями. Индивидуалисты были сильнее в одном полушарии, уничтожали всех глобалистов и копили силы для захвата второго полушария. В последнем доминировали глобалисты, причем не с помощью оружия, а путем так называемого радиооблучения. Доминирующая «партия» оказывала влияние на непокорных своим излучением. Все противники либо морально разлагались под действием радиооблучения, либо целиком поглощались общественной радиосистемой.

Последовавшая за этим война была для нас удивительнейшей. Индивидуалисты использовали артиллерию и ядовитый газ. Глобалисты пользовались в основном радиоволнами, которым владели, в отличие от противника, в совершенстве. Радиовоздействие оказалась настолько эффективным, что индивидуалисты оказались поглощены глобалистами еще до того, как успели нанести сколько-нибудь существенный урон врагу. Их индивидуальность испарилась. Поглощение производилось либо путем уничтожения отдельных «птичек», входивших в состав «тел» индивидуалистов, либо путем переформирования в новые стаи, лояльные глобалистам.

Мы потеряли контакт с этой расой вскоре после поражения индивидуалистов – поскольку оказались неспособны воспринимать события и социальные проблемы мирового разума. Лишь на значительно более поздней стадии нашего путешествия мы вновь посетили эту расу.

Другим мирам, тоже населенным разумными птичьими стаями, повезло меньше. Большинство из них по той или иной причине погибли. Во многих стрессы индивидуализации и нестабильность социума приводили к эпидемии безумия или дезинтеграции личности в полчище инстинктивных животных, которые мириадами становились жертвами стихии или хищников – и вот уже сцена свободна, чтобы какой-нибудь червяк или амеба попытались унаследовать планету и начать тернистый путь к цивилизации.

Нам встречались и иные виды составных существ. Например, очень большие и сухие планеты нередко бывали заселены разумными роями насекомых, поскольку ни одно живое существо размером больше жука не могло на таких планетах передвигаться, а летать могли только создания размером не больше муравья. В таких роях микроскопический мозг каждого «насекомого» выполнял свою отдельную микроскопическую функцию внутри группы, почти как муравьи в муравейнике: одни отвечают за строительство, другие – за оборону, третьи – за размножение и так далее. Все составляющие структурные единицы были подвижны, но каждый класс единиц выполнял свою «нейрологическую» функцию в жизнедеятельности роя. Фактически, каждая единица была аналогом отдельной клетки нервной системы.

В таких мирах, как и в случае с птичьими стаями, нам приходилось долго привыкать к объединенному ощущению множества составных частей. Бесчисленными членистыми ногами мы ползли по лилипутским бетонным проходам, бесчисленными щупальцами принимали участие в смутных технических и аграрных действиях или управляли игрушечными корабликами на каналах и озерах этих плоских миров. Бесчисленными фасеточными глазами осматривали поля похожей на мох растительности или изучали звезды через крошечные теле– и спектроскопы.

И так идеально была организована жизнь этих наделенных разумом полчищ насекомых, что вся промышленная и сельскохозяйственная деятельность осуществлялась с позиции этого разума на бессознательном уровне, как пищеварение у человека. Сами инсектоиды выполняли эти работы сознательно, хотя и не понимая их значения; но коллективный разум утратил способность их контролировать, а занимался он почти всецело делами, требовавшими объединенного сознательного контроля – фактически, всеми видами практических и теоретических разработок, естественными и духовными науками.

Во время нашего визита в самый замечательный из таких инсектоидных миров население состояло из множества великих наций-роев. У каждого роя было свое гнездо, свой лилипутский город – акр поверхности суши, испещренный сотами, залами и переходами на глубину примерно в два фута. Близлежащая земля отводилась под мохоподобные культурные растения. При увеличении численности членов роя, за пределами родного города основывались колонии, где развивались новые групповые личности. Однако ни этой расе, ни «птичьим стаям» не были свойственны сменяющие друг друга поколения разумов, как у людей. Отдельные насекомые внутри каждого «мозга» постоянно отмирали, как клетки, а на их место становились свежие, но сам групповой разум был в принципе бессмертен. Составные части сменяли друг друга; личность оставалась неизменной. Благодаря этому их память вмещала бессчетные поколения насекомых, постепенно затухая и сходя на нет в воспоминаниях о тех архаичных временах, когда эволюция перешла на «разумный» уровень. Таким образом, цивилизованные рои имели смутные воспоминания обо всех предыдущих эпохах.

Цивилизация превратила прежде беспорядочные муравейники в тщательно спланированные подземные города; обратила старые ирригационные каналы в обширную сеть водных путей для транспортировки грузов между регионами; предоставила в пользование механическую тягу, основанную на сгорании растительного топлива; развила металлургию; произвела сложнейшие крошечные, почти микроскопические машины, которые сделали жизнь в наиболее продвинутых регионах очень комфортной. Было сконструировано множество миниатюрных машин, соответствующих нашим тракторам, поездам, кораблям. Цивилизация также внесла классовые различия между теми, кто занимался сельским хозяйством, индустриалистами и теми, кто осуществлял интеллектуальную координацию деятельности общества. Последние со временем стали бюрократическими тиранами страны.

Благодаря огромным размерам планеты и чрезвычайной сложности дальних перемещений для столь мелких существ, в разных уголках планеты развивалось множество цивилизаций независимо друг от друга; и к моменту, когда они наконец встретились, многие из них были уже заметно индустриализированы и располагали самым «современным» вооружением. Можете себе представить, что началось, когда встретились расы, образованные даже вовсе разными биологическими видами, с разными обычаями, образом мышления и идеалами! Не имеет смысла описывать здесь бессмысленные побоища, следовавшие за такими встречами. Но стоит отметить, что мы, телепатические наблюдатели из отдаленных во времени и пространстве уголков Галактики, могли контактировать с враждующими сторонами значительно легче, чем они друг с другом. В результате нам довелось сыграть важную роль в истории этого мира. Действительно, пожалуй, именно благодаря нашему мысленному воздействию эти расы избежали взаимного уничтожения. Мы «поселялись» в «головах» ключевых личностей с каждой стороны и терпеливо развивали в них некоторое понимание вражеского менталитета. И поскольку каждая из этих рас уже преодолела к тому времени земной уровень общественных отношений, поскольку по отношению к жизни своей расы коллективный разум был способен к истинному содружеству, признания противника не монстром, а личностью, было достаточно для того, чтобы полностью уничтожить желание воевать против него.

Наши «ключевые» личности, просвещенные «божественными посланниками», самоотверженно проповедовали мир. И хотя некоторые из них фактически принесли себя в жертву, их дело восторжествовало. Расы пересели за столы переговоров; все, за исключением двух крупных и культурно отсталых народов. Их мы не смогли свернуть с пути войны; и поскольку эти расы к тому времени были высоко специализированы на войне, они представляли серьезную угрозу. Они сочли новый миролюбивый дух лишь проявлением слабости со стороны противника и возжаждали воспользоваться этим, чтобы захватить весь остальной мир.

И тогда мы стали свидетелями драмы, которая для любого земного жителя показалась бы фантастикой. Она была возможна в этом мире только благодаря высокому уровню ментальной ясности, уже достигнутой в пределах каждого народа. Мирные расы имели смелость разоружиться. Весьма зрелищными и несомненными способами они уничтожили свои вооружения и военные заводы на глазах у вражеских пленников, которые были затем отпущены под обещание поведать об увиденном своим. В ответ на это неугомонный враг оккупировал ближайшие разоруженные страны и начал безжалостно развивать милитаристскую культуру путем пропаганды и репрессий. Но несмотря на массовые казни и пытки, результат оказался совсем не таким, как ожидалось. Ибо, хотя тираны недалеко ушли в своем развитии от homo sapiens, их жертвы были уже далеко впереди. Репрессии только усилили стойкость пассивного сопротивления. Мало-помалу тирания заколебалась. Потом неожиданно рухнула. Завоеватели отступили, но будучи уже зараженными духом пацифизма. На удивление быстро в том мире вскоре установилась федерация, субъектами которой были разные биологические виды.

Я с грустью осознал, что на Земле, хотя все ее цивилизованные жители и принадлежат к одному виду, такой счастливый исход невозможен, просто потому что способность к мирному сожительству у индивидуального разума все еще слишком мала. А еще я подумал, имели ли бы расы-тираны больший успех в насаждении своей культуры в захваченных странах, будь в их распоряжении очередное молодое и податливое поколение личностей для воспитания.

Преодолев свой кризис, этот мир инсектоидов так быстро пошел вперед в социальной структуре и в развитии личности, что нам все труднее становилось оставаться с ними в контакте. В конце концов, мы этот контакт потеряли. Однако впоследствии, когда мы сами стали значительно более развитыми, мы снова встретились с ними.

Я не стану рассказывать о других инсектоидных мирах, поскольку ни одному из них не суждено было сыграть заметную роль в галактической истории.

Чтобы закончить общее описание рас, в которых индивидуальный разум имел не одно физически цельное тело, следует сказать еще об одном весьма своеобразном и даже более странном типе. Тело представителя такой расы было образовано облаком ультрамикроскопических единиц, организованных в единое целое на базе электромагнитных волн. Именно к такому типу принадлежит раса, которая в наши дни населяет Марс. В другой своей книге я уже описывал этих существ, а также трагические отношения, сложившиеся между ними и нашими потомками в далеком будущем, поэтому здесь скажу о них только, что нам удалось установить с ними контакт лишь на значительно более поздней стадии странствий, когда мы научились понимать существ, чье духовное состояние было чуждо нашему.

3. Люди-растения и другие.

Прежде чем продолжить повествование об истории нашей Галактики в целом (насколько я ее понимаю), мне следует упомянуть еще один очень инородный вид миров. Нам встретилось очень немного примеров таких миров, и еще меньшее количество из них дожило до времен, когда галактическая драма достигла своего пика; но по крайней мере один из них оказал (или окажет) сильнейшее влияние на рост духа в эту драматическую эру.

На определенных маленьких планетах, залитых ярким светом близкого или гигантского солнца, эволюция пошла иным, совсем не похожим на привычный нам, путем: растительные и животные функции не разделялись на отдельные органические типы. Каждый организм был одновременно и животным, и растением.

В таких мирах высшие организмы походили на гигантские мобильные растения; но обилие солнечной радиации делало темп их жизни гораздо более быстрым, чем у наших растений. Сказать, что они похожи на растения, было бы не совсем верно, потому что они выглядели совершенно как животные. У них было определенное количество конечностей и определенная форма тела; но вся их шкура была зеленой, или в зеленых побегах, и на них во многих местах произрастала, в соответствии с их природной сущностью, густая листва. Поскольку гравитация на планетах такого типа довольно слаба, эти животные нередко носили объемные структуры на достаточно тонких стеблях или ногах. В целом более подвижные виды имели меньше листвы, чем те, что вели более-менее оседлый образ жизни.

В этих маленьких жарких мирах была очень сильна турбулентная циркуляция воды и атмосферы, что приводило к ежедневным быстрым сменам состояния поверхности. Чтобы спасаться от частых штормов и наводнений, необходимо было иметь возможность перемещаться с места на место. В результате самые подвижные растения, которым легко удавалось накопить достаточно энергии от щедрого солнца для некоторой мускульной активности, развили способность воспринимать окружающее и перемещаться. На их стеблях или листьях развились растительные органы зрения, слуха, вкуса, обоняния и осязания. Для перемещения некоторые из них просто выдергивали свои корни из земли и ползали туда-сюда, как гусеницы. Другие – расправляли листву, как паруса, и путешествовали посредством ветра. Последние с течением веков превратились в настоящих летунов. А тем временем пешие виды преобразовали свои корни в мускульные ноги – по четыре-шесть штук или по сотне. Свободные корни были приспособлены для вбуравливания и могли на новом месте быстро проникать в почву. А также был еще один, пожалуй, даже более примечательный метод комбинирования подвижной и оседлой жизни. Верхняя часть растения отсоединялась от корней, перемещалась на новое плодородное место и развивала там новую корневую систему. Потом, исчерпав запасы питательных веществ в этом месте, путешественник снова отсоединялся и мог либо перейти на третье место, либо вернуться к старым корням, где плодородие могло уже восстановиться.

Конечно, некоторые виды стали хищниками, у них развились специальные органы для нападения, такие как гибкие мускулистые ветви, как питоны, для удушения жертв, когти, рога и мощные устрашающие клешни. Листва у таких «кровожадных» существ обычно плотно располагалась вдоль спины. А у наиболее приспособленных для охоты видов листва вообще атрофировалась или выполняла лишь декоративную функцию. Удивительно было видеть, как окружающая среда придавала им формы, похожие на наших волков или тигров. А еще было любопытно понять, как чрезмерная адаптация для нападения или защиты губила целые виды; и как человеческий уровень разума был достигнут совершенно безобидным созданием, одаренным лишь интеллектом и чувствами по отношению к материальному миру и ближним.

Следует упомянуть одну драматическую особенность таких маленьких миров прежде, чем начать повествование о расцвете «человечества» в них, часто губившую их еще на ранних стадиях. С этой проблемой мы уже сталкивались на Другой Земле: из-за слабости гравитации и мощной солнечной радиации молекулы атмосферы легко преодолевали гравитацию и улетали в космос. Большинство таких маленьких планет полностью теряли свою атмосферу и воду еще до того, как их цивилизации успевали развиться до современного уровня человечества, а подчас и вовсе до начала того, что можно было бы назвать цивилизацией. Другие, чуть большего размера, бывали сначала оснащены достаточно плотной атмосферой, но их орбита медленно, но неуклонно сужалась, в результате чего атмосфера все больше нагревалась и начинала быстрее терять молекулы. На некоторых из этих планет в ранние эпохи успевало развиться множество форм жизни – только затем, чтобы вымереть на поверхности оголяющейся и высыхающей планеты. Но в некоторых случаях жизнь, оказывается, способна адаптироваться к ухудшающимся условиям. Были, например, такие миры, где для сохранения атмосферы выработался биологический механизм, удерживающий ее посредством мощного магнитного поля, генерируемого населением планеты. В других мирах жизнь научилась обходиться вообще без атмосферы: фотосинтез и весь обмен веществ осуществлялся только внутренне посредством жидкостей. Последние остатки газовой оболочки планеты были сохранены в специальных растворах, хранящихся в объемных зарослях губчатой растительности, под землей меж густо переплетенных корней или покрытых непроницаемой мембраной.

Зачастую в мирах, достигших уровня современного человека, бывали применены оба этих биологических метода. Я позволю себе здесь описать только один, самый значительный, пример этих удивительных миров. В этом мире вся свободная атмосфера была утеряна задолго до появления разума.

Вступить в этот мир и ощутить его чужими чувствами и чужим восприятием его жителей было приключением, в некотором смысле более впечатляющим, чем все предыдущие. По причине отсутствия всякой атмосферы, даже в полдень небо было по-космически черным и звездным. По причине слабости гравитации, а также отсутствия сглаживающего действия воздуха и воды, а также космического холода на измятой и морщинистой поверхности, ландшафт состоял из горных складок, древних потухших вулканов, застывших потоков и горбов лавы и кратеров, оставленных гигантскими метеорами. Все это осталось практически в первозданном виде и не было выровнено ни воздействием атмосферы, ни ледниками. Постоянные движения планетарной коры раскалывали эти горы, образуя фантастические формы, похожие на торосы льда. На нашей с вами родной планете, где гравитация с огромной по сравнению с этим миром силой без устали тянет вниз все формы, такие тонкие, с нависающими сверху массами гребни и пики не устояли бы ни дня. Благодаря всё тому же отсутствию атмосферы, все открытые поверхности днем бывали ослепительно освещены солнцем, тогда как во впадинах и в тени – оставалось чернее ночи.

Многие долины превратились в бассейны, выглядящие так, словно бы заполнены молоком. На самом же деле поверхность этих озер была покрыта толстым слоем клейкой белой субстанции, препятствовавшей испарению жидкости. Вокруг этих водоемов и скапливались корни странных «людей» этой планеты, напоминавшие пеньки, остающиеся на месте вырубленного и очищенного участка леса. Каждый «пенек» тоже был «запечатан» белой клейкой субстанцией. Использовался каждый сантиметр почвы. Как нам довелось узнать, только очень незначительная часть почвы возникла когда-то в результате воздействия воды и воздуха, большая же часть была искусственного происхождения. Для этого было применено глубокое бурение и распыление. В доисторические времена, на протяжении всей «предчеловеческой» эволюции, борьба за участки почвы, крайне редко встречающиеся в этом мире скал, была одним из главных стимулов развития разума.

Днем эти способные к передвижениям растения-люди неподвижно стояли в долинах, образовывая группы, подставляя свои листья солнцу. В действии их можно было застать только ночью, когда они передвигались по голым скалам или суетились вокруг механизмов или других искусственных объектов – орудий их цивилизации. У них не было никаких зданий, никаких крытых убежищ от непогоды, ибо никакой погоды здесь вовсе не бывало. Но скальные плато и террасы были уставлены всевозможными предметами непонятного нам назначения.

Типичный человек-растение, как и мы, был прямоходящим. На голове у него имелся большой зеленый гребень, который либо складывался, становясь похожим на огромный лист салата латука, либо распускался, когда имелась возможность поймать солнечный свет. Из-под гребня глядели три сложных фасеточных глаза. Под глазами располагались три конечности-манипулятора, похожие на руки, зеленые и змеевидные, а в некоторых случаях еще и разветвленные. Стройный и гибкий ствол, заключенный в жесткие кольца, при наклоне скользящие друг относительно друга, внизу разделялся на три «ноги», позволявшие передвигаться. Кроме того, две из трех ступней играли роль рта. Они могли вытягивать сок из корней или поглощать сторонние тела. Третья стопа представляла собой орган экскреции. Экскременты очень ценились и никогда не выбрасывались бесцельно, а выводились через особое соединение между третьей стопой и корнем. В ногах же располагались органы вкуса и слуха. Поскольку на этой планете не было воздуха, то звук распространялся через саму поверхность земли.

Днем эти странные существа вели преимущественно растительный образ жизни, а ночью – животный. Каждое утро, после долгой и холодной ночи, все население планеты спешило к своим корням. Каждый индивидуум находил свои корни, подсоединялся к ним и так стоял весь жаркий день, распустив крону. До самого захода солнца он был погружен в сон, но не в глубокий сон без сновидений, а в некий вид транса, медитативные и мистические качества которого в будущем послужили утверждению мира в очень многих цивилизациях. Пока этот индивидуум спал, в его стволе бродили соки, перемещая химические вещества от корней к листьям, заряжая его кислородом и устраняя из организма шлаки. Когда солнце очередной раз скрывалось за скалами, на мгновение превращаясь в пучок огненных лучей, он просыпался, складывал листву, «запечатывал» свои корни, отделялся от них и отправлялся жить цивилизованной жизнью. Ночь в этом мире была светлее, чем в нашем, поскольку луна светила ярче и ничто не рассеивало свет висящих в ночном небе ярких звезд. Впрочем, для операций, требующих большой точности, использовался искусственный свет, но главное неудобство при этом было в том, что работающего при свете индивидуума клонило в сон.

Я не буду пытаться даже в общих чертах описать богатую и чуждую нам социальную жить этих существ. Скажу только, что здесь, подобно другим мирам, мы нашли все культурные тенденции, соответствующие известным и на Земле, только в этом мире подвижных растений они проявлялись удивительным образом. Здесь, как и везде, мы обнаружили расу индивидуумов, отчаянно борющихся за свою жизнь и за сохранение порядка в обществе. И здесь мы нашли проявления самоуважения, ненависти, любви, страсти толпы, интеллектуального любопытства и тому подобное. И здесь, как и во всех исследованных нами прежде мирах, мы увидели расу, корчащуюся в конвульсиях великого духовного кризиса, сходного с кризисом наших миров, благодаря чему мы и смогли установить с этим миром телепатическую связь. Но здесь кризис принял иные формы, отличные от всего, что мы до сих пор видели. Фактически, мы начали расширять границы нашего бестелесного исследования.

Оставив все остальное за рамками повествования, я все же должен попытаться описать этот кризис, ибо он очень важен для понимания вещей далеко за пределами этого маленького мира.

Мы смогли получить представление о драме этой расы только когда по достоинству оценили умственный аспект ее двойной животно-растительной природы. Говоря кратко, мышление людей-растений в различном их возрасте отражало разного рода напряженности между двумя сторонами их природы: активной, целеустремленной, объективно любопытной и нравственно положительной натурой животного и пассивной, субъективно созерцательной, примиряющейся со всем натурой растения. Конечно же, именно благодаря животной активности и практическому человеческому разуму эти виды много столетий тому назад стали доминировать на этой планеты. Но всегда к практическим навыкам и воле примешивались, обогащая их, ощущения, земным людям почти неведомые. Ежедневно многие века лихорадочная животная природа этих существ уступала место не бессознательному, полному сновидений сну, который знаком и нашим животным, а тому особому виду сознания, которым (как мы узнали) обладают растения. Расправляя свою листву, эти существа начинали в чистом виде получать «эликсир жизни», который животным достается уже, так сказать, «побывшим в употреблении», то есть в виде истерзанных тел их добычи. Тем самым они имели непосредственный физический контакт с источником всего космического бытия. Это состояние, вроде бы физическое, в каком-то смысле было духовным и оказывало огромное влияние на все их поведение. Если здесь уместны теологические термины, то такое состояние можно назвать духовным контактом с Богом. Суматошной ночью каждый индивидуум занимался делами, не ощущая своего изначального единства со всеми остальными индивидуумами; но благодаря памяти о своей дневной жизни все они были надежно защищены от самых крайних проявлений индивидуализма.

Мы далеко не сразу поняли, что их своеобразное дневное состояние представляет собой не просто единение в «групповом разуме» – как их ни называй – племени или расы. Это было состояние, непохожее на состояние «облака» птиц или телепатически связанного разума всего мира, и как мы обнаружили на более поздней стадии нашего исследования, оно сыграло значительную роль в истории Галактики. В дневное время человек-растение не воспринимал мысли и чувства своих собратьев, и, стало быть, не развивался в понимании окружающей его среды и своей расы. Напротив, в дневное время он совершенно не реагировал ни на какие объективные условия, за исключением потока солнечного света, льющегося на его развернутые листья. И этот процесс доставлял ему длительное наслаждение почти сексуального характера, экстаз, при котором субъект и объект становятся тождественны друг другу, экстаз субъективного единения с непостижимым источником всего конечного бытия. В этом состоянии человек-растение мог медитировать над событиями своей активной ночной жизни и более ясно осознавать всю запутанность своих мотивов. Но в дневное время он не давал никаких нравственных оценок ни самому себе, ни другим. Он прокручивал в своем мозгу все моменты человеческого поведения, рассматривая их как сторонний наблюдатель, как некий фактор вселенной. Но когда, с приходом ночи, наступала пора активной деятельности, спокойное, «дневное» понимание себя и других расцвечивалось суждениями нравственных категорий.

В данный момент развития этой расы создалась некоторая напряженность между двумя основными импульсами ее природы. Цивилизация достигла своего наивысшего расцвета в те времена, когда оба импульса были активны, и ни один из них не доминировал. Но, как и во многих других мирах, развитие естественных наук и создание источников механической энергии, питающихся от жаркого местного солнца, привели к серьезному смятению умов. Производство бесчисленных предметов комфорта и роскоши, создание общемировой сети электрических железных дорог, развитие радио, исследования в области астрономии и механистической биохимии, насущные потребности войны и социальной революции – все эти факторы усилили активный образ мышления и ослабили созерцательный. Кризис достиг своего пика, когда появилась возможность вообще обходиться без дневного сна. Любому живому организму утром можно было сделать инъекцию вещества, полученного в результате искусственного фотосинтеза, и тогда человек-растение мог практически целый день заниматься активной деятельностью. Вскоре люди выкопали свои корни и использовали их в качестве сырья для промышленности. Корни больше не требовались по их прямому назначению.

Нет нужды описывать последовавшие за этим ужасные события. Как оказалось, вещество, полученное в результате фотосинтеза, хоть и поддерживало тело в бодром состоянии, не содержало очень важной эссенции духовности. Среди населения планеты широко распространилась болезнь «роботизма» – чисто механического образа жизни. Следствием этого, разумеется, стало лихорадочное развитие промышленности. Люди-растения носились по своей планете на всевозможных механических средствах передвижения, украшали себя синтетическим предметами, стали использовать энергию вулканического тепла, проявляли немалую изобретательность в истреблении друг друга и тысяче других лихорадочных спешных действиях в погоне за вечно ускользающим от них счастьем.

Испытывая невыразимые страдания, они начали понимать, что весь их нынешний образ жизни совершенно чужд самой сути природы растений, каковыми они и являются. Лидеры и пророки осмелились возвысить голос против механизации, роста влияния интеллектуальной научной культуры и искусственного фотосинтеза. К этому моменту почти все корни расы были уничтожены, но биологи занялась разведением, из нескольких уцелевших экземпляров, корней для всех индивидуумов. Очень постепенно, но все население получило возможность вернуться к естественному фотосинтезу. Промышленность повсеместно исчезла как снег под солнцем. Вернувшись к прежнему животно-растительному образу жизни, утомленные и измученные долгой горячкой индустриализации, люди-растения открыли, что период дневного покоя доставляет им невероятное наслаждение. По сравнению с этим восторгом их недавний образ жизни показался им еще более жалким. Интеллектуальные же возможности самых светлых голов этой нации от возврата к растительной жизни со всеми ее особенностями еще больше усилились. И вскоре они достигли таких вершин духа, которые могли быть примером для всех цивилизаций Галактики.

Но даже в самой духовной жизни есть свои искушения. Экстравагантная лихорадка индустриализации и интеллектуализма так коварно отравила разум людей-растений, что когда они, наконец, стали бороться с ней, то зашли слишком далеко и однобоко стали делать основной упор на растительный образ жизни, как когда-то – на животный. Мало-помалу они тратили все меньше и меньше времени и энергии на решение «животных» задач и дошли до того, что не только днем, но и ночью оставались растениями, пока, наконец, активный, ищущий, преобразующий животный разум умер в них навсегда.

Какое-то время раса пребывала во все более одурманенном состоянии пассивного единения со всемирным источником бытия. Отлаженный за многие века биологический механизм сохранения жизненно важных для планеты газообразных веществ был настолько хорош, что еще очень долго продолжал действовать сам собой. Но индустриализация увеличила население планеты настолько, что имеющихся запасов воды и газа было уже недостаточно. Скорость круговорота веществ опасно возросла. Этот механизм работал с перенагрузкой. По прошествии некоторого времени началась утечка, но никто и не устранял ее причины. Постепенно планета лишилась воды и других летучих веществ. Опустели бассейны, засохли корни-губки, сморщились листья. Один за другим, блаженные и утратившие «человеческий облик» обитатели планеты выходили из состояния экстаза, чтобы ощутить свою болезнь, отчаяние и, наконец, смерть.

Но, следует все же отметить, их достижения не пропали втуне для нашей Галактики.

Вообще люди-растения были весьма необычными созданиями. Некоторые из них заселяли очень любопытные планеты, о которых я еще не говорил. Хорошо известно, что маленькая планета, слишком близко расположенная к солнцу, из-за его приливно-отливного воздействия постепенно перестает вращаться. Дни на ней становятся все длиннее и длиннее, и, в конце концов, одна ее сторона оказывается навечно обращена к палящему светилу. В Галактике можно найти немало планет такого типа, имеющих разумных обитателей; некоторые из них были заселены людьми-растениями.

Все эти не знающие смены дня и ночи планеты весьма неблагоприятны для жизни, ибо одна их сторона вечно раскалена, а другая – вечно в глубоком холоде. На освещенной стороне планеты температура могла достигать такой, при которой плавится свинец, в то время как на темной стороне никакое вещество не могло пребывать в жидком состоянии, ибо температура здесь бывала лишь на один-два градуса выше абсолютного нуля. Между двумя полушариями проходил узкий пояс, или, вернее, лента зоны умеренного климата. Здесь огромное палящее солнце всегда было частично скрыто за горизонтом. Край этой ленты, ближе к холодному полушарию, защищенный от убийственных прямых лучей солнца, но освещаемый его короной, и где земля отчасти согрета теплом открытого солнцу полушария, был тем местом, где жизнь не была совсем невозможной.

Если на таких мирах возникала жизнь, она всегда успевала достичь довольного высокого уровня биологической эволюции, прежде чем вращение прекращалось. По мере того как дни удлинялись, жизнь вынуждена была приспосабливаться к резким перепадам температур. На полюсах этих планет (если только у нее не было слишком большого наклона к эклиптике) сохранялась примерно постоянная температура, в силу чего они становились своеобразными цитаделями, из которых живые формы «совершали вылазки» в менее гостеприимные места. Многие виды могли выживать и вдоль экватора с помощью весьма простого метода: днем и ночью они пребывали в «спячке» под землей и выбирались оттуда только на рассвете и закате, чтобы недолго вести чрезвычайно активную жизнь. Когда продолжительность заметно возрастала, до нескольких наших месяцев, некоторые виды, развившие в себе способность к быстрому передвижению, просто постоянно перемещались вокруг планеты, следуя за рассветом или закатом. Странно было видеть, как эти чрезвычайно гибкие существа мчатся по равнинам экватора в лучах заходящего или восходящего солнца. Зачастую их ноги были такими же стройными и высокими, как мачты наших кораблей. Они то и дело отклонялись в сторону и вытягивали длинные шеи, чтобы схватить на бегу какое-нибудь мелкое существо или пучок листвы. Такое быстрое и постоянное перемещение было бы невозможным на мирах, менее богатых солнечной энергией.

Разумные существа на таких планетах могли появиться только до того, как день и ночь стали очень долгими, а разница температур очень большой. На планетах, где люди-растения или другие существа создали цивилизацию и науку до того, как вращение этих планет замедлилось, им требовались огромные усилия, чтобы справиться со все более осложняющимися условиями окружающей среды. Иногда цивилизация просто отступала на полюса, покидая остальную часть планеты. Иногда создавались подземные поселения, обитатели которых выбирались на поверхность только на рассвете и на закате, чтобы возделывать землю. Иногда на планете вдоль параллелей широт бывали проложены железные дороги, по которым население планеты мигрировало от одного сельскохозяйственного центра к другому, следуя за сумерками.

Однако когда вращение планеты полностью прекращалось, вся оседлая цивилизация располагалась на опоясывающей планету узкой полосе, отделяющей день от ночи. К этому времени, если не раньше, исчезала и атмосфера. Само собой разумеется, что раса, борющаяся за жизнь в таких действительно буквально «стесненных обстоятельствах», не могла сохранить богатство и изысканность умственной деятельности.

VIII. О самих исследователях.

Бвалту и я, с постоянно растущей компанией наших спутников, посетили много странных миров. На некоторых мы проводили лишь несколько недель (по местному времени); на других задерживались на столетия или, следуя своим интересам, перескакивали во времени от одного исторического момента к другому. Словно туча саранчи, мы опускались на очередной мир, и каждый из нас подбирал себе подходящего «хозяина». Потратив какое-то время на наблюдения, мы покидали этот мир – возможно, чтобы снова вернуться к нему же через несколько веков; иногда наша компания после этого «рассыпалась» по многим мирам, удаленным друг от друга в пространстве и во времени.

Такая вот странная жизнь превратила меня в существо, весьма непохожее на того англичанина, который жил в определенный период истории человечества и однажды поздно вечером поднялся на холм. Я не только приобрел опыт, соответствующий протяженности жизни, недоступной обычному человеку, но, в результате необычайно тесного общения со своими спутниками, еще и «преумножился». Ибо теперь, в некотором смысле, я был и тем самым англичанином, и Бвалту, и каждым из моих спутников.

Эта произошедшая со всеми нами перемена заслуживает подробного описания, и не только потому, что она действительно интересное явление, но и потому, что она предоставила нам ключ к пониманию многих космических существ, чья натура иначе оставалась бы для нас непостижимой.

В нашем новом состоянии общение имело такую степень совершенства, что жизненный опыт каждого из нас был непосредственно доступен всем другим. Таким образом, я (новый я) с одинаковой легкостью вспоминал различные приключения и того самого англичанина, и Бвалту, и всех остальных. Я обладал всей их памятью о том, как они жили до встречи со мной, на своих родных планетах.

Какой-нибудь философски настроенный читатель может спросить: «Вы имеете в виду, что множество индивидуумов стали одним, имеющим единое восприятие ощущений? Или хотите сказать, что различные индивидуумы просто держались вместе и каждый из них воспринимал свои ощущения в отдельности, но само приключение для всех было одинаково?» У меня нет ответа на этот вопрос. Знаю лишь одно: я, англичанин, и каждый из моих спутников постепенно стали воспринимать ощущения друг друга и обретать более ясное сознание. Были ли мы в отношении переживаемых событий многими или одним существом – не знаю. Думаю, что ответа на этот вопрос вообще не существует, потому что невозможно проанализировать это со стороны.

В ходе моего коллективного наблюдения над многими мирами, а также в ходе моих размышлений о моих мыслительных процессах, то один, то другой индивидуум-исследователь, а то и вся группа, становились основным инструментом разума, предоставляя свою индивидуальную природу и свои индивидуальные ощущения в качестве структуры для размышлений обо всех о нас. Иногда, когда мы были возбуждены и чем-то заинтересованы, то, бывало, обнаруживали, что восприятие, мышление, воображение и воля каждого из нас поднялись на такую высоту, какой ни один из нас не достиг бы, как самостоятельная личность. Таким образом, хотя каждый из нас в некотором смысле стал тождествен любому из своих товарищей, уровень его мышления теперь был на порядок выше того, каким обладал он сам. Но в этом «пробуждении» сознания не было ничего более загадочного, чем в такой обыденной вещи, как когда разум с восторгом соотносит жизненные переживания, прежде воспринимавшиеся им отдельно друг от друга, или обнаруживает в труднопостижимых вещах прежде скрытый от него смысл.

Не следует считать, что в этой странной общности разумов исчезали личности исследователей-индивидуумов. В нашем языке не существует термина, которым можно было бы точно определить эти отношения. Было бы неверным сказать, что все мы утратили нашу индивидуальность или растворились в коллективной индивидуальности. Но так же неверно будет утверждать, что мы все время представляли собой отдельные личности. В отношении нас всех можно было применять и местоимение «я», и местоимение «мы». В аспекте единства сознания мы все действительно представляли собой одного индивидуума с его ощущениями; и в то же самое время все мы были разными личностями, что было важно для нас и доставляло нам огромное удовольствие. Хотя существовало единое коллективное «я», в то же время было и многосложное и разнообразное «мы» – компания очень разных личностей, каждая из которых вносила свой уникальный вклад в общее предприятие по исследованию космоса, и все вместе были связаны переплетением очень тесных личных отношений.

Я прекрасно понимаю, что такое объяснение может показаться читателям противоречивым, каким оно кажется и мне самому. Но не могу найти другого способа выразить это навсегда врезавшееся мне в память состояние, когда я одновременно был и конкретным отдельным членом сообщества, и обладал всеми ощущениями и коллективным опытом этого сообщества.

Можно рассматривать это и по-другому: хотя, в силу идентичности нашего сознания, мы были единой личностью, то в силу явного различия характеров и творческих особенностей мы были абсолютно разными индивидуумами, отдельно заметными в общем «я». Каждый из нас, как общее «я», воспринимал всю компанию индивидуумов, в том числе и себя самого, как группу индивидуальных лиц, отличающихся друг от друга темпераментом и опытом. Каждый из нас воспринимал всех остальных, включая себя самого, как истинное сообщество, скрепленное узами братского и взаимного критического отношения, какие соединили, например, Бвалту и меня. Но на другом плане ощущений, плане творческой мысли и воображения, единое коллективное мышление могло и вовсе исчезать из ткани личных взаимоотношений. Оно было целиком занято исключительно исследованием космоса. Отчасти верным будет утверждение, что для искренних дружеских отношений мы были индивидуалами, но тождественны друг другу для знаний и мудрости. В следующих главах, где пойдет речь о космическом, об ощущениях коллективного «я», будет логически верным говорить об исследующем разуме в единственном числе, используя местоимение «я»: «Я сделал то-то и то-то, я подумал то-то и то-то». Тем не менее, местоимение «мы» тоже будет использоваться, чтобы читатель не забывал о коллективности этого предприятия и чтобы у него не сложилось неверное представление, будто единственным исследователем был тот человек, что написал эту книгу.

Каждый из нас проживал свою индивидуальную жизнь в том или ином мире. И эта ничтожная, полная ошибок и глупостей жизнь на далекой родной планете каждому из нас представлялась наиболее реальной и вполне достойной, подобно тому как взрослому человеку его детство представляется цепочкой чрезвычайно ярких событий. Более того, каждый из нас придавал своей прежней «личной» жизни значимость, которая теперь, когда он стал членом коллектива, затмилась проблемами космического значения. И вот эта наибольшая реальность, достоинство и значимость каждой маленькой частной жизни имели очень большое значение для коллективного «я», частью которого был каждый из нас. Это придало коллективным ощущениям своеобразный пафос. Ибо только в своей личной жизни, на своей родной планете, каждый из нас принимал участие в жизни как в «войне» в качестве, так сказать, рядового солдата, сталкивающегося с противником лицом к лицу. Именно эта память о себе как о жаждущей света и свободы личности, но скованной оковами частной жизни, делала каждого из нас способным воспринимать любое разворачивающееся на наших глазах космическое событие не как некий спектакль, а как полную трагизма трогательную отдельную жизнь, вспыхнувшую и тут же погасшую.

Так, например, я, англичанин, привнес в коллективный разум мои очень четкие и яркие воспоминания о бесполезности всех моих усилиях в родном, сдавленном кризисом, мире, истинное значение этой слепой человеческой жизни, скрашенной пусть несовершенным, но драгоценным общением, которое мне, как коллективному «я», представилось с такой ясностью, которой англичанин, в его первобытной тупости, никогда не смог бы обрести. Сейчас я помню только то, что, будучи коллективным «я», рассматривал свою земную жизнь более критически, и, в то же время, с меньшим ощущением вины, чем когда пребывал в индивидуальном состоянии. Думая о своей спутнице в этой жизни, я более трезво оценивал то влияние, которое мы оказываем друг на друга, и испытывал к ней еще большую привязанность.

Мне следует упомянуть еще об одном аспекте коллективных ощущений группы исследователей. Изначально каждый из нас отправлялся в свое великое путешествие, прежде всего, в надежде понять, какую именно роль играет в космосе, как в целом, сообщество разумных существ. Ответ на этот вопрос все еще был впереди, но все настойчивей стал звучать другой вопрос. В каждом из нас, от огромного количества впечатлений от посещения многих миров, зародился глубокий конфликт между разумом и чувствами. Разуму казалась все менее и менее вероятной возможность создания космоса неким «божеством», от самого космоса отличным. У разума не было сомнений, что космос – самостоятельно существующая система, не нуждающаяся ни в логическом обосновании, ни в творце. Но чувства, способные уведомить человека о присутствии физически воспринимаемого друга или врага, все настойчивей говорили нам о психическом присутствии в физическом космосе того, кого мы уже стали называть Создателем звезд. Вопреки мнению разума, мы знали, что космос, в сравнении с бытием вообще, бесконечно мал, и что безграничность бытия лежит в основе каждой частички космоса. И это иррациональное ощущение заставляло нас жадно вглядываться в каждое сколь-нибудь значительное событие в космосе в попытках увидеть в нем черты той самой безграничности, истинного названия которой мы не знали и потому нарекли Создателем звезд. Но сколько мы ни напрягались, так ничего и не увидели. Хотя повсюду в космосе, как в целом, так и в каждой мельчайшей его частичке, чувствовалось неуловимое зловещее присутствие, его необъятность не давала нам возможности хоть как-то обозначить черты этого.

Иногда мы были склонны к тому, чтобы воспринимать его как Могущество в чистом виде, и тогда его олицетворением нам казалось бесконечное количество богов-громовержцев, известных обитателям наших родных планет. Иногда мы не сомневались, что оно представляет собой чистый Разум, а космос есть не что иное, как формула, составленная божественным математиком. Иногда нам казалось, что его суть – Любовь, и мы придавали ему в мыслях облик Христа – Христа людей, Христа «иглокожих» и «наутилоидов», двойного Христа симбиотиков, Христа-роя насекомоподобных. Но не менее часто он виделся нам как неразумное Творчество – одновременно грубое и тонкое, нежное и жестокое, озабоченное только беспрерывным созданием бесконечного разнообразия существ, возводящее среди моря безумия крохотные островки хрупкого очарования. Оно могло какое-то время проявлять материнскую заботу, а затем, в приступе неожиданной ревности к великолепию сотворенного, оно разом уничтожало его.

Но мы хорошо знали, что все эти представления не имеют ничего общего с действительностью. Ощутимое присутствие Создателя звезд оставалось непостижимым для нас, несмотря на то, что оно все сильнее озаряло космос, подобно тому, как на Земле перед рассветом становится светло от невидимого пока солнца.

IX. Сообщество миров.

1. Суетные утопии.

Настало время нашему новому коллективному разуму выйти на такой уровень восприятия, который обеспечит контакт с мирами, вообще недоступными пониманию человека Земли. Об этих ярких впечатлениях у меня, вновь возвратившегося в состояние обычного индивидуального человеческого существа, остались весьма смутные воспоминания. Я подобен человеку, разум которого достиг предельной усталости и пытается восстановить в памяти высшие достижения ушедшей уже поры, когда он был в расцвете сил, но может услышать лишь слабое эхо и увидеть лишь слабые отблески. Однако даже жалкие обрывки воспоминаний о космическом опыте, испытанном мною в состоянии высшей ясности мышления, заслуживают описания.

Ниже приведено более или менее последовательное изложение событий в этом успешно пробуждавшемся мире. Следует помнить, что отправной точкой был кризис, в котором в настоящее время пребывает наша Земля. Диалектика мировой истории поставила перед расой проблему, неразрешимую посредством традиционного стиля мышления. Ситуация в мире стала слишком сложной для анализа интеллектуалов и потребовала большего единения лидеров с ведомыми ими народами, на которое, однако, были способны лишь немногие умы. Сознание уже оказалось выведено из состояния примитивного транса и переместилось в состояние мучительного индивидуализма, трогательного, но, к сожалению, очень ограниченного самосознания. Индивидуализм в сочетании с традиционным племенным духом, грозил миру гибелью. Только после долгих мучительных экономических кризисов и жестоких войн, в угаре которых металось все более ясное видение лучшего мира, разумные существа смогли достичь второй стадии пробуждения. Причем на большинстве планет этого так и не произошло. «Человеческая натура», или ее эквивалент в других мирах, не смогла переделать саму себя, а окружающая среда не смогла изменить ее.

Но было несколько миров, в которых дух, оказавшийся в таком отчаянном положении, сумел совершить чудо. Или, если так будет угодно читателю, окружающая среда чудесным образом преобразовала дух. Разумные существа этих миров почти внезапно оказались на новом уровне ясности сознания и степени единства воли. Называя эту перемену «чудесной», я имею ввиду только то, что она не могла быть предсказана учеными даже на основании полного знания всех проявлений «человеческой натуры». Впрочем, последующие поколения воспринимали произошедшую перемену не как чудо, а как запоздалый переход от почти непостижимого оцепенения к обычному здравому рассудку.

Этот беспрецедентный рост здравомыслия принял сначала форму массового стремления к новому общественному порядку, который должен был быть справедливым и восторжествовать на всей планете. Разумеется, в подобном побуждении не было ничего особенно нового. Меньшинство разумных существ эту идею породило и с переменным успехом пыталось посвятить себя служению ей. Но теперь, под давлением обстоятельств и потенциала духа, побуждение к изменению общественного строя стало всеобщим. И пока этот жар сохранялся, пока не пробудившиеся еще полностью существа были способны на героические действия, – социальная система во всем мире была организована таким образом, чтобы через одно-два поколения каждый индивидуум обладал всем необходимым для жизни и возможностью полностью реализовать себя к своему удовольствию и на благо общества. Это дало возможность воспитать новые поколения в духе понимания мирового порядка не как тирании, а как выражения воли всего населения планеты и понимания того, что им досталось от рождения хорошее наследство, ради чего стоит жить, страдать и умирать. Читателям моей книги такая перемена действительно может показаться «чудесной», а подобное государство – «утопией».

Те из нас, кто был с менее удачливых планет, с восторгом и в то же время с горечью наблюдали, как один мир за другим оправлялся от неизлечимой на первый взгляд болезни, как разочарованные жизнью и отравленные ненавистью существа сменялись благородными и проницательными индивидуумами, не изуродованными бессознательной завистью и ненавистью. Очень скоро, несмотря на то, что не произошло никаких биологических изменений, новые социальные условия изменили население так, что оно вполне могло сойти за какой-то новый биологический вид. Новый индивидуум значительно опережал старый по физическим и интеллектуальным показателям, по осознанной независимости и ответственности перед обществом, по духовному здоровью и силе воли. И хотя периодически возникали опасения, что устранение причины серьезного смятения умов лишит разум стимула к творчеству и приведет к возникновению расы посредственностей, – очень скоро обнаружилось, что дух расы не только не приходит к «застою», но стремится к покорению новых областей знания. Процветающее после великих перемен общество, теперь состоявшее исключительно из «аристократов», оглядывалось на прошлое с недоверчивым любопытством и с очень большим трудом могло разобраться в запутанных, позорных и, по большей части, глупых мотивах, толкавших на активные действия даже самых достойных из его предков. Новое общество пришло к выводу, что все «предреволюционное» население планеты было поражено умственными заболеваниями – эпидемиями иллюзий и маний, причиной которых были умственная недостаточность и «голод» разума. Поскольку психологическое восприятие стало в новом обществе более высоким, возник интерес к психологии предков, подобный тому, какой у современных европейцев вызывают старинные карты, рисующие мир так, что границы государств искажены до неузнаваемости.

Мы были склонны представлять психологический кризис пробуждающихся миров как тяжелый возрастной переход от инфантилизма к зрелости. Эти миры как бы вырастали из детских штанишек, забрасывали игрушки и детские игры и открывали для себя интересную «взрослую» жизнь. Национальный престиж, личное господство, военная слава, промышленные достижения перестали быть навязчивыми идеями, и счастливые существа получали удовольствие от цивилизованного общения, развития культуры, от объединения совместных усилий в общем предприятии построения мира.

На протяжении периода истории, последовавшего непосредственно за этим преодолением духовного кризиса в пробуждающемся мире, внимание расы, естественно, было обращено на переустройство общества. Нужно было совершить еще немало героических усилий. Требовалась не только новая экономическая система, но и политическая и юридическая, а также совсем другая система образования. В некотором смысле этот период перестройки общества в соответствии с новым образом мышления сам по себе был временем серьезных конфликтов. Ибо даже те существа, которые искренне стремятся к достижению одной и той же цели, могут иметь диаметрально противоположные точки зрения относительно методов ее достижения. Но споры такого рода, хотя и были очень жаркими, нисколько не походили на конфликты минувших эпох, раздуваемых одержимостью индивидуализма и маниакальностью групповой ненависти.

Мы заметили, что такие новые миры значительно отличались друг от друга по своему устройству. Конечно, этого следовало ожидать, поскольку в биологическом, психологическом и культурном смыслах это были очень разные миры. Идеальный мировой порядок расы «иглокожих», конечно же, должен отличаться от того, который создадут симбиотические ихтиоиды и арахноиды; а тот, в свою очередь, должен отличаться от порядка наутилоидов. Но мы заметили, что у всех этих преуспевающих миров была одна замечательная общая черта. Например, все они были коммунистическими в самом общем смысле этого слова; ибо во всех этих мирах царила общественная собственность на средства производства и никто не мог использовать труд других с целью личной наживы. Опять же, в некотором смысле, все они были демократическими, поскольку общественное мнение имело решающее значение. Но во многих из них при этом не было никакой демократической системы, никакого формализованного способа выражения общественного мнения. Организацией работы в масштабах всего мира ведала узко специализированная бюрократия либо же диктатор, обладавший законной абсолютной властью, но находящийся под постоянным контролем общественного мнения, выражавшегося посредством радио. Мы с удивлением обнаружили, что в пробудившемся мире даже диктатура может быть, по сути своей, демократической. Мы со скептицизмом наблюдали за ситуациями, в которых обладавшее «абсолютной» властью правительство накануне принятия особо важных и спорных решений обращалось за советом к обществу только для того, чтобы услышать: «Мы не можем в этом ничего посоветовать. Поэтому вам следует принять то решение, которое подсказывает ваш профессиональный опыт. Мы подчинимся такому вашему решению».

Законность в этих мирах держалась на чрезвычайно любопытном виде санкций, которые на Земле внедрить было бы невозможно. В этих мирах никто, за исключением опасных психов из «наследия прошлого», не пытался утверждать законность насильственными методами. В некоторых мирах существовала сложная система «законов», регулирующая не только экономическую и общественную жизнь социальных групп, но даже и частную жизнь индивидуумов. Поначалу нам показалось, что в этих мирах полностью отсутствует свобода. Но затем мы обнаружили, что их обитатели относятся к этой сложной системе так же, как мы относимся к правилам какой-нибудь игры, канонам искусства или бесчисленным неписаным законам и обычаям, сложившимся в ходе долгой общественной истории. В общем, любой индивидуум соблюдал законы именно потому, что считал их руководством в поведении. Но если бы закон показался ему несправедливым, он без колебаний нарушил бы его. Такое его поведение могло причинить неудобства или даже серьезные неприятности соседям. Они, скорее всего, выразили бы бурный протест. Но ни о каком принуждении не могло быть и речи. Если те, кого это затрагивало, не могли убедить виновника в том, что его поведение причиняет вред обществу, – его дело могло было быть рассмотрено своеобразным арбитражным судом, поддерживаемом престижем всемирного правительства. Если суд выносил решение не в пользу подзащитного, а он, тем не менее, упорствовал в своем противозаконном поведении, по отношению к нему не применялось никаких ограничительных мер. Но сила общественного мнения и всеобщего презрения была настолько велика, что примеры неподчинения суду были крайне редкими. Ужасное ощущение изолированности действовало на нарушителя как огненная пытка. Если в своем поведении он руководствовался низменными мотивами, то рано или поздно сгибался перед волей общества. Но если его намерения были просто неправильно поняты, если в основе его поведения лежало понимание чего-то, пока недоступного его собратьям, он имел возможность добиваться справедливости до тех пор, пока не одерживал победу.

Я упомянул эти любопытные социальные системы лишь для того, чтобы проиллюстрировать глубокое различие между духом этих «утопических» миров и духом, хорошо известным читателям этой книги. Это поможет читателю представить, с каким разнообразием обычаев и установлений мы повстречались на протяжении нашего путешествия, но в целях повествования я не должен задерживаться на описании даже самых любопытных из них. Ограничусь лишь общими словами о жизни типичных пробуждающихся миров, чтобы излагать в итоге не историю каких-то конкретных миров, а Галактики в целом.

Когда пробуждающийся мир минует фазу радикальных социальных перемен и обретает новое равновесие, он вступает в период стабильного экономического и культурного развития. Механические приспособления, в прошлом тираны тела и разума, а теперь их верные слуги – позволяют каждому индивидууму вести полноценную и разнообразную жизнь, неведомую на Земле. В результате развития радио и ракетного транспорта индивидуум может иметь самые обширные знания обо всех индивидуумах на планете. Механизмы полностью берут на себя работу по поддержанию цивилизации в порядке; вся тупая и нудная работа исчезла, все граждане могут свободно посвятить себя служению обществу, занимаясь делом, достойным хорошо развитого интеллекта. А «служение обществу» понимается весьма широко. На первый взгляд, общество позволяет многим своим членам растрачивать себя в странном и бесцельном «самовыражении». Но общество может позволить себе такую расточительность ради того, что в результате на свет появляются отдельные бесценные жемчужины новизны.

Такая фаза стабильности и процветания пробуждающихся миров, которую мы назвали «утопической» фазой, вероятно была самым счастливым временем в жизни любого из миров. Трагедии бывали и в этот период, но никогда они не становились серьезным бедствием. Более того, мы заметили, что в отличие от минувших времен, когда трагедией считались, в основном, физическая боль и преждевременная смерть, теперь как трагедия воспринимались столкновение, притягательность и взаимная несовместимость разных личностей – настолько редки были катастрофы более серьезного характера, настолько тонки и глубоки были отношения между разумными существами. Эти миры не знали таких грандиозных трагедий, как страдания и гибель целых поселений в результате войны или чумы, за исключением, пожалуй, гибели всей этой расы в результате астрономического происшествия, такого как исчезновение атмосферы, взрыв планеты или вхождение планетарной системы в облако газа или пыли.

В этот счастливый период, который мог длиться несколько столетий или многие тысячелетия, вся энергия обитателей планеты направлялась на совершенствование общества и на улучшение самой расы с помощью культурного отбора и евгеники.

Я не буду много говорить о методах евгеники этих миров, поскольку большая их часть будет совершенно непонятной без глубокого знания биологической и биохимической природы их нечеловеческих разумных обитателей. Достаточно будет сказать, что изначальной задачей для евгеники была ликвидация наследственных болезней и деформаций тела и разума. Во времена, предшествовавшие великим психологическим переменам, даже такая скромная работа приводила к серьезным злоупотреблениям. С ее помощью правительства пытались произвести индивидуумов, начисто лишенных черт характера, которые были им особенно ненавистны, например, независимости суждений. Невежественные энтузиасты выступали с глупыми идеями искусственного подбора пар. Но в более просвещенный век эта опасность была правильно оценена и принималась во внимание. Но даже и при этом воздействия евгеников часто заканчивались катастрофой. Мы наблюдали, как одна великолепная раса разумных летающих существ опустилась до недочеловеческого уровня из-за попытки избавиться от подверженности опасному умственному заболеванию. Оказалось, что эта болезнь косвенно связана с возможностью нормального умственного развития в пятом поколении.

Из положительных достижений евгеников заслуживают упоминания следующие: улучшение органов восприятия (в основном зрения и осязания), изобретение новых органов чувств, улучшение памяти, интеллекта в целом и обострение чувства времени. Эти расы стали чувствовать даже десятые доли секунды и в то же время четко осознавать такие протяженные отрезки времени, как «в наше время».

Поначалу многие цивилизации затрачивали заметные усилия на развитие евгеники, но затем решали, что хотя она и способна обогатить их восприятие, следует обращать внимание на решение более насущных задач. Например, по мере усложнения жизни возникала необходимость растягивать развитие индивидуального разума, чтобы дать ему возможность более глубоко впитать ощущения детства. Как говорится, «прежде чем стать взрослым, нужно побывать ребенком». При этом прилагались большие усилия, чтобы в три-четыре раза продлить период зрелости и сократить период старости. В каждом обществе, в котором евгеника получила полное развитие, рано или поздно начиналась жаркая дискуссия о наиболее приемлемой продолжительности жизни индивидуума. Все соглашались с тем, что жизнь следует продлить, но если одна партия хотела увеличить протяженность жизни только в три-четыре раза, то другая утверждала, что в целях развития расы жизнь необходимо продлить не меньше, чем в сто раз. И еще какая-нибудь партия выступала за бессмертие и за расу вечных никогда не стареющих бессмертных, утверждая, что можно избежать несомненной опасности закостенелости разума и прекращения всякого прогресса, если физиологически бессмертные будут постоянно пребывать в состоянии начального этапа зрелости.

Разные миры по-разному решали эту проблему. Некоторые выделили своим индивидуумам срок, не превышающий наши триста лет. Другие позволили себе жить по пятьдесят тысяч лет. Одна раса «иглокожих» решилась на бессмертие, но обеспечила себя сложным психологическим механизмом, под воздействием которого индивидуум, не поспевающий за изменяющимися обстоятельствами, сам начинал желать смерти и получал ее, с удовольствием освобождая место своему более современному преемнику.

Путешествуя по Галактике, мы стали свидетелями и многих других триумфов евгеники. Разумеется, общий уровень умственного развития индивидуумов в этих мирах был значительно выше уровня homo sapiens. Но тот сверхразум, обрести который могло только психологически единое общество, приобретался, в основном, на высшем из доступных разумному существу планов, – плане осознания своей индивидуальности как всего мира. Разумеется, это стало возможным только тогда, когда социальная сплоченность индивидуумов в рамках мирового сообщества стала такой же прочной, как взаимосвязь элементов нервной системы. Это, к тому же, требовало развития телепатии. И, разумеется, оно было невозможно до тех пор, пока подавляющее большинство индивидуумов не становилось обладателями такого количества знаний, какое неведомо людям Земли.

Последним, и самым трудным, рубежом, который должны были преодолеть во время «утопической» фазы эти цивилизации, было обретение психической независимости от времени и пространства, способности непосредственно наблюдать за событиями, удаленными от индивидуума во времени и пространстве, и даже принимать в этих событиях участие. Во время нашего путешествия нас не раз повергал в глубокое изумление тот факт, что мы, в большинстве своем существа весьма низкого уровня развития, сумели обрести подобную свободу, которая, как нам стало ясно, давалась с трудом даже этим высокоразвитым мирам. Затем мы нашли этому объяснение. На протяжении всего нашего путешествия мы, сами того не подозревая, уже находились под воздействием системы миров, которые обрели эту свободу после серии экспериментов, растянувшихся на многие эпохи. Мы и шагу не смогли бы ступить без постоянной поддержки великих цивилизаций этих ихтиоидов и арахноидов, игравших в истории нашей Галактики ведущую роль. Это они направляли нас в наших поисках, чтобы мы смогли затем рассказать о своих впечатлениях нашим примитивным цивилизациям.

Независимость от пространства и времени, способность к глубоким исследованиям космоса и к воздействию на других посредством телепатического контакта, были самым важным и в то же время самым опасным достижением полностью пробудившихся «утопических» миров. Многие великие и целеустремленные цивилизации погибли в результате неразумного использования этих возможностей. Бывали случаи, когда «мировой разум» оказывался не в состоянии сохранить душевное спокойствие перед телепатическим потоком страданий и отчаяния, хлынувшим на него изо всех уголков Галактики. Иногда этот разум не справлялся с правильным осознанием своих открытий и оказывался сломлен, так что полностью терялся. Иногда же настолько увлекался телепатическими приключениями, что забывал о своей родной планете, и мировое сообщество, лишенное своего направляющего коллективного разума, тонуло в беспорядках и разложении, из-за чего сам разум-исследователь погибал.

2. Межпланетные конфликты.

Некоторые из описываемых мною «утопий» возникли даже еще до появления Другой Земли. Еще большее их количество процветало задолго до того, как сформировалась наша с вами планета, но многие из наиболее развитых цивилизаций по сравнению с нами находятся в далеком будущем, и возникли много веков спустя после гибели последней человеческой расы. Разумеется, гибель «пробудившейся» цивилизации была менее распространенным явлением, чем гибель миров на более низком уровне развития. В результате, несмотря на то, что катастрофы происходили регулярно, в любую эпоху, с течением времени количество пробудившихся миров в нашей Галактике увеличивалось. Количество рождений планет, зависящее от количества зрелых, но еще не старых звезд, достигло (достигнет) пика в более поздний по отношению к нам период истории Галактики, а затем пошло (пойдет) на спад. Но поскольку переменчивое продвижение мира от чисто животного уровня к духовной зрелости занимает, в среднем, несколько миллиардов лет, количество «утопических» и полностью пробудившихся миров достигло своего максимума довольно поздно, когда наша Галактика уже миновала пору своего расцвета. И хотя нескольким пробудившимся мирам удалось установить контакт друг с другом уже в раннюю эпоху – либо посредством космических путешествий, либо посредством телепатии, – отношения с другими мирами привлекли их серьезное внимание лишь на поздней стадии галактической истории.

На пути развития пробуждающегося мира таилась одна очень серьезная, но не очень заметная и потому легко ускользающая от внимания опасность. Цивилизация могла «застопориться» на достигнутом уровне своего развития, в результате чего прекращался всякий прогресс. Было странно видеть, как существа, психология которых ушла так далеко вперед по сравнению с психологией земных людей, умудрялись попасть в подобную ловушку. По всей видимости, на любой стадии умственного развития, за исключением высшей, развитие разума очень чувствительно к ясному пониманию цели и легко может быть направлено не в ту сторону. Во всяком случае, несколько высокоразвитых миров, достигших уровня коллективного мышления, впали в непонятную мне, странную и имевшую катастрофические последствия извращенность. Могу только описать, что жажда истинной общности и действительная ясность мышления приняли в этих цивилизациях извращенные формы и стали навязчивой идеей, в результате чего поведение этих стало подобным племенному духу и религиозному фанатизму. Это болезненное состояние быстро привело к подавлению всего, не подходящего для установившейся общепринятой культуры мирового сообщества. Когда такие цивилизации достигали возможности осуществлять космические путешествия, ими овладевало фанатичное желание навязать свою культуру всем обитателям Галактики. Иногда их усердие становилось настолько яростным, что они были готовы объявить безжалостную религиозную войну против любого, кто не подчинялся их влиянию.

Навязчивые идеи, возникающие на той или иной стадии продвижения к «утопии» и ясному сознанию, даже если и не заканчивались ужасной катастрофой, то могли увести пробуждающийся мир в неверном направлении. Сверхчеловеческий разум, отвага и упорство преданных идее индивидуумов могли быть направлены на достижение не заслуживающих того целей. В результате, в критических случаях, даже мир в социальном смысле «утопический», а в умственном – сверхиндивидуальный, мог утратить благоразумие. Обладая абсолютно здоровым «телом», но помешавшимся «рассудком», такой мир мог причинить ужасный вред своим соседям.

Подобные трагедии стали возможными только после значительного развития межзвездного и межпланетного сообщения. Много эпох тому назад, на заре истории Галактики, количество планетных систем было очень маленьким, и достигшие «утопии» миры можно было пересчитать по пальцам одной руки. Находившиеся в разных концах Галактики, они были бесконечно далеки друг от друга. Не считая редких телепатических контактов, каждый из них жил практически в полной изоляции. Несколько позднее, но все еще в тот ранний период, когда эти «самые старшие» дети Галактики усовершенствовали свое общество, свою биологическую природу и стояли на пороге сверхиндивидуальности, они сосредоточили свое внимание на межпланетных путешествиях. Они развили космонавтику и вывели подвиды своей собственной расы, специально предназначенные для колонизации соседних планет.

В заметно более позднюю эпоху, в средний период галактической истории, стало больше планетных систем, и все больше разумных миров успешно справлялось с тем великим психологическим кризисом, который большинство цивилизаций так и не смогли преодолеть. А тем временем часть «старшего поколения» пробудившихся миров решала невероятно трудную проблему уже не просто межпланетных, а межзвездных путешествий. Эта новая возможность неизбежно должна была изменить весь характер галактической истории. До сих пор, несмотря на осторожные телепатические исследования, проведенные наиболее развитыми мирами, жизнь Галактики представляла собой совокупность некоторого количества изолированных миров, не оказывавших друг на друга никакого влияния. С началом межзвездных путешествий многие независимые эпизоды биографии вселенной стали постепенно сливаться в цельное драматическое произведение.

Путешествия в пределах планетной системы поначалу совершались на ракетах, приводимых в движение обычным горючим. Первым путешественникам грозила только одна серьезная опасность – столкновение с метеором. Даже самый надежный корабль, управляемый самым опытным штурманом и путешествующий в районе, относительно свободном от этих невидимых и смертоносных снарядов, в любой момент мог получить удар и оказаться уничтоженным. Проблема могла быть решена только тогда, когда раса открывала такое сокровище, как ядерная энергия. Только тогда появилась возможность защитить корабль протяженной энергетической оболочкой, которая отбрасывала метеоры или уничтожала их на расстоянии. Почти подобным же способом создавалась еще одна оболочка, защищавшая космические корабли и их экипажи от непрерывных и убийственных потоков космического излучения.

Межзвездные путешествия, в отличие от межпланетных, были невозможны до тех пор, пока не был открыт доступ к ядерной энергии. К счастью, доступ к этому источнику открывался, как правило, уже на поздней стадии развития цивилизации, когда образ мышления был достаточно зрелым для того, чтобы использовать этот самый опасный из всех физических инструментов, не подвергаясь опасности непоправимой катастрофы. Катастрофы, впрочем, все-таки бывали. По глупой случайности несколько из миров взлетели на воздух, а на некоторых других цивилизация была временно уничтожена. Но, рано или поздно, большинство разумных миров укрощали этого ужасного джина и использовали его для решения колоссальных задач, среди которых было не только создание новых отраслей промышленности, но и великое дело изменения орбиты планеты с целью улучшения климата. Эта опасная и требующая большой точности исполнения задача решалась посредством запуска гигантских атомных ракет в такое время и в таком месте, что орбита планета постепенно изменялась в нужную сторону.

Настоящие межзвездные путешествия поначалу осуществлялись следующим образом: планета снималась со своей естественной орбиты серией произведенных в соответствующее время и в соответствующих местах взрывов и начинала двигаться со скоростью, значительно превышающей обычную скорость планет и звезд. Но было необходимо еще кое-что, поскольку если планету не освещает солнце, то жизнь на ней невозможна. В случае непродолжительного межзвездного путешествия, эту проблему иногда удавалось решить посредством производства ядерной энергии из вещества самой планеты. Для длительного межзвездного путешествия, продолжающегося много тысяч лет, единственным выходом было создание маленького искусственного солнца и запуск его в космос в качестве ослепительно сияющего спутника населенного мира. Для решения этой задачи другая, незаселенная планета, подгонялась к этой, и создавалась двойная система. Затем запускался сложный механизм контролируемого распада атомов безжизненной планеты, обеспечивающий постоянный приток света и тепла. Два небесных тела, вращаясь друг вокруг друга, отправлялись в межзвездное путешествие.

Эта сложнейшая операция на первый взгляд кажется невозможной. Если бы объем этой книги позволил мне описать все эксперименты, предшествовавшие созданию этой технологии, длившиеся на протяжении веков и заканчивавшиеся катастрофами для целых планет, то недоверие читателя, скорее всего, исчезло бы. Я же могу уделить этой поэме о дерзости научной мысли и личной отваге лишь несколько предложений. Вкратце лишь скажу, что прежде чем этот процесс был отлажен до совершенства, многие густонаселенные миры либо замерзли по пути, либо были изжарены своим искусственным солнцем.

Звезды так далеки друг от друга, что расстояния между ними мы измеряем в световых годах. Если бы планеты-путешественницы двигались со скоростью, сравнимой со скоростью самих звезд, то даже самое короткое путешествие длилось бы многие миллионы лет. Поскольку в межзвездном пространстве движущееся тело практически не испытывает никакого сопротивления и, стало быть, не теряет импульса – планета-путешественница способна двигаться в течение многих лет со скоростью, значительно превышающей скорость самой быстрой звезды. И действительно, хотя и первые путешествия тяжелых естественных планет, с нашей точки зрения, это что-то потрясающее, должен сказать, что на более поздних стадиях развития они совершались на маленьких искусственных планетах, двигавшихся со скоростью всего лишь в два раза меньше скорости света. Двигаться с большей скоростью оказалось невозможно из-за некоего «эффекта относительности». Но даже при такой скорости имело смысл предпринимать путешествия только к ближайшим звездам, если, конечно, другая планетная система вообще находилась в пределах досягаемости. Следует иметь в виду, что «пробудившийся» мир рассуждал не в категориях таких маленьких отрезков времени, как человеческая жизнь. Хотя отдельные индивидуумы умирали, сам мыслящий мир, в определенном и очень важном смысле, был бессмертен. Он имел обыкновение строить планы на миллионы лет вперед.

В раннюю эпоху истории Галактики путешествия от звезды к звезде были очень трудным делом и редко заканчивались удачей. На более поздней стадии, когда уже многие тысячи миров были заселены разумными расами, сотни из которых уже миновали «утопическую» фазу – возникла очень серьезная проблема. К этому времени межзвездные путешествия стали самым обычным делом. Огромные исследовательские корабли, в десятки километров в диаметре, были построены прямо в космосе из искусственных материалов невероятной легкости и прочности. Они имели ракетные двигатели и могли наращивать скорость до тех пор, пока та не достигала половины скорости света. Но даже и при этом для путешествия из конца в конец Галактики требовалось не меньше двухсот тысяч лет. Впрочем, не было никаких поводов предпринимать столь долгие путешествия. Лишь очень немногие из них в поисках подходящих планетных систем длились дольше десятой части этого срока. А большинство было гораздо короче. Расы, достигшие уровня коллективного сознания и уверенно закрепившиеся в нем, не колеблясь посылали множество подобных экспедиций. И в итоге они могли отправить в плавание по космическому океану и саму свою планету, чтобы осесть в какой-то далекой системе, рекомендованной их разведчиками.

Идея межзвездных путешествий настолько завораживала, что иногда становилась навязчивой даже в высокоразвитых «утопических» мирах. Это происходило тогда, когда в организме этой цивилизации имелся какой-то микроскопический изъян, какая-то тайная и неутоленная страсть, не дававшая покоя разумным существам. И тогда раса могла стать помешанной на путешествиях.

В подобном случае организация общества подвергалась перестройке и со спартанской суровостью нацеливалась исключительно на претворение в жизнь новой общей идеи. Все члены общества, охваченные коллективным безумием, постепенно забывали об активном общении друг с другом и творческой умственной деятельности, которая до того была их главным занятием. Постепенно замирала вся работа духа, нацеленная на критическое и осторожное исследование вселенной и собственной природы. Основания же эмоций и воли, которые в пробудившемся мире, сохранившем рассудок, всегда являлись объектом глубоких раздумий, с течением времени становились все более и более непостижимыми. Потерявший покой коллективный разум такого мира постепенно переставал понимать самого себя. Он все отчаяннее преследовал свою призрачную цель. Все попытки исследовать Галактику телепатическим методом оказывались заброшены. Стремление к физическому исследованию принимало форму религии. Коллективный разум убеждал себя, что он должен любой ценой нести свою культуру всем обитателям Галактики. И хотя сама культура уже исчезала, такая вот идея являлась обоснованием политики этой цивилизации.

Здесь я должен кое-что пояснить, чтобы у читателя не сложилось неверного впечатления. Необходимо ясно понимать большую разницу между обезумевшими мирами, находящимися на относительно низком уровне умственного развития, и мирами, поднявшимися почти на высшую ступень. Слаборазвитые миры бывали помешаны на самом путешествии как предприятии, требующем отваги и дисциплины. Более трагичной была история тех немногих, почти полностью пробудившихся миров, которые оказывались помешаны на самих себе, на уровне ясности собственного мышления и на повсеместном распространении того типа общества и того образа мышления, которым восхищались они сами. Для них путешествие было всего лишь средством создания культурной и религиозной империи.

Я описывал их сейчас так, словно эти опасные миры действительно сошли с ума, сбились с пути умственного и духовного развития. Но на самом деле трагедия заключается в том, что безумными или злобными их считали другие, а самим себе они казались вполне здравомыслящими, практичными и достойными. Время от времени и мы, ошеломленные исследователи, почти верили в это. Мы входили с этими мирами в настолько тесный контакт, что могли понять, так сказать, скрытое здравомыслие их безумия или внутреннюю правоту их преступлений. Но описывать это безумие или одержимость я вынужден используя простые человеческие категории сумасшествия и вины; на самом же деле это были явления «сверхчеловеческого» порядка, ибо заключались в извращении умственных и духовных способностей, человеку совершенно недоступных.

Когда какой-либо из этих «обезумевших» миров встречался со здравомыслящим миром, он совершенно искренне выражал свои исключительно добрые и вполне разумные намерения. Он стремился лишь к культурному обмену и, по возможности, к экономическому сотрудничеству. Своим добродушием, разумным общественным устройством, динамизмом он завоевывал уважение другого мира. Каждый участник диалога воспринимал другого как благородное, хотя и несколько чуждое и отчасти непонятное орудие духа. Но постепенно здравомыслящий мир начинает понимать, что в культуре «обезумевшего» присутствуют некие скрытые и далеко идущие намерения – безжалостные, агрессивные и враждебные по духу, – которые и являются определяющими в его внешней политике. Примерно тогда же «обезумевший» мир с сожалением приходит к заключению, что его партнеру все-таки очень недостает понимания, что он равнодушен к самым высоким ценностям и добродетелям, а потому потихоньку «загнивает», и значит, ради его же блага, должен быть переделан или даже уничтожен. Таким образом, эти миры, несмотря на сохранившееся уважение и доброе отношение, осуждают друг друга. Но «обезумевший» мир не способен удовлетвориться только лишь критикой. Рано или поздно, это приводит к нападению ради священных целей в стремлении уничтожить пораженную злом цивилизацию другого мира или даже все его население.

Сейчас, когда все позади, когда произошло окончательное духовное падение «обезумевших» миров, мне легко называть их извращенными натурой, но в ходе первого акта этой драмы мы зачастую совершенно не понимали, какая из сторон проявляет больше благоразумия.

Некоторые из «обезумевших» миров погибли из-за безрассудной храбрости в навигации. Другие, не выдержав многовековых исследований, опустились в социальный невроз и гражданские войны. Некоторым все же удалось достичь цели и, совершив тысячелетний рейс, добраться до соседней планетной системы. Как правило, вторгшиеся при этом находились в отчаянном положении. Большая часть материи их маленького искусственного солнца была израсходована. Необходимость экономить энергию приводила к тому, что к прибытию на подходящую планетную систему на большой части их родной планеты воцарялся арктический климат. По прибытии они первым делом занимали подходящую орбиту и, как правило, несколько сотен лет восстанавливали силы. Затем исследовали соседние планеты, определяли наиболее подходящую для жизни и начинали приспосабливаться сами или приспосабливать своих потомков. Если (такое регулярно бывало) какие-нибудь планеты оказывались уже заселены разумными существами, то пришельцы рано или поздно вступали с ними в конфликт из-за права на доступ к полезным ресурсам планеты либо, более часто, из-за маниакального стремления пришельцев к насаждению своей культуры. Ибо при этом их представление о своей миссии, бывшее изначальным идеологическим основанием всего героического предприятия, окончательно превращалось в навязчивую идею. Пришельцы оказывались совершенно неспособны понять, что туземная цивилизация, хоть и менее развитая, чем их собственная, вполне устраивает самих туземцев. Как не могли понять и того, что их собственная культура, в прошлом бывшая выражением величия пробудившегося мира, несмотря на всю ее мощь и безумный религиозный фанатизм, к этому времени уже опустилась на более низкий, по сравнению с культурой туземцев, уровень в отношении всех наиболее важных проявлений умственной деятельности.

Нам доводилось быть свидетелями отчаянной борьбы разумных существ, находившихся на том же низком уровне развития, что и нынешний homo sapiens, с расой обезумевших «суперменов», не только обладающих всесокрушающим ядерным оружием, но и превосходящих в умственном развитии, в знаниях, фанатизме, а также с огромным преимуществом принадлежности всех индивидуумов к единому разуму расы. Поскольку наивысшей ценностью нам казалось умственное развитие, то поначалу мы были на стороне пусть «извращенных», но «пробудившихся» пришельцев. Однако скоро появилось в нас симпатизирование и туземцам, а потом и вовсе мы перешли на их сторону, какой бы варварской нам ни казалась их цивилизация. Ибо, несмотря на их глупость, невежество, суеверность, бесконечные внутренние конфликты, душевную черствость, мы находили в них утраченную пришельцами примитивную, но взвешенную мудрость, проницательность, свойственную животным, духовную перспективу. А пришельцы хоть и достигли сияющих вершин разума, но были действительно извращенными. Через некоторое время мы стали воспринимать этот конфликт как борьбу невоспитанного, непокорного, стреляющего из рогатки, но многообещающего мальчишки с хорошо вооруженным религиозным фанатиком.

Как только пришельцы полностью покоряли всю планетную систему, ими снова овладевала страсть к миссионерству. Убедив себя, что их долг – распространить свою религиозную империю на всю Галактику, они отделяли от системы пару планет, укомплектовывали их «экипажем» разведчиков и отправляли в межзвездное пространство. В миссионерском рвении они иногда отправляли в разные стороны все планеты этой системы. Иногда на их пути вставала другая раса обезумевших «сверхличностей». Тогда начиналась война, заканчивавшаяся гибелью одного или, как тоже бывало, обоих участников.

Иногда путешественники попадали в миры, находившиеся на одном с ними уровне развития, но не ставшие жертвой мании создания религиозной империи. В этом случае туземцы, поначалу радушно встретившие пришельцев, постепенно начинали понимать, что имеют дело с безумцами. Тогда они сами быстро ставили свою цивилизацию на военные рельсы. Исход борьбы решали уровень развития вооружений и воинское искусство. Если борьбы была долгой и ожесточенной, то туземцы, даже одержав победу, оказывались в таком смятении разума из-за общего военного настроя, что уже не могли восстановить собственное здравомыслие.

Миры, одержимые религиозной манией создания империи, отправлялись в межзвездные путешествия гораздо раньше, чем в этом возникала экономическая целесообразность. А вот пробудившиеся миры, сохранившие благоразумие, рано или поздно определяли момент, когда для дальнейшей реализации их прекрасных возможностей им уже не были нужны ни дальнейшее материальное развитие, ни рост населения. Их вполне удовлетворяла их родная планетная система и состояние экономической и социальной стабильности. Поэтому большую часть своих ресурсов умственных способностей они сосредотачивали на телепатическом изучении вселенной. Телепатическая связь между мирами становилась все более устойчивой и надежной. Галактика уже миновала примитивную стадию развития, когда какой-либо мир мог, находясь в одиночестве, коротать свой век, восхищаясь собственным великолепием. Как сейчас в представлениях homo sapiens, по мере развития науки, Земля «съеживается» до размеров одной из стран, так и сама Галактика в определенный период своей историй «съежилась» до размеров мира. Пробудившиеся миры, достигшие наибольших успехов в телепатическом исследовании космоса, к этому времени уже составили довольно точную «умозрительную карту» всей Галактики, хотя в ней еще оставалось немало эксцентричных миров, с которыми не удавалось установить длительный контакт. Кроме того, существовала одна система очень высокоразвитых миров, телепатическая связь с которой постепенно и таинственно «заглохла». О ней я еще расскажу далее.

Телепатические способности «обезумевших» миров и их систем значительно ослабевали. Хотя более зрелые духом миры держали их под телепатическим наблюдением и даже отчасти воздействовали на них – сами эти миры пребывали в состоянии такого самодовольства, что не испытывали никакого желания исследовать умственную жизнь Галактики. Физические путешествия и священное могущество империи казались им наилучшими средствами общения с окружающей вселенной.

Со временем в Галактике сложилось несколько великих, конкурирующих друг с другом империй безумных миров, каждая из которых была уверена, что именно на ней божественная миссия объединения и просвещения всей Галактики. Идеология у всех империй была одна, и все же они яростно боролись друг с другом. Зародившиеся в удаленных друг от друга районах Галактики, эти империи легко подчинили себе миры, оказавшиеся в пределах их досягаемости и не достигшие «утопического» уровня. Так они покоряли одну планетную систему за другой, пока, в конце концов, не наталкивались на другую империю.

После этого начались войны, каких еще не видела Галактика. Целые «флоты» планет, естественных и искусственно созданных, стараясь перехитрить друг друга, маневрировали в межзвездном пространстве, уничтожая противника издалека с помощью ракет с внутриатомной энергией.[1] В ходе сражений лавирующих в космосе армий погибали целые планетные системы. Было уничтожено и много пробудившихся миров. Многие слаборазвитые расы, не принимавшие никакого участия в этом конфликте, оказывались невинными жертвами бушевавшей вокруг них космической войны.

И все же Галактика так велика, что эти межзвездные войны, какими бы ужасными они ни были, поначалу воспринимались лишь как редкие несчастные случаи, неудачные эпизоды триумфального шествия цивилизации. Но болезнь распространялась все дальше и дальше. Все больше сохранивших благоразумие миров, оказавшись объектом агрессии «безумных» империй, перестраивались в соответствии с потребностями обороны. Они правильно рассудили, что сложившаяся ситуация относится к числу тех, когда можно отказаться от ненасильственных методов; ибо враг, в отличие от всех остальных групп разумных существ, настолько ушел в сторону от «человечности», что был просто неспособен на милосердие. Но эти миры ошибочно полагали, что вооруженное сопротивление могло спасти их. Даже если обороняющаяся сторона одерживала победу, то война, как правило, длилась так долго и была такой ожесточенной, что наносила непоправимый ущерб духу победителей.

Наблюдая за этим более поздним, по отношению к нам, и, наверное, самым ужасным периодом истории Галактики, я невольно вспоминал о том состоянии тревоги и растерянности, в котором пребывала Земля в момент начала моих приключений. Постепенно вся Галактика – девяносто тысяч световых лет в поперечнике, тридцать тысяч миллионов звезд, более ста тысяч (на тот момент) планетных систем, многие тысячи действительно разумных рас – была парализована страхом войны и периодически содрогалась от ее новой вспышки.

А в одном отношении положение Галактики было даже более отчаянным, чем положение нашего сегодняшнего маленького мира. Ни одна из наших наций не достигла уровня пробудившегося супериндивидуума. Даже народы, одержимые манией стадного величия, состоят из индивидуумов в своей личной жизни совершенно здравомыслящих. При удачном стечении обстоятельств эти народы могут отчасти излечиться от своего безумия. Или мастерски организованная пропаганда идеи единства всего человечества может изменить ситуацию. Но в эту мрачную галактическую эпоху каждый в любом обезумевшем мире был безумен до самой глубины своей души. Физические и умственные возможности супериндивидуумов, каждое индивидуальное тело и все отдельные разумы были нацелены исключительно на достижение безумной цели. Призывать эти создания отказаться от священных и безумных стремлений их расы было все равно, что убеждать отдельные клетки мозга опасного маньяка стать более гуманными.

В те дни жить в пробудившемся мире, сохранившем благоразумие, пусть даже и не достигшем высшего уровня восприятия, означало понимать (или идти к пониманию этого), что Галактика находится в ужасном положении. Такие миры организовали Лигу Сопротивления Агрессии; но, поскольку в военном отношении они были развиты значительно слабее «обезумевших» миров и были менее склонны подчинять своих членов-индивидуумов общей военной деспотии, их положение оказывалось весьма невыгодным.

Более того, их враги тоже объединились, ибо одна империя добилась господства над всеми остальными и распространила на все обезумевшие миры именно свою религиозную страсть построения империи. Хотя Соединенная Империя «обезумевших» миров была в Галактике численным меньшинством, благоразумные миры не могли рассчитывать на скорую победу: у них не было опыта ведения войны и они не выступали единым фронтом. Между тем, война подрывала умственную жизнь членов Лиги. Потребности и ужасы войны уничтожали более тонкие, деликатные способности разума. Они становились все менее и менее способными к той культурной деятельности, которую отчаянно и упрямо продолжали считать единственно верным путем развития жизни.

Очень многие входящие в Лигу миры, оказавшись в этой ловушке, из которой, казалось, не было никакого выхода, с отчаяния начали думать, что духу, который они считали божественным, жаждущим истинного общения и истинного пробуждения, не суждено одержать победу, а значит он не является истинным духом космоса. Вполне возможно, что всем в космосе управляет слепой случай, а может быть – и дьявольский разум. Некоторые стали подозревать, что Создатель звезд творил исключительно для того, чтобы потом удовлетворять свою страсть к разрушению. Потрясенные этим ужасным предположением, все стали впадать в безумие. Они вообразили, что враг и в самом деле, как он утверждал, орудие божьего гнева, карающее их за нечестивое желание превратить всю Галактику, весь космос в рай, населенный благородными и полностью пробудившимися созданиями. Растущее ощущение присутствия в космосе сатанинской силы и сомнение в истинности собственных идеалов, обладающее еще более разрушительным действием, привели к тому, что члены Лиги впали в отчаяние. Некоторые из них сдались врагу. Другие, став жертвой внутренних беспорядков, утратили единство мышления. Было похоже, что война миров скоро закончится победой обезумевших. Так бы оно и было, если бы не вмешательство затаившейся системы великолепно развитых миров, о которой уже говорилось выше, что уже долгое время воздерживалась от телепатических контактов с остальной частью нашей Галактики. Это были те самые миры, которые в ранний период истории Галактики освоили симбиотические ихтиоиды и арахноиды.

3. Кризис в истории галактики.

В течение всего периода имперской экспансии несколько систем миров очень высокого уровня развития – хотя и менее пробудившихся по сравнению с симбиотиками субгалактики – издалека, телепатическим способом, наблюдали за ходом событий. Они видели, что империя расширяет свои пределы, неуклонно приближаясь к границам их областей, и понимали, что скоро уже не смогут оставаться в стороне. У них было достаточно знаний и сил, чтобы сокрушить врага на поле боя, и до них доносились отчаянные призывы о помощи. Но они ничего не делали. То были миры, ориентированные исключительно на мир и на деятельность, приличествующую пробудившейся цивилизации. Они знали, что, полностью перестроив свою социальную структуру и переориентировав свое мышление, они смогут одержать военную победу. Они знали, что могли бы этим уберечь многие миры от захвата, угнетения и уничтожения всего лучшего, что в них есть. Но они знали и другое: перестроив себя для беспощадной войны, забросив на время конфликта всю приличествующую им деятельность, они убьют в себе все лучшее гораздо эффективнее, чем это сможет сделать враг. А убив в себе все лучшее, они погубят то, что, по их мнению, было зародышем будущего Галактики. И потому отказывались от военных действий.

Когда безумные религиозные фанатики наконец добрались до одной из таких более развитых систем, туземцы радушно встретили пришельцев, изменили орбиты всех своих планет, чтобы дать место прибывающим планетам, и буквально упросили чужеземцев поселиться на тех планетах, где климат устраивал захватчиков. А затем тайно и постепенно, используя весь объединенный разум планетарной системы, подвергли всех представителей обезумевшей расы мощному телепатическому гипнозу, полностью разрушившему единство разума этой расы. Захватчики превратились в разобщенных индивидуумов, похожих на сегодняшних землян. Их разделили внутренние конфликты, они перестали видеть общую перспективу, утратили ориентиры и высшую цель, стали заботиться о личном благополучии больше, чем о благополучии общества. Туземцы надеялись, что, лишившись «обезумевшего» коллективного разума, пришельцы вскоре будут вынуждены обратить внимание на более благородные идеалы и открыть им свои сердца. К сожалению, телепатическое искусство высшей расы было не настолько высоким, чтобы добраться до погруженной в тысячелетний сон личинки духа, дать ей воздух, тепло и свет. Поскольку сама натура этих несчастных индивидуумов была порождением безумного мира, они оказались неспособными к организации благоразумного общества, и их нельзя было спасти. Поэтому они оказались отделены от этого мира, чтобы плести нить своей неприглядной судьбы сквозь века межплеменных конфликтов и упадка культуры к полному исчезновению, неизбежно ожидающему все существа, неспособные адаптироваться к новым обстоятельствам.

Когда несколько экспедиций по захвату миров попало в такую ловушку, в «обезумевших» мирах, входивших в состав Соединенных Империй, установилось мнение: эти миролюбивые на первый взгляд цивилизации на самом деле являются их самыми опасными врагами, поскольку явно обладают странной способностью «отравлять душу». Имперцы решили уничтожить этих ужасных противников. Атакующие армии получили приказ не вступать с врагом ни в какие телепатические переговоры и разносить его в клочья с дальнего расстояния. Наиболее эффективным для этого, как сочли агрессоры, был взрыв солнца обреченной системы. Стимулированная воздействием специального излучения, фотосфера звезды переходила к ускоренному распаду, и цепная реакция превращала солнце в «новую» звезду, испепеляя все планеты.

Мы сами были свидетелями того, с каким невероятным спокойствием, и даже восторгом и радостью, эти миры были готовы принять смерть, но не опуститься до оказания сопротивления. Впоследствии нам довелось наблюдать странные события, благодаря которым наша Галактика все же избежала катастрофы. Но сначала имела место трагедия.

Занимая позиции для наблюдения в разуме атакующих и в разуме атакуемых, мы трижды бывали свидетелями завоевания извращенными культурами благороднейших из всех встреченных нами рас, достигшими почти такого же высокого уровня развития. Мы видели гибель трех миров, или, вернее, трех систем миров, каждая из которых была заселена особой, не похожей на других, расой. С их обреченных планет мы видели бешеное возгорание солнца, ежечасно увеличивавшееся в размерах. Мы по-настоящему чувствовали, телами наших «хозяев», быстро поднимающуюся температуру воздуха, а их глазами – ослепительный свет. Мы видели, как сохнет растительность, а над морями начинает подниматься пар. Мы видели разъяренные ураганы, крушащие все постройки и взметающие их обломки. С благоговением и восхищением мы до некоторой степени смогли ощутить тот восторг и внутреннее спокойствие, с которыми раса обреченных ангелов встречала свою гибель. Именно это вот ощущение божественного восторга в час трагедии и дало нам первое ясное представление о наиболее духовном отношении к судьбе. Когда физические мучения стали для нас совершенно невыносимыми, мы были вынуждены покинуть уничтожаемые миры. Но население обреченных миров принимало эти муки и полнейшее уничтожение своей блестящей цивилизации с безграничным оптимизмом, словно то был не смертельный яд, а эликсир бессмертия. Смысл этого восторженного состояния мы на какое-то мгновение сумели понять лишь в самом конце нашего путешествия.

Нам казалось странным, что ни одна из этих трех жертв даже не попыталась оказать сопротивление. Да-да, ни один обитатель этих миров даже на мгновение не задумался о возможности сопротивления. Их отношение к катастрофе можно было бы выразить следующими словами: «Попытка защиты причинит непоправимый вред коллективному духу. Мы предпочитаем умереть. Созданное нами духовное сокровище неизбежно окажется уничтоженным – либо безжалостным захватчиком, либо тем, что мы возьмемся за оружие. Будет лучше, если мы погибнем, но дух не пострадает. Ибо дух, обретенный нами, – светел, ничто не может вырвать его из ткани вселенной. Мы умираем, вознося хвалу вселенной, в которой нашлось место хотя бы для такого достижения, как наше. Мы умираем, зная, что остается надежда на светлую жизнь в других галактиках. Мы умираем, вознося хвалу Создателю звезд – Разрушителю звезд».

4. Триумф в субгалактике.

Когда погибла третья такая планетарная система, а четвертая готовилась к смерти, – произошло чудо или нечто похожее на чудо, изменившее весь ход событий в нашей Галактике. Но прежде чем рассказать об этом повороте судьбы, я должен вернуться к середине своего рассказа и проследить историю этой системы миров, которая сейчас должна была сыграть главную роль в разворачивающихся событиях.

Вспомним, что на далеком «острове» за пределами галактического «континента» жила странная симбиотическая раса ихтиоидов и арахноидов. Эти существа создали почти самую старую цивилизацию в Галактике. Они достигли человеческого уровня умственного развития раньше «других людей». Несмотря на всевозможные злоключения, за тысячи миллионов лет они добились большого прогресса. Я прервал свой рассказ об этой расе в тот момент, когда она заселила все планеты своей солнечной системы особыми племенами арахноидов, которые находились в постоянном телепатическом контакте с ихтиоидами, обитающими в океане их родной планеты. В течение последующих веков эта раса несколько раз оказывалась на грани уничтожения, то из-за слишком смелого физического эксперимента, то вследствие слишком честолюбивых телепатических исследований. Но по прошествии долгого времени она вышла на такой уровень умственного развития, что ей не было равных во всей Галактике.

Этот их маленький «остров», далекая звездная группа, полностью находился под их контролем. Он состоял из многих естественных планетных систем. В некоторых из этих систем были планеты, которые к тому моменту, когда их первый раз телепатически посетили разведчики-арахноиды, были заселены расами, еще не достигшими «утопического» уровня. Эти расы продолжали вести независимое существование, за исключением тех эпизодов в их истории, когда симбиотики тайно, посредством телепатического воздействия, вызывали в их обществе определенные кризисные явления, чтобы развить качества, необходимые для преодоления трудностей. Благодаря этому один из тех миров, дойдя до кризиса, в котором сейчас пребывает homo sapiens, и справился с ним легко и непринужденно, очень быстро перейдя к фазе мирового единства и построения «утопии». При этом симбиотическая раса приложила немало усилий, чтобы скрыть свое существование от этого мира, ибо в противном случае он утратил бы независимость своего мышления. Так что, когда симбиотики путешествовали среди этих миров на ракетах и использовали минеральные ресурсы соседних необитаемых планет, они не совершали визитов в разумные миры, находящиеся на «доутопической» стадии развития. Только когда эти миры сами создавали полноценную «утопию» и принимались исследовать соседние планеты, им было позволено узнавать правду. К тому моменту они уже были готовы принять эту правду с восторгом, а не с унынием или разочарованием.

После этого симбиотики, посредством физического и телепатического общения, быстро поднимали молодую «утопию» до их собственного духовного уровня и принимали ее как равную в симбиозе миров.

Некоторые из «доутопических» миров, неспособные на дальнейший прогресс, но не представляющие опасности, были оставлены в покое и охранялись, как в наших заповедниках охраняются в интересах науки дикие животные. Тысячелетие за тысячелетием, эти существа тщетно пытались справиться с кризисом, столь хорошо известным современной Европе. Раз за разом цивилизация выбиралась из варварства, механизация помогала сблизить недоверчиво относящиеся друг к другу народы, межнациональные и гражданские войны усиливали стремление к лучшему устройству мира, но все было напрасно. Бедствия, одно за другим, подрывали основы цивилизации. Постепенно возвращалось варварство. Тысячелетие за тысячелетием, этот процесс повторялся под неусыпным телепатическим надзором симбиотиков, о существовании которых находящиеся под их пристальным взглядом примитивные народы даже не подозревали. Так мы могли бы наблюдать за каким-нибудь прудом, в котором примитивные создания с наивным рвением разыгрывают одну и ту же драму, затеянную их предками миллионы лет тому назад.

Симбиотики вполне могли себе позволить не трогать эти заповедники, потому что в их распоряжении находилось великое множество планетных систем. Более того, достигнув огромного прогресса в естественных науках и обладая ядерной энергией, они могли создавать, прямо в космическом пространстве, искусственные планеты, пригодные для постоянного обитания. Поначалу эти большие полые шары из искусственных сверхметаллов и прозрачных сверхтвердых минералов не превышали размером небольшой астероид, но потом появились планеты побольше нашей Земли. У них не было внешней атмосферы, потому что их масса, как правило, была недостаточной, чтобы предотвратить утечку газообразных веществ. Одеяло силы отражения защищало эти планеты от метеоров и космических лучей. Атмосфера находилась под внешней, совершенно прозрачной поверхностью планеты. Сразу же под ней располагались станции фотосинтеза и генераторы энергии из солнечных лучей. Часть этой внешней «скорлупы» была занята астрономическими лабораториями, механизмами, контролирующими орбиту планеты, и большими «доками» для межпланетных лайнеров. Внутри эти миры представляли собой систему концентрических сфер, поддерживаемых балками и гигантскими арками. Между этими сферами располагались механизмы регулирования погоды, большие резервуары с водой, фабрики по производству продуктов и товаров широкого потребления, машиностроительные заводы, система переработки отходов, жилые районы и зоны отдыха, огромное количество научных лабораторий, библиотек и культурных центров. Поскольку симбиотическая раса вышла из морской среды, то в самом центре имелся океан, в котором обитали совершенно изменившиеся потомки ихтиоидов, – физически хилые гиганты мысли, представляющие собой «высшие мозговые центры» разумного мира. В этом океане, как и в первичном океане их родной планеты, симбиотические партнеры образовывали пары и воспитывали молодое поколение обоих видов. Разумеется, это были представители субгалактической расы, родившиеся не в море родной планеты, а в подобных же космических условиях: хотя искусственные планеты создавались с учетом специфической природы конкретной расы, все же расы считали столь же необходимым заметно изменить свою природу, чтобы соответствовать новым обстоятельствам.

За прошедшие тысячелетия были созданы сотни тысяч «мирков» самых разных типов, и их размеры и сложность постепенно увеличивались. Многие звезды, у которых не было естественных планет-спутников, оказались окружены несколькими кольцами искусственных планет. В некоторых случаях внутренние кольца состояли из десятков, а внешние – из тысяч планет, приспособленных для жизни на большом расстоянии от солнца. Миры даже одного кольца значительно отличались друг от друга, как физически, так и умственно. Иногда относительно старый мир или даже целое кольцо миров отставали в умственном развитии от более молодых миров и рас, физическое и биологическое строение которых давало им преимущества. Тогда устаревший мир продолжал свое существование в виде застарелой цивилизации: более молодые миры хорошо к нему относились, любили и изучали его. Или же этот мир принимал решение умереть и предоставить свою планету в качестве материала для новых построек.

Была в этой огромной системе миров одна небольшая и очень необычная разновидность планет, почти полностью состоявших из воды. Эти планеты походили на аквариум-шар для золотой рыбки. Под прозрачной «скорлупой», утыканной пусковыми площадками и доками для межпланетных кораблей, находился сферический океан, пересеченный огромными балками и постоянно насыщаемый кислородом. Маленькое твердое ядро планеты было морским дном. Постоянные жители, ихтиоиды и их гости – арахноиды, резвились в этой огромной капле воды, заключенной в твердую оболочку. У каждого ихтиоида было примерно двадцать партнеров арахноидов, которые трудились на других планетах и посещали океан по очереди.

Ихтиоиды вели поистине странную жизнь, ибо были одновременно и узниками, и абсолютно свободными существами, которым принадлежал весь космос. Ихтиоид ни разу в жизни не покидал свой родной океан, но поддерживал телепатическую связь со всей симбиотической расой, населяющей субгалактику. Более того, одной из областей практической деятельности ихтиоидов была астрономия. Обсерватории располагались на внутренней поверхности «скорлупы», и плавающие астрономы изучали активность звезд и строение галактик.

Эти миры-аквариумы представляли собой переходный тип к чему-то новому. Незадолго до начала эпохи безумных империй симбиотики приступили к экспериментам по созданию мира, который представлял бы собой единый физический организм. В результате длившихся веками экспериментов появился мир-аквариум, в котором океан был опутан жесткой сетью, построенной из ихтиоидов, нервные системы которых находились в непосредственном контакте друг с другом. Эта живая ткань, наподобие полипа заполнявшая всю планету, была соединена с расположенными на планете механизмами и обсерваториями. Таким образом, она представляла собой слаженный единый организм, и поскольку раса ихтиоидов обладала единством мышления, каждый из таких миров являлся разумным организмом в полном смысле этого слова, то есть чем-то вроде отдельного человека. Впрочем, эти миры не порвали с прошлым. Арахноиды прилетали со своих далеких планет, плавали по подводным галереям и соединялись со своими «вставшими на якорь» партнерами.

Все больше и больше звезд этой далекой группы, или субгалактики, опоясывалось кольцами миров, и все больше этих миров относилось к новому разумному типу. В основном субгалактику населяли потомки первопроходцев – ихтиоидов и арахноидов; но среди ее обитателей было немало человекоподобных и тех, чьими предками были летающие существа, насекомоподобные и люди-растения. Между планетами, кольцами планет и солнечными системами поддерживалась постоянная как физическая, так и телепатическая связь. В пределах каждой системы планет регулярно курсировали маленькие ракеты. Большие корабли или быстро передвигающиеся «мирки» путешествовали от планеты к планете, исследовали всю субгалактику и даже рисковали пересекать открытый океан в сторону основной части Галактики, где тысячи тысяч звезд, не имеющих естественных спутников-планет, ждали, когда их окружат кольцами миров.

Как ни странно, но затем триумфальное шествие материальной цивилизации и колонизации замедлилось и даже остановилось. Физическое общение между мирами субгалактики сохранялось, но не становилось активнее. Физическое изучение ближайших территорий галактического «континента» было отменено. Внутри самой субгалактики новые миры не создавались. Промышленность продолжала работать, но объемы производства уменьшились. Полностью отсутствовал прогресс в сфере материального комфорта. И в самом деле, механизмы и приборы стали играть в жизни разумных существ значительно меньшую роль. В симбиотических мирах уменьшилось количество арахноидов; узники океанов, ихтиоиды, постоянно пребывали в состоянии активного сосредоточенного мышления, которое, естественно, телепатически разделялось их партнерами.

Именно тогда и прервалось телепатическое общение высокоразвитой субгалактики с немногочисленными пробудившимися мирами «континента». Оно и так было не очень активным. Субгалактика настолько сильно обогнала своих соседей, что стала воспринимать их как всего лишь реликты примитивного прошлого, а затем и вовсе утратила к ним интерес, увлекшись изучением жизни собственного сообщества миров и телепатическими исследованиями других галактик.

Для нас, группы исследователей, отчаянно пытающихся сохранить контакт между нашим коллективным разумом и высокоразвитыми разумами этих миров, некоторые особенно сложные виды деятельности субгалактических миров были пока недоступны. В наиболее понятных нам видах физической и умственной деятельности мы замечали только застой. Поначалу у нас сложилось впечатление, будто этот застой имеет причиной какой-то непонятный нам порок природы этих существ. Не являлся ли он начальной стадией неизбежного упадка?

Однако впоследствии мы начали понимать, что этот кажущийся застой был симптомом не смерти, а еще более активной жизни. Общество перестало обращать внимание на материальный прогресс только потому, что обнаружило новые пути умственного развития. На самом деле, в этот «момент» великое сообщество миров, состоявшее из тысяч мыслящих планет, торопливо «переваривало» плоды длительной фазы своего физического прогресса и убеждалось в своей способности к новым и неожиданным видам психической деятельности. Поначалу их природа была нам абсолютно непонятна. Но со временем мы научились позволять этим далеко ушедшим от человека существам самим вступать в контакт с нами, чтобы дать нам хотя бы поверхностное представление о волнующих их проблемах. Их, похоже, интересовало телепатическое исследование великого скопления из десяти миллионов галактик, а также особая духовная техника, посредством которой они жаждали проникнуть в самые сокровенные тайны природы космоса и высшего уровня творения. Мы узнали, что такое было вполне возможно, потому что их совершенное сообщество миров осторожно продвигалось уже на высший план бытия, представляя собой единый коллективный разум, телом которого были все миры субгалактики. И хотя мы не могли принять участие в жизни этого величественного существа, но догадывались, что оно было, как и самые благородные земляне, полностью поглощено страстным желанием «оказаться лицом к лицу с Богом». Это новое существо пыталось обрести такую смелость и такие телепатические способности, чтобы быть в состоянии взглянуть на источник всего света, всей жизни и всей любви. Фактически, все население этих миров увлеченно участвовало в длительном мистическом приключении.

5. Трагедия извращенных миров.

Такова была ситуация, когда безумная Соединенная Империя, господствовавшая на большей части галактического «континента», уничтожила несколько миров, которые не только сохранили благоразумие, но и занимали более высокую ступень умственного развития. Симбиотики и их соседи по очень цивилизованной субгалактике давно уже не обращали внимания на мышиную возню, происходящую на «континенте». Все их внимание было нацелено на вселенную и на внутреннее развитие духа. Но полное истребление Соединенными Империями населения первого из трех миров, находившихся на весьма высоком уровне развития, эхом отозвалось во всех самых высших сферах бытия. Его услышали даже симбиотики, страстно увлеченные своим занятием. Они вновь установили телепатическую связь со звездным «континентом».

Пока симбиотики изучали ситуацию, оказалась уничтожена вторая цивилизация. Симбиотики знали, что способны предотвратить дальнейшие катастрофы. Но, к нашему удивлению и ужасу, они спокойно ждали, когда совершится третье уничтожение. И, что еще более странно, обреченные миры, поддерживавшие с субгалактикой телепатическую связь, не обратились к ней за помощью. И жертвы, и зрители следили за развитием ситуации со спокойным интересом и даже с каким-то светлым ликованием, весьма похожим на радость. Нам, существовавшим на более низком плане бытия, эта отстраненность, это внешнее легкомыслие сначала показались не столько ангельскими, сколько жестокими. Мы видели мир, населенный разумными и чувствующими существами, мир, в котором кипела жизнь и коллективная деятельность. Мы видели в нем только-только познавших друг друга любовников, ученых в самом разгаре важнейшей исследовательской работы, художников, открывающих новые грани восприятия, тысячи работников социальной сферы, решающих задачи, о которых земной человек не имеет ни малейшего представления, – в общем, мы видели огромное разнообразие индивидуальных жизней, из которого и состоит высокоразвитый деятельный мир. И каждый индивидуальный разум являлся частью всеобщего коллективного разума; и каждый индивидуум со всеми его ощущениями был не только частным лицом, но и самим духом своей расы. И, тем не менее, надвигающаяся на этот чудесный мир катастрофа вызывала у этих странных существ не большее беспокойство, чем у нас вызывает перспектива выхода из какой-то интересной игры. А в разуме существ, следивших со стороны за неотвратимо надвигавшейся трагедией, мы заметили не сострадание, а лишь сочувствие с легкой примесью юмора, какое мы, земляне, можем испытывать по отношению к знаменитому теннисисту, в первый же день турнира банально подвернувшему ногу и вынужденному выбыть из дальнейшей борьбы.

Понять происхождение этого странного хладнокровия нам удалось только с очень большим трудом. И зрители, и жертвы были настолько поглощены космологическими исследованиями, настолько глубоко осознали богатство и потенциальные возможности космоса и – самое главное – развили в себе способность к духовному созерцанию, что все они, даже жертвы, смотрели на приближающуюся катастрофу с той точки зрения, которую земляне назвали бы божественной. Ликование и внешнее легкомыслие имели источником их представления о жизни личности, и даже о жизни и смерти индивидуальных миров, как об отдельных и очень важных эпизодах великого спектакля под названием «Жизнь Космоса». С этой космической точки зрения катастрофа была очень незначительным, хотя и прискорбным событием. Более того, если эта жертва – уничтожение еще одной группы миров, пусть даже и полностью пробудившихся, – помогла бы лучше понять безумие сумасшедших империй, то эта жертва была оправданной.

Итак, третье уничтожение цивилизации состоялось. А затем произошло чудо. Субгалактика обладала большими телепатическими способностями, чем высокоразвитые миры, разбросанные по всему галактическому «континенту». Она могла оказывать воздействие как при непосредственном общении и была способна преодолевать любые препятствия. Она могла достучаться даже до заснувшего мертвым сном духа извращенного мира. Она не была примитивной разрушительной силой, разлагающей коллективный разум; то была смягчающая, просветляющая сила, пробуждающая благоразумие, даже в состоянии «спячки» имеющееся у любого индивидуума. Применение этой силы на галактическом «континенте» дало прекрасные, но также и трагические результаты, ибо даже телепатия субгалактики не была всемогущей. В обезумевших мирах то тут, то там стало появляться и быстро распространяться странное «умственное расстройство». Ортодоксальные имперцы воспринимали это расстройство как чистое безумие; а на самом деле то было запоздалое и уже бесполезное возвращение к благоразумию существ, чей безумный образ мышления сформировался под воздействием безумного окружения.

«Болезнь» благоразумия протекала в обезумевшем мире обычно следующим образом. Индивидуумы, по-прежнему дисциплинированно участвуя в коллективных действиях и коллективном мышлении своего мира, один за другим начинали терзаться сомнениями насчет самых святых идеалов их общества, относительно смысла героических путешествий и рекордного расширения империи, насчет культа грубой силы, интеллектуального рабства, божественности расы, и даже начинали испытывать ко всему вышеперечисленному отвращение. По мере того как эти беспокойные мысли становились все навязчивее, растерянные индивидуумы начинали опасаться за свой «разум». Они начинали присматриваться к своим соседям. Сомнения укреплялись и звучали все громче. Значительная, хотя и составляющая меньшинство, часть общества, формально продолжая выполнять свои обязанности, теряла контакт с коллективным разумом и превращалась в группу обыкновенных разобщенных индивидуумов. Но в сердце своем эти индивидуумы были более благоразумны, чем величественный коллективный разум, из которого они выпали. Тогда ортодоксальное большинство, приходя в ужас от раскола в мышлении, начинало применять хорошо знакомые безжалостные методы, столь удачно используемые при покорении варварских народов. Инакомыслящих арестовывали и либо уничтожали на месте, либо высылали на планеты с наиболее суровым климатом в надежде, что их страдания послужат хорошим назиданием для других.

Эта политика терпела неудачу. Странное умственное расстройство ширилось все быстрее, пока количество «психов» не начинало превышать количество «нормальных». Затем разгоралась гражданская война, следовали массовые казни убежденных пацифистов, раскол в среде самих имперцев и неуклонный рост «умственного расстройства» во всех мирах империи. Вся структура империи рассыпалась. Поскольку «аристократические» миры – «хребет империи» – не могли существовать без кормящих и обслуживающих их подчиненных миров, подобно тому, как муравьи-солдаты не могут существовать без муравьев-рабочих, распад империи обрекал их на гибель. Когда почти все население такого мира возвращалось к благоразумию, требовались огромные усилия, чтобы перестроить жизнь на основе самообеспечения и мира. Были все основания предполагать, что решение этой действительно трудной проблемы все же по силам существам, умственное и социальное развитие которых были на несколько порядков выше, чем у нынешних жителей Земли. Но возникли непредвиденные трудности, причем не экономического, а психологического характера. Эти существа были обучены искусству ведения войны, построения империй и установления тиранической власти. Да, телепатическое воздействие разума более высокого порядка сумело пробудить уснувший дух этих существ и помогло им осознать всю ничтожность идеалов их мира. Однако лишь этого воздействия было недостаточно для того, чтобы они смогли начать жить духовной жизнью и полностью отказались от своих старых привычек. Несмотря на феноменальную внутреннюю дисциплину, у них стала проявляться склонность к инертности, как у оказавшихся в неволе диких животных; либо, наоборот, они становились «взбешенными» и пытались подчинить себе своих собратьев, как когда-то подчиняли себе другие народы. И все это они совершали с ощущением страшной вины.

Для нас было душераздирающим зрелищем следить за агонией этих миров. Ранее такого не бывало, чтобы существа, уже испытавшие озарение, утрачивали понимание истинной общности и духовную жизнь; вернее, понимание-то у них оставалось, но они утратили способность реализовать его в жизни. Более того, бывало, что смена мировоззрения казалась им переменой к худшему. В прежние времена все индивидуумы были абсолютно подчинены коллективной воле и довольны тем, что им не надо было копаться в себе и думать о личной ответственности. Но сейчас эти индивидуумы утратили единство и страдали от взаимной подозрительности и чрезмерной склонности к самокопанию.

Интенсивность этого ужасного смятения в умах бывших сторонников империи зависела от того, какого рода обязанности они выполняли в их исчезнувшей империи. Несколько молодых миров, «специализация» которых еще не стала слишком «узкой», сумели преодолеть хаос, после чего наступил период переориентации, планирования и построения благоразумной «утопии». Но большинству имперских миров этот путь к спасению оказался закрыт. Как правило, хаос приводил к упадку расы, и она опускалась до человеческого и до предчеловеческого, а затем и до обычного животного состояния; в нескольких же случаях несоответствие идеалов и действительности довело расу до такого отчаяния, что она совершила коллективное самоубийство.

Мы не могли долго наблюдать за тем, как десятки миров подвергаются психологическому разрушению. Но обитатели субгалактики, действия которых стали причиной этих странных событий, продолжая использовать свои способности для просвещения и, таким образом, для сокрушения их разумов, невозмутимо взирали на результаты своей работы. Если они и чувствовали какую-то жалость, то это была жалость, которую ребенок испытывает к сломанной игрушке; ни малейшего возмущения против судьбы.

В течение следующих нескольких тысяч лет все имперские миры либо трансформировались, либо стали дикими, либо совершили самоубийство.

6. Галактическая «утопия».

Эти события, которые я описал, произошли – или, если смотреть с человеческой точки зрения, произойдут – в далеком будущем, поскольку мы с вами населяем одну из ранних планет. Следующий период галактической истории, начало которому положила гибель безумных империй, стал периодом построения «утопии» в масштабах всей Галактики. Этот переходной период, в некотором смысле, сам по себе был утопическим; ибо то была эпоха триумфального шествия прогресса, достигаемого существами, обладающими богатой и гармоничной натурой, воспитанными в абсолютно благоприятных условиях и построившими общество, служение которому приносило глубокое удовлетворения его гражданам. Но все же это общество не было утопическим, потому что оно постоянно расширялось и постоянно изменяло свою структуру в соответствии со своими новыми экономическими и духовными потребностями. Завершением этой фазы стало начало периода полной «утопии», когда совершенное галактическое сообщество стало задумываться больше не о себе самом, а о других галактиках. Но я еще расскажу об этом времени и внезапных бурных событиях, разрушивших эту красоту.

А пока что присмотримся к эпохе территориального расширения «утопии». Миры субгалактики, осознавшие, что дальнейший прогресс цивилизации невозможен без огромного роста численности и разнообразия населения пробудившихся миров, начали принимать активное участие в деятельности и реорганизации всего галактического «континента». Посредством телепатической связи они передавали всем пробудившимся мирам Галактики информацию о созданном ими величественном обществе и призывали все остальные миры присоединиться к ним в деле создания общегалактической «утопии». Они говорили, что каждый мир Галактики должен стать индивидуумом, обладающим мощнейшим сознанием; каждый мир должен привнести свои характерные особенности и все богатство своего опыта в коллективный опыт Галактики. Они говорили, что, когда такое сообщество будет, наконец, создано, оно должно занять свое место в более величественном сообществе всех галактик, то есть принять участие в духовной деятельности, о сути которой все имели пока очень смутное представление.

В начале своего долгого периода медитации миры субгалактики или, вернее, единый пробуждающийся разум субгалактики сделал открытия, дающие весьма точные ориентиры в создании общегалактического общества; и вот сейчас в соответствии с ними требовалось увеличить количество разумных миров в Галактике по меньшей мере в десять тысяч раз по сравнению с их нынешним количеством. Они сказали, что для реализации всех потенциальных возможностей духа требуется гораздо большее разнообразие типов миров, каждый из которых насчитывал бы тысячи цивилизаций. В своем маленьком субгалактическом сообществе они узнали достаточно, чтобы понять: только более обширное сообщество сможет исследовать все сферы бытия. Сами они добрались до некоторых из этих сфер, но проникнуть в них не смогли.

Более простые миры галактического «континента» были озадачены и встревожены величественностью этого замысла. Они были вполне довольны своей жизнью. Они утверждали, что размеры и количество не имеют к развитию духа никакого отношения. На это был дан ответ, что странно слышать подобное от миров, которые своим развитием обязаны именно богатству разнообразия их населения. Разнообразие и многочисленность миров столь же необходимы на галактическом плане, как разнообразие и многочисленность индивидуумов на плане отдельного мира, и как разнообразие и многочисленность нервных клеток для отдельного индивидуума.

В результате простые, природно-ориентированные, миры «континента» стали играть все меньшую роль в прогрессе Галактики. Некоторые из них так и остались на том уровне развития, которого достигли сами, без посторонней помощи. Другие присоединились к великому сотрудничеству, но не проявляли ни усердия, ни инициативы. И только очень немногие миры вложили в это предприятие душу и все силы. А один из таких миров даже сумел принести огромную пользу. Это тоже была симбиотическая раса, но абсолютно непохожая на ту, что основала субгалактическое сообщество. Этот симбиоз образовали две расы, населявшие разные планеты одной и той же системы. Раса разумных летающих существ, доведенная до отчаяния высыханием своей планеты, ухитрилась перебраться на соседнюю планету, населенную человекоподобными существами. Нет нужды описывать долгие эпохи сменявших друг друга конфликтов и сотрудничества, в результате которых появился полный экономический и психологический симбиоз.

Сам процесс создания общегалактического сообщества миров совершенно не укладывается в понимании автора этой книги. Сейчас я не могу хотя бы примерно вспомнить ни одной из тех непостижимых проблем, с которыми мне пришлось иметь дело в состоянии повышенной ясности мышления коллективного разума исследователей. Но даже в том состоянии мне приходилось делать громадные усилия, чтобы понимать те цели, которые ставило перед собой тесно сплоченное сообщество миров.

Насколько можно верить моим воспоминаниям, в той фазе галактической истории разумные миры занимались тремя видами деятельности. Основная практическая деятельность была направлена на то, чтобы сделать жизнь в самой Галактике более насыщенной и гармоничной, поднять количество, разнообразие разумных миров и единство их мышления до такого уровня, который, предположительно, был необходим для появления новой, доселе невиданной формы обостренного восприятия. Второй вид деятельности заключался в физическом и телепатическом изучении других галактик. Третий вид представлял собой духовные занятия, характерные для существ ранга всемирного разума. Целью этих последних были (или будут) углубление самосознания каждого отдельного общемирового духа и, в то же время, его отказ от всех частных интересов. Но это было не все. Ибо на этом относительно высоком уровне духа, так же, как и на самом низком из всех духовных планов, который сейчас занимаем мы, земляне, – требовалась более решительная отстраненность от всех проявлений жизни и разума в космосе. Ибо дух, по мере своего пробуждения, все больше и больше жаждет воспринимать все бытие со вселенской точки зрения, то есть смотреть на мир не глазами создания, а глазами создателя.

Поначалу на создание общегалактической «утопии» уходили почти все силы пробудившихся миров. Все больше и больше звезд опоясывалось нитями из «жемчужин», изумительных, хотя и искусственных. Каждая «жемчужина» представляла собой уникальную планету, населенную уникальной расой. И вскоре типичный «индивидуум» высшего уровня развития представлял собой уже не один какой-то мир, а целую систему, насчитывавшую десятки или сотни миров. Эти системы миров общались между собой так же легко и непринужденно, как общаются человеческие существа.

В этих условиях быть обладающим самостоятельным сознанием индивидуумом означало иметь непосредственный доступ к слитым в единое целое ощущениям всех индивидуумов всех рас, населяющих систему миров. И поскольку разумные миры, помимо своих естественных органов чувств, были еще вооружены сложнейшими и высокоэффективными инструментами, индивидуум мог осознавать не только внутреннюю структуру сотен планет своей солнечной системы, но и все общие очертания физической конфигурации этой системы, расположение планет относительно солнца. Он также мог постигать и другие системы, как один человек постигает других людей, ибо вдалеке он видел проблески тел других «мультимировых» личностей.

Общение между разумными планетными системами имело бесконечное разнообразие форм. Как и в отношениях между людьми, здесь бывали любовь и ненависть, непроизвольные симпатия и антипатия, веселье и печаль, взаимопомощь и трудности при установлении взаимного сотрудничества в великой общей задаче построения общегалактической «утопии».

Иногда между индивидуальными системами миров, как между симбиотическими партнерами, устанавливались отношения, имевшие почти сексуальную окраску, хотя понятие «секс» в этих отношениях отсутствовало. Соседствующие системы отправляли в океан пространства свои подвижные «мирки» или большие планеты, или целые караваны планет, чтобы выйти на орбиту вокруг солнца соседа и укрепить симбиотическую, или, скорее, «симпсихическую» связь между партнерами. Бывало и так, что вся система миров отправлялась к другой системе и размещала кольца своих миров между кольцами миров партнера.

Общение посредством телепатии сплотило всю Галактику; но телепатия, хотя и обладает огромным преимуществом преодолевать любые пространства, имеет и ряд недостатков. И потому такое общение по возможности сочеталось с путешествиями. Подвижные маленькие планеты беспрерывно сновали по Галактике во всех направлениях.

Работа по созданию общегалактической «утопии» не обошлась без трений между ее участниками. Различные типы рас проводили в Галактике разную политику. Хотя война к этому времени была уже делом немыслимым, конфликты, какие случаются между индивидуумами или социальными группами в пределах одного государства, были обычным явлением. Например, непрерывно велось соперничество между системами, заинтересованными только в построении общегалактической «утопии», озабоченными, главным образом, поиском контакта с другими галактиками, и системами, занятыми только совершенствованием духа. Помимо них существовали еще группы планетных систем, ставившие благополучие индивидуальных мировых систем выше успеха общегалактического предприятия. Их больше волновало богатство отношений между личностями. Реализация личных способностей миров и систем волновали их больше, чем «государственное строительство», межгалактические путешествия и духовное очищение. И хотя их позиция вызывала нарекания энтузиастов, в целом она оказывалась полезна, поскольку была своеобразной гарантией от расточительности и от тирании.

Именно в эпоху общегалактической «утопии» деятельные миры ощутили еще одно благотворное влияние. В результате телепатических исследований были обнаружены следы цивилизации давно вымерших людей-растений, которых погубила мистическая страсть к покою. «Утопические» миры многому научились у этих архаичных, но необычайно восприимчивых существ. С этого момента растительные формы восприятия – в разумных пределах – были вплетены в ткань общегалактического разума.

X. Галактика.

Нам стало казаться, что все беды многочисленных галактических миров оказались, наконец, позади, что стремление к созданию общегалактической «утопии» уже стало всеобщим, и что отныне будущее будет шествием от одной сияющей вершины к другой. Мы не сомневались, что другие галактики достигнут такого же прогресса. По простоте душевной, мы ожидали стремительного, полного и окончательного триумфа духа в масштабах всего космоса. И даже вообразили, что Создатель звезд должен прийти в восторг от совершенства своего творения. При этом мы использовали символические обозначения, которые все равно не могли выразить невыразимое. Мы вообразили, что вначале Создатель звезд был одинок, но жаждал любви и общения, и потому решил сотворить совершенное создание – своего помощника. Мы вообразили, что он сотворил его из своего безудержного стремления к красоте и любви, но в процесс самого творения входило его «очищение». Он мучил его, чтобы он смог, наконец, преодолеть все препятствия и достичь такого совершенства, какого сам он, при всем своем всемогуществе, никогда не смог бы достичь. И мы решили, что этим его созданием является космос. Нам, по простоте душевной, показалось, что на наших глазах космос прошел уже почти весь путь своего развития, и что нам теперь предстоит увидеть высшую точку этого развития, – телепатическое объединение всех галактик в единый, полностью пробудившийся совершенный дух космоса, достойный того, чтобы Создатель звезд вечно созерцал его и наслаждался им.

Все это казалось нам величественно несомненным. И все же эта перспектива нас не радовала. Мы уже пресытились зрелищем постоянного и триумфального шествия цивилизации, составляющего весь поздний период истории нашей Галактики, и нас больше не интересовали многочисленные другие галактики. Мы были почти уверены, что они ничем не отличаются от нашей. В сущности, мы утратили все иллюзии и ужасно устали. Мы проследили за величественным развитием многих миров на протяжении многих эпох. Мы жили их страстями, их эмоциями, и для нас это повторялось снова и снова. Мы делили с этими мирами все их страдания, всю их славу и весь их позор. И сейчас, когда эти миры находились у самого порога высочайшего космического достижения, окончательно пробудившегося духа, мы обнаружили, что уже слегка от всего этого устали. Какая разница, будет совершенный дух досконально знать всю величественную драму бытия и наслаждаться ею, или нет? Какая разница, дойдем мы до конечного пункта нашего паломничества, или нет?

На протяжении уже многих эпох наша рассыпавшаяся по Галактике компания отчаянно напрягалась, чтобы сохранить единство нашего коллективного мышления. Все это время «мы», хоть нас было много, представляли собой «я» – исследователя множества миров. Сохранение этого тождества стало тяжким трудом. На «меня» наваливалась неодолимая сонливость; «мы», сколько бы нас там ни было, жаждали вернуться в наши маленькие родные миры, в наши дома, к нашим очагам и к нашей животной ограниченности, закрывавшей от нас всю беспредельность космоса. И в особенности мне, англичанину, хотелось оказаться в безопасности нашей спальни, забыть обо всех неотложных делах, погрузиться в сон и лишь смутно чувствовать присутствие моей спутницы жизни.

Но хотя я совершенно выбился из сил, заснуть мне не удавалось. Я не мог отделаться ни от моих коллег, ни от множества величественных миров.

Сонливость была развеяна сделанным нами неожиданным открытием. До нас постепенно дошло, что настроение всех этих бесчисленных систем утопических миров весьма далекое от праздничного. В каждом мире мы обнаруживали глубокую убежденность в ничтожности и бессилии всех смертных существ, какого бы высокого уровня развития они ни достигли. На одной из планет нам повстречалась весьма поэтическая натура. Когда мы поведали ему нашу концепцию космического идеала, он выразился так: «Когда космос проснется, если он вообще когда-либо проснется, то обнаружит, что он – не любимое творение своего создателя, а всего лишь маленькая щепка, дрейфующая в бескрайнем и бездонном океане бытия».

То, что поначалу показалось нам неостановимым шествием богоподобных пробудившихся духом миров, к услугам которых были все ресурсы вселенной и вся вечность, сейчас постепенно принимало другие формы. Огромный прогресс в умственном развитии, возникновение коллективного мышления в масштабах всего космоса внесли изменения в ощущение времени. Способность разума постигать время получила новое развитие. Пробудившимся мирам целая эпоха стала казаться обычным, насыщенным событиями днем. Они воспринимали течение времени как плывущий в каноэ человек воспринимает реку. У своего истока река течет неуклюже-медленно, потом ее движение убыстряется и убыстряется, затем переходит в пороги, и под конец широким потоком вливается в море – и наступает конец жизни длиной в вечность, смерть звезд. Тот отрезок, что был отведен для выполнения великой работы – полного пробуждения духа, – казался настолько малым, что, в лучшем случае, времени у них в обрез, но, скорее всего, было уже слишком поздно браться за решение этой задачи. У них было странное предчувствие ждущей их впереди неотвратимой катастрофы. Бывало так, что они говорили: «Мы не знаем, какой подарочек нам припасли звезды, не говоря уже о Создателе звезд». А также говорили: «Мы даже ни секунды не должны пребывать в убеждении, что наше самое глубокое знание бытия является истинным. Все наши знания – лишь нарисованная нашим воображением радужная оболочка пузырька пены, одного из бесчисленного количества пузырьков пенного „барашка“, появившегося на гребне волны, одной из бесчисленного количества волн на поверхности бескрайнего океана бытия».

Ощущение предопределенной незавершенности развития всех существ и всех их достижений придало Общегалактическому Сообществу Миров очарование и святость, какими обладает недолго живущий нежный цветок. И сами мы уже начинали привыкать к тому, чтобы воспринимать эту величественную утопию как прекрасную, но хрупкую вещь. И в момент такого нашего настроя произошло знаменательное событие.

Мы решили устроить себе что-то вроде каникул и «расслабиться» в бесплотном полете через пространство. Все члены нашей компании покинули изучаемые ими миры, собрались вместе и образовали единую подвижную точку обзора, после чего, как одно существо, мы скользили в пространстве и кружили среди звезд и туманностей. Затем, просто из прихоти, мы вышли в открытое беззвездное пространство. Мы увеличили скорость до такой степени, что звезды впереди нас стали фиолетовыми, а позади – красными. Потом звезды впереди и позади нас исчезли и наша скорость стала настолько бешеной, что мы не могли вообще ничего разглядеть. В абсолютной темноте мы угрюмо размышляли о происхождении и судьбе галактик, и об ужасном контрасте между космосом и нашими суетными жизнями и домами, в которые мы так жаждали вернуться.

Потом мы остановились и обнаружили, что оказались в неожиданной для нас ситуации. Галактика, пределы которой мы покинули, действительно лежала далеко позади нас и казалась всего лишь большим облаком; но облако это совсем не было похоже на правильную спираль, как должно было быть. После некоторого замешательства мы поняли, что видим Галактику в ранней стадии ее существования, по сути, в то время, когда она еще и не была галактикой. И облако это было не облаком звезд, а облаком сплошного света. В самом центре облака свет был наиболее ярким, хотя и не ослепительным. Чем дальше от центра, тем он становился слабее. Края облака незаметно сливались с черным небом. Впрочем, даже само небо было не похоже на себя. На нем не было видно ни единой звезды, зато оно было заполнено бледными облаками. Только что покинутое нами облако находилось к нам ближе всего, но в небе виднелись облака такого большого размера, каким кажется туманность Ориона в небе над нашей Землей. Небеса были настолько плотно заполнены, что тусклые края многих больших облаков сливались друг с другом, а многие облака были отделены друг от друга только узенькими перешейками, за которыми виднелись целые поля более далеких туманностей, причем многие из них находились настолько далеко, что казались просто пятнышками света.

Было ясно, что мы перескочили во времени в обратном направлении до того момента, когда большие туманности находились по соседству друг с другом, и разбегание их из-за взрывного происхождения космоса еще не отделило их от сплошной и плотной первичной субстанции.

Наблюдая за этим зрелищем, мы поняли, что события на наших глазах разворачиваются с невероятной быстротой. Все облака съеживались и удалялись. Менялась и их форма. Эти расплывчатые сферические образования становились несколько более плоскими, а их очертания – более четкими. Уходя вдаль и потому уменьшаясь в размерах, каждая туманность становилась похожей на линзу с загнутыми со всех сторон краями. Пока мы наблюдали это, они настолько удалились, что нам стало трудно следить за происходящими в них переменами. Только наша «родная» туманность осталась рядом с нами, представляя собой овал шириной в полнеба. Вот на ней мы и сосредоточили наше внимание.

Теперь в ней можно было различить участки более сильного и более слабого света, слабое «бурление», подобное кипению пены на гребнях морских волн. Темные участки перемещались, словно облака между холмами. Теперь было ясно, что потоки туманности составляют некую единую гармонию. По сути, этот огромный газообразный мир медленно вращался, как вращается торнадо. Вращаясь, туманность становилась все более плоской. Теперь она смутно напоминала полосатый плоский камешек, как те, что мальчишки любят заставлять прыгать по поверхности воды, поднесенный слишком близко к глазам и потому оказавшийся не в фокусе.

Потом мы заметили, благодаря нашему новому удивительному зрению, что в туманности тот тут, то там, появляются микроскопические точки более интенсивного света, скапливающиеся, в основном, на удаленных от центра участках. Мы видели, как росло их количество и как пространство между ними становилось все темнее. Это рождались звезды.

Огромное облако продолжало вращаться и сплющиваться. Вскоре оно превратилось во вращающийся диск из звездных потоков и полосок разреженного газа – остатков первоначальной туманности. Эти остатки продолжали жить своей наполовину самостоятельной жизнью, меняли свою форму, ползали и шевелили «щупальцами», словно живые твари, и сжимались, угасая, но уступали место новым поколениям звезд. К этому времени центр туманности сжался и приобрел более четкие очертания. Он представлял собой огромную, плотную, сияющую сферу. По всей площади диска то тут, то там сверкали сгустки света, – эмбрионы групп звезд. Вся туманность была усеяна этими напоминавшими шарики чертополоха перистыми сверкающими сказочными украшениями, каждое из которых готово было разродиться маленькой вселенной звезд.

Галактика, ибо теперь ее уже можно было так называть, продолжала вращаться с завораживающе постоянной скоростью. Спутанные кудри ее звездных потоков разметались по темному небу. Теперь она напоминала огромное белое сомбреро, тулья которого представляла собой сияющую массу, а широкие поля – туманное звездное пространство. Впрочем, напоминала она и кардинальскую шапку, вращающуюся в пространстве. Два длинных спиральных звездных потока выглядели как две длинных колышущихся кисточки. Износившиеся края полей оторвались и стали субгалактиками, вращающимися вокруг основной галактической системы. Вращалась не только тулья, вращалось все; и поскольку «шляпа» была наклонена к нам, ее «поля» выглядели очень узким овалом, дальний край которого, скрывавшийся за светящейся внутренней субстанцией туманности и звездами и состоявший из несветящейся материи, представлял собой тонкую, темную, трудно различимую линию, и, стараясь получше разглядеть структуру этого сверкающего и переливающегося чуда – самого большого объекта в космосе, – мы обнаружили, что наше новое зрение, хоть и охватывает всю эту галактику и другие, каждую отдельную звезду воспринимает при этом как маленький диск, столь же далекий от своего ближайшего соседа, как бутылочная пробка, колышущаяся на поверхности Северного Ледовитого океана, далека от такой же пробки, плавающей у побережья Антарктиды. Таким образом, несмотря на сказочную сияющую красоту общих очертаний Галактики, мы воспринимали ее и как пустоту, очень скупо украшенную блестками.

Наблюдая за звездами повнимательнее, мы увидели, что они перемещаются группами, подобно косякам рыбы, и пути этих потоков иногда пересекаются. Звезды разных потоков, пути которых пересеклись, искажали путь друг друга и, поочередно подвергаясь воздействию разных своих соседок, описывали широкие дуги. Тем самым, несмотря на удаленность звезд друг от друга, они до смешного напоминали маленькие живые существа, издалека присматривающиеся друг к другу. Полетав вокруг друг друга, они удалялись либо, что было реже, сближались, образовав двойную звезду.

Для нас время бежало так быстро, что целые эпохи спрессовывались в мгновения. Мы видели, как из материи туманности выделялись первые звезды – багровые гиганты, которые, впрочем, на большом расстоянии казались микроскопическими точками. На удивление большое их количество, вероятно, из-за центробежной силы при вращении, оказались разорваны на части и образовали двойные звезды, и в небе становилось все больше этих вальсирующих пар. Оставшиеся гигантские звезды тем временем медленно уменьшались в объеме и становились все ярче. Их первоначальный красный цвет сменился желтым, а затем – ослепительно белым и голубым, в то время как вокруг них рождались другие молодые гиганты, которые съеживались еще больше и меняли цвет на желтый или на слабо-красный. Мы увидели, как самые старые звезды стали гаснуть одна за другой, словно искры на ветру. Их «смертность» росла медленно, но уверенно. Время от времени вспыхивала «новая» звезда, на мгновение озаряла мириады своих соседей и тут же гасла. То тут, то там с невероятной быстротой пульсировали «переменные» звезды. Иногда мы видели, как к паре звезд, образовавших двойную звезду, настолько приближалась какая-нибудь третья звезда, что между ними протягивались нити их субстанции. Напрягая наше сверхъестественное зрение, мы видели, как эти нити ломаются и сгущаются, превращаясь в планеты. И мы приходили в ужас от крайне малого количества и крайне малого размера этих зернышек жизни, разбросанных на огромном мертвом звездном поле.

Но сами звезды производили впечатление бьющей через край жизненной силы. Странно, но движение этих заурядных физических предметов – всего лишь огненных шаров, перемещающихся и вращающихся в соответствии с геометрией самых маленьких частиц – казалось полным жизни и поиска. Да и вся Галактика казалась полной жизни и своим замысловатым узором звездных потоков напоминала пронизанную потоками веществ живую клетку: ее длинные спирали напоминали усики, светящийся центр – ядро. Да, это большое и очаровательное существо должно быть чем-то живым, обладающим разумом и осознающим существование других, непохожих на него, созданий.

Тут мы обуздали нашу буйную фантазию, ибо вспомнили, что жизнь может зацепиться только за очень немногочисленные зернышки, называемые планетами, и что все это грандиозное количество блуждающих бриллиантов – не что иное, как транжирство энергии сгорания.

С возросшим вниманием и страстью мы сосредоточили наши взгляды на первых зернышках-планетах, когда они выделились из вырвавшихся нитей огненной материи, чтобы сначала стать кружащимися и пульсирующими горячими каплями, потом застыть, покрыться пленкой океанов и закутаться в атмосферу. Особым всепроникающим зрением мы видели, как в мелких водоемах зарождалась жизнь, как она перебиралась в океаны и на континенты. Мы видели, как некоторые из этих миров обрели разум человеческого уровня и вскоре после того корчились в конвульсиях великой борьбы за дух, из которой далеко не все из них вышли победителями.

Тем временем продолжали появляться планеты, хотя и редко по сравнению со звездами, но все же исчисляясь миллионами, и на них начиналась история новых цивилизаций. Мы видели Другую Землю, с ее периодическими взлетами и падениями и окончательной гибелью от потери воздуха. Мы видели многие другие человекоподобные миры, видели иглокожих, кентавров и тому подобное. Мы видели человека на его маленькой Земле, выбирающегося из мрака на свет – и снова возвращающегося во мрак. По мере смены эпох формы его тела менялись, как меняются очертания облаков. Мы видели его отчаянную борьбу с пришельцами с Марса; и спустя мгновение, в которое уместилось еще немало веков прогресса и упадка, мы видели, как из-за неизбежности падения на Землю Луны он был вынужден переселиться на негостеприимную Венеру. Мы видели, как по прошествии многих миллионов лет, которые были всего лишь мгновением в жизни космоса, он был вынужден, ввиду неизбежности яркого возгорания Солнца, бежать на Нептун, чтобы там, спустя еще несколько десятков миллионов лет, вернуться в обычное животное состояние. А затем он снова возвыситься и достичь сияющих высот разума, но только для того, чтобы сгореть, как бабочка, в огне неотвратимой катастрофы.

Вся эта долгая история человечества, такая бурная и трагическая для тех, кто принимал в ней участие, была лишь незначительным и не заслуживающим внимания эпизодом, несколькими минутами из жизни Галактики. Когда она закончилась, в космосе продолжали существовать еще многие планетные системы, рождались новые планеты и случались новые катастрофы.

Мы видели, и до, и после бурной жизни человечества, как десятки и сотни человекоподобных рас создавали свои цивилизации, но только горстке из них удалось подняться на более высокий, чем у человечества, уровень умственного развития, чтобы сыграть свою роль в общегалактическом сообществе миров. Издалека мы наблюдали, как они на своих маленьких, похожих на Землю планетах, затерянных в мощных звездных потоках, пытаются разрешить духовные и социальные проблемы, с которыми «современные» земляне только начинают сталкиваться. Естественно, мы снова увидели и наутилоидов, и крылатых, и групповые разумы, и редких симбиотиков, и еще более редко встречающиеся существа-растения. И только очень немногие расы каждого типа (и то не для всех типов) сумели дорасти до «утопии» и принять участие в великом предприятии объединенных миров. Остальные пали на долгом пути.

С нашего удаленного наблюдательного пункта мы следили за достижениями симбиотиков в субгалактике. Вот наконец-то появился зародыш истинного сообщества миров. Потом звезды этой маленькой вселенной стали опоясываться кольцами живых жемчужин, и вся субгалактика стала просто кишеть разумными мирами. Тем временем в основной части Галактики ширилась зараза имперского безумия, история которого нам уже известна во всех подробностях. Но то, что раньше казалось нам борьбой титанов, в ходе которой огромные миры с невероятной скоростью маневрировали в космосе и в мгновенье ока уничтожали целые народы, – теперь выглядело как хаотичное движение нескольких микроскопических искр, нескольких светлячков, окруженных равнодушными хозяевами – звездами.

А затем мы наблюдали, как звезды вспыхивали и уничтожали свои планеты. Империи расправлялись с цивилизациями, стоявшими на более высоком уровне развития. Сначала состоялось одно изничтожение, потом другое и третье. После чего, под воздействием субгалактики, безумное стремление к расширению империи исчезло и сама империя развалилась. И вскоре пред нашим утомленным вниманием проследовало неодолимое шествие «утопии» по всей Галактике. Оно было заметно, главным образом, благодаря постоянному росту количества искусственных планет. Одна за другой звезды обматывались толстыми нитками жемчужин, и каждая жемчужина содержала в себе жизнь и дух. Созвездие за созвездием, вся Галактика стала кишеть мириадами миров. Каждый мир, населенный уникальной расой чрезвычайно восприимчивых разумных существ, создавших истинное сообщество, сам являлся одухотворенным живым существом. И каждая система великого множества густонаселенных орбит сама являлась «коллективным» существом. И вся Галактика, оплетенная густой телепатической «сеткой», являлась одним разумным и страстным живым существом, коллективным духом, единым «я» всех населяющих ее бесчисленных разнообразных эфемерных индивидуумов.

Затем это огромное сообщество обратило свой взор к своим собратьям – другим галактикам. Решив придать своей жизни и духу воистину космические масштабы, она установила со своими собратьями постоянную телепатическую связь, и при этом, ставя перед собой всевозможные сложнейшие практические задачи, с немыслимой дотоле активностью принялась эксплуатировать энергию звезд. Мало того, что каждая солнечная система оказалась окружена плотной сетью световых ловушек, накапливавших «убегающую» солнечную энергию с целью разумного ее использования (Галактика теперь светилась не так ярко), – многие звезды, не подходившие на роль солнц, были разрушены, а их обширные запасы внутриатомной энергии пущены в дело.

Внезапно наше внимание привлекло событие, которое, даже видимое с огромного расстояния, явно не вписывалось в «утопию». Опоясанная кольцами планет звезда взорвалась, уничтожив все окружавшие ее миры, и затем постепенно угасла. В разных областях Галактики такие же точно происшествия повторились, одно за другим.

Чтобы выяснить причину этих неожиданных катастроф, мы в очередной раз усилием воли разделились на множество наблюдателей и рассыпались по различным «постам», расположенным в разных мирах.

XI. Звезды и паразиты.

1. Многочисленные галактики.

Галактическое Сообщество Миров стремилось сделать более совершенной свою связь с другими галактиками. Самым простым средством связи была телепатия; но сообществу казалось, что следует перебросить еще и «физический мост» через огромную пустоту, отделяющую Галактику от ее ближайшей соседки. Попытка послать своих представителей в такое путешествие и навлекла на Сообщество Миров эпидемию взрывов звезд.

Прежде чем начать описание этого бедствия, сообщу читателю некоторые сведения о состоянии других галактик, которые стали нам известны благодаря участию в жизни этой галактики.

Телепатические исследования уже давно открыли, что по меньшей мере в нескольких соседних галактиках существуют населенные разумными существами миры. И вот теперь, после длительных экспериментов, миры нашей Галактики, работавшие над решением задачи связи с ними в единый галактический ум, приобрели более подробные знания о космосе в целом. Связываться с другими галактиками оказалось довольно трудно из-за неожиданной их сосредоточенности на своих местных интересах. В физическом и биологическом смыслах галактики не особенно отличались друг от друга. Каждая галактика была заселена разнообразными расами примерно таких же типов, что и в нашей. Но в культурном плане особенности развития каждого галактического сообщества приводили к формированию особенностей мышления, зачастую настолько глубоко укоренившихся, что стали подсознательными. Именно поэтому развитым галактикам поначалу было трудно установить контакты друг с другом. В нашей Галактике доминировала цивилизация симбиотиков, развившаяся в исключительно удачных условиях субгалактики. И потому, несмотря на ужасы эпохи империй, наша цивилизация отличалась некоторой душевной мягкостью, а это затрудняло ее телепатическое общение с другими галактиками, история которых имела больше трагизма. Более того, общие очертания главных концепций и ценностей нашей Галактики были, в основном, порождением морской культуры, доминировавшей в субгалактике. И хотя основную часть «континента» населяли человекоподобные существа, океанический образ мышления оказал на их культуру огромное влияние. А поскольку такой образ мышления был в космосе редкостью, то наша Галактика оказалась более обособленной, чем другие.

После долгой и терпеливой работы наше Галактическое Сообщество сумело составить довольно полный обзор состояния других галактик. К этому времени многочисленные галактики находились на разных стадиях умственного и физического развития. Самые молодые системы, в которых большая часть вещества была в туманностях, не ставших пока звездами, еще вообще не имели никаких планет. В других системах уже проросли семена жизни, но сама жизнь еще не поднялась на человеческий уровень. Некоторые галактики, более зрелые, были совершенно лишены планетных систем либо по чистой случайности, либо по причине исключительной взаимной удаленности их звезд. Лишь в нескольких из миллионов галактик какой-либо разумный мир сумел распространить свою цивилизацию по всей галактике, преобразуя ее, как зародыш в яйце при росте использует всю питательную субстанцию яйца. И вполне естественно, что в основе культуры таких галактик было убеждение, что и весь космос должен быть населен от единственного зародыша. Когда телепатическая связь с другой галактикой наконец случилась, это поначалу произвело совершенно ошеломляющий эффект. В космосе существовало полным-полно галактик, в которых два, три и больше зародышей сначала развивались независимо, а потом устанавливали друг с другом контакт. Иногда такие контакты приводили к симбиозу, иногда – к бесконечным конфликтам или даже взаимному уничтожению. Самым распространенным типом галактического сообщества был такой, в котором многочисленные системы миров развивались независимо друг от друга, конфликтовали, уничтожали друг друга, создавали обширные федерации и империи, вновь и вновь погружались в политический хаос, – и все же, несмотря на запинки, шли к общегалактической «утопии». Некоторым из них удалось достичь этой цели, испив при этом не одну горькую чашу. И многие все еще брели к этой вершине. А еще больше – настолько ослабли в этой борьбе, что перспективы их возвышения были весьма туманными. Такой была бы и наша Галактика, если бы ей не повезло с симбиотиками.

Итогом этого обзора галактик следует сделать два важных вывода. Во-первых, существовали очень развитые галактики, которые телепатически следили за ходом истории в нашей и остальных галактиках. Во-вторых, в нескольких галактиках с недавнего времени звезды стали неожиданно взрываться, уничтожая свои ожерелья миров.

2. Катастрофа в нашей галактике.

Наше Галактическое Сообщество Миров, занимавшееся усовершенствованием телепатической связи, одновременно улучшая свою социальную и материальную структуру, из-за этих неожиданных катастроф, которые мы уже наблюдали издали, было вынуждено сосредоточить все внимание на спасении составляющих его миров.

Первый инцидент случился при попытке изменить направление движения звезды, чтобы отправить ее в межгалактическое путешествие. Телепатическая связь с ближайшей галактикой была довольно надежной, но, как я сказал, было решено, что физический обмен мирами будет просто бесценным для взаимопонимания и сотрудничества. Поэтому был составлен план, предусматривавший отправку нескольких звезд с их планетными системами в плавание по огромному океану пространства, разделяющему два плывущих континента цивилизации. Разумеется, такое путешествие длилось бы в тысячи раз дольше, чем все ранее предпринимавшиеся путешествия. К моменту его завершения многие звезды в обеих галактиках перестали бы светить и конец всей жизни в космосе был бы уже на горизонте. И все же сложилось мнение, что подобное предприятие по установлению связи такого рода между галактиками оправдано, поскольку значительно усилило бы взаимопонимание, столь важное на последней, и наиболее трудной, фазе жизни космоса.

После ряда удивительных экспериментов и расчетов была организована первая попытка межгалактического путешествия. В качестве запаса энергии, как обычной, так и ядерной, использовалась звезда, лишенная планет-спутников. С помощью хитрых устройств, действие которых за пределами моего понимания, этот источник энергии была направлен на заранее выбранную, опоясанную планетами звезду, чтобы постепенно подталкивать ее в направлении соседней галактики. Перед учеными стояла очень сложная задача: как сделать так, чтобы планеты оставались на своих орбитах во время ускоряющегося движения своего солнца. Но задачу решили, причем при этом пострадало не более дюжины миров. К сожалению, как только звезда вышла на заданный курс и начала набирать скорость, она взорвалась. Расширявшаяся с невероятной быстротой сфера раскаленного добела вещества звезды поглотила и уничтожила все кольца планет. После чего звезда погасла.

В истории Галактики подобные взрывы и угасания звезд были вполне обычным явлением. Было известно, что это детонация ядерной энергии верхних слоев звезды. Иногда причиной взрыва бывало столкновение с маленьким блуждающим телом, размерами, как правило, не более астероида; иногда причиной была физическая эволюция самой звезды. В любом случае, Галактическое Сообщество Миров могло предсказать эти события с большой степенью точности и принять меры, чтобы увести в сторону блуждающие тело либо эвакуировать попавшую в беду систему миров. Но эта конкретная катастрофа произошла совершенно неожиданно, без всякой видимой причины и вопреки установленным законам физики.

Пока Сообщество Миров пыталось понять, что же произошло, взорвалась другая звезда. Она была солнцем одной из выдающихся систем миров. Как раз перед этим была предпринята попытка усилить излучение этой звезды, и потому решили, что катастрофа произошла из-за этих экспериментов. Затем взорвалась еще одна звезда, а потом еще и еще. С каждым взрывом соответствующая система миров полностью погибала. В некоторых случаях как раз незадолго до взрыва предпринимались попытки изменить направление движения звезды или использовать ее запасы энергии.

Бедствие принимало все большие масштабы. Системы миров погибали одна за другой. Всякие «игры» со звездами были прекращены, но эпидемия «новых» звезд не только не прекратилась, а даже расширилась. И каждая из взорвавшихся звезд была солнцем соответствующей планетной системы.

Естественная «новая» звезда вспыхивает не из-за столкновения с каким-то другим телом, а в результате действия внутренних сил, и происходит такой взрыв только в период «молодости» или «ранней зрелости» звезды. И в жизни звезды такой взрыв, за очень редкими исключениями, бывает только один раз. К этому позднему периоду истории Галактики подавляющее большинство звезд уже миновало стадию естественных «новых». Следовательно, имело смысл переместить целые системы миров от опасных более молодых звезд и вывести их на узкие орбиты вокруг более старых светил. Огромные запасы энергии были потрачены на проведение нескольких таких операций. Был составлен героический план преобразования всего общегалактического сообщества посредством миграции к более безопасным звездам и заодно избавиться от перенаселенности некоторых миров.

Этот план начал претворяться в жизнь, но был остановлен из-за еще одной серии катастроф. Уже взрывавшиеся ранее звезды взрывались снова и снова, стоило окружить их кольцами планет. Более того – стали случаться катастрофы и другого рода. Очень старые звезды, уже давно утратившие способность взрываться, начали вести себя удивительнейшим образом. Из их фотосферы вырастал «хвост» раскаленной светящейся субстанции, который, по мере вращения звезды, проходил по пространству огненным смерчем. Иногда этот огненный «хобот» испепелял жизнь на всех планетах. Иногда путь смерча не совсем совпадал с плоскостью орбит, и тогда гибель обходила некоторые планеты стороной. Но как правило, если «хоботу» не удавалось испепелить с первого раза все миры, он затем, появляясь снова, уже более точно совпадал с орбитами и уничтожал выжившие планеты.

Очень скоро стало ясно, что если не усмирить эти два вида звездной активности, они подорвут сами основы цивилизации и, возможно, вообще уничтожат жизнь во всей Галактике. Астрономические знания не дали никакого ключа к пониманию этой проблемы. Теория звездной эволюции выглядела идеально верной, но эти конкретные события в нее не вписывались.

А пока что Сообщество Миров занялось осуществлением операции по управляемым взрывам звезд, еще не прошедших «новую» стадию. Оно надеялось таким образом сделать их относительно безопасными, после чего снова использовать в качестве солнц. Но поскольку все звезды стали одинаково опасными, эту работу пришлось прекратить. Тогда вместо этого начались приготовления к получению от погасших звезд необходимого для жизни излучения. Управление атомным распадом должно было, по крайней мере на время, превратить их в подходящие солнца. К сожалению, эпидемия «огненных хвостов» тоже ширилась очень быстро. Одна за другой гибли системы живых миров. Отчаянные усилия исследователей дали результат: наконец-то был изобретен способ отвода огненного «хобота» от орбит. Но метод этот был очень далек от совершенства. Более того, если даже он приводил к успеху – у солнца рано или поздно снова вырастал «хвост».

Ситуация в Галактике очень быстро становилась другой. Ранее Галактика обладала почти безграничными запасами звездной энергии, но теперь эта энергия утекала из нее, как дождь из грозовой тучи. Хотя один взрыв не мог серьезно подорвать жизнеспособность звезды, повторные взрывы весьма серьезно ослабляли ее. Многие молодые звезды совершенно «обветшали». Огромное количество звезд миновало пик своего существования; очень многие стали лишь тлеющими углями или почти не светящимся пеплом. Кроме того, значительно уменьшилось количество разумных миров, поскольку, несмотря на все изобретательные средства защиты, смертоносность этих событий по-прежнему была очень высока. Уменьшение количества разумных миров имело очень серьезные последствия, поскольку Галактическое Сообщество Миров представляло собой стройную организацию. В некотором смысле, это было не просто сообщество, но единый «мозг». Катастрофа почти полностью вывела из строя некоторые «мозговые центры» высшего порядка и в значительной степени ослабила весь «мозг». Кроме того, она нанесла серьезный ущерб телепатической связи между системами миров, заставив каждую систему сосредоточиться на решении неотложной задачи защиты от нападения собственного солнца. Коллективный разум Сообщества Миров прекратил функционировать.

Эмоциональный настрой разумных миров также изменился. Стремление к космической «утопии» исчезло, а вместе с ним исчезло и стремление завершить духовное развитие посредством полной реализации способности к познанию и творчеству. Теперь, когда гибель казалась каждому неотвратимой и относительно близкой, росло религиозное примирение с судьбой. Если раньше желание познать великую цель космоса было главной движущей силой всех пробудившихся миров, то теперь это желание казалось экстравагантным и даже нечестивым. Да как могли эти ничтожные создания – пробудившиеся миры – претендовать на познание всего космоса и божественного! Им следует всего лишь хорошо исполнять отведенную им в этой пьесе роль и принять свой трагический конец с богоподобным спокойствием и смирением.

Это настроение экзальтированной отрешенности, вполне уместное перед лицом неизбежной катастрофы, быстро изменилось в результате нового открытия. В определенных кругах уже давно зрело подозрение, что «ненормальная» активность звезд была далеко не бессмысленной: звезды были живыми существами и стремились избавиться от планет – «паразитов». На первый взгляд, это было совсем фантастическим предположением, но постепенно стало очевидно, что ненормальная активность звезды сразу же прекращается с окончательной гибелью ее планетной системы. Конечно же, можно было предположить, что каким-то непонятным, но чисто физическим механизмом взрыв или огненный смерч генерируются самим присутствием большого количества планетных колец. Астрофизика не смогла объяснить, какой механизм дает такой результат.

Были начаты телепатические исследования с целью проверки теории «разумности звезд» и, по возможности, установление контакта с мыслящими звездами. На первых порах эти исследования не дали никакого результата. Разумные миры не имели ни малейшего представления о том, как им связываться с разумом, который, если вообще существует, должен немыслимым образом отличаться от их собственного. Почти не было никаких сомнений, что в образе мышления разумных миров нет ничего такого, сходного с образом мышления звезд, что могло бы послужить средством установления контакта. Разумные миры использовали все свое воображение, они изучили все, так сказать, глубинные закоулки своего разума, перерыли все в поисках ответа – но все было напрасно. Теория «разумности звезд» начала казаться невероятной. Миры снова принялись искать утешение и даже радость в смирении.

Тем не менее, несколько систем миров, специализировавшихся на психологической технике, продолжали упорствовать в своих исследованиях, уверенные в том, что если им удастся наладить общение со звездами, то можно будет достичь взаимопонимания и согласия между двумя великими типами разума одной галактики.

Лишь по прошествии долгого времени желанный контакт с разумными звездами был установлен. И произошло это в результате не только самостоятельных усилий разумных миров, а, отчасти, благодаря посредничеству другой галактики, в которой разумные миры и звезды уже начали понимать друг друга.

Образ мышления звезд был настолько чужд даже разуму полностью пробудившихся миров, что разобраться в нем они могли с большим трудом. А для меня, слабой человеческой личности, даже общие его черты теперь являются совершенно непостижимыми. Тем не менее, мне следует сделать все, что в моих силах, чтобы растолковать простейшие аспекты разума звезд, потому что это просто необходимо для продолжения моего повествования. Свой первый контакт со звездами разумные миры установили на высших планах ощущений светил, но я не буду следовать хронологическому порядку этих открытий. Вместо этого я начну с описания природы звезд, которая стала хотя бы отчасти понятной лишь только после того, как общение между мирами и звездами было достаточно налажено. Пожалуй, при описании с точки зрения звездной биологии и физиологии читателю будет легче получить представление об умственной жизни звезд.

3. Звезды.

Лучше всего рассматривать звезды как живые организмы, но организмы чрезвычайно необычные с физиологической и психологической точки зрения. Внешний и средний слои зрелой звезды состоят из «тканей», образуемых потоками раскаленных газов. Эти газообразные ткани фактически живые и поддерживают сознание звезды, перехватывая часть огромного потока энергии, хлещущего из плотной и бешено активной сердцевины. Один из живых слоев, наиболее близко расположенный к сердцевине, выполняет функции подобия пищеварительного органа, преобразующего «сырую» радиацию в формы, необходимые для жизнедеятельности звезды. За перерабатывающим слоем располагается своего рода координирующий слой, который можно считать «мозгом» звезды. Наиболее удаленные от центра слои, в том числе и корона, чувствительно реагируют на чрезвычайно слабые раздражители космической окружающей среды: на свет соседних звезд, на космические лучи, на удары метеоров, на приливно-отливное гравитационное воздействие планет и других звезд. Все эти раздражители не вызывают, конечно, у звезды каких-либо впечатлений, но классифицируются и передаются особыми органами к координирующему «мыслящему» слою.

Чувственный опыт звезд, столь чуждый нам, может быть, тем не менее, доступным пониманию. Нам не пришлось чрезмерно напрягаться, чтобы телепатически проникнуть в ощущения звезды – покалывания, поглаживания, пощипывания и световые блики, исходящие от галактической окружающей среды. Как это ни странно, но хотя само тело звезды представляет собой невероятно яркий объект, этот исходящий от нее свет не производит никакого воздействия на ее органы чувств. Она видит только слабый свет других звезд. Благодаря этому, звезда способна видеть мерцающие вокруг нее созвездия, разбросанные по небу, которое ей видится не черным, каким оно видится человеку, а окрашенным космическими лучами, не улавливаемыми человеческим глазом. И сами звезды видятся разноцветными, в зависимости от своего возраста и типа.

Но если с чувственным восприятием звезды мы разобрались довольно легко, то двигательный аспект ее жизни поначалу оставался для нас совершенно непостижимым. Нам нужно было приучить себя к совершенно иному способу физической активности. Нормальная самостоятельная двигательная активность звезды на первый взгляд ничем не отличается от нормального физического движения, изученного нашей наукой – движения относительно других звезд и галактики в целом. О звезде следует думать как о существе, смутно осознающем гравитационное воздействие всей галактики и более осознанно понимающее «рывки» своих ближайших соседей – хотя такое воздействие было, как правило, слишком слабым, чтобы его можно было обнаружить с помощью инструментов, созданных человеком. На это воздействие звезда реагирует осмысленными движениями, которые астрономам маленьких разумных миров кажутся чисто механическими; но сама звезда безусловно и справедливо считает эти движения свободным осмысленным выражением своей психологической природы. По крайней мере, к такому почти фантастическому заключению заставили нас прийти исследования, проведенные Галактическим Сообществом Миров.

Таким образом, нормальные ощущения звезды состоят в восприятии ею космической окружающей среды и в постоянных осмысленных изменениях положения своего тела относительно других звезд. Смена положения, конечно, состоит из вращения и перемещения. Двигательную активность звезды, таким образом, следует воспринимать, как танец или фигурное катание, исполняемые с мастерством и в соответствии с идеальным принципом, проникающим в сознание звезды из глубин ее природы и по мере созревания разума светила становящимся все более ясным.

Этот идеальный принцип недоступен пониманию людей и осознается ими лишь как хорошо известный физический принцип «экономии движения», или следование курсом, на котором наименее сказываются гравитационные и другие воздействия. Звезда, используя электромагнитное поле космоса, добровольно следует этим идеальным курсом с такими же вниманием и осторожностью, с какими водитель ведет свой автомобиль по забитой другими машинами извилистой дороге или с какими балерина выполняет самые сложные па, стараясь затратить при этом минимум усилий. Почти с полной уверенностью можно сказать, что звезда воспринимает свое физическое поведение как блаженную, восхитительную и всегда успешную погоню за идеальной красотой. Разумные миры смогли установить это посредством наиболее формализованных своих собственных эстетических ощущений. Собственно, именно благодаря этим ощущениям они и установили свой первый контакт с разумом звезд. Но истинное восприятие эстетической или религиозной справедливости таинственного канона, безоговорочно принятого звездами, оставалось недоступным пониманию разумных миров. Им пришлось принять его, так сказать, как данность. Этот эстетический канон, несомненно, являлся своеобразным отображением некой духовной интуиции, которая оставалась оккультной по отношению к разумным мирам.

Жизнь отдельной звезды – это не только физическое движение. В каком-то смысле, в ее жизни присутствуют и культура, и духовность. В каком-то смысле звезда воспринимает другие звезды как разумные существа. Скорее всего, это взаимное восприятие является интуитивным и телепатическим, хотя можно предположить, что оно постоянно поддерживается результатами наблюдений за поведением других звезд. Из психологических взаимоотношений звезд происходит целый мир их социальных взаимоотношений, которые были настолько непонятны разумным мирам, что я практически ничего не могу сказать о них.

Есть основания полагать, что осмысленное поведение индивидуальной звезды определяется не только строгими канонами танца, но также и социальными причинами, желанием сотрудничать с другими звездами. Можно с уверенностью сказать, что звезды связаны между собой общественными отношениями. Эти отношения напоминают мне отношения в оркестре, где все музыканты полностью сосредоточены на решении общей задачи. Вероятно (хотя в этом нельзя быть уверенным), каждая звезда, исполняя свою конкретную тему, руководствуется не только эстетическими или религиозными мотивами, но и желанием дать своим партнерам все возможности для самовыражения. Если это так, то каждая звезда воспринимает свою жизнь не только как полное достижение идеальной красоты, но и как идеальное проявление любви. Однако неразумно было бы приписывать звездам привязанность и дружбу в человеческом понимании этих категорий. С уверенностью можно сказать только одно: было бы скорее неверным отрицать наличие у них способности любить друг друга, чем утверждать это. Телепатические исследования позволили сделать предположение, что ощущения звезд – совершенно иного плана, чем ощущения разумных миров. Говорить о том, что звезды имеют «мысли» или «желания», значит примитивно «очеловечивать» светила, но при описании их ощущений я просто не могу избежать использования этих слов.

Умственная жизнь звезды представляет собой непрерывный прогресс от смутного детского мышления до четкого зрелого сознания. Все звезды, как старые, так и молодые, по своим мыслям являются «ангельскими», поскольку добровольно и с удовольствием совершают только те деяния, которые им представляются праведными; большие по размерам, но менее значительные молодые звезды, хотя и безукоризненно исполняют свою партию в общегалактическом танце, отличаются от своих более опытных старших собратьев духовной наивностью и некоторой ребячливостью. Таким образом, хотя звезды и не ведают греха, то есть не следуют заведомо неверным курсом во имя достижения заведомо неблаговидной цели, – они, тем не менее, могут проявлять невежество и потому отклоняться от идеального курса, точно известного звездам, обладающим более зрелым мышлением. Но эти «отклонения» молодых звезд воспринимаются более развитыми в умственном отношении звездами как фактор, присутствие которого в общегалактическом танце вполне уместно. С точки зрения естественных наук разумных миров, поведение молодых звезд является, разумеется, естественным отражением природы молодости; поведение старых звезд – природы зрелости. Но самое удивительное то, что физическая природа звезды на любой стадии ее развития является отчасти отражением телепатического воздействия других звезд. Этот факт ранее ускользал от внимания физиков всех времен и народов. Ученые невольно выводят индуктивные физические законы звездной эволюции из данных, которые являются выражением не только обычного физического, но и незаметного для них психического воздействия звезды на звезду.

В начале истории космоса первое «поколение» звезд было вынуждено самостоятельно пробираться от детства к зрелости. Последующие «поколения» уже имели в своем распоряжении опыт «стариков» и потому могли более быстро и полноценно переходить от смутного к абсолютно ясному осознанию самих себя как духовных существ и духовной вселенной, в которой они обитают.

Почти несомненно, что звезды, уплотнившиеся из исходной туманности в более поздний период истории Галактики, развивались (или будут развиваться) более быстрыми темпами, чем звезды первого «поколения». В звездном сообществе считалось, что в определенный срок самые молодые из нынешних звезд достигнут зрелости и такого уровня духовного озарения, какой и не снился их старшим товарищам.

Имеются достаточные основания говорить, что все звезды испытывают две всепоглощающие страсти: стремление идеально исполнить свою партию в общем танце и полностью понять природу космоса. Последняя страсть была тем фактором в мышлении звезд, который был наиболее понятен разумным мирам.

Жизнь звезды достигает своего пика, когда она уже миновала долгую фазу юности. В этот период астрономы называют ее «красным гигантом». Когда этот период заканчивается, она быстро съеживается до карликовых размеров нашего нынешнего солнца. Похоже, этот физический катаклизм сопровождается значительными переменами в образе мышления. Хотя с этого момента звезда исполняет менее заметную роль в общегалактическом танце, она обретает более ясное и проницательное сознание. Сам по себе ритуал звездного танца интересует ее меньше, чем его предполагаемое духовное значение. После этой очень долгой фазы физической зрелости наступает еще один кризис. Звезда съеживается до такого маленького и невероятно плотного состояния, которое наши астрономы называют «белым карликом». Ее мышление в этот кризисный период таково, что оказалось почти недоступным для разумных миров. Кризис представляет собой волну отчаяния и появление новых надежд. С этого момента для разума звезды становится характерным пугающе негативное мышление, холодная и даже циничная надменность, которая, как мы подозревали, была лишь внешним проявлением какого-то ужасного внутреннего потрясения. Как бы там ни было, но старая звезда по-прежнему старательно исполняет свою партию в общем танце, однако с совершенно другим настроением. Уходят эстетический пыл юности, но и более спокойного, настойчивого стремление к вершинам мудрости тоже нет. Возможно, отныне звезда довольствуется достигнутым, каким бы оно ни было, и спокойно и мудро наслаждается окружающей вселенной. Это изложены лишь предположения – у разумных миров никогда не было возможности проверить, почему разум звезд не поддается их пониманию: из-за более высокого уровня развития или из-за непонятного смятения духа.

Этот период старости длится довольно долго, звезда постепенно теряет энергию, а в умственном плане все больше уходит в себя, пока не погружается полностью в непроницаемый транс одряхления. В конце концов, ее свет полностью гаснет, а ткани при смерти распадаются. С этого момента она продолжает двигаться в пространстве бессознательно, и ее движение вызывает отвращение у ее собратьев, еще обладающих сознанием.

Такова в самых общих чертах обычная жизнь средней звезды. Но существует много разновидностей звезд. Ибо они отличаются друг от друга размерами и составом, а также, возможно, и уровнем психологического воздействия на своих соседей. Одним из самых распространенных эксцентричных типов является двойная звезда – два огромных огненных шара, вальсирующих в пространстве. В некоторых случаях они почти касаются друг друга. Подобно всем отношениям между звездами, их отношения идеальные, ангельские. И при этом невозможно сказать однозначно, какие именно отношения связывают два светила: испытывают ли они то, что уместно назвать любовью, или же рассматривают друг друга исключительно как партнеров по решению общей задачи. Проведенные исследования позволили сделать бесспорный вывод, что эти два существа двигаются по своему извилистому пути с неким взаимным удовольствием – удовольствием от тесного (в масштабах Галактики) сотрудничества. Но что касается любви – о ней нельзя говорить с уверенностью. По прошествии некоторого времени, сбросив скорость, такие две звезды вступают в настоящий физический контакт. А затем они сливаются, корчась от удовольствия и муки. Далее следует фаза потери сознания, после чего новая, большая звезда создает новые живые ткани и занимает свое место в ангельской компании.

Эти странные переменные цефеиды оказались самым трудными для понимания из всех видов звезд. В образе мышления этих звезд и переменных с более долгим периодом порыв сменяется спокойствием в полном соответствии с их физическим ритмом. Это все, о чем можно говорить с уверенностью.

Одно событие, случающееся в жизни-танце только у очень незначительного количества звезд, имеет большое психологическое значение. Две, а иногда и три звезды сближаются и протягивают друг другу огненные нити. В самый момент этого «поцелуя мотыльков», перед распадом нити и рождением планет, каждая звезда вероятно испытывает острое, хоть и непонятное человеку, физическое удовольствие. По-видимому, посредством этого ощущения звезды обретают особенно четкое представление о единстве тела и духа. Однако «девственные» звезды, не испытавшие этого блаженства, похоже, и не стремятся нарушить священные каноны танца, чтобы получить такую возможность. Они с ангельским смирением исполняют порученные им партии и наблюдают за экстазом обласканных судьбою подруг.

Описывать мышление звезд – это пытаться описать непостижимое с помощью вполне понятных, но обманчивых метафор, придуманных человеком. Еще более это сказывается на описании драматических отношений между звездами и разумными мирами. Именно под воздействием этих отношений звезды впервые испытали чувства, хотя бы внешне похожие на человеческие. До тех пор пока звездное сообщество не было побеспокоено вмешательством разумных миров, каждый его член характеризовался безупречной нравственностью, пребывал в полном блаженстве от совершенства природы и духа сообщества. Даже дряхлость и смерть воспринимались совершенно спокойно, ибо считались неотъемлемой естественной частью бытия. Каждая звезда желала не бессмертия, себе и обществу, а полной реализации звездной природы. Но когда разумные миры – планеты – начали оказывать заметное влияние на излучение и движение звезд, в ощущениях светил появился еще один ужасный и непостижимый фактор. Попавшие под его воздействие звезды оказались в состоянии полного умственного смятения. Сами не понимая, что с ними происходит, они не просто поступали неправильно, но их влекло к этому. В сущности, они грешили. Несмотря на то, что они продолжали преклоняться перед добродетелью, они вдруг оказывались на неправедном пути.

Я сказал, что эти неприятности были беспрецедентными. Это не совсем верно. Что-то, отдаленно похожее на подобный публичный позор, происходило в жизни почти каждой звезды. Но каждый «больной» ухитрялся сохранить свою «болезнь» в тайне до тех пор, пока ему не удавалось либо преодолеть ее, либо ликвидировать ее причину. Поистине было удивительно осознавать, что эти существа, природа которых во многом чужда и непонятна людям, по крайней мере в одном аспекте поразительно похожи на людей.

Жизнь во внешних слоях молодых звезд принимала не только обычные формы, но имела иногда паразитов – маленькие огненные организмы, размеры которых, как правило, не превышали размеров облака в земном небе. Иногда они достигали размеров Земли. Эти «саламандры» питались либо энергией звезды, как это делали живые ткани самого светила, либо самими этими тканями. При этом, как и во всем прочем, действовали законы биологической эволюции и можно было ожидать появления расы разумных огненных существ. И хотя жизнь саламандр не достигала этого уровня, ее воздействие на звезду проявлялось в болезнях ее оболочки, органов чувств или даже в болезнях более глубоко расположенных тканей светила. Именно тогда звезда испытывала ощущения, имевшие что-то общее с человеческими страхом и стыдом, и совершенно по-человечески старалась скрыть свою болезнь от телепатических взоров своих собратьев.

Расе саламандр никогда не предоставлялось возможности установить свое господство в этом огненном мире. Рано или поздно эти существа становились жертвами либо естественных катастроф, либо внутренних раздоров, либо самоочищения их могучего «хозяина». Обычно какие-то из них выживали, но становились относительно безвредными, имеющими лишь умеренные трения в отношениях друг с другом и способные привести звезду лишь в слабое раздражение.

В звездном обществе о саламандрах-паразитах ничего не говорили. Каждая звезда считала себя единственной «больной» и единственной «грешницей» в Галактике. Но одно косвенное воздействие паразиты оказывали на жизнь звезд. Каждая звезда, испытав тайное ощущение порочности, еще более ценила совершенство звездного сообщества.

Но когда на орбиты и энергию звезд стали оказывать серьезное воздействие разумные миры, наблюдаемый эффект был уже не тайным пороком, а скандалом в обществе. Любой звезде было ясно, что такие «грешницы» нарушают каноны танца. Первые отклонения такого рода были встречены с непониманием и ужасом. Среди девственных звезд стал шириться слух, что если результатом столь высоко ценимых межзвездных сближений, порождающих планеты, стало такое позорное нарушение канонов, то, наверное, и сам этот процесс является грехом. Отклонившиеся от своего курса звезды возразили, что они являются не грешницами, а жертвами непонятного воздействия, которое на них оказывают какие-то вращающиеся вокруг них крупинки. Но втайне они сами не верили этому объяснению. Может быть, они в своем восторженном полете от звезды к звезде все же нарушили все каноны танца? Более того, они подозревали, что стоило им сильно захотеть, они могли бы собраться с силами, справиться с вызвавшими скандал в обществе отклонениями и снова придерживаться верного курса, невзирая ни на какие внешние раздражители.

Тем временем, действия разумных планет становились все масштабнее. Паразиты смело управляли деятельностью звезд в своих корыстных целях. Разумеется, звездному сообществу сошедшие с курса звезды казались опасными сумасшедшими. Как уже сказано, кризис наступил, когда миры отправили свою первую экспедицию к соседней галактике. Запущенная звезда пришла в ужас от своего маниакального поведения и отреагировала единственным известным ей способом. Она взрывом перешла в состояние «новой», тем самым успешно уничтожила планеты. С точки зрения звезд-ортодоксов, такой поступок был смертным грехом, являлся нечестивым вмешательством в установленный богом порядок. Но он дал желаемый результат, и другие отчаявшиеся звезды стали поступать так же.

И тогда наступил век владычества страха, который я уже описал с позиции Сообщества Миров. С точки зрения звезд он был не менее ужасным, потому что положение звездного сообщества стало отчаянным. Исчезли былые красота и совершенство. «Град Божий» превратился в место, где царили ненависть, взаимные обвинения и отчаяние. Многие молодые звезды превратились в преждевременно повзрослевших и озлобленных карликов, а большинство старых звезд одряхлело. Строгая хореография сменилась хаосом. Сохранилось прежнее преклонение перед соблюдением канонов танца, но смысл этих канонов был утрачен. Потребность в немедленном действии оттеснила духовную жизнь на второй план. Более того, прежняя наивная вера как молодых, так и старых звезд в совершенство космоса и праведность создавшей его силы сменилась безысходным отчаянием.

4. Галактический симбиоз.

Таково было состояние дел, когда разумные миры впервые попытались установить телепатический контакт с разумными звездами. Я не буду описывать все фазы превращения простого контакта в неуклюжий и ненадежный вид связи. Постепенно звездам пришлось осознать, что они имеют дело не с простыми физическими силами и не с дьяволами, а с существами, природа которых только внешне была совершенно иной, но в основе своей тождественна их природе. В ходе наших телепатических исследований мы смутно ощущали ширившееся в звездном сообществе удивление. Постепенно в этом сообществе сформировались два мнения, две политики, две партии.

Одна из партий была убеждена, что претензии разумных планет ложны, ибо, по ее мнению, существа, вся история которых наполнена грехом, враждой и побоищами, по сути своей являются дьяволами, и вести с ними переговоры – значит накликать беду на свою голову. Эта партия, которая поначалу была партией большинства, настаивала на продолжении войны до полного уничтожения всех планет.

Партия меньшинства выступала за мир. Она утверждала, что планеты по-своему идут к той же самой цели, что и звезды. Она даже предположила, что эти маленькие существа, благодаря своему более разнообразному опыту и длительному знакомству со злом, могут обладать определенными познаниями, которых нет у звезд, этих падших ангелов. А потому не могут ли эти два вида создать величественное симбиотическое общество и достичь высшей цели для того и другого вида, а именно – полного пробуждения духа?

Прошло много времени, прежде чем большинство звезд прислушалось к этому совету. Уничтожение планет продолжалось. Транжирилась драгоценная энергия Галактики. Одна за другой гибли системы миров. Одна за другой истощались и впадали в оцепенение звезды.

Тем временем Сообщество Миров придерживалось политики невмешательства. Оно не предпринимало никаких попыток воспользоваться энергией звезд, изменять орбиты или осуществлять управляемые взрывы звезды.

Отношение звезд начало меняться. «Крестовый поход» разрушения замедлился, а потом и вовсе прекратился. Далее последовал период «изоляционизма», во время которого звезды сосредоточились на восстановлении порядка в своем обществе и оставили в покое своего бывшего врага. Потом начались отдельные попытки братания планет со своими солнцами. Два вида существ, настолько разных, что не могли постичь особенности друг друга, все же были слишком здравомыслящими, чтобы предаваться примитивной межплеменной вражде. Они решили преодолеть все препятствия и создать некое сообщество. Вскоре уже каждая звезда хотела быть опоясанной искусственными планетами и вступить в некий «симпсихический» союз с окружающими ее спутниками. Ибо теперь звездам стало ясно, что «паразиты» могут многое дать им. Восприятия двух этих видов во многом дополняли друг друга. Звезды сохранили ангельскую мудрость их золотого века. Планеты блистали в аналитической работе, в микроскопических исследованиях, обладали преимуществом знания слабостей и страданий своих предков. Кроме того, звезды были потрясены тем, что их маленькие товарищи могут не просто безропотно, а даже с восторгом принимать идею зла, как силы создавшей космос.

Спустя соответствующее время во всей Галактике воцарилось симбиотическое сообщество звезд и планетных систем. Но поначалу это было чахлое общество, да и ресурсы Галактики заметно ослабели. Только очень немногие из ее миллиарда звезд находились в расцвете сил. Планеты опоясали каждую способную быть солнцем звезду. Многие мертвые звезды путем искусственной стимуляции на них распада атомов были превращены в искусственные солнца. С другими обошлись более экономно: были выращены или синтезированы особые расы разумных организмов, которые должны были заселить эти огромные небесные тела. Очень скоро на поверхности тысяч когда-то сиявших звезд кишели бесчисленные виды существ, создавших в этих сложных условиях цивилизацию. Эта цивилизация существовала благодаря вулканической энергии огромных погасших светил. Миниатюрные искусственно созданные похожие на червяков существа усердно ползали по поверхности погасших звезд, где из-за сильной гравитации самые большие возвышенности были с обычный камешек. Гравитация здесь была настолько сильной, что маленькие тела этих червяков повредились бы при падении с высоты всего лишь в полдюйма. Если не считать искусственного света, обитатели звезд жили в вечной тьме, которую смягчали только свет далеких звезд, вулканические извержения и фосфоресцирование их собственных тел. Пробуренные ими под поверхностью звезды шахты вели к большим станциям фотосинтеза, направлявшим внутреннюю энергию светила на нужды жизни и разума. Разумеется, разумом в этих огромных мирах обладали не отдельные личности, а разумный «рой». Подобно инсектоидам, эти маленькие создания в отрыве от роя были всего лишь руководствующимися инстинктами животными, страстно желающими вернуться в свой рой.

У людей не было бы никакой потребности в мертвых звездах, если бы в результате войны количество разумных планет и количество солнц, способных обеспечивать планетные системы, не сократилось почти до опасного граничного минимума, необходимого для сохранения полноценного разнообразия общегалактической жизни. Сообщество Миров представляло собой сложную систему, в которой каждый элемент выполнял свою особую функцию. Поскольку «выбывших» членов заново воспроизвести было невозможно, то, естественно, возникла необходимость создать новые миры, которые решали бы приблизительно те же самые задачи.

Постепенно симбиотическое общество преодолело все эти огромные трудности реорганизации и начало сосредотачиваться на той цели, что является главнейшей целью всех пробудившихся разумных существ, – цели, достижению которой они неизбежно и с радостью отдают себя без остатка, ибо она присуща самой их природе. Отныне симбиотическое сообщество основное внимание уделяло дальнейшему пробуждению духа.

Но если раньше «ангельская» компания звезд и честолюбивое Сообщество Миров надеялись решить эту задачу в масштабах не только своей галактики, а всего космоса, – то теперь эта задача была пересмотрена. И звезды, и планеты поняли, что не только их родная Галактика, но и весь галактической рой космоса приближается к концу своей жизни. Если раньше источник физической энергии казался неистощимым, то теперь он все слабее питал основы жизни. Физическая энергия все равномернее распределялась по всему пространству космоса. Только в отдельных местах и с большим трудом разумные организмы умудрялись перехватить ее еще до того, как она утрачивала большую часть своего потенциала. Вселенная стояла на пороге физической дряхлости.

Следовательно, нужно было оставить все честолюбивые замыслы. О физических межгалактических путешествиях и речи быть не могло – они явно не заслуживали тех усилий, которые придется на это затратить. Теперь никто без особой нужды не перемещался даже в пределах самой Галактики. Планеты цеплялись за свои солнца. А солнца все больше и больше остывали. И по мере того как они остывали, окружающие их планеты уменьшали свои орбиты, чтобы оказаться поближе к источнику тепла.

Но если в физическом смысле Галактика обеднела, то во многих других отношениях она стала «утопической». Звезды и разумные миры создали абсолютно гармоничное симбиотическое сообщество. Вражда между этими двумя видами ушла в далекое прошлое. Оба вида полностью посвятили себя достижению общей цели. Их жизнь состояла из активного сотрудничества, дружеских обсуждений и заботы об интересах друг друга. Каждый вид, в меру своих возможностей, вносил свой вклад в дело познания космоса. Сейчас звезды умирали быстрее, чем раньше, и великая армия зрелых звезд превратилась в огромную армию постаревших белых карликов. Когда они умирали, то завещали свои тела обществу, которое использовало их либо как запасы ядерной энергии, либо как искусственные солнца, либо как планеты, заселенные расой разумных червей. К этому времени уже многие планетные системы были сосредоточены вокруг искусственных солнц. В физическом смысле подобная замена была вполне терпимой; но существа, привыкшие к умственной зависимости от товарищества с живой звездой, теперь с отчаянием взирали на заменившую ее заурядную печку. Предвидя неминуемый распад этого симбиоза в масштабах всей Галактики, планеты делали все, что было в их силах, чтобы впитать в себя «ангельскую» мудрость звезд. Но прошло еще несколько эпох, и планеты сами стали вынуждены сокращать свою численность. Многим мирам уже не было места в кругу собратьев, обступивших остывающие солнца. Очень скоро умственным способностям Галактики, которые доселе с большим трудом поддерживались на самом высоком уровне, неизбежно предстояло уменьшиться.

Но Галактика пребывала не в печали, а в радостном настроении. Благодаря симбиозу, искусство телепатического общения получило значительное развитие. Наконец-то многочисленные виды духовных существ стали настолько тесно связаны взаимопониманием, что из их гармоничного разнообразия родился истинно общегалактический разум, мощь которого настолько же превышала умственные возможности звезд и разумных миров, насколько возможности последних превышали умственные способности составляющих их индивидуумов.

Этот общегалактический разум, который представлял собой не что иное, как разум каждой звезды, каждой планеты и каждого миниатюрного организма, обогащенный знаниями и ощущениями всех своих собратьев и пробужденный к более тонкому восприятию, – этот разум понял, что жить ему осталось недолго. Оглянувшись на минувшие эпохи галактической истории, на канувшие в прошлое отдельные поселения разумных существ с их многолюдным и разнообразным населением, – разум нашей Галактики понял, что он является итогом бесчисленных конфликтов, печали и несбывшихся надежд. Разум вспомнил все мучения, которым подвергался дух в былые времена, но эти воспоминания вызвали у него не жалость, а улыбку, подобную той, какую вызывают у взрослого человека воспоминания о невзгодах его детства. И в каждом из составляющих его разумов прозвучало: «Все эти перенесенные страдания, кажущиеся порожденными абсолютным злом, на самом деле являлись незначительной платой за мое будущее пришествие. Мир, в котором они творились, в целом был праведным, милым и прекрасным. Что же касается меня, я и есть Небеса, вознаграждение за страдания мириадов своих прародителей, я есть то, чего желали их сердца. И потому в течение оставшегося мне малого времени я, вместе с равными мне созданиями по всему космосу, буду неустанно трудиться над тем, чтобы увенчать космос совершенным и радостным озарением, чтобы воздать достойную хвалу Создателю галактик, звезд и миров».

XII. Чахлый дух космоса.

Когда наша Галактика смогла, наконец, провести полное телепатическое исследование космоса, она обнаружила, что жизнь в космосе находится в очень неустойчивом положении. К этому времени в космосе осталось очень немного молодых галактик – большинство уже давно миновало пору своего расцвета. Мертвых и погасших звезд в космосе было гораздо больше, чем живых и светящихся. Во многих галактиках вражда между звездами и разумными мирами привела к еще более катастрофическим последствиям, чем в нашей Галактике: мир установился только после того, как обе воюющие стороны безнадежно деградировали. Однако в большинстве молодых галактик до этой вражды дело еще не дошло. Наиболее пробудившиеся духовные существа других галактик старались просветить невежественные звездные и планетные сообщества, чтобы предотвратить конфликт между ними.

Теперь коллективный дух нашей Галактики присоединился к небольшому, разбросанному по космосу, сообществу наиболее пробудившихся и духовно развитых существ-галактик, цель которых состояла в создании воистину космического сообщества, обладающего едиными разумом и духом, составлять которые должны разум и дух всех разнообразных миров и населяющих их индивидуумов. Посредством этого галактики надеялись обрести такой творческий потенциал и такие способности к пониманию, какие невозможно обрести на обычном галактическом плане.

Мы, исследователи космоса, включенные в коллективный разум нашей Галактики, со сдержанной радостью обнаружили, что теперь находимся в тесном единении с десятками других разумов-галактик. Теперь мы (вернее, «я») ощущали медленное движение галактик, подобно тому, как человек ощущает движение своих собственных членов. Со своих десятков точек обзора «я» наблюдал за «метелью» из миллионов галактик, струящихся и кружащихся, постоянно отдаляясь друг от друга ввиду неумолимого «расширения» пространства. Но хотя пространство расширялось по сравнению с размерами галактик, звезд и миров, – «мне», сложному по строению, с разбросанным по галактикам «телу», пространство казалось всего лишь большим сводчатым залом.

Изменилось и «мое» ощущение времени, ибо теперь, как это уже было в начале моих приключений, целые эпохи пролетали как одна минута. «Я» воспринимал всю жизнь космоса не как невероятно длительное и неторопливое шествие от очень далекого и непонятного источника к величественной и еще более далекой вечности, а как короткую, безрассудную и безнадежную гонку со стремительно несущимся временем.

* * *

Наблюдая вокруг множество отсталых галактик, я казался самому себе одиноким разумным существом, заблудившимся в краю, населенном лишь варварами и дикими животными. Загадочность, тщетность и ужас существования теперь терзали меня особенно жестоко. Ибо мне, духу этой маленькой группы пробудившихся галактик, оказавшейся в последние дни жизни космоса в окружении невежественных и обреченных орд, казалось, что нет надежды на триумф в каком-нибудь другом месте. Мне казалось, что я охватил своим взглядом все пространство существования. Никакого «другого места» быть не могло. Я точно знал, сколько существует космической материи. И хотя «расширение» пространства уже отдаляло галактики друг от друга со скоростью, сопоставимой со скоростью света, телепатия по-прежнему связывала меня с любой точкой космоса. Многие мои составные части были физически отделены друг от друга непреодолимой пропастью, созданной непрерывным «расширением». В телепатическом же смысле мы представляли собой единое целое.

Я, коллективный разум десятков галактик, казался самому себе бесплодным и неудачливым разумом всего космоса. Составляющее меня пестрое сообщество обязательно должно было расшириться и объять все бытие. В критический момент истории космоса полностью пробудившиеся существа обязательно должны были преодолеть все препятствия на пути к полному знанию и поклонению. Но этого не случилось. И только сейчас, на поздней стадии истории космоса, когда его физический потенциал был почти исчерпан, я добрался до устойчивого духовного роста. Потому в умственном смысле я все еще был подростком, хотя мое космическое тело уже находилось в стадии распада. Я был эмбрионом, отчаянно пытающимся развиться в космическом яйце, желток которого уже загнивал.

Когда я оглянулся на пройденную вереницу эпох, то был удивлен не длительностью этого путешествия, в результате которого оказался в нынешнем состоянии, а его поспешностью, суетливостью и даже кратковременностью. Вглядываясь в самое начало истории космоса, когда из хаоса возникли туманности, а звезды еще не родились, я по-прежнему не мог разглядеть никакого ясного источника. Я видел лишь тайну, такую же непостижимую, как и те, которые пытаются разрешить ничтожные обитатели Земли.

Точно так же, когда я попытался проникнуть в глубины своего существа, то натыкался на непостижимую загадку. Хотя мое самосознание было на три степени пробуждения выше самосознания человеческих существ, ибо перешло от самосознания индивидуума к самосознанию мирового разума, затем от мирового разума к общегалактическому, после чего к бесплодному всекосмическому, – глубины моей природы по-прежнему были для меня потемками.

Хотя мой нынешний разум вобрал в себя всю мудрость всех времен и миров, хотя сама жизнь моего космического тела была жизнью мириад различных миров и мириад совершенно разных индивидуальных существ, и хотя каждый день моей жизни был наполнен радостными и творческими событиями, – все это было ничтожной малостью. Ибо меня окружала несметная рать не реализовавших себя галактик; и моя собственная плоть ужасно обеднела из-за смерти моих звезд; и века проносились мимо со смертоносной скоростью. Вскоре должны будут распасться ткани моего космического мозга. И тогда я неизбежно выйду из нынешнего, пусть и несовершенного, но драгоценного состояния ясности мышления, и, спускаясь через все стадии «второго детства» разума, опущусь на уровень космической смерти.

Как это ни странно, но я, познавший все пространство и время, сосчитавший звезды, как овец в стаде, и не пропустивший ни одной, я – самое пробужденное из всех существ, я – то величие, во имя установления которого мириады существ всех времен отдали свои жизни, и которому поклонялись мириады других существ, – я, потрясенный, теперь был вынужден оглядываться по сторонам с тем неодолимым благоговейным трепетом и безмолвным поклонением, которые ощущает путешественник-землянин звездной ночью посреди пустыни.

XIII. Начало и конец.

1. Назад к туманностям.

В то время как пробудившиеся галактики страстно хотели полностью использовать последнюю фазу их ясного сознания, когда того же хотел и я – несовершенный космический разум, со мной произошло еще одно странное событие. Во время телепатических исследований я стал натыкаться на существо или существа, поначалу показавшиеся мне совершенно непостижимыми.

Сначала я решил, что по неосторожности вошел в контакт с существами субчеловеческого уровня, населяющими какую-то естественную планету на примитивной стадии развития, типа амебоподобных микроорганизмов, плавающих в первичном океане. Я улавливал только грубые плотские желания, вроде жажды накопления физической энергии, жажды движения и контакта, света и тепла.

Я раздраженно попытался не замечать эту бесполезную банальность. Но она попадалась мне все чаще, становясь все более навязчивой и четкой. Постепенно эти создания стали проявлять такую физическую активность, такое здоровье и такую уверенность в себе, какие не проявляло ни одно духовное существо с тех самых пор, как появились первые звезды.

Нет нужды в подробностях описывать все те стадии, через которые я, наконец, пришел к пониманию этого ощущения. Постепенно я обнаружил, что установил контакт не с микроорганизмами, и даже не с разумными мирами, звездами или галактиками, а с разумными существами, населявшими великую туманность еще до того, как она распалась на клочки, образовавшие различные галактики.

Теперь я был способен проследить их историю с того момента, как они впервые осознали себя, как затем существовали в форме легких облачков газа, разлетевшихся в стороны в результате взрыва, бывшего актом Творения, – и до той поры, когда, создав из своей субстанции мириады звезд, они одряхлели и умерли.

В самой ранней фазе своего существования, когда в физическом смысле они были просто разреженными облаками, их мышление было всего лишь смутным желанием действия и сонным восприятием бесконечно медленного уплотнения их чрезвычайно тонкой субстанции.

Я наблюдал, как они сжимаются в плотные шары с почти четкими контурами, затем в диски с выпуклостью в середине, украшенные яркими потоками и темными расщелинами. Когда облака сгустились, каждое из них обрело более цельную и органичную структуру. В результате еще небольшого уплотнения их атомы стали оказывать друг на друга заметное воздействие. Хотя, если принять во внимание их размеры, они находились так же далеко друг от друга, как звезды в космосе. Каждая туманность была теперь отдельным озером слабого излучения, самостоятельной системой всепроникающих волн, распространяющихся от атома к атому.

А потом разум самых больших из этих мегатерий, амебоподобных титанов стал выходить на уровень смутного единства ощущений. По человеческим меркам и даже по меркам разумных планет и звезд, ощущения туманностей были невероятно замедленными. Ибо из-за огромных размеров туманности и медленного прохождения волн, с которыми физически было связано ее сознание, – тысячелетие казалось ей неуловимым мгновением. Периоды, которые люди называют геологическими и которые вмещают в себя взлеты и падения многих видов существ, для туманностей были аналогом того, чем для людей являются несколько часов.

Каждая большая туманность воспринимала свое лентовидное тело как некий объем, заполненный звенящими потоками. Она жаждала реализации своего органичного потенциала, жаждала высвобождения физической энергии, медленно накапливавшейся внутри нее. И в то же время жаждала свободного выражения всех своих способностей к движению, а также кое-чего большего.

Хотя эти первичные существа, как в физическом, так и в умственном смысле были странно похожи на населявшие планеты первобытные микроорганизмы, они все же весьма существенно отличались от последних. Они проявляли нечто, чего даже я, рудиментарный космический разум, не замечал у микроорганизмов – подобие воли или пристрастия, если, конечно, такая метафора здесь вообще употребима.

Хотя эти существа даже в пору своего расцвета в физическом и в интеллектуальном смысле были весьма примитивными, они обладали определенным даром, который я вынужден назвать довольно простым, но крайне резким религиозным сознанием. Ибо этими существами правили две страсти, и обе, по сути, были религиозными. Туманности стремились, или, вернее, испытывали слепую страсть к единению друг с другом и слепое желание вернуться к источнику, из которого вышли.

Вселенная, в которой они жили, была очень простой и нищей. И для них она была очень маленькой. Для каждой туманности весь космос состоял из двух частей: ее собственного почти бесформенного тела и тел других туманностей. В этот начальный период истории космоса туманности располагались очень близко друг к другу, поскольку в то время объем космоса был мал относительно своих частей, будь то туманности или электроны. В те времена туманности, которые человеку нашего времени кажутся парящими в небе птицами, толпились, если использовать ту же метафору, в очень тесном птичнике. Поэтому каждая туманность оказывала значительное воздействие на своих собратьев. И поскольку каждая туманность становилась более организованной, более связанной в физическом смысле, она все более четко отличала движение своих собственных волн от тех отклонений, которые возникали в результате воздействия ее соседей. И в силу способности, присущей ей с того момента, как она оторвалась от общего прародительского облака, она истолковывала это воздействие как признак существования других разумных туманностей.

Таким образом, в ту начальную пору туманности смутно, но остро ощущали друг друга как отдельные существа. Они осознавали существование друг друга; но их общение было незначительным и очень медленным. Как сидящие в разных камерах заключенные, которые уведомляют друг друга о своем существовании, перестукиваясь по стенам, и даже могут со временем создать примитивную систему сигналов, – так и туманности сообщали собратьям о своем присутствии, оказывая на них гравитационное воздействие и озаряя себя длинными вспышками света. Даже в начальный период существования туманностей, когда они располагались поблизости друг от друга, – многие тысячи лет уходили на то, чтобы составить послание, и многие миллионы – на его путь к адресату. В пору расцвета туманностей весь космос переливался от их бесед.

В начальный период существования, когда эти огромные создания были незрелыми и все еще находилась близко друг к другу, все их беседы состояли исключительно из рассказов о себе. С детской непосредственностью они подробно рассказывали о своих радостях и печалях, о своих стремлениях, пристрастиях и капризах, о своем жгучем желании воссоединения, желании быть, как сказали бы люди, едиными в Боге.

Но даже в начальный период, когда зрелых туманностей было еще очень немного и большинство не обладало хоть сколько-нибудь ясным мышлением, наиболее развитым из этих существ стало ясно: они не только не воссоединяются, а наоборот – неуклонно отдаляются друг от друга. Их физическое воздействие друг на друга ослабевало, и каждая туманность видела, как ее собратья уменьшаются вдали. Послания шли все дольше и, соответственно, все дольше приходилось ждать ответа.

Если бы туманности были способны к телепатическому общению, то «расширение» вселенной не вызвало бы среди них никакой паники. Но эти существа были слишком примитивны, чтобы поддерживать друг с другом непосредственный мыслительный контакт. И потому оказались обречены на одиночество. А поскольку темп жизни был очень медленным, им казалось, что, едва обретя друг друга, они уже вынуждены расставаться. Они горько сожалели о невежестве своего младенчества. Ибо, достигнув зрелости, они не только познали страсть взаимного наслаждения, которую мы называем любовью, но и убежденность в том, что через единение их разумов лежит путь к тому общему источнику, из которого они появились.

Когда стала несомненной неизбежность одиночества, когда с таким трудом созданное сообщество этих наивных существ уже разваливалось из-за растущих трудностей в общении, когда наиболее удаленные туманности на большой скорости исчезали в пространстве, каждая туманность была вынуждена приготовиться к тому, чтобы остаться перед тайной существования в абсолютном одиночестве.

Затем последовали эпохи (короткий отрезок времени для этих медленно живущих созданий), когда они пытались посредством управления своей плотью и духовной дисциплины прийти к тому высшему озарению, поиски которого характерны для всех развитых существ.

Но вот возникла новая проблема. Некоторые из наиболее старых туманностей стали жаловаться на странную болезнь, которая мешала им медитировать. Внешние края их разреженной плоти начали завязываться в маленькие узелки. Затем те превращались в плотные яркие огненные зернышки. Разделяло их лишь пустое пространство, если не считать отдельных беспризорных атомов. Поначалу это заболевание вызывало не больше опасений, чем у человека вызывает легкая сыпь на коже. Но со временем оно проникло в более глубоко расположенные ткани туманности и вызвало серьезное умственное заболевание. Напрасно обреченные существа пытались использовать эту напасть во благо, восприняв ее, как посланное свыше испытание духа. На какое-то время они оказывались способными преодолеть болезнь, относясь к ней с героическим презрением. Но в итоге она все равно сокрушала их волю. Теперь космос казался им царством тщетности и ужаса.

Наиболее молодые туманности наблюдали, как их старшие товарищи один за другим утрачивают ясность мышления и бодрость, что неизбежно заканчивалось погружением в сон, который люди называют смертью. Постепенно даже самым жизнерадостным созданиям стало ясно, что эта болезнь не случайна, а была изначально присуща природе туманностей.

Одна за другой, небесные мегатерии исчезали, уступая место звездам.

Глядя на эти события из далекого будущего, я, рудиментарный космический разум, пытался дать знать умирающим туманностям далекого прошлого, что их смерть не только не была концом вселенной, а, наоборот, являлась начальной стадией жизни космоса. Я надеялся утешить их, дав им некоторое представление о большом и сложном будущем и под конец о моем собственном пробуждении. Но общение с ними оказалось невозможным. Хотя в пределах своих примитивных ощущений они были способны на некоторые умозаключения, в целом они были практически идиотами. С таким же успехом человек мог пытаться успокоить делящуюся на части зародышевую клетку, давшую ему жизнь, рассказом о своей будущей успешной карьере.

Поскольку попытка утешения оказалась тщетной, я отбросил сострадание и удовлетворился наблюдением за окончательной гибелью сообщества туманностей. По человеческим меркам, его агония была невероятно долгой. Она началась с распада самой первой туманности на звезды и закончилась (или закончится) много времени спустя после гибели последней человеческой расы на Нептуне. В самом деле, последняя туманность полностью утратила сознание лишь тогда, когда трупы многих ее собратьев уже превратились в симбиотические сообщества разумных звезд и миров. Для самих же медленно живущих туманностей болезнь протекала невероятно быстро. Одно за другим, эти огромные религиозные животные оказывались лицом к лицу с коварным врагом и мужественно вели безнадежную борьбу до тех пор, пока смерть полностью не побеждала их. Они так и не узнали, что их распадающаяся плоть давала начало более быстрым жизням мириад звезд, что в некоторых местах космоса такие создания, как люди, уже вели свои неизмеримо краткие, несравненное более быстрые и несравненно более богатые жизни, и что вся насыщенная событиями история некоторых из этих существ уместилась в несколько последних беспокойных моментов жизни первобытных чудовищ.

2. Перед моментом истины.

Знакомство с жизнью туманностей оказало сильное влияние на ту начальную форму космического разума, которой я стал. Я терпеливо изучал этих почти бесформенных мегатерий, впитывал своим многосоставным существом страстность их простой, но глубокой натуры. Ибо целеустремленность и страсть, с которыми эти примитивные создания искали свою цель, превосходили целеустремленность и страсть всех миров и звезд, вместе взятых. Я настолько погрузился в их историю, что сам я, космический разум, в некотором смысле изменился под воздействием этих существ. Рассматривая затем с точки зрения туманностей невероятную сложность живых миров и слабость их природы, я начал задумываться, не были ли их бесконечные метания результатом насыщенности существования при слабости духовного восприятия, безмерного разнообразия потенциальных возможностей их природы при полном отсутствии какого-либо ощутимого контролирующего воздействия. Если стрелка компаса слабо намагничена, она прыгает между западом и востоком, и нужно очень много времени, чтобы определить правильное направление. Более чувствительная стрелка сразу же укажет на север. Может быть, просто сама сложность любого разумного мира, состоящего из огромного количества маленьких и столь же сложных существ, привела к утрате духом чувства правильности направления? Может быть, примитивность и духовный порыв этих первых, самых больших созданий позволили им постичь те высшие ценности, до которых так и не смогли добраться разумные миры, несмотря на всю их внутреннюю сложность?

Но нет! Каким бы величественным ни был образ мышления туманностей, мышление звезд и разумных планет имело свои, присущие только ему, достоинства. И из всех трех вышеупомянутых типов мышления наибольшую ценность имеет последний, поскольку ему одному доступно понимание двух других типов мышления.

Я позволил себе поверить, что теперь, ввиду глубокого познания не только множества галактик, но и первой фазы жизни космоса, я имею определенные основания считать себя начальной формой разума всего космоса.

Но составляющие меня пробудившиеся галактики по-прежнему были всего лишь ничтожным меньшинством от их общей численности. Посредством телепатии я помогал тем многочисленным галактикам, которые стояли на пороге умственной зрелости. Если бы я смог расширить космическое сообщество пробудившихся галактик с нескольких десятков до нескольких сотен, тогда бы я, коллективный разум, мог обрести такую силу, которая возвысила бы меня от моего детского уровня умственного развития до уровня, близкого к зрелости. Даже в нынешнем зачаточном состоянии мне было ясно, что я созреваю для нового просветления, и что при некотором везении я еще смогу добраться до осознания того, что в этой книге, на языке людей Земли, получило название Создателя звезд.

К этому времени мое желание достичь этой цели стало всепоглощающей страстью. Мне казалось, что я вот-вот сорву покров с источника и цели всех туманностей, звезд и миров. Что могущество, которому поклонялось столько мириад существ, но которое не открылось ни одному из них, сила, к познанию которой слепо стремились все существа, представляя ее себе в образах бесчисленных божеств, сейчас почти готова открыться мне, не вполне развитому, но набирающему силу духу космоса.

Я, сам являвшийся объектом поклонения сонмов составлявших меня мелких частей, достигший высот, о которых они даже и мечтать не могли, сейчас был совершенно подавлен ощущением своей ничтожности и своего несовершенства. Но скрытое присутствие Создателя звезд уже почти полностью подчинило меня. Чем выше поднимался я по тропе духа, тем более величественные вершины открывались передо мной. Ибо то, что сначала казалось мне высочайшим горным пиком, оказывалось всего лишь подножием, за которым начинался настоящий подъем, круто уходящий в туман, покрытый льдом и ощетинившийся утесами. Мне ни за что не взобраться по этому отвесному склону, но тем не менее я должен идти вперед. Неодолимое желание пересиливало страх.

Тем временем, под моим влиянием незрелые галактики одна за другой достигали того уровня ясности мышления, который позволял им присоединяться к космическому сообществу и обогащать меня своими особенными впечатлениями. Но физическое одряхление космоса продолжалось. Когда половина населенных галактик достигла зрелости, стало ясно, что очень немногим из оставшейся половины удастся добиться того же.

В каждой галактике осталось очень немного живых звезд. Бесчисленное множество мертвых звезд использовалось в качестве искусственных солнц, окруженных многими тысячами искусственных планет. Большинство же мертвых звезд покрылось твердой коркой и было заселено. Спустя некоторое время возникла необходимость эвакуации всех планет, поскольку искусственные солнца были слишком дорогостоящим источником энергии. Поэтому расы, населявшие эти планеты, одна за другой закончили существование, завещав материал своих миров и всю свою мудрость обитателям погасших светил. Теперь космос, переполненный когда-то сверкающими галактиками, каждая из которых красовалась сверкающими звездами, состоял из одних лишь трупов звезд. Эти темные зерна плыли в черной пустоте, словно тончайший дымок, поднимающийся над потухшим костром. Эти пылинки, огромные миры, излучали слабое сияние искусственного освещения, производимое их последними обитателями, невидимое даже с внутреннего кольца безжизненных планет.

Самым распространенным населением звезд был разумный «рой» микроскопических червей или насекомоподобных. Но существовало немало более крупногабаритных рас и весьма любопытных созданий, адаптированных к ужасной гравитации этих гигантских небесных тел. Эти существа напоминали живое одеяло и двигались с помощью множества маленьких ножек, каждая их которых выполняла также функции рта. Эти ножки поддерживали тело, толщина которого не превышала дюйма, хотя ширина его могла достигать двадцати метров, а длина – ста. Передняя часть тела была снабжена «руками» – манипуляторами, которые изменяли положение с помощью собственных ног. Верхняя поверхность тела вся была изрешечена дыхательными порами. На ней же были и органы чувств. Между верхней и нижней поверхностями располагались органы обмена веществ и большой мозг. По сравнению с роями червей и насекомых эти весьма странные существа имели некоторые преимущества: более надежное функционирование разума и большую специализацию органов. Но они были малоподвижны и менее приспособляемы к подземной жизни, к которой, впоследствии, были вынуждены перейти все обитатели погасших звезд.

Поверхность этих огромных темных небесных тел с их невероятно тяжелой атмосферой и протяженнейшими океанами, на которых самый ужасный шторм внешне выглядел обыкновенной рябью, вскоре была изрешечена укрытиями червеобразных и насекомоподобных разных видов или утыкана менее надежными постройками существ, похожих на одеяло. Жизнь в этих мирах протекала почти как в двумерной «Флатландии». Даже самые прочные из искусственных материалов были слишком хрупки, чтобы обитатели этих миров могли создавать высокие постройки.

С течением времени внутреннее тепло погасших звезд тоже было истрачено, и во имя спасения цивилизации возникла необходимость в ядерном распаде твердого ядра этих небесных тел. В результате звездные миры стали превращаться в глубоко изъеденные почти полые сферы, поддерживающиеся системой больших внутренних подпорок. Обитатели этих миров, видоизмененные к новым условиям потомки прежних рас, забирались все дальше и дальше в недра отдавших все свое тепло звезд.

Каждая раса, сидевшая в своем подзвездном мире и физически изолированная от остальной части космоса, участвовала во всеобщем космическом разуме с помощью телепатии. Эти расы были моей плотью. При продолжавшемся «расширении» вселенной темные галактики уже целые эпохи удалялись друг от друга со скоростью, сопоставимой со скорость света. Но этот чудовищный распад космоса производил на его последних обитателей гораздо меньшее впечатление, чем физическая изоляция звезд друг от друга, явившаяся результатом прекращения всякого звездного излучения и всех межзвездных путешествий. Расы, ползающие по галереям многих миров, поддерживали между собой лишь телепатическую связь. Они хорошо знали друг друга во всем своем разнообразии. Вместе они поддерживали коллективный разум, с его знанием яркой и запутанной истории космоса, со всеми его неутомимыми усилиями, направленными на то, чтобы успеть достичь духовных вершин, прежде чем непрестанный рост энтропии разрушит саму ткань цивилизации, составной частью которой этот разум являлся.

Таково было состояние космоса, когда он подошел к моменту истины и просветления, к которому, иногда сами того не сознавая, стремились все существа всех времен. Трудно было предположить, что решить эту задачу, перед которой оказались бессильны бесчисленные блестящие цивилизации минувших эпох, должны живущие в тесноте и нищете, экономящие последние крупинки энергии существа последних дней. Вот уж поистине – «черепаха обогнала зайца»! Несмотря на стесненные условия своей жизни, они были в состоянии сохранять саму структуру космического сообщества и космического мышления. С помощью данной им от природы способности к озарению, они могли использовать мудрость прошлого для того, чтобы возвысить свою мудрость на такой уровень, о котором не могли и мечтать мудрецы минувших эпох.

Момент истины космоса был (или будет) вовсе не «моментом» в человеческом понимании этого слова; но по космическим меркам он, действительно, был лишь мгновением. Когда больше чем половина всей многомиллионной армии населенных галактик стали полноправными членами космического сообщества и было ясно, что на большее рассчитывать не приходится, – наступил период вселенской медитации. Население звезд поддерживало их «утопические» цивилизации и занималось своими личными делами и отношениями, но в то же самое время на коллективном плане перестраивало всю структуру культуры космоса. Я не буду рассказывать об этой фазе. Скажу только, что каждая галактика и каждый мир придали своему разуму особую творческую функцию, посредством чего каждый мир впитывал результаты труда всех других миров и галактик. К концу этого периода «я», коллективный разум, предстал в совершенно новом виде, словно только что выбравшаяся из куколки бабочка; и на одно только мгновение, которое поистине было моментом истины космоса, «я» предстал перед Создателем звезд.

В памяти человека, автора этой книги, не осталось ничего от пережитого много эпох «тому назад» момента, когда он был космическим разумом. Разве что обрывки воспоминаний болезненного блаженства и о самом ощущении, которое привело меня к этому блаженству.

И все же я должен ухитриться рассказать об этом событии. Стоя перед этой задачей, я неизбежно ощущаю свою полную некомпетентность. Даже лучшие умы человечества всех времен не смогли описать момент своего самого сильного озарения. Как же у меня хватает смелости браться за эту задачу? И все же я должен попытаться. Даже рискуя услышать в ответ заслуженные насмешки и осуждение, я, пусть косноязычно, но должен рассказать о том, что видел. Если моряк с потерпевшего крушение судна на своем спасательном плотике беспомощно проплывет мимо островов изумительной красоты, то, вернувшись домой, он уже не сможет найти себе места. Утонченный культурный человек с презрением воспринимает грубое произношение и плохую дикцию. Знающий истину может посмеяться над своей прежней неспособностью отличить реальность от иллюзии. Но это не может заставить его молчать.

3. Момент истины и после него.

В момент истины космоса я, космический разум, оказался перед источником и целью существования всех смертных существ.

Разумеется, в этот момент я не воспринимал бессмертный дух, Создателя звезд, в категориях чувственного восприятия. С точки зрения чувственного восприятия ничего не изменилось: я по-прежнему воспринимал только густонаселенные изъеденные сферы умирающих звездных миров. Но благодаря тому, что в этой книге называется телепатией, я был способен на духовное видение. Я почувствовал непосредственное присутствие Создателя звезд. Как я уже говорил, незадолго до этого мной овладело неодолимое ощущение скрытого присутствия какого-то существа, отличного от меня, отличного от моего космического тела и осознающего разума, отличного от моих живых составляющих частей, отличного от сонмов уже отдавших все свое тепло звезд. Но перед мысленным взором покров заколебался и стал полупрозрачным. Источник и цель всего сущего – Создатель звезд – предстал перед моим смутным восприятием как существо, совершенно отличное от моего осознающего «я» и в то же время находящееся глубоко внутри меня. Это было как бы мое «я», но при этом бесконечно большее, чем мое «я».

Мне показалось, что я увидел Создателя звезд в двух аспектах: как особую, творящую форму духа, давшую жизнь мне, космосу, и как нечто, внушающее крайний ужас, нечто более величественное, чем творчество, то есть, установленное раз и навсегда совершенство абсолютного духа.

Жалкие, жалкие и банальные слова. Но в самом ощущении ничего жалкого не было.

Оказавшись лицом к лицу с этой бесконечностью, которая оказалась выше моей способности постижения, я, космический разум, воплощение всех звезд и планет, пришел в такой же ужас, в какой приходит дикарь при блеске молнии и раскатах грома. И когда я пал ниц перед Создателем звезд, мой разум захлестнуло лавиной образов. Вновь передо мной пронеслась несметная толпа выдуманных божеств всех времен, народов и миров – символов величия и нежности, безжалостной силы, творчества по наитию и всевидящей мудрости. И хотя эти образы были всего лишь фантазиями составляющих меня разумов, мне показалось, что каждый из них и все они, вместе взятые, действительно являются воплощением некоего особенного воздействия Создателя звезд на сотворенные им существа.

Когда я созерцал эту армию божеств, поднимавшуюся ко мне из разных миров, словно облако дыма, – в мой разум проник новый образ бессмертного духа. Этот образ был порожден моим космическим воображением, и в то же время чем-то большим, чем я сам. В памяти автора этой книги, человека, остались лишь обрывки этого видения, которое невероятно потрясло и взволновало его, когда он был космическим разумом. И все же я должен попытаться поймать это ощущение в крайне слабую сеть слов.

Мне показалось, что я совершил путешествие во времени в обратном направлении к самому моменту Творения. Я наблюдал рождение космоса.

Дух был погружен в печальные раздумья. Будучи бесконечным и вечным, он сам ограничил себя конечным и временным бытием и сейчас размышлял о прошлом, которое ему не нравилось. Он был неудовлетворен каким-то творением в прошлом, мне неизвестным; и он был также неудовлетворен своей нынешней временной природой. Эта неудовлетворенность подтолкнула дух к новому творению.

И вот, в соответствии с возникшем в моем космическом разуме видением, абсолютный дух, ограничивающий себя во имя творчества, исторг из себя атом своего бесконечного потенциала.

Этот микрокосм нес в себе зародыш пространства, времени и всех видов космических существ. Внутри этого точечного космоса мириады, хотя и не бесчисленные, центров физической энергии, которые человек смутно представляет как электроны, протоны и тому подобное, поначалу совпадали друг с другом. И они пребывали в состоянии покоя. В состоянии покоя находилась собранная в одной точке материя десяти миллионов галактик.

Затем Создатель звезд сказал: «Да будет свет». И стал свет.

Все представлявшие собой единое целое центры энергий излучили ослепительный свет. Космос взорвался, реализовывая свой потенциал пространства и времени. Центры энергии разлетелись в разные стороны, словно осколки разносимой взрывом бомбы. Но каждый центр сохранил память о едином духе целого и желание вернуться к нему; и каждый центр был отражением сущности всех остальных центров, разбросанных во времени и пространстве.

Перестав быть точечным, космос превратился в занимающую некий объем невообразимо плотную материю и сильное излучение, и постоянно расширялся. Он был спящим и бесконечно разъединенным духом.

Но то, что космос расширялся, значило, что его составные части сокращались. Центры абсолютной энергии, поначалу совпадавшие с точечным космосом, сами словно генерировали космическое пространство, отдаляясь друг от друга. Расширение космоса, как целого, было в то же время сжатием его физических составляющих частей и длины его световых волн.

Хотя размеры космоса всегда были конечны, у него не было ни границ, ни центра его коротких световых волн. Как у поверхности раздувающейся сферы отсутствуют границы и центр, так и у расширяющегося объема космоса отсутствовали границы и центр. Но если центром поверхности сферы является точка, расположенная вне этой поверхности – в «третьем измерении», то и центр объема космоса находился вне его, как бы в четвертом измерении.

Плотное взрывающееся огненное облако разбухло до размеров планеты, потом до размеров звезды, затем до размеров галактики, а вслед за тем и до протяженности десяти миллионов галактик. И по мере своего разбухания оно становилось более разреженным, менее ослепительным, менее беспокойным.

Затем космическое облако распалось в результате противоречия между его тенденцией к расширению и притяжением составляющих его частей. Оно развалилось на многие миллионы облачков, превратившись в рой огромных туманностей.

Некоторое время туманности располагались так же близко друг к другу, как тучи на грозовом небе. Но просветы между ними расширялись, и, наконец, они стали такими же обособленными, как цветы на кусте, как пчелы в летящем рое, как птицы в мигрирующей стае, как корабли на море. Они удалялись друг от друга со все возрастающей скоростью; одновременно с этим каждое облако сжималось, превращаясь сначала в комок пуха, потом во вращающуюся линзу, а потом в хорошо знакомый нам вихрь звездных потоков.

А космос все расширялся, и наиболее удаленные друг от друга галактики разлетались в разные стороны с такой скоростью, что ползущий черепашьим шагом свет уже не мог преодолеть настояние между ними.

Но я в своем воображении видел их все. У меня было такое впечатление, что все освещено каким-то другим, внутренним, сверхкосмическим и сверхскоростным «светом», источник которого располагался вне самого космоса.

И снова, но уже в новом, холодном, всепроникающем свете, передо мной проходили жизни всех звезд, миров, галактических сообществ и моя собственная жизнь вплоть до этого самого момента, когда я предстал перед бесконечностью, которую люди называют Богом и представляют себе в образе, соответствующем их человеческим чаяниям.

Сейчас я и сам пытался представить этот безграничный дух – Создателя звезд – в образе, рожденном моей, пусть и космической, но все же смертной природой. Ибо сейчас мне показалось, что я вдруг вышел за пределы трехмерного восприятия, свойственного всем созданиям, и увидел физический облик Создателя звезд. Я увидел, правда за пределами космического пространства, сияющий источник сверхкосмического света. Он представлял собой невыносимо яркую точку, звезду, солнце, более мощное, чем все солнца вместе взятые. Мне показалось, что эта лучезарная звезда и есть центр четырехмерной сферы, выгнутая поверхностью которой представляет собой трехмерный космос. Эта звезда звезд, которая и была Создателем звезд, оказалась увидена мною, сотворенным ею космическим созданием, на одно короткое мгновение, прежде чем ее сияние не обожгло мои «глаза». И в это момент я понял, что действительно увидел истинный источник всего космического света, жизни и разума, а также еще многого другого, о чем пока не имел никакого знания.

Но этот образ, этот символ, постигнутый мною, космическим разумом, в результате стресса, вызванного невероятным ощущением, – распался и трансформировался уже в самом процессе постижения, настолько неадекватен он был полученным ощущениям. Когда ко мне вернулось «зрение», я понял, что эту звезду, которая и была Создателем звезд и постоянным центром всего бытия, я воспринял как смотревшую на меня, ее творение, с высоты ее бессмертия. Когда я увидел Создателя звезд, то раскрыл жалкие крылья своего духа и воспарил к нему – для того лишь, чтобы обжечься, ослепнуть и рухнуть вниз. Мне представилось, что в момент моего видения все надежды всех смертных духовных существ на единение с бессмертным духом наполнили силой мои крылья. Мне казалось, что Звезда, мой Создатель, должна склониться мне навстречу, поднять меня и обнять своими лучами. Ибо мне показалось, что я, дух стольких миров, цвет стольких эпох, был Космической Церковью, наконец-то достойной того, чтобы стать Невестой Божией. Но вместо этого я оказался обожжен, ослеплен и низвергнут ужасным светом.

Но не только физический нестерпимо яркий свет сокрушил меня в высочайший момент моей жизни. В тот момент я догадался, в каком настроении находился бессмертный дух, создавший космос, постоянно поддерживающий его жизнедеятельность и следящий за его мучительным развитием. Именно это открытие и сокрушило меня.

Ибо обнаружил я вовсе не с доброжелательность, нежность и любовь, а совсем иной дух. Я моментально понял, что создан Создателем звезд не для того, чтобы стать его невестой или любимым чадом, а совсем с другими намерениями.

Мне показалось, что он смотрит на меня с высоты своей божественности с хоть и страстным, но надменным вниманием художника, оценивающего свое завершенное произведение. Художника, спокойно наслаждающегося своим произведением, но заметившего, наконец, непоправимые недостатки изначальной задумки и уже жаждущего нового творения.

Он исследовал меня со спокойствием мастера, отметая все мои недостатки и обогащая себя теми моими немногими прекрасными чертами, которые я обрел в ходе наполненных борьбою эпох.

Вне себя от ярости, я послал проклятье своему безжалостному творцу. Я крикнул, что его творение оказалось благороднее творца; что это творение любило и жаждало любви, даже от звезды, которая была Создателем звезд. Но творец, Создатель звезд, не ведал любви и не нуждался в ней.

Но едва я, ослепленный страданием, выкрикнул это проклятие, то оцепенел от стыда. Ибо мне внезапно стало ясно, что добродетель творца отличается от добродетели творения. Ибо если творец возлюбит свое творение, он возлюбит только какую-то одну часть самого себя, тогда как творение, восхваляя творца, восхваляет недоступное самому творению. Я понял, что добродетель творения – любовь и поклонение, а добродетель творца – способность к творению и бессмертие, то есть недостижимая и непостижимая цель всех поклоняющихся творений.

И снова, но теперь уже пристыжено и с восхищением, я обратился к своему создателю. Я сказал: «Для меня более чем достаточно знать, что я творение столь ужасного и столь очаровательного духа, возможности которого безграничны, природа которого недоступна пониманию даже всего разумного космоса. Для меня достаточно быть сотворенным и на какое-то мгновение воплотить бессмертный, беспокойный, творящий дух. Для меня более чем достаточно служить лишь грубым наброском к какому-то совершенному творению».

И тогда снизошло на меня странное спокойствие и странная радость.

Заглянув в будущее, я увидел свой упадок и свою гибель, но это не повергло меня в отчаяние, а лишь вызвало спокойный интерес. Я видел, как обитатели звездных миров все больше и больше истощают источники существования своих убогих цивилизаций. Они разложили на атомы столько внутренней материи звезд, что их миры были готовы развалиться. И на некоторых небесных телах действительно произошли катастрофы, что привело к гибели рас, обитавших в их почти полых внутренностях. Большинство цивилизаций не стало дожидаться критического момента и просто переделали свои места обитания, восстановив их в меньшем размере. Одна за другой, звезды превращались в небесные тела размером с планету. Размеры некоторых из них уменьшились до земной Луны. Их население сократилось в миллионы раз. Оно сохраняло внутри этих полых зерен только общий каркас цивилизации и вело все более скудное существование.

Взглянув в будущие эпохи из момента истины космоса, я увидел существа, которые по-прежнему напрягали все свои силы, чтобы сохранить основы своей древней культуры; по-прежнему вели активную личную жизнь, постоянно находя что-то новое; по-прежнему поддерживали телепатическое общение между мирами; по-прежнему, с помощью телепатии, делились всем, что у них было хорошего; по-прежнему поддерживали истинно космическое сообщество с его единым космическим разумом. Я увидел себя самого, все с большим трудом сохраняющего ясность сознания, одолеваемого сонливостью и дряхлостью. Не для того, чтобы обрести какое-то прежде неизведанное величественное состояние, или принести еще один ничтожный дар к трону Создателя звезд, а просто из-за жажды новых ощущений и верности духу.

Но я был не в силах остановить распад. Одна за другой, цивилизации были вынуждены сокращать численность населения до уровня, на котором оказывалось уже невозможным сохранять коллективное мышление расы. Цивилизация, как выродившийся мозговой центр, уже не могла выполнять свою роль в общекосмическом восприятии.

Глядя в будущее из момента истины космоса, я увидел, как я сам, космический разум, неуклонно приближаюсь к смерти. Но и в мою последнюю эпоху, когда все мои силы угасали, когда мое разлагающееся тело лежало тяжелой ношей на плечах иссякнувшей отваги, смутное воспоминание о былой ясности мышления по-прежнему утешало меня. Ибо я понимал, что даже в свою последнюю, наиболее убогую эпоху, нахожусь под пристальным, хотя и равнодушным наблюдением Создателя звезд.

Все так же вглядываясь в будущее с высоты своей абсолютной зрелости, я увидел собственную смерть – окончательный разрыв телепатических связей, от которых зависело мое существование. После этого несколько последних уцелевших миров жили в абсолютной изоляции и в тех варварских условиях, которые мы, земляне, величаем цивилизацией. Затем завершались ресурсы основы материальной цивилизации – разложение материи на атомы и фотосинтез. Иногда происходил случайный взрыв еще оставшихся небольших запасов материи, и мир превращался в быстро разбухающую, а потом исчезавшую в полнейшей тьме сферу. Иногда цивилизация мучительно умирала от голода и холода. И, наконец, в космосе остались только тьма да невидимые облачка пыли, которые когда-то были галактиками. Прошло бессчетное количество эпох. Постепенно каждое облачко пылинок сжималось в силу гравитационного воздействия друг на друга его частей; наконец, хотя дело и не обошлось без столкновений блуждающих зернышек, материя каждого облачка сконцентрировалась в один плотный комок. Давление скопившейся материи раскалило центр каждого комка добела, а то и расплавило его. Но постепенно последние силы космоса покинули остывающие осколки, и в вечно «расширяющемся» космосе остались лишь камни да слабенькие волны излучения, распространявшиеся во всех направлениях, слишком медленные, что оказаться способными преодолеть расстояние между одинокими каменными глыбами.

Между тем, поскольку все эти каменные сферы, когда-то бывшие галактиками, не оказывали друг на друга никакого физического воздействия и на них не существовало разума, который мог бы поддерживать между ними телепатические контакты, – каждая такая сфера представляла собой отдельную вселенную. А поскольку каждая пустынная вселенная не претерпевала никаких изменений, то и время на ней тоже остановилось.

И вот, увидев этот самый «вечный покой», я вновь обратил свой усталый взор на момент истины, который был моим настоящим, а вернее, совсем недавним прошлым. И, напрягая всю силу своего зрелого разума, попытался более четко представить, что же увидел в этом самом недавнем прошлом. Ибо в тот момент, когда я увидел ослепительную звезду, что была Создателем звезд, то на какую-то долю секунды заметил в самом центре этого величественного существа открывающуюся странную перспективу: как если бы в вечных глубинах сверхкосмического прошлого и сверхкосмического будущего за одним космосом следовал другой, сосуществуя с ним в вечности.

XIV. Миф о Творении.

Путник в протяженнейшей стране, затянутой туманом, пешком преодолевающий гористую местность, на ощупь пробирающийся от скалы к скале, выбравшись из клубов тумана, внезапно оказывается на самом краю пропасти. У себя под ногами он видит равнины и холмы, реки и лабиринты городов, море и острова. Над головой он видит солнце. Так и я, в момент истины космической жизни, выбрался из тумана собственной смертной природы и увидел другой космос. И увидел все это при свете, который не только озаряет все сущее, но и дает ему жизнь. Затем туман тут же сгустился снова.

Вряд ли я смогу описать это странное видение, непостижимое не только для любого смертного разума, но и для общекосмического. В настоящее время я, жалкая человеческая личность, бесконечно далек от того видения. Даже космический разум был потрясен увиденным. Но если бы я ничего не сказал о моменте, венчающем мои приключения, то поступил бы вопреки самому духу всего своего предприятия. И хотя человеческий язык и даже человеческая мысль в силу ограниченности своей природы не способны передать метафизическую истину, я должен ухитриться это сделать, пусть даже это будет состоять из одних лишь метафор.

Я могу сделать только одно. Приложив все свои жалкие человеческие силы, я могу написать хоть что-то о том странном и потрясающем эффекте, который произвел на мое космическое воображение ослепивший меня свет. Сейчас я отчаянно пытаюсь вспомнить, что же он из себя представлял. Поскольку ослепившее меня видение вызвало в моем разуме фантастическое отражение самого себя, эхо, символ, миф, безумную мечту – жалкую, примитивную, не соответствующую действительности, и все же, по моему мнению, имеющую некоторое значение. Я должен рассказать этот жалкий миф, эту непритязательную притчу в том ее виде, в каком она сохранилась в моем простом человеческом разуме. Больше я ничего не способен сделать. Даже и это я не могу сделать должным образом. Много раз в своем воображении я составлял описание своего видения, а потом отбрасывал его, как не соответствующее действительности. С ощущением почти полного несоответствия, я в очень общих чертах опишу наиболее понятные образы.

Один из аспектов моего видения был представлен в моем воображении в наиболее ошарашивающем и неадекватном виде. Мне казалось, что момент истины моей жизни, как космического разума, по сути включал в себя саму вечность, и что в пределах этой вечности располагалось множество временных последовательностей, отличных друг от друга. Ибо, хотя вечность включает в себя все времена, а бессмертный дух, будучи совершенным, должен включать все достижения всех возможных творений, – этого не могло бы быть, если бы бессмертный и абсолютный дух не задумал и не осуществил всю протяженную серию творений, породив смертные, конечные создания. Вечный, бессмертный дух создает время внутри вечности и располагает в нем последовательность своих творений.

В моем видении Создатель звезд, вечный и абсолютный дух, бесконечно созерцал свои творения. Но, будучи также смертным и творческим аспектом абсолютного духа, он давал жизнь одному своему творению за другим во временной последовательности, соответствующей его собственному жизненному пути и развитию. Каждому своему творению, каждому космосу, он давал свойственное только ему время, чтобы вся последовательность событий, происходящих в нем, могла, рассматриваться Создателем звезд не только изнутри космического времени, но также извне его, – из времени, соответствующем его собственной жизни, и времени, в котором сосуществуют все космические эпохи.

В соответствии со странной фантазией или мифом, овладевшим моим разумом, смертный и творческий аспект Создателя звезд был, по сути, развивающимся, пробуждающимся духом. Но при этом он должен был быть совершенным и невообразимым для человека. Мой разум, чрезмерно отягощенный сверхчеловеческим видением, не мог по-другому объяснить самому себе загадку творения.

В моем видении я был убежден, что Создатель звезд как вечное существо – совершенен и абсолютен. Но в самом начале времени, соответствующем его творческому аспекту, он был божеством-ребенком, нетерпеливым, порывистым, могучим, но не всемогущим. В его распоряжении были все созидательные силы. Он мог создавать всевозможные вселенные, отличные друг от друга в физическом и умственном отношении. Но в своих действиях он был ограничен логикой. То есть, он мог установить самые удивительные законы природы, но не мог, например, сделать так, чтобы дважды два равнялось пяти. Кроме того, в начальной фазе существования ему мешала незрелость. Он пребывал в детском невежестве. Хотя бессознательный источник его разума, осознанно ищущего и творящего, был не чем иным, как его вечной сущностью, – сознание его поначалу было полностью подчинено слепой жажде творения.

Вначале он сразу же принялся испытывать свои возможности. Он выделил из себя с некой целью часть своей бессознательной субстанции, чтобы та стала инструментом его искусства. И так он создал для себя множество игрушек – различные виды космоса.

Но бессознательная творящая субстанция Создателя звезд сама была не чем иным, как вечным духом, – вечным совершенным аспектом самого Создателя звезд. Таким образом, даже в период его незрелости, когда он извлекал из своих глубин грубую субстанцию космоса, она оказывалась не бесформенной, а насыщенной определенными потенциальными возможностями: логическими, физическими, биологическими, психологическими. Иногда эти возможности вступали в противоречие с осознанной целью Создателя звезд. Он не всегда мог найти им применение, не говоря уже о том, чтобы полностью реализовать их. Мне показалось, что его планам зачастую мешала сама структура созданной им системы; но она также предполагала появление все более и более плодотворных концепций. В соответствии с моим мифом, снова и снова Создатель звезд учился у своего творения, и, таким образом, перерастая его, стремился к осуществлению все более грандиозных планов. Вновь и вновь, забывая о завершенном теперь космосе, он создавал новое творение.

Много раз задумываясь над ранней частью своего видения, я неоднократно испытывал сомнения насчет цели, которую преследовал Создатель звезд, занимаясь творением. Я просто не мог поверить, что изначально у него вообще не было четкой цели. И все же дело обстояло именно так: лишь постепенно он пришел к ее пониманию. У меня сложилось впечатление, что зачастую он творил наугад. Но с наступлением зрелости он захотел творить в полную силу, полностью реализовать потенциал своего инструмента, создавая все более гармоничное разнообразие все более сложных творений. И мне показалось, что, по мере того как его цель становилась более четкой, у него появлялось желание создать такие вселенные, каждая из которых содержала бы какое-нибудь уникальное достижение в области познания и его проявления. Ибо достижения творения в области восприятия и волеизъявления явно были тем инструментом, с помощью которого сам Создатель звезд, ступая по вселенным, как по ступеням, мог прийти к более ясному сознанию.

Таким образом, последовательно создавая свои творения, Создатель звезд развивался от младенческой божественности к зрелой.

И вот так он, в конце концов, стал (с точки зрения вечного существа, каковым и был в самом начале) основой и венцом всех вещей.

Это видение, с типичным иррационализмом, свойственным увиденному во сне, представило мне вечный дух как существо, которое одновременно и причина и следствие бесчисленных сонмов смертных существ. И каким-то совершенно непостижимым образом все смертное, будучи, по сути, плодом воображения абсолютного духа, было необходимым фактором существования самого этого духа. Не будь смертного, не было бы и вечного духа. Но я не способен определить, что на самом деле представляют собой эти запутанные отношения: какую-то важную истину или просто игру воображения.

XV. Создатель и его создания.

1. Незрелое творение.

В соответствии с фантазией или мифом, родившимся в моем разуме после пережитого момента истины, тот конкретный космос, который я считал «собой», не относился ни к числу первых, ни к числу последних звеньев в длинной цепочке творения. Похоже, в некотором смысле он является одной из первых зрелых работ Создателя звезд. Но, по сравнению с более поздними созданиями, в духовном отношении он во многом остался «подростком».

Хотя ранние творения просто выражают природу незрелой фазы Создателя звезд, большей частью они располагаются все же за пределами постижения человеческого разума, и поэтому сейчас я уже не могу описать их. В моей памяти осталось лишь смутное ощущение множественности и разнообразия творений Создателя. Тем не менее, некоторые их отличительные черты доступны пониманию человека, и о них следует рассказать.

Самый первый космос мое примитивное воображение явило как на удивление простую вещь. Мне представилось, что Создатель звезд, по-детски рассерженный нереализованностью своих способностей, придумал и материализовал два свойства. С помощью этих двух свойств он и сделал себе первую игрушку – космос, представлявший собой прерывистый ритм, смену тишины и звука. Из этой первой барабанной дроби, предвестника тысячи творений, он с детским, но божественным усердием, развил что-то вроде «утренней побудки» – сложный меняющийся ритм. Потом, созерцая простую форму своего создания, постиг возможность более сложного творения. Таким образом, самое первое из всех созданий само же породило в своем создателе ту потребность, которую оно никак не могло удовлетворить. И Создатель звезд-дитя завершил создание первого космоса. Рассматривая этот первый космос вне космического времени, которое он генерировал, Создатель воспринимал его как одно сплошное, хоть и движущееся в определенном направлении, настоящее. И когда он спокойно оценил свое произведение, то перестал обращать на него внимание и задумался над следующим творением.

Затем его буйное воображение стало порождать один космос за другим, и каждый был сложнее и насыщеннее предыдущего. Похоже, на ранних стадиях творения его волновал только физический аспект субстанции, которую он материализовывал из самого себя. Он совершенно не думал о ее психическом потенциале. Однако в одном из космосов, относящемся к числу первых творений, модели физических свойств, с которыми забавлялся Создатель звезд, имитировали индивидуальность и жизнь, которой они, на самом деле, не обладали. А может, все-таки обладали? С уверенностью можно сказать только одно: в несколько более позднем творении действительно появившаяся жизнь проявилась весьма странным образом: то был сам космос, который Создатель звезд физически воспринимал примерно так же, как люди воспринимают музыку. Этот космос имел обилие разнообразнейших качеств. Создатель звезд-дитя с наслаждением забавлялся этой игрушкой, изобретая бесконечное количество мелодий и контрапунктов. Но прежде чем Создатель звезд успел использовать все возможности этого маленького мира холодной математической музыки, прежде чем он успел наплодить побольше безжизненных музыкальных созданий, ему стало ясно, что некоторые из его творений живут своей собственной жизнью, вступающей в противоречие с его осознанной целью. Музыкальные темы стали звучать иначе, чем предписывал установленный Создателем канон. Мне показалось, что он внимательно наблюдал за ними, и это подтолкнуло его к созданию новых концепций, недоступных этому творению. Поэтому он завершил этот космос и применил новый метод для создания следующего. Еще он придумал, что последнее состояние этого космоса тут же переходило в первое: во временном отношении он привязал последнее событие к начальному, чтобы космическое время образовало замкнутую цепь. После рассмотрения плодов своего труда, он переходил к следующему творению.

Затем на очередной космос он преднамеренно спроецировал часть своего восприятия и воли, сделав так, чтобы определенные модели и ритмы качеств могли распознаваться телами, обладающими воспринимающим разумом. По всей видимости, он предполагал, что все эти создания будут вместе трудиться над гармонией в этом космосе; но вместо этого, каждое живое существо стремилось переделать весь космос по своему образу и подобию. Живые существа отчаянно боролись друг с другом, и каждое было уверено в своей правоте. При повреждении они ощущали боль. А боль представляла собой нечто, чего молодой Создатель звезд никогда не ощущал и не создавал. Удивленно, заинтересованно и, как мне показалось, с почти дьявольским удовольствием он следил за страданиями его первых живых существ до тех пор, пока затеянная ими бойня не превратила весь этот космос в сплошной хаос.

С того момента Создатель звезд больше не игнорировал способность своих созданий жить своей особой жизнью. Однако мне показалось, что многие из его первых экспериментов по созданию жизни принимали странные извращенные формы. А иногда, словно имея отвращение к биологии, он просто занимался фантазиями на тему физики.

Я могу лишь схематично описать все огромное количество ранних творений. Достаточно сказать, что детское, но божественное воображение один за другим рождало маленькие яркие разноцветные миры – физически сложные, насыщенные лирическими и трагическими событиями, любовью и ненавистью, сладострастием, честолюбием и коллективными устремлениями первых экспериментальных обладающих сознанием существ, сотворенных Создателем звезд.

Многие из первых вселенных, будучи полноценно физическими, тем не менее, были непротяженными в пространстве. А среди непротяженных вселенных было немало представителей «музыкального» типа, в котором само пространство заменяла высота тона, который обладал мириадами разных тональностей. Существа этих миров воспринимали друг друга как сложные мелодии. Они могли передвигать свои звуковые тела по шкале тональностей, иногда – в других отношениях, непостижимых для человека. Тело представляло собой более или менее постоянную тональную схему, такую же гибкую и так же мало подверженную изменениям, как человеческое тело. Кроме того, на шкале тональностей тела этих существ могли пересекать друг друга, как пересекают друг друга волны на поверхности пруда. Но когда эти существа проскальзывали друг сквозь друга, они могли и повредить тональные ткани. И действительно, некоторые жили тем, что пожирали других; ибо более сложным мелодиям было необходимо включать в себя более простые, которые рассеяла по космосу сама творящая энергия Создателя звезд. Разумные существа могли в своих интересах манипулировать элементами, вырванными из общего тонального ритма окружающей среды, создавая, таким образом, искусственные тональные схемы. Некоторые из этих схем выполняли роль инструментов, повышающих, например, эффективность «сельского хозяйства», в результате чего росло количество естественной «пищи». Непространственные вселенные, хотя и были несравненно примитивнее нашего космоса, все же оказались достаточно развиты для того, чтобы создать не только «сельское хозяйство», но и «ремесла», и даже некое подобие «чистого» искусства, соединявшего в себе поэзию, музыку и танец. Философия, пифагорейского плана, появилась впервые именно в космосах «музыкального» типа.

Как подсказывало мне видение, почти во всех творениях Создателя звезд время было более основополагающим фактором, чем пространство. Хотя в самом начале некоторые творения он и не поместил во время, материализовав просто статичный узор, – вскоре он отказался от такого плана. Для него это было слишком примитивно. Более того, поскольку этот план исключал возможность жизни и разума, он не соответствовал дальнейшим интересам Создателя звезд.

Пространство, уверяло мое видение, возникло как дальнейшее развитие непространственного измерения в «музыкальном» космосе. Населявшие этот космос звуковые существа могли двигаться не только «вверх» и «вниз» по шкале тональностей, но и «в сторону». Музыкальные мелодии, созданные человеком, могут «возникать» и «исчезать» в зависимости от изменения уровня громкости и тембра. Примерно так населявшие музыкальный космос существа могли приближаться друг к другу или удаляться, и вообще уходить за пределы слышимости. Уходя «в сторону», они проходили сквозь постоянно меняющуюся звуковую окружающую среду. В следующем космосе это движение существ «в сторону» обогатилось истинно пространственными ощущениями.

Вскоре последовали творения с несколькими измерениями пространства, творения «по Евклиду» и «не по Евклиду», творения, представлявшие огромное разнообразие геометрических и физических законов. Иногда время, или пространство-время, было основополагающей реальностью космоса, и любые объекты являлись лишь его мимолетными модификациями; гораздо чаще основополагающими являлись качественные события, связанные друг с другом пространственно-временными отношениями. В некоторых случаях система пространственных связей была бесконечной, в некоторых – конечной, но безграничной. В некоторый случаях конечное пространство имело постоянный размер по отношению к материальным атомам, составляющим космос. А в некоторых, как, например, в нашем с вами космосе, оно во многих отношениях проявлялось как «расширяющееся» пространство. Был и такой вариант – «сокращающееся» пространство. В этом случае конец космоса, возможно густонаселенного разумными существами, представлял собой уплотнение и столкновение всех его частей, слипание их друг с другом и окончательное слияние в одну точку.

В некоторых случаях за расширением и абсолютным покоем следовали сокращение и совершенно новые виды физической деятельности. Например, гравитация сменялась антигравитацией. Все большие сгустки материи имели тенденцию разрываться на куски, а маленькие – разлетаться в разные стороны. В одном таком космосе был перевернут закон энтропии: энергия, вместо того чтобы равномерно распределяться по космосу, постепенно концентрировалась в абсолютно материальные сгустки. Через некоторое время я стал подозревать, что за нашим с вами космосом последует космос-перевертыш, заселенный живыми существами, природа которых абсолютно непостижима для человека. Впрочем, это к делу не относится, ведь сейчас я описываю более ранние и более простые вселенные.

Многие вселенные в физическом отношении представляли собой заполняющую всё пространство жидкость, в которой плавали твердые объекты. Другие представляли собой ряды концентрических сфер, заселенных различными существами. Некоторые ранние вселенные были квазиастрономическими, состоящими из пустоты с редкими и недолговременными центрами излучения. Иногда Создатель звезд сотворял космос, в котором вообще отсутствовала единая объективная физическая природа. Населявшие его существа не оказывали друг на друга никакого воздействия, но в результате непосредственной стимуляции со стороны Создателя звезд каждое из них создавало свой собственный иллюзорный, но достоверно и целесообразно организованный физический мир и населяло его созданиями, которые были плодом его собственного воображения. Эти субъективные миры математический гений Создателя звезд приводил в совершенное систематическое соответствие.

Нет надобности описывать все появившееся в моем воображении бесконечное разнообразие физических форм первых творений. Достаточно будет сказать, что каждый новый космос был сложнее и, в некотором смысле, протяженнее предыдущего. По сравнению с предыдущим, базовые физические составные части каждого нового космоса были меньше относительно его самого как целого, и частей этих было больше. Кроме того, по сравнению с предыдущим космосом в каждом новом было больше индивидуальных разумных существ, которые также отличались все большим разнообразием; по сравнению с предыдущим космосом, наиболее пробудившиеся существа каждого последующего достигали все большей ясности мышления.

Биологически и психологически ранние творения были очень разнообразны. В некоторых случаях имела место известная нам биологическая эволюция. Незначительное меньшинство совершило опасный подъем к большей индивидуализации и ясности мышления. Виды, населявшие другие вселенные, в биологическом отношении бывали неизменны, и прогресс заключался в культурном развитии. Были и удивительно любопытные случаи: например, сотворив космос, Создатель звезд сразу же погружал его в состояние наивысшего просветления, а потом спокойно наблюдал, как это абсолютно ясное мышление постепенно исчезает.

Иногда космос начинался как единый примитивный организм, заключающий в себе все неорганическое. Затем он путем деления распадался на все большее количество все меньших по размеру и все более индивидуализированных и пробужденных существ. В некоторых таких вселенных подобная эволюция продолжалась до тех пор, пока существа не становились слишком маленькими для сложной органической структуры, без которой невозможно существование разума. После чего Создатель звезд наблюдал, как космические сообщества отчаянно пытались ускользнуть, избежать неумолимой деградации их расы.

В некоторых творениях венцом достижений космоса был хаос из непонимающих друг друга сообществ, каждое из которых посвятило себя служению какому-то одному аспекту духа и было враждебно настроено по отношению ко всем остальным. В некоторых случаях высшей точкой в развитии космоса становилось единое утопическое сообщество разных разумных существ; в других случаях – единый сложносоставный космический разум.

Иногда Создателю звезд доставляло удовольствие устроить так, чтобы каждое новое существо в космосе неизбежно становилось неким выражением воздействия окружающей среды на своих предков и на него самого. В других случаях каждое существо получало право самостоятельного выбора и чуточку творящей силы самого Создателя звезд. По крайней мере, так это выглядело в моем видении; но и даже в этом видении, заподозрил я, более внимательный наблюдатель счел бы природу этих двух типов существ в равной мере как предопределенной, так и спонтанной, творческой.

Как правило, Создатель звезд, однажды установив основополагающие принципы космоса и сотворив его первоначальное состояние, в дальнейшем удовлетворялся ролью пассивного наблюдателя. Но иногда он вмешивался, нарушая им самим установленные законы природы и спешно вводя новые формирующие принципы, либо воздействуя на разум существ посредством прямого откровения. В соответствии с моим видением, иногда это делалось для того, чтобы улучшить строение космоса, но зачастую вмешательство было предусмотрено изначальным планом Создателя.

Иногда Создатель звезд создавал творение, которое, в сущности, было группой многих, связанных друг с другом вселенных, совершенно разных в физическом отношении, которые, тем не менее, были единым целым, так как населявшие их существа проживали свои жизни последовательно в каждой вселенной, принимая формы, соответствующие каждой среде обитания, но сохраняя при этом слабые и зачастую неверно толкуемые воспоминания о своих прежних жизнях. То есть принцип переселения душ применялся практически. Даже совсем не связанные между собой вселенные могли быть заселены существами, в разуме каждого из которых присутствовали смутные, но настойчивые отзвуки ощущений или поведения соответствующего ему существа из какого-то другого космоса.

Один и тот же крайне жесткий метод применялся снова и снова, космос за космосом. Выше я говорил, что мне показалось, будто Создатель звезд воспринял неудачу своего первого биологического эксперимента с неким дьявольским удовольствием. В дальнейшем, создавая свои творения, он производил впечатление раздвоенной личности. Каждый раз, когда его осознанный творческий план срывался из-за проявления непредвиденных качеств у субстанции, которую он материализовал из глубин своего подсознания, – в его настрое прослеживалось не только огорчение, но и удивленное удовлетворение, словно неожиданно сбылось какое-то его желание, о котором он сам и не подозревал.

Эта раздвоенность подтолкнула к появлению новой модели творения. Если верить моему видению, то наступил новый период в развитии Создателя звезд, когда он ухитрился разделиться на два независимых духа, один из которых был его главным «я» – духом, вечно жаждущим творить живые, духовные формы и все более ясное сознание; другой был мятежным, разрушительным и циничным духом, который мог только паразитировать на результатах работы другого.

Снова и снова создавая очередной космос, Создатель звезд разделял эти два свои настроя, воплощая их в два независимых духа и позволяя им бороться за господство в данном конкретном космосе. Один такой космос, состоявший из трех связанных друг с другом вселенных, чем-то напоминал классическое христианство. Первую их трех вселенных населяли поколения существ, в разной степени одаренных восприимчивостью, разумом, нравственными устоями. Здесь два духа боролись за души этих существ. «Добрый» дух принуждал, помогал, вознаграждал, наказывал; «злой» дух обманывал, искушал и нравственно уничтожал. После смерти существа попадали в одну из двух других вселенных, которые являлись вечным раем и вечным адом. Там они вечно ощущали либо восторженное понимание и благоговение, либо ужасные угрызения совести.

Когда мое видение показало эту примитивную и варварскую картину, я поначалу пришел в ужас и отказался в нее поверить. Как мог Создатель звезд, даже в период своей незрелости, обречь созданные им существа на вечные муки за ту слабость, которой сам же их наделил? Как могло такое злобное божество требовать поклонения?

Напрасно я уверял себя, что мое видение, должно быть, полностью исказило реальность; ибо я был убежден, что видение показало верный образ – по крайней мере, верный в символическом смысле. Но даже увидев этот жестокий мир, даже испытывая отвращение, жалость и ужас, я приветствовал Создателя звезд.

Чтобы оправдать такое свое поклонение, я сказал себе: эта ужасная загадка находится далеко за пределами моего понимания, и даже свирепая жестокость Создателя звезд должна быть правильной. Может ли быть, что варварство свойственно периоду незрелости Создателя звезд? Возможно, потом, когда он полностью стал самим собой, он перерос его? Нет! Я был уже глубоко убежден, что эта безжалостность проявится при создании даже самого последнего космоса. Может, я проглядел какую-то имеющую ключевое значение деталь, оправдывающую эту жестокость? Может, все увиденные мною другие создания просто-напросто действительно были лишь плодом воображения творящей силы, и Создатель звезд, мучая созданные им существа, мучил самого себя в поисках самовыражения? Или, может быть, сам всемогущий Создатель звезд был ограничен в своем творении определенными абсолютными логическими принципами, одним из которых была присутствующая в полупробужденных душах неразрывная связь между предательством и угрызениями совести? Может быть, сотворив тот странный мир, он примирился с неизбежной ограниченностью своих возможностей? Или же, даже, поклоняясь Создателю звезд, я поклоняюсь только «доброму» духу, а вовсе не «злому»? И, может быть, он пытался, посредством этого раздвоения, изгнать зло из себя?

На такие вот странные мысли навела меня эволюция того космоса. Поскольку разум и нравственность его обитателей находились на очень низком уровне, то ад скоро переполнился, в то время как рай продолжал оставаться почти пустым. Но Создатель звезд в его «добром» начале любил и жалел свои создания. И потому «добрый» дух спустился в земную сферу, чтобы своим страданием искупить деяния грешников. В результате чего рай, наконец-то, стал гораздо более населен, хотя и ад не опустел.

Значит ли это, что, поклоняясь Создателю звезд, я в действительности поклонялся только его «доброму» началу? Нет! Иррационально, но убежденно, я поклонялся обоим началам, составляющим природу Создателя звезд, как «добру», так и «злу», как нежности, так и жестокости, как идеалам гуманизма, так и совершенно непостижимой бесчеловечности. Подобно тому, как пылкий влюбленный отказывается видеть или оправдывает явные недостатки своей возлюбленной, так и я стремился преуменьшить бесчеловечность Создателя звезд, да что там, – я восторгался ею. Но тогда, может быть, некоторая жестокость присуща и моей природе? Или мое сердце смутно догадывается, что любовь – высшая добродетель живых существ – для Создателя высшей не является?

Эта ужасная и неразрешимая проблема в моем видении вновь и вновь вставала передо мной. Например, была такая вселенная, в которой оба духа получили возможность бороться друг с другом по-новому и более изящно. В начальной фазе истории этого космоса, он проявлял только физические признаки; но Создатель звезд устроил так, что жизненный потенциал этого космоса постепенно выразил себя в разных видах живых созданий, которые, поколение за поколением, проделали путь от чисто физического состояния до состояния разумного, а потом и до состояния ясности духа. В этом космосе Создатель позволил двум духам, «доброму» и «злому», соревноваться даже в самом создании живых существ.

На протяжении многих веков раннего периода истории духи боролись за контроль над эволюцией бесчисленных видов. «Добрый» дух работал над созданием существ, которые были бы высоко организованными, индивидуальными, заботливо относящимися к окружающей среде, более сноровистыми, хорошо понимающими свой мир, самих себя и другие существа. «Злой» дух пытался ему в этом помешать.

Конфликт этих двух духов проявлялся в структуре органов и тканей всех видов существ. Иногда «злому» духу удавалось придать существам внешне неброские, но коварные и смертоносные качества, которые становились причиной их гибели. Природа существ отличалась особым свойством притягивать паразитов, слабостью системы пищеварения, некоторой нестабильностью нервной системы. В других случаях «злой» дух наделял какие-нибудь виды, находящиеся на низкой ступени развития, способностью уничтожать существа, идущие в авангарде эволюции, и те становились жертвой либо новой болезни, либо нашествия каких-нибудь паразитов, либо более жестоких представителей собственного же вида.

Иногда «злой» дух с большим успехом реализовывал еще более изобретательный подход. Когда «добрый» дух находил какое-то интересное решение и начинал с самых основ развивать у избранных им видов новую органичную структуру или стиль поведения, «злой» дух ухитрялся сделать так, что процесс развития продолжался и после того, как оно уже давно удовлетворило потребности существ. Зубы вырастали настолько большими, что есть удавалось с очень большим трудом, защитный панцирь становился настолько тяжелым, что стеснял свободу движений, рога ветвились настолько густо, что врезались в голову, стремление к индивидуальной свободе обретало такую силу, что разрушало общество, стадное чувство становилось настолько всепобеждающим, что уничтожало личность.

Таким образом, в этом космосе, который по сложности значительно превосходил все, что было создано до него, существование почти каждого вида рано или поздно заканчивалось трагедией. Но в некоторых мирах отдельные виды достигли человеческого уровня умственного и духовного развития. Подобное сочетание при развитии должно было сделать их неуязвимыми для любого нападения. Но «злой» дух мастерски извратил как разум, так и духовность. Ибо, хотя по природе своей они дополняли друг друга, между ними можно было разжечь конфликт. Или же разум или духовность могли принять такие гипертрофированные формы, что становились смертельно опасными, как чрезмерно ветвистые рога или слишком большие зубы ранних видов. Например, разум, став слишком запутанным и подчинив себе физические силы, мог стать причиной катастрофы. Покорение физических сил зачастую приводило к маниакальной жажде власти и расслоению общества на два враждебных класса – хозяев и рабов. Чрезмерно усложненный разум мог породить маниакальное стремление к анализу и абстракции и полному пренебрежению ко всему, что разум не в состоянии истолковать. А если же духовность отвергала критический аспект разума и насущные потребности, то она тонула в бесполезных мечтаниях.

2. Зрелое творение.

Согласно родившемуся в моем разуме видению, после случившегося со мною «момента истины» Создатель звезд вошел в состояние глубокой медитации, во время которого его собственная натура претерпела радикальные изменения. По крайней мере так я решил исходя из того, что его творческая деятельность сильно изменилась.

После того как он посмотрел на плоды своего труда новым взглядом, он уважительно, и, вместе с тем, нетерпеливо отложил его в сторону и обнаружил, что в нем зреет новая концепция.

Космос, который он создал после этого, был тем самым космосом, в котором живут автор и читатели этой книги. Создавая наш космос, он использовал, но уже с большим мастерством, многие принципы, уже применявшиеся в ранних творениях; Создатель соткал их вместе, чтобы образовать более сложное и обладающее большими возможностями единство.

Мне показалось, что это новое дело он затеял с новым настроением. Раньше он осознанно создавал космос за космосом, чтобы каждый из них воплощал определенные физические, биологические, психологические принципы. И тогда, как я уже говорил, часто возникал конфликт между его замыслом и грубой природой созданий, которую он извлекал из глубин своего собственного непостижимого существа. Однако в этот раз методы его творчества были более осторожны. Сырой духовный «материал», который Создатель материализовал из своих непостижимых глубин, чтобы сотворить новое существо, он, в соответствии с пока смутным замыслом, наделил более милосердным разумом, большим уважением к своей природе и своим возможностям, хотя и сохранив малую доступность его наиболее экстравагантных потребностей.

Конечно, говорить так о всемирном творящем духе – это примитивно его «очеловечивать». Ибо действия такого духа, если можно назвать это так, не имеют ничего общего с человеческим образом мышления и совершенно непостижимы для человека. Тем не менее, лишь этот примитивный символизм позволяет мне как-то передавать свои ощущения посредством грубых понятий. Вероятно, такое описание все же отражает истину, пусть даже и в искаженном виде.

В новом творении образовалось странное несовпадение между временем Создателя звезд и временем космоса. Ранее Создатель хотя и мог выйти за пределы космического времени, когда история космоса подходила к концу, и рассматривать все века как настоящее время, – тем не менее, фактически он не мог создавать более поздние стадии развития космоса, прежде чем создал ранние. В данном же случае он не был стеснен такими ограничениями.

Хотя этот новый космос и есть мой родной космос, я рассматривал его с удивительной точки зрения. Он больше не выглядел как цепочка исторических событий, начавшаяся физическим взрывом и закончившаяся всеобщей гибелью. Теперь я рассматривал космос не изнутри потока космического времени, а с совершенно другой позиции. Я наблюдал за созданием космоса из времени Создателя звезд; и последовательность совершенных им творческих воздействий была совершенно непохожа на последовательность исторических событий.

Прежде всего он извлек из глубин своего естества нечто (ни разум, ни материю), обладающее огромными возможностями и активно стимулирующее его творческое воображение. В течение долгого времени он размышлял над этой чудесной субстанцией. Это была среда, в которой единица и множество должны были полностью зависеть друг от друга, среда, отличающаяся взаимопроникновением всех ее составных частей и отличительных черт; среда, в которой каждая вещь должна быть не иначе как частью всех других вещей; среда, в которой целое не могло быть чем-то иным, кроме как суммой всех своих составных частей, а каждая составная часть – неотъемлемым признаком целого. Это была космическая субстанция, в которой каждый индивидуальный дух мог быть, как это ни странно, одновременно и абсолютным «я», и всего лишь плодом воображения целого.

Вот из этой чрезвычайно сложной субстанции Создатель звезд вытесал грубые общие формы космоса. Он создал по-прежнему так и не изученное и совершенно не объяснимое геометрией пространство-время – аморфную физическую величину, не обладающую ни ярко выраженными качествами, ни направлением, ни увязанностью со сложными физическими законами; Создатель более четко обозначил направление развития жизни и эпические приключения разума и на удивление точно указал высшую точку духовного развития. Эта точка находилась в наиболее поздней фазе космического времени, но если говорить о последовательности его творческой работы, то она получила четкие очертания гораздо раньше любого другого фактора космоса. И мне представилось, что произошло это потому, что первоначальная субстанция явно сама имела потенциальные возможности в области создания духовных форм. И Создатель звезд поначалу почти совсем забыл о физических аспектах своего создания и, не занимаясь начальными этапами истории космоса, почти все свое искусство направил на формирование духовной вершины всего творения.

Лишь только после того как он придал четкие очертания фазе наивысшего пробуждения космического духа, он проложил сквозь космическое время ведущие к ней разнообразные психологические тропы. И только придав четкие очертания невероятно разнообразным формам умственного развития, он сосредоточил свое внимание на конструировании сложных биологических, физических и геометрических законов, посредством которых грубо сделанный космический дух мог наилучшим образом реализовать свои самые удивительные возможности.

Но, геометризируя, он вновь и вновь возвращался к духовной вершине, чтобы сделать ее еще более четкой. Однако пока не были завершены физические и геометрические формы космоса, он не мог сделать духовную вершину абсолютно конкретной.

Судя по тому, как он продолжал трудиться над деталями бесчисленных, жалких индивидуальных жизней, над судьбами людей, ихтиоидов, наутилоидов и всех прочих, – я пришел к убеждению, что к этим сотворенным им созданиям он относился совсем не так, как ко всему тому, что создавал прежде. Нельзя было точно сказать, любит ли он их или совершенно к ним равнодушен. Да, конечно, он любил их; но он, похоже, не имел никакого желания спасать их от последствий смертной природы и жестокого воздействия окружающей среды. Он любил их, но не испытывал к ним жалости. Ибо видел, что их достоинства как раз и заключаются в их смертной природе, в их предельной конкретности, в их мучительном балансировании между невежеством и просветлением. Спасать их от этого всего означало погубить их.

После того как Создатель звезд нанес последние штрихи на все космические эпохи от момента истины до первоначального взрыва в одну сторону и до всеобщей смерти – в другую, он окинул взглядом все свое произведение. И увидел, что оно хорошо.

И когда он, хотя и критически, но любя, обозревал наш космос во всем его бесконечном разнообразии и в краткое мгновение полной ясности сознания, – я почувствовал, что он преисполнился почтением к созданию, которое он сотворил или извлек из тайников своего существа, играя роль божественной повивальной бабки. Он знал, что это пусть простое и несовершенное создание – обычный плод его творческого воображения – в некотором смысле было более реальным, чем он сам. Ибо чем бы он был без этого конкретного великолепия? Всего лишь абстрактной творческой способностью. Более того, с другой стороны, сотворенная им вещь была его наставником. Ибо, когда он с восторгом и с благоговением рассматривал свое самое очаровательное и самое сложное произведение, – оно преобразило Создателя, в результате чего тот стал более четко видеть свою цель. Он различал достоинства и недостатки своего произведения, и его собственное восприятие и искусство становились более зрелыми. По крайней мере, так показалось моему смятенному, преисполненному благоговейным ужасом разуму.

Так вот, весьма постепенно, как это случалось и прежде, Создатель звезд перерос свое творение. Он все чаще хмурился, взирая на все еще любимый им очаровательный плод своего труда. А затем, раздираемый противоречивыми чувствами почтения и нетерпения, он поместил наш космос в один ряд со всеми своими остальными произведениями.

Снова погрузился он в глубокую медитацию. Снова жажда творения овладела им.

О многих последующих творениях я не могу сказать почти ничего, поскольку во многих отношениях они за пределами моего понимания. Я знаю о них лишь одно: наряду с совершенно непостижимыми для меня чертами, они обладали и теми, которые были невероятно фантастическим воплощением известных мне принципов. А вот вся новизна осталась за пределами досягаемости моего разума.

Конечно, я с уверенностью могу сказать, что, как и наш космос, все эти творения были невероятно сложными и обладали невероятно большими возможностями; и что в каждом творении, пусть в особой форме, присутствовал и физический и умственный аспект. Впрочем, во многих последующих творениях физический аспект, хотя и имел крайне важное значение для духовного развития, но был менее выраженным и более иллюзорным, чем в нашем с вами космосе. В некоторых случаях то же самое можно было сказать и об умственном аспекте, потому что ограниченные интеллектуальные способности населявших эти вселенные существ не позволяли ввести их в заблуждение, и они лучше осознавали свое изначальное единство.

Могу также сказать, что, осуществляя все эти творения, Создатель звезд, как мне кажется, поставил перед собой задачу придать бытию насыщенность, глубину, гармоничность и изящество. Но вряд ли я смогу объяснить, что это значит. Мне показалось, что в некоторых случаях, как и в случае с нашим космосом, он достигал этой цели посредством эволюционного процесса, увенчанного полностью пробудившимся космическим разумом. А разум стремился вобрать в себя все богатство космического существования и посредством творческой деятельности это богатство увеличить. Но во многих случаях для достижения этой цели потребовалось гораздо меньше усилий и страданий со стороны разумных существ, без невероятного разбазаривания огромного количества жизней, приводившего нас в такое отчаяние. Правда, и другим вселенным пришлось перенести страдания, по крайней мере, не меньшие, чем страдания нашего космоса.

Уже в зрелости, Создатель звезд сотворил многочисленные странные формы времени. Например, некоторые из поздних творений он наделил двумя или несколькими временными измерениями, и жизнь разумных существ представляла собой последовательность событий в том или ином временном измерении. Эти существа воспринимали свой космос довольно странным образом. Проживая короткую жизнь в одном измерении, они, пусть фрагментарно и смутно, но постоянно ощущали присутствие уникальной «поперечной» эволюции, происходящей в другом измерении. В некоторых случаях существо вело активную жизнь во всех временных измерениях. Божественная воля устроила так, что спонтанные деяния всех существ складывались в единую систему «перпендикулярных» эволюций, далеко превосходящую по сложности даже ранний эксперимент по установлению «предопределенной гармонии».

В других подобных вселенных существо получало только одну жизнь, которая представляла собой «зигзагоообразную линию», переходящую из одного временного измерения в другое в зависимости от того, какой выбор сделан. Если существо выбирало нравственность и силу духа, оно попадало в одно измерение, если же предпочитало слабость и безнравственность – в другое.

В одном невообразимо сложном космосе существо, оказавшись на распутье, начинало двигаться сразу по всем тропам одновременно, создавая, таким образом, разные временные измерения и разные истории космоса. Поскольку в ходе каждой эволюции космос был заселен большим количеством существ, и каждое из них постоянно оказывалось на перекрестке многих дорог, а комбинация направлений всякий раз была иной, – то каждое мгновение космического времени было моментом рождения бесконечного количества отдельных вселенных.

В некоторых вселенных существо могло чувственно воспринимать весь физический космос целиком со многих пространственных точек зрения или даже из всех возможных точек зрения. В последнем случае все разумные существа, конечно же, в пространственном смысле обладали идентичным восприятием, но отличались друг от друга уровнем проницательности или озарения. Этот уровень зависел от уровня умственного развития и характера конкретных существ. Иногда эти существа обладали не только вездесущим восприятием, но и вездесущей волей. Они могли предпринять определенные действия в любой области пространства, хотя и в этом случае сила и точность действий зависели от уровня их умственного развития. В некотором смысле они были бесплотными духами, борющимися в физическом космосе подобно тому, как шахматисты ведут сражение на шахматной доске или греческие боги сражались на Троянской равнине.

Были и такие вселенные, которые, хотя и обладали физическим аспектом, не имели ничего общего со знакомым нам систематизированным физическим космосом. Физические ощущения существ, населявших эти вселенные, определялись исключительно их воздействием друг на друга. Каждое существо вызывало у своих собратьев чувственные образы, качественные характеристики и последовательность которых определялись психологическими законами воздействия одного разума на другой.

В других вселенных процессы восприятия, запоминания, мышления и даже желания и ощущения настолько отличались от наших, что представляли собой, по сути, образ мышления совершенно иного порядка. О существах, наделенных таким образом мышления, я не могу сказать практически ничего.

Или, точнее, я ничего не могу сказать о совершенно ином психическом устройстве этих существ, но один потрясающий факт могу описать. Ибо какими бы непостижимыми для нас ни были основа и образ мышления этих существ, в одном отношении я их отчасти понимал. Хотя они жили совершенно иной жизнью, в одном отношении они были мне близки. Ибо все эти космические существа, стоявшие на более высокой, по сравнению со мной, ступени развития, относились к своей жизни так, как и мне самому хотелось бы научиться. Какие бы горестные, печальные, болезненные и тяжкие испытания ни подбрасывала им судьба, ее подарки они всегда воспринимали с радостью. То, что такая чистая духовность стала общей для самых разных существ, вероятно, было самым удивительным и вдохновляющим из всех моих космических и сверхкосмических ощущений. Но затем я обнаружил, что мне предстоит еще кое-что изучить из этой области.

3. Окончательный космос и вечный дух.

Напрасно мой усталый, измученный ум отчаянно пытался постичь сложные существа, сотворенные, если верить моему видению, Создателем звезд. Его буйное воображение создавало космос за космосом, и каждый космос обладал своим собственным духом, проявлявшемся в бесконечном количестве разнообразных форм; и каждый космос в высшей точке своего развития достигал большего просветления, чем предыдущий; и каждый был мне еще менее понятен, чем предыдущий.

Наконец, видение подсказало мне, что Создатель звезд сотворил свой окончательный, высший и самый сложный космос, по сравнению с которым все остальные вселенные казались лишь осторожной подготовкой. Об этом последнем творении я могу сказать только одно: его органичная структура включала в себя основные черты всех его предшественников и еще многое помимо этого. Он был подобен последней части симфонии, в которой могут звучать основные темы всех других частей, и еще много чего кроме.

Этой метафоры совершенно недостаточно, чтобы выразить всю сложность того высшего космоса. Постепенно я пришел к убеждению, что его связь с каждым предыдущим космосом примерно такая же, как связь нашего космоса с каждым человеческим существом и даже с каждым физическим атомом. Все увиденные мною вселенные оказались чем-то вроде огромного биологического вида или атомов одного элемента. Внутренняя жизнь каждого космоса-«атома» в такой же степени относилась (и в такой же степени не относилась) к жизни окончательного космоса, в какой жизнь клетки головного мозга или одного из ее атомов относятся к жизни человеческого разума. Несмотря на все огромные различия между ступенями этой головокружительной иерархии творений, я чувствовал потрясающее тождество их духа. По замыслу Создателя, венец творения должен был включать в себя общность и абсолютно ясный и творческий разум.

Мой изможденный разум отчаянно пытался хоть как-то осознать формы окончательного космоса. С восхищением и ужасом я увидел лишь краешек невероятно сложного «высшего космоса»: миры плоти, духа и сообщества самых разнообразных индивидуальных существ, достигших высшей степени самопознания и взаимного понимания. Но когда я попытался более внимательно вслушаться в музыку одушевленных бесчисленных миров, до меня донеслись мелодии не только невыразимой радости, но и безутешной печали. Ибо некоторые из этих высших существ не просто страдали, а страдали во тьме. Они были наделены силой абсолютного озарения, но лишены возможности применить ее. Они страдали так, как никогда не страдали существа, стоявшие на более низких ступенях духовного развития. Эти страдания были невыносимы для меня, хилого пришельца из менее развитого космоса. От ужаса и жалости я в отчаянии «закрыл уши» своего разума. Я, ничтожный, бросил своему Создателю упрек, что никаким величием вечности и абсолюта не оправдать такие мучения духовных существ. Я закричал, что даже если те страдания, отголосок которых дошел до меня, были всего лишь несколькими черными нитками, вплетенными для богатства узора в золотой гобелен, а весь остальной космос – сплошное блаженство, – все равно нельзя допускать подобных мучений пробудившихся духовных существ. Какая дьявольская злобная сила, вопрошал я, не просто мучит эти величественные существа, но и лишила их высшего утешения – экстаза созерцания и преклонения, который есть первородное право всех пробудившихся духовных существ?

Было время, когда я сам, будучи коллективным разумом слаборазвитого космоса, хладнокровно взирал на разочарования и печали своих малых «составных» частей, осознавая, что страдания этих непробудившихся существ – лишь небольшая плата за просветление, которое сам я вношу в реальность. Но страдающие индивидуумы окончательного космоса, по моему мнению, относились к тому же космическому мыслительному порядку, что и я, а не к тем хрупким смертным существам, которые внесли свои пожертвования в мое рождение. И вот этого я не мог вынести.

И все же я смутно понимал, что окончательный космос был, тем не менее, чарующим произведением с совершенными формами, и что все мучения, какими бы жестокими они ни были для страдальцев, в конце концов вносили свой вклад в просветление общекосмического духа. По крайней мере, в этом смысле индивидуальные трагедии не были напрасны.

Но все это было ничто. Мне показалось, что сквозь слезы сострадания и протеста я вижу, как дух окончательного и совершенного космоса смотрит на своего Создателя. Темная сила и светлый разум Создателя звезд находит в своем творении исполнение своих желаний. И взаимная радость Создателя звезд и окончательного космоса, как это ни странно, дала начало абсолютному духу, в котором присутствовали все времена и все бытие. Ибо дух, который был порожден этим союзом, предстал перед моим измученным разумом одновременно и причиной, и следствием всех преходящих вещей.

Но это мистическое и далекое совершенство ничего не значило для меня. Чисто по-человечески сокрушаясь о страдающих высших существах, я презирал свое первородное право на экстаз от поклонения этому нечеловеческому совершенству и отчаянно хотел вернуться в свой слаборазвитый космос, в свой человеческий и заблуждающийся мир, чтобы снова встать плечом к плечу с моим полуживотным видом в борьбе с силами тьмы и с безразличными безжалостными непобедимыми тиранами, чьими мыслями были разумные и страдающие миры.

Но затем, когда, в ожесточении акта неповиновения, я захлопнул и закрыл на засов дверь маленькой темной камеры моего «я», ее стены рухнули под давлением ослепительного света, и мои незащищенные глаза снова были обожжены нестерпимым сиянием Создателя.

Снова? Нет. Я всего лишь вернулся к тому моменту ослепляющей вспышки, когда распростёр крылья, чтобы лететь навстречу Создателю звезд, и был повержен ужасным светом. Но теперь я более ясно осознавал, что именно низвергло меня.

На этот раз Создатель звезд, к которому я действительно приблизился, предстал передо мной не только как творящий и, следовательно, ограниченный по возможностям дух. В этот раз он предстал как дух вечный и совершенный, который включает в себя все вещи и все времена и вечно созерцает их бесконечное разнообразие. Тот ослепительный свет, который поверг меня в состояние слепого поклонения, теперь показался мне мерцанием всепроникающего ощущения вечного духа.

С болью, ужасом и, в то же время, с некоторой признательностью и даже с преклонением, я почувствовал (или мне показалось, что почувствовал) характер вечного духа, когда он одним интуитивным и безграничным взором окинул все наши жизни. В этом взоре не было ни малейшей жалости, ни малейшей помощи, ни малейшего намека на спасение. Или же в нем были вся жалость и вся любовь, но правил им ледяной экстаз. Этот взгляд спокойно препарировал, оценивал и расставлял по местам наши искалеченные жизни, наши увлечения, наши глупости, наши падения, наши заранее обреченные благородные поступки. Да, этот взгляд все понимал, сочувствовал и даже сострадал. Но главной чертой вечного духа было не сострадание, а созерцание. Любовь не была для него абсолютом, лишь созерцание. И хотя дух этот ведал любовь, он ведал также и ненависть, ибо в его характере присутствовало жестокое наслаждение от созерцания любого ужасного события и радость от падения достойных. Похоже, духу были знакомы все страсти, но повелевал всем кристально чистый и абсолютно ледяной экстаз созерцания.

И вот этот холодный оценивающий взгляд, даже не ученого, а скорее художника, и был источником всех наших жизней! И все же я поклонялся ему!

Но это было еще не самое худшее. Поскольку говоря, что сутью духа было созерцание, я приписывал ему ощущение и эмоцию смертного человека, и, тем самым, утешал себя, хоть это было слабое утешение. Но истина о вечном духе на самом деле невыразима. О нем нельзя сказать ничего, что было бы истиной. Возможно, и духом-то его можно назвать только с очень большой натяжкой. Но называть его иначе тоже было бы ошибочно, поскольку, чем бы он ни был, это было нечто большее, чем дух в человеческом понимании этого слова. Этот непонятный и страшный «больше чем дух» для человека и даже для космического разума – ужасная тайна, вызывающая восхищение.

XVI. Эпилог. Возвращение на Землю.

Я очнулся на вершине холма. Свет уличных фонарей нашего пригорода заглушал свет звезд. За эхом от удара часов на церкви последовало еще одиннадцать ударов. Среди множества светящихся окон я нашел наше. Волна необузданной радости охватила меня. А затем – ощущение покоя.

О ничтожность и быстротечность земных событий! В единый момент исчезла сверхкосмическая реальность, мощный фонтан творения и поток миров. Исчезла, превратившись в фантазию, ничего не значащий сон.

О ничтожность и быстротечность всего этого каменного зернышка с его тонкой пленкой океанов и воздуха, с его переменчивой нежной пленкой жизни; с его тенистыми холмами, с морем, со скрытым в темноте горизонтом; с пульсирующим, словно переменная звезда, маяком; методичным стуком колес на железной дороге. Моя рука приятно ласкала жесткий вереск.

Исчезло видение сверхкосмоса. Не такое, каким я теперь его себе представляю, а бесконечно сложное, более ужасное и более прекрасное. И более близкое к реальному.

Однако если я неверно представлял себе детали или даже общие очертания вечного духа, то его нрав я уловил; возможно, даже в полном соответствии с истиной. Реальный сам по себе, он побудил меня придумать образ, абсолютно неверный по форме, но верный по сути.

Звезды бледно мерцали над уличными фонарями. Огромные солнца? Или маленькие искорки в ночном небе? Среди людей ходили смутные слухи, будто звезды – это солнца. По крайней мере, это огоньки, помогающие ориентироваться в путешествии и отвлекать разум от земной суеты. Но своими холодными копьями они пронзали сердце.

Сидя на вереске, на зернышке нашей планеты, я поежился от холодной тьмы, обступившей меня со всех сторон в пространстве и со стороны будущего. Тихая тьма, безликая неизвестность были ужаснее всех страхов, порожденных воображением. Разум, как ни старался, не мог знать ничего наверняка, а в человеческих ощущениях не было ничего конкретного, только лишь сама неопределенность, только лишь неуверенность, порожденная густым туманом теорий. Созданная человеком наука была просто дебрями цифр; его философия была просто туманным облаком слов. Само его восприятие этого каменного зернышка со всеми его чудесами было переменчивым и неверным. Даже сам человек, этот вроде бы реальный факт, на деле был фантомом, настолько иллюзорным, что даже самый честный из людей должен был признаться самому себе, что сомневается в своем существовании. А наши родственные чувства! Сплошной самообман, непонимание, неверное понимание. Жестокое преследование, и в то же время отчаянное стремление сохранить их. Даже сама наша любовь, какой бы полной и щедрой она ни была, должна быть заклеймена как слепая, эгоистичная и надменная.

И все же? Я пригляделся к нашему окну. Мы были счастливы вместе! Мы нашли или создали наше маленькое драгоценное сообщество. Оно было одинокой скалой посреди моря различного опыта. Именно оно, а не астрономическая и сверхкосмическая безмерность и даже не зернышко планеты, было для нас прочной основой существования.

Повсюду бушевал шторм, иногда высокие волны захлестывали наш островок. В бушующей темной воде то и дело появлялись и исчезали умоляющие лица и зовущие руки.

А будущее? Темное от грозовых туч безумия этого мира, хотя и озаряемых вспышками новых отчаянных надежд на разумный, здравомыслящий, более счастливый мир... Какой ужас поджидает нас по дороге к этому будущему? Угнетатели не уйдут покорно с дороги. А мы двое, привыкшие к безопасности и покою, пригодны только для жизни в добром мире, там, где никого не мучают и никто не приходит в отчаяние. Мы привыкли только к хорошей погоде, к приятной и не слишком тяжелой работе, к отсутствию необходимости совершать подвиги, к мирному и справедливому обществу.

Вместо этого мы оказались в веке титанического конфликта, когда беспощадные силы тьмы и безжалостные от отчаяния силы света сошлись в смертельной схватке за израненное сердце мира, когда кризис следует за кризисом, когда нужно делать нелегкий выбор и уже непригодны простые или хорошо знакомые принципы.

Расположенный за дельтой реки литейный цех освещал окрестности отблесками языков пламени. Неподалеку темные заросли утесника придавали таинственность вытоптанным пригородным лугам.

В воображении я видел возвышающиеся за вершиной моего холма другие невидимые отсюда холмы. Видел равнины, леса и поля, с их мириадами стеблей. Видел и далее землю, загибающуюся в соответствии с кривизной поверхности планеты. Деревни увязывались друг с другом сеткой автомобильных и железных дорог и поющими проводами, как капли росы на паутине. Кое-где – туманные скопления, города, испещренные звездами.

За равнинами – Лондон, кипящий, освещенный неоном, подобный стеклышку микроскопа с несколькими каплями грязной воды, кишащей микроорганизмами. Микроорганизмами! С точки зрения звезд, эти существа были, конечно, микробами; но самим себе, а иногда и друг другу, они казались гораздо более реальными, чем звезды.

За Лондоном мой пристальный взгляд видел темную полоску канала, отделяющего остров от материка, потом всю территорию Европы – заплатанную ткань черепичных крыш и спящих заводов. За тополиной Нормандией раскинулся Париж со слегка наклоненными по отношению ко мне из-за округлости Земли башнями Нотр-Дам. Далее испанская ночь сверкала светом убийственных городов. Левее лежала Германия, с ее лесами и фабриками, музыкой, военными касками. Мне казалось, что на площади перед собором я вижу тысячи стройных рядов возбужденных и одержимых молодых людей, приветствующих освещенного факелами фюрера. И в Италии, стране воспоминаний и иллюзий, молодежь тоже зачарованно следовала за идолом толпы.

Еще левее далеко впереди была Россия, выпуклый сегмент земного шара, снежно-бледная во тьме, распростершаяся под звездами и облаками. Я не мог не увидеть башни Кремля, вздымающиеся над Красной площадью. Здесь покоится победоносный Ленин. Далеко-далеко, у подножия Урала, мое воображение видело рыжие языки пламени и клубы дыма над Магнитостроем. За горами виднелись первые проблески рассвета. У меня была полночь, а день уже мчался по равнинам Азии, опережая своим золотистым и розовым фронтом маленький столбик дыма над Транссибирским экспрессом. Севернее – жестокая Арктика, где работают только заключенные в лагерях. Значительно южнее располагались плодородные равнины, бывшие колыбелью нашего вида. Но сейчас я видел там лишь перечеркнувшие снег железные дороги. Начиная новый учебный день, в каждой азиатской деревне дети изучали предание о Ленине. Еще южнее были покрытые снегом вершины Гималаев, а затем – переполненная людьми Индия. Я видел хлопок и пшеницу, священную реку, несущую свои воды от Камета мимо рисовых полей и крокодиловых лежбищ, мимо Калькутты, с ее портом и конторами, прямо в море. Из своей полуночи я глядел на Китай. Утреннее солнце скользило по залитым водой полям и золотило гробницы предков. Янцзы, тонкая сверкающая нитка, мчалась по своему руслу. За землями Кореи и за морем – Фудзияма, погасшая и величественная. Вокруг нее на узком острове суетился вулканически активный народ, словно лава в кратере. Они отправляли в Азию солдат и товары.

Воображение обратилось в сторону Африки. Я видел сотворенную человеком водную нить, разделяющую Запад и Восток; минареты, пирамиды и вечно ждущего сфинкса. Древний Мемфис был полон эхом Магнитостроя. Южнее черные народы спали на берегах больших озер. Слоны топтали урожай. Еще дальше англичане и голландцы процветали за счет труда миллионов негров, которые уже начинали смутно грезить о свободе.

За громадой Африки, за Столовой горой, я видел черный от бурь Южный океан, а еще дальше – ледяные утесы с пингвинами и тюленями, и снежные поля единственного безлюдного континента. Воображение рисовало полуночное солнце, пересекающее полюс, минующее Эребус, разворачивающий горностаевую шубу своей лавы. Севернее оно мчалось над летним морем, мимо Новой Зеландии, этой более свободной, но менее сознательной части Британии, к Австралии, где зоркие пастухи на лошадях собирали свои стада.

Глядя же со своего холма в восточном направлении, я видел усеянный островами Тихий океан; а за ним – Америку, где потомки европейцев давным-давно покорили выходцев из Азии, благодаря огнестрельному оружию и высокомерию, порождаемому обладанием этим оружием. К северу и к югу простирался старый Новый Свет, Рио и города Новой Англии, центр, из которого исходит новый стиль жизни и мышления. Нью-Йорк, темный на фоне полуденного солнца, был гроздью высоких кристаллов, Стоунхенджем современных мегалитов. Там, словно рыбы под ногами цапель, суетились большие лайнеры. Их же я видел и в открытом море, и грузовые корабли, рвущиеся в сторону заката под сиянием иллюминаторов и палуб. Кочегары потели у печей, впередсмотрящие мерзли на мачтах, танцевальная музыка вылетала из раскрытых дверей и уносилась ветром.

Всю планету, все каменное зернышко с его людскими роями, я видел как арену, на которой два космических антагониста, два духа, уже готовились к решающей схватке, приобретали земные формы, уже сошлись в борьбе за наши наполовину пробудившиеся умы. В городах и деревнях, в бесчисленных дворцах, домах, хижинах и шалашах – везде, где человеческие существа обретали убежище и уют, закипала великая борьба нашего века.

Один антагонист казался дерзновенным стремлением к новому, желанному, разумному и веселому миру, в котором все мужчины и женщины получат возможность жить полноценной жизнью и служить всему человечеству. Другой казался близоруким страхом неизвестности. Или же он был чем-то более зловещим? Может быть, то было хитрым стремлением к личному господству, разжигающее древние свирепые страсти толпы, не признающие разумных оснований?

Было похоже на то, что приближающаяся буря уничтожит все самое дорогое. Личное счастье, любовь, творчество в искусстве, науке и философии, полет воображения и искания разума, общественное развитие – все, во имя чего жил обычный человек, казалось глупостью и насмешкой в своем присутствии на фоне этих общественных потрясений. Но если мы не сумеем сохранить их, смогут ли они возродится вновь?

Как пережить этот сложный период? Где найти смелость, если ты привык только к уюту? Как при этом сохранить чистоту разума и ни в коем случае не позволить борьбе уничтожить в своем сердце то, чему мы стараемся служить в этом мире – чистоту духа?

У нас есть два путеводных огонька. Первый – маленький мерцающий атом нашего сообщества со всем, что имеет для нас значение. Второй – холодный свет звезд, символ гиперкосмической реальности, с несомым ею чистейшим наслаждением. Как это ни странно, но в этом свете, в котором даже самая страстная любовь подвергается леденящей беспристрастной оценке и даже возможность гибели нашего наполовину пробудившегося мира видится без капли сожаления, кризис человечества не теряет, но наоборот – приобретает особую значимость. Это может показаться странным, но уже сейчас не только можно, но и нужно принять хоть какое-то участие в этой борьбе, в этом кратком усилии ничтожных животных, стремящихся добиться просветления своей расы прежде, чем для них падет окончательная тьма.

КОНЕЦ.

Замечание о величинах.

Огромность величин сама по себе не имеет никакой практической пользы. Один живой человек ценен больше, чем мертвая галактика. Но огромность величин косвенно имеет некоторую значимость, поскольку способствует разностороннему развитию разума. Вещи считаются большими или малыми только относительно друг друга. Сказать, что космос велик – по сути, сказать, что его составные части значительно меньше его самого. Сказать, что жизнь длинна – значит заявить, что в ней уместилось множество событий. Но хотя пространственная и временная огромная протяженность космоса не имеют никакой изначальной ценности, это основа для ценного психического накопления. Физическая огромность этих величин создает возможность для возникновения сложных структур, а те, в свою очередь, – для появления сложных разумных организмов. Это истинно, во всяком случае, для нашего космоса, в котором разум обусловлен физическими факторами.

Примерный размер всего нашего космоса может быть представлен по следующей аналогии, несколько переделанной из той, что была дана в книге У. Дж. Лиутена «Звездный ландшафт». Пусть Уэллс по размеру соответствует нашей Галактике. Следует сказать, что ее ближайшее окружение составляют несколько небольших субгалактик и туманности-кластеры, удаленные примерно на 1 000 000 световых лет. В нашей модели они расположатся где-то между Уэллсом и Северной Америкой. В этом масштабе самые далекие галактики, видимые в самые сильные телескопы, на дистанции порядка 500 000 000 световых лет, будут удалены на 60 000 миль, или примерно на четверть расстояния до Луны. Строящийся сейчас новый 200-дюймовый телескоп, без сомнения, еще больше отдалит границу. Общая протяженность космоса в этой модели составит примерно 11 000 000 миль, или восьмую часть расстояния от Земли до Солнца. Расстояние от Солнца до ближайшей звезды (4,5 световых лет) окажется около 13 футов. Сам световой год будет отрезком чуть меньше трех футов. Средняя скорость движения звезд (20 миль в секунду) будет движением со скоростью примерно 4 дюйма за 100 лет. Орбита Земли будет диаметром в тысячную долю дюйма; диаметр Солнца – шесть миллионных долей дюйма; сама Земля будет зернышком в одну двадцатимиллионную долю дюйма.

Создатель звездСоздатель звезд

Замечание 1: Все отметки о событиях на шкалах сделаны в соответствии с повествованием этой книги.

Замечание 2: На этой шкале время существования космоса показано значительно большим, чем по современной теории Большого Взрыва. Вероятно, что мы находимся гораздо ближе к моменту возникновения, чем считалось, когда я начинал писать эту книгу.

Создатель звезд

Это общее изображение времени, в котором Создатель звезд существует как творящая сила. Самая верхняя точка – начало и конец времени Создателя звезд. Время движется по ходу часовой стрелки. Каждое деление обозначает начало и конец времени каждого космоса. Разумеется, сроки существования различных вселенных несопоставимы между собой. Постепенное увеличение длины делений условно обозначает последовательный рост зрелости и сложности творений. «Точка зрения Вечности» обозначает вечное созерцание Создателем звезд (как вечным и абсолютным духом) всего бытия. Целью творящего духа является полная реализация своих способностей и достижение вечного созерцания посредством наивысшего развития окончательного космоса. Более ранние вселенные не достигали такого уровня развития. История каждого космоса видится под прямым углом с точки зрения Создателя звезд. Он, конечно, способен воспринимать историю любого космоса последовательно, но он также может воспринимать ее всю сразу. История некоторых вселенных могла бы быть обозначена окружностью, поскольку время в них было циклическое. История вселенных, имевших несколько временных измерений, может быть изображена в виде областей. Я же здесь обозначил только очень немногие из бесконечного количества сотворенных вселенных.

1.

Писано в 1937 г. – Прим. пер.

Оглавление.

Создатель звезд. I. Земля. 1. Начало. 2. Земля среди звезд. II. Межзвездное путешествие. III. Другая Земля. 1. На Другой Земле. 2. Занятой мир. 3. Перспективы расы. * * * IV. Снова в путь. V. Бесконечные миры. 1. Разнообразие миров. 2. Удивительные разумные существа. 3. Наутилоиды. VI. Намеки Создателя звезд. VII. Еще больше миров. 1. Симбиотическая раса. 2. Составные существа. 3. Люди-растения и другие. VIII. О самих исследователях. IX. Сообщество миров. 1. Суетные утопии. 2. Межпланетные конфликты. 3. Кризис в истории галактики. 4. Триумф в субгалактике. 5. Трагедия извращенных миров. 6. Галактическая «утопия». X. Галактика. XI. Звезды и паразиты. 1. Многочисленные галактики. 2. Катастрофа в нашей галактике. 3. Звезды. 4. Галактический симбиоз. XII. Чахлый дух космоса. * * * XIII. Начало и конец. 1. Назад к туманностям. 2. Перед моментом истины. 3. Момент истины и после него. XIV. Миф о Творении. XV. Создатель и его создания. 1. Незрелое творение. 2. Зрелое творение. 3. Окончательный космос и вечный дух. XVI. Эпилог. Возвращение на Землю. Замечание о величинах. 1.