Создатель звезд (другой перевод).

ОБ АВТОРЕ.

Олаф Стэплдон писал о будущем человечества, чтобы помочь его настоящему, он писал о космических цивилизациях, чтобы расширить понимание цивилизации земной. В литературу он пришел дорогой, проложенной великими романтиками-пророками викторианской эпохи: Блейком и другими романтическими поэтами, Карлейлем, Рёскиным, Арнолдом, Уильямом Моррисом, Джорджем Бернардом Шоу и Гербертом Уэллсом. У него не было завораживающего таланта этих людей, но, тем не менее, он стоит с ними в одном ряду и, возможно, является последним из этого ряда. Он обладал той же, как и все они ответственностью, тем же ощущением миссионерства, теми же широтой и глубиной интересов, энергией и плодовитостью. Полное собрание его сочинений (в том числе и неопубликованных) составляет двадцать три тома и включает в себя не только поэзию и философию, но и социальные и культурологические труды. И если нам трудно найти Стэплдону место пусть даже и незначительное в кругу самых знаменитых писателей своего времени, то это не потому, что его работы прошли незамеченными или не оказали никакого воздействия на читателей того времени, а потому, что их значение до сих пор не дошло до ученых голов. Среди писателей двадцатого века, обладавших равными со Стэплдоном талантом и плодовитостью, нет ни одного, кто сумел бы остаться абсолютно невидимым для историков литературы.

Жизнь и деятельность этого человека состоят почти из одних только контрастов: Англия и Ближний Восток, город и деревня, война и мир, наука и религия, капитализм и социализм, респектабельность представителя среднего класса и нестандартные идеи, обычный английский здравый смысл и провидческий мистицизм.

Разнообразие интересов и «верность» (любимое слово Стэплдона) противоположным идеалам и придали воображению философа такие необычайные широту и глубину. Под воздействием этого смешения противоречий образ мышления Стэплдона постепенно менялся: ибо факторы, придававшие форму, смысл и, если хотите, стабильность его философским воззрениям, всегда были прямо противоположны его жизненным установкам. Потребность разрешить этот многосторонний конфликт преследовала Стэплдона с юности и сделала из него философа и одного из самых выдающихся пророков своего времени. А постоянное стремление выражать и драматизировать этот конфликт, разрешать его эмоционально и символически сделало из него писателя.

Если мы проследим за динамикой вышеупомянутого конфликта, то сможем разделить жизнь Олафа Стэплдона на четыре основных периода. Разделяющие даты следует считать приблизительными границами, поскольку изменения в его образе мышления происходили постепенно.

1. Подготовительный период: от момента его рождения до участия в Первой Мировой Войне. 1886–1915 гг.

2. Период «Философского Пробуждения» (термин придуман им самим): с момента возвращения к мирной жизни и до первых серьезных достижений в философии. 1915–1929 гг.

3. Период «Гуманистического воображения»: «Дух» как Трагическая Общность. Труды этого периода почти полностью посвящены человеку и Земле. Еще не сложившаяся до конца система философских воззрений Стэплдона основывается на героико-мифическом и трагическом осознании того, что Человек одинок и бессилен перед вселенной. 1929–1935 гг.

4. Период «Космического Провидчества»: «Дух» как Мистическое Сообщество. Начало этому периоду положил «Создатель звезд». Стэплдон пытается сформулировать принципы того, что, как он надеется, станет поистине новой религией «духа» в новом обществе, состоящем из «личностей, живущих общими интересами». Эта вера подогревается интуитивным предположением Стэплдона о потенциальном единстве человека с «духом» всей вселенной. 1935–1950 гг.

Приводимые ниже основные даты биографии Олафа Стэплдона дают представление о том, какое место его книги занимали в его жизни, и каким образом его жизнь влияла на его книги.

1886 – Родился 10-го мая в Вэллэзи (графство Чешир), городке, расположенном на северной стороне Вирраля, – полуострова между Ливерпулем и Северным Уэльсом.

1887–93 – Первые годы детства провел в Порт-Саиде (Египет), городе расположенном на средиземноморской оконечности Суэцкого канала. Его отец работал там экспедитором.

1893 – Вместе с родителями возвращается в Западный Кирби на Виррале; теперь его отец занимает пост менеджера в ливерпульской компании «Блю Фьюнелл Лайн».

1898–1905 – Учится в школе «Эбботсхолм» в соседнем Дерби.

1905–09 – Колледж «Баллиол», Оксфорд; получает степень бакалавра по новейшей истории.

1910–11 – В течение года работал заместителем директора манчестерской начальной школы.

1911–12 – Восемнадцать месяцев работы экспедитором: сначала в ливерпульском бюро «Блю Фьюнелл», затем в экспедиторском агентстве в Порт-Саиде.

1912–13 – Учитель английской литературы и промышленной истории Ливерпуля в вечерней рабочей школе Ливерпульского университета.

1913 – Получает в Оксфорде степень магистра новейшей истории.

1914 – «Современные Псалмы». (Поэзия).

1915–19 – Будучи противником войны, отказывается идти в армию, и служит водителем грузовика Санитарного Подразделения Квакеров в Бельгии и Франции, обслуживавшего раненых французских солдат в Шампани, Аргонне и Лоррене. Награжден «Военным Крестом».

1919 – женится на Агнес Зене Миллер, двоюродной сестре из Австралии. (Двое детей: дочь, год рождения 1920; сын, год рождения 1923.).

1919–25 – Возвращается в вечернюю рабочую школу. Начинает заниматься философией и психологией в Ливерпульском университете. Как и в военные годы, продолжает писать стихи. (По окончании этого периода редко возвращается к поэзии.).

1925 – Получает в Ливерпульском университете степень доктора философии.

1925–29 – Преподает в вечерней школе философию и психологию, и, в течение короткого периода, те же самые предметы в Ливерпульском университете; публикует различные статьи в философских журналах.

1929 – «Современная Теория этики».

1930 – «Последние и первые люди». Успех книги побуждает его оставить преподавательскую деятельность и отказаться от занятий наукой. 16-го октября с благодарственного письма начинается его знакомство с Гербертом Уэллсом.

1931–1939 – Принимает все более активное участие в социалистических и других левых (но не коммунистических) обществах и движениях. Печатается в таких журналах, как «Лондон Меркьюри», «Нью Стейтсмен», «Лидер», «Лисенер», «Ливерпуль Пост», и в нескольких сборниках научных статей.

1932 – «Последние лондонцы».

1934 – «Пробуждающийся мир».

1935 – «Странный Джон».

1937 – «Создатель Звезд».

1939 – «Философия и жизнь», «Святые и революционеры», «Новые надежды Британии». Завершает строительство своего дома в Саймоне Филд, Западный Кирби, Вирраль, где живет до самой смерти.

1939–45 – Периодически читает лекции по социологии и психологии на военных и военно-воздушных базах в соответствии с образовательной программой Военного Министерства.

1942 – «За пределами „измов“. „Тьма и свет“.

1944 – «Старый Человек в Новом Мире». «Сириус». «Из смерти в жизнь». «Семь столпов мира».

1946 – «Молодость и завтрашний день».

1947 – «Пламя». «Брось оружие».

1948–49 – Участвует в Конгрессе Сторонников Мира во Вроцлаве, Польша (сентябрь, 1948) а затем (март, 1949) в Нью-йоркской конференции работников науки и культуры за мир во всем мире, которая происходила в самый разгар Берлинского кризиса. Был единственным британским делегатом, получившим въездную визу для участия в этой конференции. Американская пресса обвинила его в прокоммунистических и просоветских симпатиях.

1948–50 – Публикует несколько статей, свидетельствующих о росте его интереса к религиозному мистицизму и паранормальным явлениям. Пишет серию (оставшуюся незаконченной по причине его смерти) воображаемых диалогов с представителями различных современных образов мышления – Христианином, Ученым, Мистиком, Революционером. Кроме того, работает над серией размышлений на религиозные темы, опубликованной женой уже после его смерти под названием «Открывая глаза».

1950 – «Противоречивый человек». 6 сентября умирает у себя дома от сердечного приступа.

Написанный в 1937 г. «Создатель Звезд» принадлежит к числу наиболее значительных философских произведений Стэплдона. В нем он пытается дать ответы на вечные вопросы. Откуда все пошло и к чему придет? В чем смысл бытия и есть ли у него вообще смысл? Что есть разум, что есть дух, что есть Бог? В чем смысл общения? Что есть личность?

Свои идеи Стэплдон, как правило, облекал в весьма оригинальную художественную форму философско-фантастического повествования. Недаром книги Стэплдона ценили такие выдающиеся писатели-фантасты, как Герберт Уэллс и Артур Кларк. Но, хотя некоторые и склонны относить Стэплдона к основоположникам жанра современной научной фантастики, он, все же, прежде всего был философом. Философские воззрения Олафа Стэплдона могут показаться спорными и даже шокирующими, но это отнюдь не умаляет достоинств произведений одного из самых выдающихся философов нашего века, столь незаслуженно обойденного вниманием ученых и мыслителей.

Сейчас, когда Европе грозит катастрофа пострашнее той, что приключилась в 1914 г., эту книгу могут осудить, как попытку отвлечь людей от отчаянной необходимости защитить цивилизацию от современного варварства.

Год от года, месяц от месяца и без того незавидное состояние нашей разобщенной и непрочной цивилизации становится все более серьезным. Фашистские государства все наглее и безжалостнее нападают на другие страны, все сильнее тиранят своих собственных граждан, и с еще большим варварским презрением относятся к человеческому интеллекту. Даже в нашей собственной стране есть основания опасаться милитаристских тенденций и сворачивания гражданских свобод. Проходят десятилетия, но не предпринимается никаких решительных шагов, чтобы смягчить несправедливость нашего социального строя. Наша изжившая себя экономическая система обрекает миллионы людей на горькое разочарование.

В этих условиях писателям трудно делать свое дело с отвагой и беспристрастно. Некоторые просто пожимают плечами и покидают главное поле битвы нашего века. Те из них, чей разум глух к самым насущным проблемам мира, неизбежно создают произведения не только не имеющие большого значения для современников, но и глубоко неискренние. Ибо эти писатели, осознанно или нет, хотят убедить самих себя, либо в том, что кризиса человеческой цивилизации вообще не существует, в том, что этот кризис менее важен, чем их собственная работа, и их лично не касается. Но на самом деле кризис существует, причем очень глубокий, задевающий каждого из нас. Может ли разумный информированный человек придерживаться иной точки зрения, не прибегая к самообману?

И все-таки я искренне сочувствую тем «интеллектуалам», которые заявляют, что в этой борьбе от них все равно нет никакой пользы, и на этом основании держатся от нее подальше. Я ведь, в сущности, – один из них. В нашу защиту я должен сказать, что мы, хоть и не участвуем непосредственно в самой борьбе (да от нашего участия и толку было бы немного) – мы эту борьбу не игнорируем. Более того, она стала нашей навязчивой идеей. Просто очень долгим методом проб и ошибок мы пришли к убеждению, что наибольшую пользу принесем только в том случае, если пойдем окольным путем. У некоторых писателей совершенно иной подход: отважно бросаясь в самое пекло боя, они используют свой талант для решения сиюминутных пропагандистских задач или даже берут в руки оружие. Если они обладают определенными способностями, и если битва, в которой они принимают участие, является частью великой борьбы цивилизации, то они, конечно, выполняют полезную работу. К тому же они могут приобрести симпатии читателей и литературный опыт. Но решение насущных задач может заставить их забыть о главном – о важности сохранения и развития даже во времена кризиса того, что можно назвать «самокритическим самосознанием рода человеческого». Или же можно забыть о стремлении рассматривать человеческую жизнь как нечто, неразрывно связанное со всеми остальными вещами. А это стремление включает в себя способность по возможности непредубежденно оценивать все человеческие дела, идеалы и теории. Те, кто находятся в самой гуще борьбы, пусть даже борьбы за великое и правое дело, неизбежно становятся фанатиками. В пылу борьбы за благородные идеалы они как-то забывают о том, что к наиболее ценным человеческим качествам все-таки относится и определенная отстраненность, способность к трезвой оценке происходящего. В борьбе, наверное, так и должно быть; она требует не отстраненности, а преданности делу. Но среди людей, окунувшихся в эту борьбу, должны быть и те, кто, наряду с верностью ей, стремятся сохранить дух беспристрастности. Мне кажется, что попытка увидеть наш смятенный мир в сравнении с другими звездными мирами, еще больше обратит наше внимание на кризис человеческой цивилизации. Она может также заставить нас быть более милосердными по отношению друг к другу.

Вот с этим убеждением я и попытался создать в своем воображении набросок ужасной, но жизненно необходимой целостности вещей. Я прекрасно понимаю, что это по-своему «детский» набросок, до смешного несоответствующий действительности, даже если его рассматривать с позиций нынешнего опыта человечества. В более спокойный и мудрый век он вполне может показаться безумным. И все же, несмотря на всю примитивность этого вымысла, он может быть не так уж далек от истины.

Рискуя подвергнуться нападкам, как слева, так и справа, я, время от времени, периодически использовал идеи и слова религиозного происхождения, пытаясь истолковать их с позиций потребностей современного мира. Прекрасные, хотя и дискредитированные теперь слова «духовность» и «поколение» левые считают едва ли непристойными, а правые спокойно относят их исключительно к сфере взаимоотношений полов. Я же использовал их для определения ощущения, которое правые, скорее всего, воспримут извращенно, а левые вообще поймут неправильно. Должен сказать, что это ощущение включает в себя отстраненность от любых частных, общественных и расовых устремлений; нет, человек ни в коей мере не отказывается от этих устремлений, просто он оценивает их по-другому. Вероятно, по сути своей, «духовная жизнь» – это попытка определить и усвоить установку, столь же уместную по отношению к нашей жизни, как целому, так же, как уместно восхищение по отношению к хорошо воспитанному и высокообразованному человеку. Этот процесс может привести к укреплению ясности и четкости сознания, и, стало быть, благотворно скажется на поведении личности. И, действительно, если в результате этого ощущения и благоговейного отношения к судьбе, не родится решительный человек, готовый служить пробуждающемуся человечеству, – то такое ощущение есть ни что иное, как иллюзия.

Прежде чем закончить это предисловие, я должен выразить свою благодарность профессору Мартину, а также господам Майерсу и Риу, за доброжелательную и весьма полезную критику, благодаря которой я переписал многие главы. Даже сейчас я с опаской связываю их имена с моей экстравагантной работой. Если оценивать ее в соответствии с критериями художественной литературы, то оценки будут, вероятно, ужасно низкими. Впрочем, эта книга к художественной литературе отношения не имеет.

Некоторые идеи, относительно искусственных планет, я почерпнул из увлекательной книжечки Бернала «Мир, Плоть и Дьявол». Надеюсь, что его не слишком сильно рассердит мое обращение с ними.

Мою жену я хочу поблагодарить за помощь в работе, и просто за то, что она есть.

В конце книги я поместил небольшую заметку о Звездной Величине, которая будет полезна тем, кто не знаком с астрономией. Кого-нибудь может развлечь и очень приблизительная шкала времени.

О. С.

Март 1937 г.

ГЛАВА 1. Земля.

1. Отправная точка.

Однажды ночью, в состоянии глубокого смятения и горечи, я отправился на вершину холма. В темноте заросли вереска хватали меня за ноги. Внизу маршировали фонари пригородных улиц. Дома закрыли свои глаза-окна занавесками и смотрели сны, казавшиеся им реальной жизнью. Над сгустившейся над морем тьмой пульсировал маяк. Над головой царил мрак.

Я разглядел наш дом – наш островок посреди бурного и жестокого океана жизни. Там, в течение полутора десятков лет ты и я, такие разные, к нашему взаимному одобрению, все больше и больше прикипали друг к другу, пока не образовали сложный симбиоз. Там мы ежедневно обсуждали наши планы и прошедшие в течение дня странные и досадные события. Там накапливались ждущие ответа письма, там штопались носки. Там родились дети – эти неожиданные новые жизни. Там, под этой крышей, две наши жизни, иногда такие нетерпимые друг к другу, все-таки к счастью слились в одну, более значительную и осмысленную.

Конечно, все это было хорошо. И все же появилась горечь. И горечь эта не только вторглась в наш дом из окружающего мира; она также проросла внутри нашего магического круга. Ибо на вершину холма меня загнал не только страх перед обезумевшим миром, но и ужас от нашей собственной бесполезности, нашей собственной нереальности.

Мы вечно торопились решать одну маленькую неотложную проблему за другой, а результаты оказались слабыми. Возможно, мы неверно поняли смысл нашего существования? Может быть, мы исходили из неверных посылок? Взять, к примеру, наш союз – эту, на первый взгляд, надежную точку опоры. Не был ли он ничем иным, как водоворотиком привычного домашнего уюта, бесполезно кружащимся на поверхности мощного потока и не имеющим ни глубины, ни значения? Может быть, мы все-таки обманули сами себя? Может быть, наша жизнь, как и многие другие жизни, протекающие за невидящими глазами окон, действительно была лишь сном? Разве можно быть здоровым, если болен весь мир? Вот и мы двое, проживающие жизнь в основном чисто механически, редко понимая, что мы делаем, были порождением больного мира.

И все-таки наша жизнь не была только лишь унылой фантазией. Разве она не была соткана из нитей реальности, которые мы собирали во время всех наших выходов на улицу, в пригород, в город, и поездок в другие города и уголки земли? И разве мы не соткали вместе истинное проявление нашей натуры? Разве наша жизнь ежедневно не сплетала более или менее прочные нити активного образа жизни и не стала часть растущей паутины – сложной, воспроизводящейся ткани человечества?

Я размышлял о «нас» спокойно, но с интересом и неким подобием изумленного благоговения. В каком виде я могу представить наши отношения даже самому себе, не унижая и не оскорбляя их при этом безвкусными побрякушками сентиментальности? Ибо это наше хрупкое равновесие зависимости и независимости, это наше трезвое, критическое, насмешливое, но нежное отношение друг к другу, конечно же, было микрокосмом интимного человеческого сообщества, – пусть простым, но реально существующим образцом той высокой цели, к достижению которой стремится весь мир.

Весь мир? Вся вселенная? Над моей головой во мраке зажглась звезда. Одна дрожащая стрела света, пущенная Бог знает сколько тысячелетий тому назад, вонзилась в меня и наполнила мое сердце страхом, а нервы – предчувствием. Ибо какое значение для такой вселенной может иметь наше случайно возникшее, хрупкое, недолговечное сообщество?

Но сейчас, вопреки всякой логике, мной овладело иррациональное непреодолимое желание молиться; нет, конечно же не звезде, этой обыкновенной печи, которой расстояние придало фальшивый ореол святости, а чему-то другому, тому, что дало понять моему сердцу контраст между звездой и нами. Но что, что это могло значить? Разум, вглядываясь в окружающую звезду тьму, не обнаружил ничего – ни Создателя Звезд, ни Любви, ни даже Силы. Он видел одно лишь только Ничто. И все же сердце пело хвалу этому неведомому.

Я раздраженно стряхнул с себя глупое наваждение, оставил в покое непостижимое и вернулся к близкому и конкретному. Отбросив желание молиться, а также страх и горечь, я решил более трезво изучить это замечательное «мы», эту на удивление впечатляющую данность, которая для «нас самих осталась основой вселенной, хотя в сравнении со звездами эта данность казалась такой малостью.

Впрочем, мы были незначительными и, может быть, даже смешными, и сами по себе, а не только в сравнении с подавляющей нас громадой космоса. Мы были такими стандартными, такими банальными, такими респектабельными. Мы были просто семейной парой, без излишнего напряжения «отбывающей» совместную жизнь. В наше время брак вообще был делом сомнительным. А наш брак, начавшийся так банально-романтически, был сомнителен вдвойне.

В первый раз мы встретились, когда она была еще ребенком. Наши взгляды пересеклись. Какое-то мгновение она смотрела на меня спокойно, внимательно и даже, как показалось моему романтическому воображению, с каким-то неясным, идущим из глубины души признанием. Так или иначе, но я понял (вернее с юношеским пылом убедил себя), что этот взгляд – моя судьба. Да! Каким предопределенным казался наш союз! А сейчас, по прошествии многих лет, каким он казался случайным! Да, конечно, мы прожили в браке довольно долго и практически стали одним целым, словно два дерева, стволы которых срослись, деформировав и в то же время поддержав друг друга. Сейчас, трезво глядя на вещи, я считал ее просто полезным, но зачастую причиняющим много беспокойства придатком моей личной жизни. В целом, мы были вполне разумными партнерами. Мы предоставили друг другу определенную свободу и потому были в состоянии вынести нашу близость.

Таковы были наши отношения. Для понимания вселенной они, на первый взгляд, не имели большого значения. Но в глубине души я знал, что это не так. Даже холодные звезды, даже космос со всей его бессмысленной безбрежностью не могли убедить меня в незначительности этого нашего, пусть несовершенного, пусть недолговечного, но драгоценного для нас микроскопического сообщества.

А действительно, мог ли наш, не поддающийся четкому определению, союз иметь хоть какое-то значение для кого-то, кроме нас самих? Например, являлся ли он доказательством того, что сутью природы всех человеческих существ является любовь, а не страх и ненависть? Был ли он примером того, что мужчины и женщины всего мира, невзирая ни на какие неблагоприятные обстоятельства, способны создать всемирное сообщество людей, зиждущееся на любви? Более того, являясь порождением космоса, был ли наш союз доказательством того, что любовь в определенном смысле, является также основой космоса? И могли он в своем подлинном величии, гарантировать нам, его тщедушным служителям, в определенном смысле вечную жизнь? Вообще, доказал ли он, что любовь – это Бог, и что Бог ждет нас на небесах?

Нет! Наше драгоценнейшее, уютное, дружелюбное, и в то же время изнуряющее, смехотворное, скучное сообщество духа не доказало ничего из вышеперечисленного. Оно не гарантировало ничего, кроме своей несовершенной правоты. Оно было всего лишь микроскопическим, очень ярким воплощением одной из возможностей существования. Я вспомнил о несметном количестве невидимых звезд. Я вспомнил о страхе, горечи и ненависти, из которых состоит человеческий мир. Я вспомнил также и о наших собственных, не таких уж редких, спорах. Я напомнил себе, что очень скоро мы должны исчезнуть, как исчезает рябь, поднятая на поверхности спокойного водоема утренним ветерком.

В очередной раз я осознал странный контраст между звездами и нами. Непостижимая мощь космоса таинственным образом подтвердила справедливость существования «бабочки-однодневки» нашего сообщества и недолговечного, неведомо куда несущегося человечества. А они, в свою очередь, ускорили движение космоса.

Я сел на вереск. Тьма над моей головой обратилась в паническое бегство. На очищенной от нее территории, звезда за звездой, появлялось освобожденное население небес.

По обе стороны от меня в непроглядную даль тянулись либо едва различимые в темноте холмы, либо безликое море, которого я и не видел, но знал, что оно там есть. Но полет фантазии поднял меня на высоту, с которой я мог видеть, как холмы и море, изгибаясь книзу, исчезали за линией горизонта. Я осознал, что нахожусь на маленьком, круглом, сделанном из камня и металла зернышке, покрытом тонкой пленкой воды и воздуха, вращающегося среди солнечного света и тьмы. А на тонкой кожуре этого зернышка сонмы людей, поколение за поколением, проживали свои жизни в трудах и неведении, периодически веселясь и периодически прозревая душой. И вся история человечества, с ее переселениями народов, ее империями, ее философами, ее высокомерными учеными, ее социальными революциями, ее постоянно растущей жаждой общения – все это было лишь одним мгновением одного дня жизни звезд.

Если бы тогда можно было знать, что среди этой сверкающей толпы есть и другие зернышки из камня, населенные одушевленными существами, и металла и что неуклюжее стремление человека к мудрости и любви является не самостоятельным и незначительным толчком, а частью движения всей вселенной!

2. Земля среди звезд.

Тьма над моей головой рассеялась. От горизонта и до горизонта небо было сплошь усеяно звездами. Две планеты, не мигая, уставились на меня. Наиболее заметные созвездия подчеркивали свою индивидуальность. Квадратные плечи Ориона, его ноги, пояс и меч, Большая Медведица, зигзаг Кассиопеи, знакомые Плеяды, – все они выглядели четкими узорами на темном фоне. Млечный Путь – обруч неяркого света – катился по небу.

Воображение совершило то, что было не под силу зрению. Мне казалось, что со свой высоты я гляжу на прозрачную планету, что сквозь вереск и скалу, сквозь кладбища исчезнувших видов, сквозь потоки жидкого базальта я вижу железную сердцевину Земли; но мой взгляд проникал дальше, сквозь слои пород южного полушария, сквозь океаны и земли, сквозь корни каучуковых деревьев, сквозь ступни стоящих вверх тормашками людей, сквозь голубой, пронизанный солнцем купол дневного неба туда, в вечную ночь, где вместе живут солнце и звезды. Я находился на такой головокружительной высоте, что нижние созвездия проплывали подо мной, как рыбы в морских глубинах. Два небесных купола были спаяны в одну полую, черную сферу, населенную звездами, невзирая на слепящее солнце. Молодая луна была кусочком раскаленной добела проволоки. Замкнутый обруч Млечного Пути сжимал вселенную.

У меня странно закружилась голова, и я стал искать опору в светящихся окошках нашего дома. Все оставалось на своем месте: и пригород, и холмы. Но звезды светили сквозь них. Впечатление было такое, будто все земные вещи были сделаны из стекла или какой-то нетвердой стекловидной массы. Где-то далеко часы на церкви стали бить полночь. Едва слышно, быстро исчезнув, раздался звук первого удара.

Теперь воображение создало новую, еще более странную форму восприятия. Переводя взгляд со звезды на звезду, я рассматривал небо уже не как инкрустированные драгоценными камнями пол и потолок, а как бездну, притаившуюся за той бездной, что была освещена яркими вспышками солнц. И хотя большая часть великих и давно знакомых небесных светил была хорошо видна именно потому, что находилась неподалеку, некоторые яркие звезды на самом деле располагались далеко и были видны только благодаря силе их свечения, а некоторые тусклые светлячки были видны только потому, что располагались очень близко. Дальше, за близкими звездами, кишмя кишели другие. Но даже и они, казалось, придвинулись поближе: ибо Млечный Путь отступил на несравненно большее расстояние. Сквозь прорехи в его ближайших ко мне частях за одной равниной светящегося тумана была видна другая, а за той еще и еще одно пространство, заселенное звездами.

Вселенная, в которую меня забросила судьба, была не украшенной блестками комнатой, а пучиной звездных потоков. Нет! Она была чем-то большим. Вглядываясь во тьму между звездами, я видел там пятнышки и точки света, которые, на самом деле, были такими же пучинами, такими же галактиками, скупо разбросанными в пустоте следующих одна за одной бездн, настолько обширной, что даже воображение не могло добраться до пределов этой космической, всеобъемлющей галактики, состоящей из галактик. Теперь вселенная представлялась мне пустотой, в которой витали редкие снежинки, и каждая такая снежинка сама была вселенной.

Глядя на самую отдаленную из вселенных, я, в своем сверхтелескопическом воображении, видел ее, как толпу солнц; и рядом с одним из этих солнц была планета, а на темной стороне этой планеты был холм, а на этом холме находился я сам. Ибо наши астрономы уверяют нас, что в этой бесконечной конечности, которую мы называем космосом, прямые линии света ведут не в бесконечность, а к своему источнику. Тут я вспомнил, что если бы мое зрение основывалось на физическом свете, а не на свете моего воображения, то «вернувшиеся» ко мне из космоса лучи показали бы не меня, а события, произошедшие задолго до образования Земли, а может быть даже и Солнца.

Но, опять испугавшись этой безмерности, я снова стал искать занавешенные окна нашего дома, который, хотя и просвечивался звездами насквозь, все же оставался для меня более реальным, чем все эти галактики. Но наш дом исчез, и вместе с ним исчезли пригород, холмы и море. Исчез даже тот участок, на котором сидел я сам. Вместо них, там, далеко подо мной, был лишь бесплотный мрак. И сам я казался бесплотным, поскольку не мог ни видеть, ни осязать своего тела. Члены мои не двигались – у меня их просто не было. Привычное внутреннее восприятие своего тела и донимавшая меня с утра головная боль уступили место непонятной легкости и возбуждению.

Когда я полностью осознал произошедшую со мной перемену, я задумался над тем, не умер ли я, и не погружаюсь ли в совершенно неожиданное новое бытие. От банальности такого варианта я поначалу пришел в отчаяние. Затем с неожиданным испугом я подумал, что, если я в самом деле умер, то я не смогу вернуться к своему драгоценному, конкретному микроскопическому сообществу. Ужас моего положения потряс меня. Но скоро я утешил себя мыслью, что, наверное, я все-таки не умер, а нахожусь в каком-то трансе, из которого смогу выйти в любую минуту. Поэтому я решил особенно не переживать по поводу этой таинственной перемены. За всем, что со мною происходило, я следил с чисто научным интересом.

Я заметил, что тьма, занявшая место земной поверхности, съеживается и сгущается. Сквозь нее уже нельзя было разглядеть звезды, находившиеся под ней. Вскоре земля подо мной стала похожа на круглую крышку стола – широкий диск, окруженный звездами. Я явно уходил все дальше вверх от своей родной планеты. Солнце, которое мое воображение видело в нижних небесах, снова было физически закрыто Землей. Хотя я должен был находиться уже в сотнях миль от поверхности Земли, меня не беспокоило отсутствие кислорода и атмосферного давления. Я ощущал только все возрастающий восторг и восхитительную легкость мысли. Невероятно яркие звезды производили на меня огромное впечатление. То ли из-за отсутствия затуманивающего взгляд воздуха, то ли из-за моего обостренного восприятия, а может и по той, и по другой причине, небо выглядело не так, как всегда. Каждая звезда стала значительно ярче. Небеса пылали. Главные звезды были похожи на фары движущихся вдалеке автомобилей. Млечный Путь, более не разведенный тьмой, превратился в бегущий по кругу поток гранул света.

Вдоль восточного края планеты, находившейся теперь уже далеко внизу, появилась линия слабого свечения; и, по мере того, как я продолжал подниматься вверх, отдельные ее участки приобретали теплый оранжевый или красный цвет. Я определенно двигался не только вверх, но и на восток, навстречу дню. Вскоре солнце вспыхнуло у меня перед глазами, и его сияние поглотило огромный полумесяц рассвета. Но я продолжал движение, расстояние между солнцем и планетой увеличивалось, и ниточка рассвета превратилась в туманную полосу солнечного света. Эта полоса увеличивалась, словно прибывающая на глазах луна, до тех пор, пока половина планеты не была залита светом. По границе владений дня и ночи пролегла широкая, размером в субконтинент, полоса светлой тени, открывающая территорию, занятую рассветом. Я продолжал подниматься в восточном направлении, залитые дневным светом материки и острова бежали подо мной на запад. И вот в самый полдень я оказался над Тихим океаном.

Теперь Земля выглядела огромной яркой сферой, в сотни раз превышающей размеры полной луны. В самом ее центре было ослепительное пятно света – отразившееся в океане Солнце. Окружность планеты была полосой светящегося тумана, постепенно растворяющегося в подступающей со всех сторон тьме космоса. Равнины и горные массивы слегка повернутого ко мне северного полушария были покрыты снегом. Я мог разглядеть отдельные части Японии и Китая – грязно-коричневые и грязно-зеленые вмятины на серо-голубой плите океана. Ближе к экватору, там где воздух почище, океан имел темный цвет. Маленькое крутящееся сверкающее облачко вероятно было верхним слоем какого-то урагана. Прекрасно были видны Филиппины и Новая Гвинея. Австралия скрылась в тумане южного края планеты.

Я был растроган разворачивающимся подо мной зрелищем. Охватившие меня восхищение и удивление полностью вытеснили опасения за свою безопасность; потрясающая красота нашей планеты ошеломила меня. Она была похожа на огромную жемчужину в инкрустированной драгоценными камнями оправе из слоновой кости. Она то отливала перламутром, то была похожа на опал. Нет, она была красивее любого драгоценного камня. Ее узорчатая раскраска была более тонкой, более воздушной. Она излучала нежность и сияние, сложность и гармоничность живого существа. Странно, находясь на таком расстоянии от Земли, я, воспринимал ее, как живое существо, погруженное в сон, но подсознательно жаждущее пробуждения.

Я удивился: ничто на этом небесном и живом драгоценном камне не свидетельствовало о присутствии человека. Прямо подо мной, пусть даже и невидимые моему взгляду, находились наиболее густонаселенные районы земного шара. Там, подо мной, располагались огромные промышленные центры, загрязняющие атмосферу своими выбросами. Однако, вся эта бурная жизнь и лихорадочная деятельность не оставили никакого следа на лице планеты. С той высоты, на которой я находился, Земля казалась такой же, какой она была до появления человека. Ни ангел-бродяга, ни пришелец с другой планеты никогда не смогли бы догадаться, что эта с виду пустая сфера кишит злобными, жаждущими мирового господства, мучающими самих себя, но изначально ангельскими тварями.

ГЛАВА 2. Межзвездное путешествие.

Созерцая таким вот образом свою родную планету, я продолжал подниматься все выше и выше. Земля удалялась, становясь все меньше и меньше, и поскольку я двигался в восточном направлении, она вращалась подо мной. Все, что было на ее поверхности, двигалось в западном направлении, пока закат, середина Атлантики, а затем и ночь, не показались над ее восточным краем. Прошло еще несколько минут, и планета стала выглядеть огромным полумесяцем. А вскоре это был уже только туманный, уменьшающийся в размере серп, рядом с которым был виден четко очерченный маленький полумесяц его спутника.

С восторгом я осознал, что перемещаюсь с фантастической, совершенной невероятной скоростью. Я двигался настолько быстро, что у меня сложилось впечатление, будто я плыву в беспрерывном потоке метеоров. Они были невидимы до тех пор, пока не оказывались совсем рядом со мной; ибо они сияли только отраженным солнечным светом, и появлялись лишь на мгновение в форме полосок света, словно огни пролетающего мимо скорого поезда. С некоторыми я сталкивался лбом, но это не имело для меня никаких последствий. Один огромный асимметричный камень, размером с дом, основательно испугал меня. Сверкающая масса, словно девятый вал поднялась у меня перед глазами (за какую-то долю секунды я успел разглядеть ее грубую бугристую поверхность) и поглотила меня. Вернее я догадался, что она поглотила меня, поскольку я прошел сквозь нее так быстро, что не успел опомниться, как она осталась позади.

Очень скоро Земля стала всего лишь одной из звезд. Я говорю «скоро», но, на самом деле, я полностью утратил ощущение времени. Я не различал ни минут, ни часов, а может быть, даже и дней и недель.

Несмотря на то, что я по-прежнему пытался собраться с мыслями, я обратил внимание, что уже вышел за пределы орбиты Марса и мчусь в потоке астероидов. Некоторые из этих маленьких планет теперь находились настолько близко, что выглядели большими звездами, плывущими через созвездия. Некоторые из них, прежде чем исчезнуть позади меня, продемонстрировали мне свои полукруглые выпуклые формы.

Уже и Юпитер, находившийся далеко впереди меня, становился все ярче и менял свое расположение среди неподвижных звезд. Огромный шар теперь выглядел диском, который вскоре был уже больше съеживающегося Солнца. Четыре его главных спутника напоминали плавающие вокруг него маленькие жемчужины. Из-за облачности поверхность планеты казалась куском бекона, исполосованного прожилками сала. Облака закрыли всю окружность планеты. Я приблизился к планете вплотную и миновал ее. Из-за невероятной толщины ее атмосферы было невозможно определить границу между ночью и днем – они просто слились в одно целое. Кое-где на ее восточном неосвещенном полушарии я заметил области размытого красноватого света. Вероятно, это сквозь плотные облака пробивался свет пламени вулканических извержений.

Через несколько минут, а может быть лет, Юпитер снова стал просто звездой, а затем затерялся в сиянии уменьшившегося в размерах, но все еще сверкающего Солнца. На моем пути больше не было внешних планет, но вскоре я сообразил, что уже далеко вышел даже за пределы орбиты Плутона. Теперь Солнце было просто самой яркой из звезд, удалявшихся от меня.

Наконец-то пришло время заволноваться. Я не видел ничего, кроме звездного неба. Большая Медведица, Кассиопея, Орион, Плеяды дразнили меня своими хорошо знакомыми, но очень далекими очертаниями. Солнце было всего лишь одной из ярких звезд. Ничего не изменилось. Неужели я был обречен вечно болтаться в космосе, превратившись в бесплотную точку обзора? Может я умер? Может это было наказанием за мою бесплодную жизнь? Может быть наказание за несостоятельность заключалось в том, чтобы навечно отстранить меня от человеческих дел, страстей и предубеждений?

Усилием воображения я вернулся на вершину холма в своем пригороде. Я увидел наш дом. Открылась дверь. На участок двора, освещенный горящей в холле лампой, вышла жена. Какую-то минуту она постояла, оглядываясь, а потом вернулась в дом. Но все это было только в моем воображении. На самом деле, вокруг были одни только звезды.

Через некоторое время я заметил, что Солнце и расположенные рядом с ним звезды приобрели красноватый оттенок. Те же, что располагались на противоположном полюсе небес, были светло-голубого цвета. Объяснение этому странному феномену пришло мне в голову совершенно неожиданно. Я перемещался настолько быстро, что свет просто не мог не реагировать на мое перемещение. Волнам, следующим со мной в одном направлении, требовалось много времени, чтобы догнать меня. Поэтому они представлялись мне более медленными пульсациями, чем на самом деле – вот почему я видел их в красном цвете. Те волны, которые шли мне навстречу, были сконцентрированными и укороченными, и потому я видел их в голубом свете.

Очень скоро небеса представляли собой совершенно необычное зрелище, потому что все звезды, располагавшиеся за мной, были темно-красного цвета, а звезды впереди меня, – фиолетового. Рубины – за мной, аметисты – впереди меня. Вокруг рубиновых созвездий были разбросаны топазы, а вокруг аметистовых – сапфиры. По обе стороны от меня небесные светила имели привычную белизну бриллиантов. Поскольку я путешествовал почти на галактическом уровне, то обруч Млечного Пути по обе стороны от меня был белым, сзади – красным, а впереди – фиолетовым. Очень скоро звезды, располагавшиеся непосредственно впереди и позади меня, потускнели, а потом исчезли, оставив в небесах две беззвездные дыры, каждая из которых была окружена ореолом разноцветных звезд. По всей видимости я все еще набирал скорость. Свет звезд, располагавшихся впереди и позади меня, теперь доходил до меня в формах, недоступных человеческим органам зрения.

По мере того, как увеличивалась скорость моего движения, две беззвездные, окаймленные цветной бахромой дыры впереди и позади меня продолжали поглощать зону нормальных звезд, расположенную по обе стороны от меня. Теперь я стал замечать среди них какое-то движение. Из-за моего перемещения казалось, что ближайшие звезды плывут на фоне звезд, более удаленных. Скорость их движения увеличивалась до тех пор, пока в течение какой-то минуты все небо не было исполосовано летящими звездами. Затем все исчезло. Видимо, моя скорость была настолько велика в сравнении со скоростью звезд, что свет ни одной из них не мог меня достичь.

Хотя теперь, наверное, я перемещался со скоростью, превышающей скорость света, мне казалось, что я плаваю на дне глубокого спокойного колодца. Безликая тьма, полное отсутствие каких-либо ощущений ужасали меня, если только можно назвать «ужасом» отвращение и дурные предчувствия, которые я испытывал безо всяких физических проявлений ужаса: дрожи, потливости, учащенного дыхания и сердцебиения. Несчастный от жалости к себе, я отчаянно хотел вернуться домой, отчаянно хотел еще раз увидеть лицо той, кого я знал лучше всех. В своем воображении я видел, как она сидит у камина и шьет, а по ее лбу пролегла маленькая морщинка беспокойства. Я подумал о том, не лежит ли в зарослях вереска мое бездыханное тело. Найдут ли его там поутру? Как она перенесет столь большую перемену в своей жизни? Разумеется, она не подаст виду, но она будет страдать.

Но даже в тот момент, когда я отчаянно протестовал против распада нашего драгоценного микроскопического сообщества, я чувствовал: что-то внутри меня, мой дух, явно не хочет прекращать это удивительное путешествие. Не могу сказать, что моя привязанность к знакомому мне миру людей могла быть хоть на мгновение поколебленной жаждой приключений. Я был слишком большим домоседом, чтобы искать на свою голову опасностей и неудобств. Но моя робость была побеждена осознанием того, что судьба предоставляет мне возможность не только исследовать физические глубины вселенной, но и узнать, какую именно роль в звездном мире играют жизнь и разум. Мною овладело острое желание познать значимость человека или каких-либо человекоподобных существ, в масштабах космоса. Наше домашнее сокровище – бесстрашно призывающая весну маргаритка, растущая на обочине скучной дороги современной жизни, – заставило меня с удовольствием пуститься в это странное путешествие. Ведь я мог обнаружить, что вселенная – это не покрытая пылью и пеплом равнина с торчащими тут и там пеньками жизни, а бескрайнее поле цветов, простирающееся за пределами жарящейся на Солнце свалки под названием Земля.

Был ли человек на самом деле тем, чем он иногда желает быть, – все разрастающейся точкой космического духа, по крайней мере, в его временном аспекте? Или он был одной из миллионов разрастающихся точек? Или человечество занимает во вселенной такое же место, какое занимают крысы в кафедральном соборе? И что является истинной функцией человека – сила, любовь, мудрость, поклонение, или все вместе взятое? А может быть, идея функции (цели) не имеет для космоса никакого значения? Я мог бы ответить на все эти очень серьезные вопросы. Кроме того я это определил для себя: я должен получить более ясное представление и выработать правильное отношение к тому, что принуждает нас к поклонению.

Теперь я казался своему раздувшемуся от сознания собственной значимости «я» не отдельной, жаждущей славы личностью, а посланником человечества, щупальцем, которым живой человеческий мир шарил в космосе, пытаясь отыскать себе подобных. Я должен был идти вперед любой ценой, даже если в результате этого должна была безвременно оборваться моя банальная земная жизнь, моя жена стать вдовой, а дети – сиротами. Я должен был идти вперед; и однажды, даже если это межзвездное путешествие затянется на века, я должен вернуться назад.

Сейчас, действительно вернувшись на Землю после самых удивительных приключений и оглядываясь на этот период восторга, я с печалью думаю о том, какой контраст между тем духовным сокровищем, которое я хотел передать своим братьям – землянам, и истинным результатом моих трудов. Вероятно, причиной моей неудачи является то, что приняв брошенный судьбой вызов, я принял его с внутренней опаской. Сейчас я понимаю, что страх и жажда уюта ослабили силу моей воли. Моя решимость, несмотря на всю ее внешнюю твердость, все-таки оказалась хрупкой. Храбрость слишком часто изменяла мне, уступая место тоске по моей родной планете. Во время путешествия у меня снова и снова возникало ощущение, что из-за своих робости и занудства, я упускаю наиболее важный аспект происходящих событий.

Даже во время моих странствий я осознал только малую долю того, что было мною пережито; а ведь тогда моим природным способностям пришли на помощь существа, в своем развитии значительно превышающие человека (об этом речь пойдет ниже). Сейчас, когда я снова нахожусь на своей родной планете и подобной помощи мне ждать не приходится, я не могу припомнить даже большую часть приобретенных мною знаний. И потому мой рассказ, повествующий о самом далеком из путешествий, когда-либо предпринятых человеком, все-таки нельзя считать более достоверным, чем любую бестолковую болтовню, порожденную разумом, свихнувшимся от столкновения с непостижимыми для него вещами.

Возвращаюсь к своему рассказу. Я не знаю, сколько времени я провел в споре с самим собой, но вскоре после того, как я принял решение, абсолютная тьма была снова пронизана звездами. Я явно пребывал в состоянии покоя, поскольку со всех сторон я видел звезды, и все они были нормального цвета.

Но со мной произошла таинственная перемена. Я вскоре обнаружил, что приблизиться к какой-либо звезде я могу одним лишь усилием воли и со скоростью, во много раз превышающей скорость света. Мне было хорошо известно, что с физической точки зрения это совершенно невозможно. Ученые уверили меня, что движение со скоростью, превышающей скорость света, не имеет никакого смысла. Стало быть, заключил я, мое движение – это мысленный, а не физический феномен, дающий мне возможность поочередно занимать разные точки обзора, не прибегая при этом к физическим средствам передвижения. Кроме того, мне представлялось само собой разумеющимся, что свет, в настоящее время излучаемый звездами, не был нормальным, физическим светом; я обратил внимание, что мои новые скоростные средства передвижения никак не влияют на цвет звезд. Как бы быстро я не двигался, они оставались все теми же бриллиантами, хотя цвет их становился несколько более ярким и насыщенным, чем обычно.

Как только я убедился, что обладаю новыми возможностями передвижения, я тут же лихорадочно принялся ими пользоваться. Я сказал себе, что отправляюсь в экспедицию, целью которой являются астрономические и метафизические исследования. Но мое желание вернуться на Землю, уже сместило мои ориентиры. Оно совершенно напрасно нацелило меня на поиск каких-то планет, похожих на Землю.

Недолго думая, я выбрал самую яркую из ближайших звезд и направился к ней. Мое движение было таким стремительным, что меньшие по размерам и более близкие светила пронеслись мимо меня, как метеоры. Я приблизился к огромному Солнцу, совершенно не ощущая его жара. Несмотря на ослепляющий свет, своим волшебным зрением я сумел разглядеть на его веснушчатой поверхности группы огромных темных солнечных пятен, каждое из которых было ямой, в которую можно было сбросить дюжину таких планет, как Земля. Уродливые наросты хромосферы, расположившиеся вдоль края звезды, напоминали огненные деревья, плюмажи и доисторических чудовищ, поднимающихся на задние лапы или взлетающих в воздух, которым все, что существовало на этом шаре, было слишком маленьким. За ними бледная пленка короны рассеивала тьму. Огибая звезду в гиперболическом полете, я отчаянно искал планеты, но не нашел ни одной. Со всей тщательностью я возобновил поиски, то удаляясь от звезды, то приближаясь к ней. Если описывать широкую дугу, то легко можно проглядеть такой маленький объект, как Земля. Я не нашел ничего, кроме метеоров и нескольких незначительных комет. Мое разочарование было таким сильным еще и потому, что эта звезда очень напоминала хорошо мне знакомое Солнце. В душе я надеялся найти не какую-то там планету, а именно Землю.

В очередной раз я погрузился в океан космоса, направляясь к другой близлежащей звезде. И в очередной раз меня ждало разочарование. Я увидел еще одну одинокую печь.

Возле нее тоже не витало никаких маленьких зернышек, приютивших у себя жизнь.

Теперь я уже метался от звезды к звезде, словно собака, потерявшая своего хозяина. Я мчался то сюда, то туда, стремясь найти Солнце с планетами, а на одной из этих планет – свой дом. Я тщательно обследовал множество звезд, но еще большее количество миновал не задерживаясь, сразу поняв, что они слишком велики, молоды и слабы, чтобы быть земным светилом. Некоторые из них были тускло-красными гигантами размерами, превышающими орбиту Юпитера; некоторые, меньшего размера, сияли, как тысяча Солнц, и были голубого цвета. Когда-то мне сказали, что наше Солнце является средним по всем показателям, но сейчас я обнаружил, что молодых гигантов гораздо больше, чем сморщившихся, желтоватых светил «среднего возраста». Должно быть, я забрел в область более позднего сжатия звезд.

Я обратил внимание на огромные, как созвездия, затмевающие звездные потоки облака пыли, а также на полосы светящегося бледным огнем газа, которые иногда светились сами по себе, а иногда просто отражали свет звезд. Зачастую эти облака-континенты прятали в себе множество жемчужин неясного света – эмбрионы будущих звезд.

Я рассеянно понаблюдал за тем, как звезды разбившись на двойки, тройки и четверки более или менее равных партнеров, вальсируют, сжимая друг друга в объятиях. Один только раз я натолкнулся на пару, в которой один партнер размерами не превышал Землю, но был массивен и сиял, как большая звезда. Кое-где в этой области галактики я натолкнулся на печально дымящиеся умирающие звезды; а кое-где я увидел покрытые коркой погасшие мертвые светила. Эти звезды я мог увидеть, только сильно приблизившись к ним, да и то не очень ясно, потому что они были освещены только отраженным светом небес. Я приближался к ним ровно настолько, насколько это было необходимо, потому что в моем безумном стремлении к Земле они не представляли для меня никакого интереса. Более того, мой разум цепенел при появлении этих предвестников вселенской смерти. Впрочем, я утешился тем, что их было очень немного.

Я не нашел ни одной планеты. Я хорошо знал, что любая планета своим рождением обязана мощному сближению двух или более звезд, и что такие события должны быть большой редкостью. Я напомнил себе, что сопровождаемые планетами звезды должны встречаться в галактике не чаще, чем драгоценные камни в песке морского пляжа. Каковы же были мои шансы найти одну из них? Я начал терять веру. Меня ужасно угнетало это кошмарное царство тьмы и неприветливых огней, эта безбрежная пустота, столь скудно украшенная мерцающими звездами, эта колоссальная бесполезность всей вселенной. В довершение всего, начала давать сбои моя способность к передвижению. Я передвигался между звездами с очень большим усилием, все медленнее и медленнее. Вскоре я обнаружил, что вишу в пространстве, словно бабочка в коллекции натуралиста; но в этой коллекции я был обречен вечно быть единственным экземпляром. Да, вне всякого сомнения, это был мой очень необычный Ад.

Я взял себя в руки. Я напомнил себе, что даже если мне и уготовлена такая судьба, то это все равно не имеет большого значения. Земля прекрасно могла обойтись и без меня. И даже если нигде в космосе больше не существовало никакого живого мира, Земля-то жила и могла дорасти до более полноценной жизни. И пусть я потерял свою родную планету, но этот, любимый мною мир, по-прежнему оставался реальным. Кроме того, я ведь совершал волшебное путешествие, и если волшебства будут продолжаться, то я вполне могу натолкнуться на какую-то другую Землю. Я вспомнил, что совершаю великое паломничество и в этом звездном мире являюсь эмиссаром человечества.

Как только ко мне вернулась отвага, я тут же вновь обрел способность к передвижению. По всей видимости она была непосредственно связана с мужественным и самоотверженным образом мышления. Жалость к самому себе и стремление вернуться на Землю заблокировали ее.

Приняв решение исследовать другой район галактики, где могло быть больше старых звезд, а, значит, было больше шансов отыскать другие планеты, я направился к отдаленной и многочисленной группе светил. По неяркости свечения отдельных пятнышек, составлявших этот шар света, я догадался, что они находятся на очень большом удалении друг от друга.

Снова и снова я путешествовал во тьме. Поскольку я ни разу не отклонился от намеченного мною маршрута, то, проплывая по океану космоса, я ни разу не приблизился ни к одной звезде настолько, чтобы увидеть ее, как диск. Небесные светила равнодушно проплывали мимо меня, словно огни далеких кораблей. В результате этой вылазки, в ходе которой я утратил всякое ощущение времени, я оказался в галактическом ущелье – огромной, лишенной звезд пустыне – прорехе между двумя звездными потоками. Млечный Путь окружал меня со всех сторон и куда ни глянь, всюду лежала обычная пыль далеких звезд; но здесь не было никаких огней, за исключением далекой горсточки светящихся зерен, к которой я и устремился.

При виде этого чужого неба я снова ощутил беспокойство, вызванное моей все усиливающейся тоской по дому. Когда я видел там, за самыми далекими звездами нашей галактики, маленькие пятнышки, каждое из которых было иной галактикой – я испытывал почти облегчение; это напоминало мне о том, что, несмотря на сказочную скорость и прямизну моего передвижения, я по-прежнему находился в пределах своей родной галактики, внутри той же самой маленькой клеточки космоса, в которой жила и она, подруга моей жизни. Кстати, я был удивлен, что очень многие иные галактики были видны невооруженным глазом, и что самая большая из них была бледным, туманным пятном, чуть большим, чем Луна на земном небе.

Если, несмотря на все мое перемещение в пространстве, внешний вид далеких галактик оставался неизменным, то расположенная впереди меня гроздь звезд явно увеличивалась в размере. Вскоре после того, как я окончательно пересек великую пустоту между двумя звездными потоками, эта гроздь предстала передо мной в виде огромного облака бриллиантов. Прошло еще немного времени, и я миновал один из самых насыщенных ее участков. Потом она развернулась передо мной, покрыв все небо впереди меня своими близко расположенными друг к другу огнями. Когда корабль приближается к порту, он встречает другие корабли. Так и я миновал одну звезду за другой. Когда я проник в самое сердце облака, я оказался на участке, гораздо более насыщенном, чем все те, на которых я побывал до того. Со всех сторон сверкали солнца, и многие их них выглядели гораздо ярче, чем Венера на земном небе. Я испытывал восторг путешественника, который, переплыв океан, вечерней порой входит в порт, и видит вокруг огни большого города. Я сказал себе, что на таком перенасыщенном участке могло произойти немало сближений звезд, и могли быть образованы многие планетные системы.

Я снова принялся искать «зрелые» звезды солнечного типа. До сих пор мне попадались только молодые гиганты, размером с целую солнечную систему. Потратив некоторое время на поиски, я обнаружил несколько подходящих звезд, но планет возле них не было. Кроме того, я обнаружил много двойных и тройных звезд, описывающих свои не поддающиеся вычислению орбиты; а также огромные континенты газа, в которых образовывались новые звезды.

После долгих поисков, я наконец-то нашел планетную систему. В безумной надежде я кружил среди этих миров; но все они были больше Юпитера и расплавлены. И снова я метался от звезды к звезде. Я исследовал, должно быть, многие тысячи звезд, но все напрасно. Разочарованный и одинокий, я покинул это облако. Оно осталось у меня за спиной, превратившись в одуванчик, на котором сверкало несколько капелек росы. Находившаяся впереди меня полоса тьмы заслонила отрезок Млечного Пути и соседствующие с ним звездные участки. Только несколько ближайших светил лежали между мной и непроницаемой тьмой. Волнистые края этого огромного облака газа или пыли были обозначены скользящими лучами притаившихся за ним ярких звезд. Это зрелище вызвало у меня жалость к самому себе; очень часто, выйдя вечером из дому, я наблюдал, как лунный свет именно так серебрил края туч. Но облако, находившееся в данный момент передо мной, возможно, поглотило не просто целые миры, и не просто бесчисленные планетные системы, но также и целые созвездия.

Мужество в очередной раз покинуло меня. В приступе трусости я пытался закрыть глаза. Но у меня не было ни глаз, ни ресниц. Я был бесплотной, блуждающей точкой обзора. Я старался вызвать в воображении интерьер своего дома с задернутыми шторами и пляшущими в камине язычками пламени. Я пытался убедить себя, что все это ужасное царство тьмы, безграничных пространств и неприветливого света является лишь сном, что я просто задремал у камина и в любой момент могу проснуться, а она отложит свое шитье, прикоснется ко мне и улыбнется. Но я по-прежнему был пленником звезд.

Силы покидали меня, но все же я снова отправился на поиски. И после того, как я блуждал от звезды к звезде в течение дней, а, может быть и лет, а может и столетий – или какой-то ангел-хранитель направил меня к одной звезде солнечного типа; расположившись в ее центре, я огляделся и заметил маленькую точку света, которая двигалась вместе со мной на фоне разукрашенного неба. Когда я бросился к ней, я обнаружил еще одну, а потом и еще. Да, это действительно была планетарная система, похожая на мою собственную. Руководствуясь только своими человеческими соображениями, сразу принялся искать среди этих миров тот, что был более всего похож на мою Землю. К моему удивлению такая планета появилась. Ее диск взметнулся впереди меня, а может и подо мной. Ее атмосфера явно была менее плотной, чем атмосфера нашей земли, потому что мне были хорошо видны очертания незнакомых материков и океанов. Как и на Земле, в темном море отражалось сверкающее солнце. Кое-где виднелись белые облака, плывущие над морями и сушей, которая, как и на моей родной планете, была коричневой и зеленой. Но даже с этой высоты я заметил, что, в отличие от земной, здешняя зелень была более насыщенной и имела более голубой оттенок. Я заметил также, что на этой планете размеры суши превышали размеры океана, а центральные части огромных континентов были заняты, в основном, ослепительно белыми пустынями.

ГЛАВА 3. Другая Земля.

1. На другой Земле.

Когда я медленно спускался к поверхности этой маленькой планеты, я поймал себя на том, что ищу землю, в чем-то похожую на Англию. Но как только это пришло мне в голову, я тут же напомнил себе, что условия на этой планете должны совершенно отличаться от земных, и что у меня немного шансов встретив здесь каких-либо разумных существ. А если такие существа и есть здесь, то мне будет чрезвычайно трудно найти с ними общий язык. Может быть это будут огромные пауки или живое ползающее желе. Есть ли у меня надежда на установление контакта с подобными монстрами?

Покружив наугад некоторое время над тонкими облаками и над лесами, над пестрыми равнинами и прериями, над ослепительными пространствами пустынь, я выбрал приморский край с умеренным климатом – ярко-зеленый полуостров. Когда я почти достиг поверхности земли, я увидел удивительно зеленую страну. Вне всякого сомнения, она была покрыта растительностью, очень похожей на нашу, но сильно отличающейся в деталях. Толстые или даже шарообразные листья напоминали мне флору наших пустынь, но стебли здесь были тонкими, как проволока. Пожалуй, наиболее потрясающей особенностью здешней растительности был ее цвет – насыщенный сине-зеленый – цвет виноградников, удобряемых медным купоросом. Впоследствии я узнал, что растения этого мира действительно научились защищать себя посредством сернокислой меди от микробов и насекомых-вредителей, в прошлом опустошивших эту довольно сухую планету.

Я проскочил над переливающейся красками прерией, заросшей кустами цвета берлинской лазури. Небо здесь также приобрело насыщенный синий цвет, встречающийся на нашей Земле только на больших высотах. По небу плыли низкие, но перистые облака, структуру которых я объяснил для себя разреженностью здешней атмосферы. Такое мнение сложилось у меня на основании того, что немало звезд задержалось на почти ночном небе. Хотя мой спуск происходил летним утром, все открытые поверхности были интенсивно освещены. Тени от ближайших кустов были почти черными. Некоторые удаленные объекты, похожие на дома, но представляющие собой, вероятно, обычные скалы, были словно заретушированы белой краской или краской цвета слоновой кости. Тем не менее, пейзаж впечатлял неземной фантастической красотой.

Я – бескрылое существо, научившееся летать, – скользил над поверхностью планеты, над полянами, каменистыми участками, вдоль речных берегов. Вскоре я оказался над довольно обширным участком суши, покрытым аккуратными, параллельными рядами растений, похожих на папоротники. Под листьями этих растений висели огромные гроздья орехов. Нельзя было представить себе, что эта, выстроившаяся как на парад, армия растений не была порождением разума. А может это был природный феномен, не встречающийся на моей планете? Мое удивление было настолько велико, что способность к передвижению, всегда реагирующая на мое эмоциональное состояние, снова начала давать сбои. Меня бросало в воздухе из стороны в сторону, как пьяного. Собравшись, я, покачиваясь, полетел над разлинеенным полем в направлении довольно большого объекта, расположенного в некотором отдалении от меня, за полосой голой земли. Прошло немного времени, и я пришел в изумление – объект оказался плугом! Это было довольно странное орудие труда, но ошибки быть не могло – это был ржавый, вне всякого сомнения сделанный из железа, плуг. У него имелись две железные ручки и цепи, предназначенные для тягловых животных. Мне было очень трудно поверить, что от Англии меня отделяют сотни световых лет. Оглядевшись, я безошибочно узнал выбитую колесами повозок колею, а потом увидел зацепившуюся за куст рваную грязную тряпку. Но над моей головой было неземное небо, на котором и в полдень были видны звезды.

Я полетел над дорогой, пролегавшей через странный кустарник: большие, толстые, загнутые к низу листья были украшены по краям плодами, напоминавшими вишни. За поворотом дороги я неожиданно натолкнулся на человека. Вернее, поначалу моим изумленным и уставшим от звезд глазам показалось, что они видят человека. Если бы на этой ранней стадии я понял природу сил, контролирующих мои приключения, то я бы не, удивился, что это создание похоже на человека. Воздействовавшие на меня силы, которые я опишу ниже, позволили мне, прежде всего открывать миры, наиболее похожие на мой собственный. А пока читатель может понять изумление, в которое меня повергла эта встреча.

Я всегда считал, что человек – существо уникальное. Его породило непостижимо сложное стечение обстоятельств, и невозможно было представить, что такое стечение обстоятельств может повториться где-нибудь во вселенной. И вот пожалуйста, на первой же встреченной мною планете, я натыкаюсь на обыкновенного крестьянина. Приблизившись, я увидел, что он не так уж и похож на земного человека, как это показалось мне на расстоянии. И все же это был человек. Неужели Бог заселил всю вселенную существами, созданными по нашему образу и подобию? Может быть, он создал и нас по своему образу и подобию? Это было невероятно. То, что я задавал себе подобные вопросы, было доказательством возмущения моего разума.

Поскольку я был всего лишь бесплотной точкой обзора, я мог наблюдать за чем угодно, оставаясь невидимым. Существо шагало по дороге, а я парил рядом с ним. Оно было двуногим, прямоходящим и определенно человекоподобным. Я не мог измерить его рост, но он должен был примерно соответствовать земным стандартам. По крайней мере, это существо было не ниже карлика и не выше рослого человека. «Человек» был очень худым. Ноги у него были почти как у птицы. Они были облачены в узкие штаны из грубой ткани. Торс его был обнажен. Его непропорционально большая грудная клетка была покрыта косматыми зеленоватыми волосами. Руки у него были короткими, но очень мощными, а на плечах бугрились огромные мускулы. Кожа у него была смуглая, с красноватым оттенком, и покрыта густым зеленоватым пушком. Выглядел этот человек довольно странно, потому что строение всех его мускулов, жил и суставов совершенно отличалось от нашего. Шея у него была забавная – длинная и гибкая. На этой шее раскачивалась голова, а, если точнее, – череп с торчащими во все стороны зелеными волосами. Вполне человеческие глаза мерцали под косматыми бровями. Рот у него был странным – губы капризно выпячены вперед, словно он что-то насвистывал. Между глазами, вернее над ними, располагалась пара постоянно подрагивающих лошадиных бровей. Переносица шла от ноздрей до самой макушки, словно бугор на покрытом зеленой травой поле. Ушей не было видно. Позднее я узнал, что органы слуха находятся в ноздрях.

Не было никаких сомнений: хотя эволюция на этой, похожей на Землю, планете пошла путем, на удивление сходным с нашим, между ними, однако, существовало немало различий.

У незнакомца имелись не только ботинки, но и перчатки, изготовленные, похоже, из невыделанной кожи. Ботинки были поразительно невысокими. Позднее я узнал, что ступни людей этой расы, которых я назвал «Другими Людьми», были похожи на ступни страуса или верблюда. Три больших пальца были сросшимися. Вместо пятки был еще один, широкий и короткий палец. Руки не имели ладоней. С каждой свисала гроздь из трех хрящеватых указательных пальцев и одного большого.

Когда я писал эту книгу, то ставил себе задачу не рассказывать о своих приключениях, а дать читателю некоторое представление об увиденных мною мирах. А потому я не буду в подробностях рассказывать о том, как я внедрился в ряды «Других Людей». Достаточно будет и нескольких слов. Я наблюдал за этим сельским тружеником и через некоторое время меня странным образом стала угнетать мысль о том, что он совершенно не подозревает о моем присутствии. Я до боли ясно осознал, что целью моего путешествия являются не только научные наблюдения, но и установление умственного и духовного контакта с другими мирами, чтобы взаимно обогатить друг друга. Но как я смогу это сделать, если не овладею каким-нибудь способом связи? Только после того, как я последовал за своим спутником в его дом и провел некоторое время в круглой, каменной хижине, покрытой обмазанной глиной соломой, – только тогда я обрел способность проникать в его разум, видеть его глазами, чувствовать его органами чувств, воспринимать его мир так, как он воспринимал его, следить за ходом его мыслей и эмоциональной жизнью. И только много позже, когда я пассивно «просуществовал» во многих представителях этой расы, я научился уведомлять их о своем присутствии и даже вести со своими «хозяевами» внутренние беседы.

Такого рода внутреннее «телепатическое» общение, которым, впоследствии я пользовался во всех моих странствованиях, было поначалу трудным, неэффективным и болезненным. Но со временем я научился полностью жить ощущениями своего «хозяина» и при этом сохранять свою индивидуальность, свой критический разум, свои желания и опасения. Только после того, как мой «хозяин» осознал мое присутствие внутри себя, он смог особым усилием воли хранить от меня в тайне какие-то свои мысли.

Стоит ли удивляться, что чужой разум поначалу показался мне совершенно непостижимым. При сходности серьезных ситуаций, ощущения «Других Людей» отличались от моих собственных. Мне были чужды их мысли, эмоции и чувства. Свойственный им образ мышления, наиболее распространенные среди них концепции, были продуктом незнакомого мне исторического процесса, и выражались языком, уводящим незаметно земной разум в неправильном направлении.

Я провел на Другой Земле много «других лет», переселяясь из мозга в мозг, из страны в страну, но ясное представление о психологии «Других Людей» и их истории я получил только тогда, когда повстречал одного из их философов, – пожилого, но все еще полного сил человека, эксцентричные взгляды которого помешали ему занять высокое положение в обществе. Большинство моих хозяев, осознав мое присутствие внутри себя, воспринимало меня либо как злого духа, либо как божьего посланника. Впрочем, люди с более сложным мышлением считали эту ситуацию просто болезнью, проявлением их собственного безумия. А потому они немедленно обращались к местному психиатру. Примерно после года (в соответствии с местным календарем) горького одиночества среди разумных существ, отказывавшихся видеть во мне человека, мне повезло: я натолкнулся на этого философа. Один из моих «хозяев», жаловавшийся на то, что слышит «голоса из потустороннего мира», обратился к старику за помощью. Бваллту, ибо приблизительно так звали этого философа (двойное «л» произносилось примерно так, как оно произносится в Уэльсе), «излечил» беднягу, предложив мне воспользоваться гостеприимством его разума, где, как он выразился, с удовольствием развлечет меня. Я испытывал невероятную радость от того, что наконец-то встретил существо, которое признало во мне человеческую личность.

2. Суетный мир.

Мне нужно описать столько важных отличий этого мирового сообщества, что я не могу уделить много времени рассказу о самой этой планете и заселяющей ее расе. Здешняя цивилизация достигла той стадии развития, которая была мне хорошо знакома. Меня постоянно удивляло это сочетание сходства и различий. Путешествуя по планете, я обнаружил, что земледелие распространено в большинстве подходящих для этого районов, а многие страны достигли высокого уровня развития промышленности. В прериях паслись и резвились огромные стада похожих на млекопитающих созданий. Большие млекопитающие или «квазимлекопитающие», паслись на лучших пастбищах. Они давали мясо, молоко и шкуры. Я назвал их «квазимлекопитающими», потому что хотя они и были живородящими, у них не было сосков. Жвачка, химически обработанная еще в животе матери, выплевывалась в рот детеныша в виде струи уже переваренной жидкости. Таким же образом свое потомство кормили и человекоподобные матери.

Наиболее распространенным средством передвижения на «Другой Земле» были паровозы, но поезда были настолько велики, что казались пришедшими в движение городскими кварталами. Вероятно такое развитие железнодорожного транспорта объяснялось огромным количеством и протяженностью пустынь. Время от времени я путешествовал по здешним немногочисленным и небольшим океанам на пароходах, но в целом, морской транспорт был довольно отсталым. Винт был неизвестен, и пароходы приводились в движение колесами. Двигатели внутреннего сгорания применялись в автомобилях и движущихся средствах, предназначенных для пустыни. Из-за разреженной атмосферы авиация развивалась мало. Но ракеты использовались для пересылки почты на большое расстояние и для бомбардировки удаленных объектов противника во время войны. Переход к аэронавтике мог состояться в любой момент.

Мой первый визит в столицу одной из великих империй «Другой Земли» стал для меня событием знаменательным. Все вокруг было одновременно и знакомым, и чужим. Были улицы, магазины со множеством витрин, здания контор. Город был старым, и его узкие улицы были настолько забиты автомобилями, что прохожие перемещались по специальным мостикам, подвешенным на уровне второго этажа вдоль и поперек улиц.

Плывшая по этим мостикам толпа была так же разнообразна, как толпы на улицах наших городов. Мужчины носили полотняные рубашки и брюки, удивительно похожие на европейские, с той лишь разницей, что аккуратные люди делали складку вдоль бокового шва штанины. Женщины, такие же безгрудые и ноздреватые, как и мужчины, отличались от последних более вытянутыми в трубочку губами, биологическая функция которых заключалась в том, чтобы передавать пищу ребенку. Вместо юбок они носили зеленые блестящие колготки и маленькие панталоны ярких расцветок. Мне такое непривычное одеяние показалось вульгарным. Летом эти существа обоего пола часто показывались на улице голыми по пояс; но они всегда носили перчатки.

Впрочем, здесь было полно индивидуумов, которые, несмотря на всю свою странность, по сути своей были такими же людьми, как и жители Лондона. Они совершенно спокойно занимались своими личными делами, даже не подозревая о том, что пришедший из другого мира наблюдатель считает их очень смешными: это отсутствие лба, большие, высоко задранные подрагивающие ноздри, удивительно человеческие глаза, капризно надутые губы. Я разглядывал их, живых и деловитых, идущих за покупками, пялящихся в небо, разговаривающих друг с другом. Дети дергали матерей за руки. Сгорбленные белобородые старики опирались на палки. Молодые люди косились на молодых женщин. Обеспеченных людей было легко отличить от их менее удачливых собратьев по более новой и богатой одежде, по более уверенному, а иногда и высокомерному поведению.

Как я могу всего на нескольких страницах описать своеобразный характер этого кипучего и сложного мира, так отличающегося от моего собственного и в то же время так на него похожего? Здесь, как и на моей планете, постоянно рождались дети. Здесь, как и там, они требовали пищи, а вскоре и общения. Они узнавали, что такое боль, страх, одиночество и любовь. Они вырастали, и их характер формировался в зависимости от доброжелательного или жесткого отношения к ним собратьев. Они были либо хорошо воспитаны, щедры, разумны, либо умственно искалечены, обозлены, тупо мстительны. Все они, как один, отчаянно жаждали блаженства истинной общности; но только очень узкому, может быть, даже более узкому, чем в моем мире, кругу удавалось найти нечто большее, чем ее быстро исчезающее очарование. Они жили стаей и умирали в стае. Если они испытывали физический или умственный голод, то сходили от этого с ума, они дрались друг с другом за добычу и разрывали друг друга на части. Иногда некоторые из их останавливались и спрашивали: имеет ли происходящее какой-либо смысл. После этого можно было ожидать словесной перепалки, но не вразумительного ответа. Затем, пройдя свой путь от рождения до смерти, – неуловимое мгновение космического времени, – они исчезали.

Эта планета была по сути своей Землей и породила такую же человеческую расу, хотя несколько иную, чем род человеческий, населяющий нашу Землю. Ее континенты были так же разнообразны, как и континенты нашей планеты, и населены они были таким же разношерстным народом, как и Homo Sapiens. Всем проявлениям духа, имевшим место в нашей истории, можно было найти эквивалент и в истории «Других Людей». Здесь были свои Средневековье и Век Просвещения, периоды прогресса и регресса, цивилизации, озабоченные только материальными ценностями, и цивилизации, обращенные к интеллекту, эстетике и духовности. Здесь были свои «восточные» и «западные» расы. Здесь были империи, республики и диктатуры. И, тем не менее, все было не так, как на Земле. Разумеется, многие различия были чисто внешними; но было и коренное отличие, суть которого я понял далеко не сразу, и от разговора о котором я пока что воздержусь.

Мне следовало начать с биологии «Других Людей». В основе своей, их природа была схожа с нашей. Как и мы, они могли испытывать гнев, страх, ненависть, нежность, любопытство и так далее. Их органы чувств не очень отличались от наших, с той лишь разницей, что они меньше воспринимали цвет и больше форму. Когда я смотрел на ослепительные краски «Другой Земли» их глазами, эти краски казались мне довольно тусклыми. Слух у них тоже был слабоват. Хотя их органы слуха, так же, как и наши, могли улавливать даже негромкие звуки, – различали они их очень слабо. Музыки в нашем понимании в этом мире не существовало.

Зато они обладали потрясающе острыми обонянием и способностью чувствовать вкус. Эти существа ощущали вкус не только с помощью своего рта, но также своими влажными черными руками и ступнями. Значит, у них была способность чрезвычайно остро чувствовать свою планету. Вкус металла и дерева, кислых и сладких почв, камней, бесчисленные резкие или едва различимые вкусовые качества растений, сминаемых босыми ногами, – все это представляло собой целый мир, неведомый земному человеку.

Их гениталии также были снабжены органами вкуса. Мужчины и женщины отличались другу от друга определенными химическими характеристиками, которые вызывали у особи противоположного пола сильное влечение. Прикасаясь рукой или ступней к любой части тела партнера уже можно было получить определенное удовольствие, а при совокуплении интенсивность приятных ощущений возрастала невероятно.

Из-за этого удивительного богатства вкусовых ощущений мне было очень трудно полностью войти в мысли «Других Людей». Вкус играл в их воображении и восприятии мира такую же важную роль, какую у нас зрение. Многие идеи, к которым земной человек пришел в результате созерцания, и которые даже в их наиболее абстрактной форме несут на себе отпечаток своего «визуального» происхождения, – у «Другого Человека» возникли в результате вкусовых ощущений. Например, если мы говорим «блестящий человек» или «блестящая идея», то на их языке это прозвучало бы, как «вкусный» и «вкусная». Нашему слову «ясный» в их языке соответствовало слово, которым в примитивные времена охотники называли резкий запах – след, оставленный дичью. Эквивалентом нашего «религиозного озарения» у них был «вкус небесного меда». «Сложность» у них была «многовкусием». Этим словом определялось смешение запахов на водопое, куда приходят различные животные. Аналог нашей «несовместимости» произошел от слова, означавшего отвращение, которое один человек испытывает к другому из-за его запаха.

Расовые различия, которые в нашем мире проявляются прежде всего во внешности людей, для «Других Людей» были различиями вкуса и запаха. И хотя территориальные границы между расами «Других Людей» были гораздо менее четкими, чем границы между нашими расами, борьба между группами людей с разными запахами играла большую роль в истории этой планеты. Каждая раса была убеждена, что ее собственные запах и вкус – свидетельство высочайших умственных способностей и, более того, признак бесспорного духовного превосходства. В прошлом различия вкусов и обоняния были, несомненно, явными признаками и расовых различий; но в настоящее время в более развитых регионах планеты, все уже было по-другому. Во-первых, расы перемешались между собой, а во-вторых, индустриальная цивилизация привела к многочисленным генетическим изменениям, в результате которых старые расовые различия стали просто абсурдными. Однако, несмотря на то, что запахи и вкусы уже не имели никакого расового значения, а неприятные друг другу запахи могли быть даже у членов одной семьи, вкус и обоняние по-прежнему были непосредственно связаны с эмоциональной жизнью. В каждой стране какие-то определенные запах и вкус считались истинной отличительной чертой народа именно этой страны, и все другие запахи и вкусы презирались.

В стране, с жизнью которой я познакомился лучше всего, главным расовым признаком считался невероятный (как для нас, землян) соленый вкус. Мои «хозяева» считали себя не иначе, как «солью земли». Правда, тот самый крестьянин, который стал моим первым «домом», был единственным из всех, кого я там встретил, по-настоящему «соленым» человеком. Подавляющее большинство граждан этой страны достигали нужного вкуса и запаха искусственным образом. Истинно «соленые», хотя и сами были в большей или меньшей степени далеки от идеала, вечно пытались вывести на чистую воду своих «кислых», «сладких» или «горьких» соседей. Если замаскировать вкус различных членов тела не составляло особого труда, то изменить «вкус совокупления» было практически невозможно. Молодожены зачастую узнавали неприятную правду друг о друге именно во время брачной ночи. Поскольку в подавляющем большинстве брачных союзов ни одна из сторон не обладала идеальными вкусом и запахом, то оба супруга принимали решение вести себя так, как будто ничего не произошло. Но зачастую подобная ситуация выливалась в тошнотворную несовместимость двух «вкусовых» типов. Все население страны было поражено неврозами, порожденными тайными семейными трагедиями. Бывали случаи, когда один из более или менее «правоверных» супругов с возмущением разоблачал обманщика или обманщицу. Тогда суды, средства массовой информации и общественность объединялись в ханжеском осуждении.

Некоторые «расовые» запахи и вкусы были слишком резкими, чтобы их можно было замаскировать. Один из них, из разряда «горько-сладких», обрекал своего владельца на самые немыслимые преследования даже в странах, отличавшихся наибольшей терпимостью. В свое время, «горько-сладкая» раса заработала себе репутацию хитрой и корыстолюбивой и потому периодически подвергалась избиению менее практичными соседями. Но при современном биологическом «брожении» «горько-сладкий» вкус мог проявиться в любой семье. И горе тогда новорожденному и всем его родственникам, на которых падало такое проклятие. Преследования были неизбежны; снять с себя проклятие могли только люди, достаточно богатые для того, чтобы купить у государства «почетное соление» (в соседней стране покупали «почетное подслащивание»).

В наиболее просвещенных странах все эти расовые предрассудки уже стали восприниматься неодобрительно. Среди интеллигенции ширилось движение за воспитание детей в духе терпимости к любому человеческому запаху и вкусу, за отказ от дезодорантов и «девкусантов», и даже за отказ от перчаток и ботинок, носить которые требовала мораль цивилизованного общества.

К сожалению, этому движению за терпимость мешало одно из последствий индустриализации. В перенаселенных и загрязненных индустриальных центрах, по всей видимости в результате биологической мутации, появился новый вкусовой и обонятельной тип. В течение жизни вот уже нескольких поколений этот кислый, резкий, неистребимый запах царил во всех самых ужасных рабочих кварталах. У людей зажиточных, с утонченным восприятием, этот запах неизбежно вызывал тошноту и ужас. По сути, он стал для них неосознанным символом, выражающим все те скрываемые чувства вины, страха и ненависти, которые угнетатели испытывают по отношению к угнетенным.

Как и в нашем, так и в этом мире, почти все основные средства производства, вся земля, почти все шахты, фабрики, железные дороги, корабли – все это использовалось небольшим меньшинством населения с целью получения личной выгоды. Эта горсточка привилегированных особ под угрозой голодной смерти заставляла массу работать на себя. Неизбежный при такой системе трагический фарс был уже на подходе. Собственники все активнее направляли энергию трудящихся на создание новых средств производства, а не па удовлетворение потребностей личности, ибо станки приносили прибыль, а хлеб – нет. В результате соревнования машин с машинами прибыли стали падать, это привело к сокращению заработной платы, за чем, естественно, последовало падение спроса на товары. Из-за уменьшения рынка сбыта товары пришлось уничтожать, хотя вокруг было полно голодных и раздетых. По мере распада экономической системы увеличивались безработица и беспорядок, усиливались репрессии. Знакомая история!

Государственные и общественные организации постепенно утрачивали способность справляться со все нарастающей массой безработных и неимущих. Новая раса отверженных стала психологически пригодной для злобных замыслов напуганных, но все еще могущественных богачей. Родилась теория, что эти несчастные существа были результатом тайного систематического отравления расы зловредными иммигрантами, и поэтому с ними можно вообще не церемониться. Вот им и давали самую черную работу на самых тяжелых условиях. Когда безработица стала серьезной социальной проблемой, практически все отверженные превратились в безработных и неимущих. И, конечно, трудящимся было нетрудно поверить, что безработица была порождением отнюдь не кризиса капитализма, а массой бесполезных отверженных.

Ко времени моего визита рабочий класс все больше стал ощущать разлагающее влияние отверженных. Среди представителей властей и богатого сословия широкое распространение получила идея введения института рабства для отверженных и полуотверженных, чтобы с ними можно было открыто обращаться как со скотом, каковым они, в сущности, и являлись. Некоторые политики утверждали, что из-за опасности дальнейшего отравления расы, необходимо полностью истребить отверженных или, по крайней мере, полностью их стерилизовать. Другие доказывали, что отверженные необходимы обществу как источник дешевой рабочей силы. Поэтому будет разумнее просто не давать им слишком размножаться, доводя их до преждевременной смерти, используя на тех видах работ, за которые никогда бы не взялись представители «чистой» расы. Впрочем, эта идея годилась только для периода процветания; во времена кризиса лишнее население можно было заморить голодом или использовать в физиологических лабораториях.

Те, кто первыми осмелились предложить такую политику, были сметены волной благородного общественного возмущения. На самом же деле, эта политика стала претворяться в жизнь; но не открыто, а при молчаливом согласии. Все равно никто ведь не предложил ничего более конструктивного.

Когда я в первый раз «проехал» по самой бедной части города, я с удивлением увидел: многие местные трущобы были значительно ужаснее английских, но здесь также было немало больших чистых многоквартирных домов, вполне достойных Вены. Они были окружены садами, утыканными убогими хижинами и палатками. Трава и цветы были вытоптаны, кусты поломаны. Повсюду без дела слонялись мужчины, женщины и дети. Все были грязны и одеты в лохмотья.

Я узнал, что эти приличные дома были построены до начала мирового экономического кризиса (знакомая фраза! ) одним миллионером, сделавшим свое состояние на торговле наркотиком типа опиума. Он подарил эти здания Городскому Совету, миллионера зачислили в ряды небожителей и занесли его имя в местный аналог нашей Книги пэров. Наиболее достойные и наименее «невкусные» бедняки получили в этих домах квартиры; но власти позаботились о том, чтобы квартплата была не по карману расе отверженных. А затем наступил кризис. Жильцы один за другим оказывались не в состоянии платить квартплату и их выгоняли на улицу. Не прошло и года, как дома почти опустели.

Затем события приняли любопытный оборот, который, как я узнал впоследствии, был вполне естественным для этого странного мира. У респектабельной публики, несмотря на все ее агрессивное отношение к безработным, бурное сочувствие вызывали больные люди. Стоило человеку заболеть, как он становился кем-то вроде святого и получал преимущество перед всеми здоровыми людьми. Как только у любого из несчастных обитателей палаточных городков обнаруживалось серьезное заболевание, его тут же отправляли в больницу, и там для его лечения использовались лучшие достижения медицины. Отчаявшиеся нищие быстро смекнули что к чему, и делали все, что было в их силах, чтобы заболеть. Они настолько преуспели в этом деле, что все больницы очень скоро оказались переполненными. А потому пустые квартиры были поспешно переоборудованы под больничные палаты, чтобы принять нарастающий поток пациентов.

Эти и другие, отдающие фарсом, события напомнили мне о моей собственной расе. Но хотя «Другие Люди» были во многом похожи на нас, у меня зрело подозрение, что какой-то все еще непонятный мне фактор обрек их на страдания, совершенно неведомые нашему более благородному виду. В отличие от нашего мира, на этой планете здравый смысл и нравственные устои не стояли на пути психологических эксцессов. И все же нельзя было сказать, что «Другие Люди» были менее разумны и менее нравственны, чем мы. В абстрактном мышлении и практической изобретательности мы были по крайней мере равны. Но многие недавние их открытия в области физики и астрономии превосходили то, что было сделано нами. Я заметил, что психология была еще более хаотичной, чем наша, а общественная мысль приняла странно извращенные формы.

Например, в области радио и телевидения «Другие Люди» значительно обогнали нас, но совершенно диким образом использовали свои удивительные изобретения. В цивилизованных странах все, за исключением отверженных, носили с собой карманные приемники. На первый взгляд это было странно, ибо у них не было музыки; но поскольку у них отсутствовали и газеты, то радио оказалось единственным средством, благодаря которому рядовой человек мог узнать результаты лотереи или спортивных состязаний, являвшихся основной пищей его ума. Более того, место музыки заняли сочинения из вкусов и запахов, которые были преобразованы в специальные волны и транслировались всеми крупными общенациональными станциями. В карманных приемниках и вкусовых аппаратах эти сочинения приобретали свою изначальную форму. Эти аппараты очень своеобразно стимулировали органы вкуса и обоняния, расположенные на руке. Удовольствие было настолько сильным, что мужчины и женщины почти всегда держали одну руку в кармане. Имелась и специальная волна, успокаивающая младенцев.

На рынок был выброшен и сексуальный приемник. Сексуальные передачи транслировались во многих странах, хотя и не во всех. Это оригинальнейшее изобретение было комбинацией радиоволн с осязательными, вкусовыми, обонятельными и звуковыми ощущениями. Аппарат не воздействовал на органы чувств, а непосредственно стимулировал соответствующие мозговые центры. Потребитель надевал на голову специально сконструированный шлем, с помощью которого какая-нибудь далекая студия транслировала ему объятия восхитительной и чувственной женщины в том виде, в каком их действительно ощущал работающий в студии «радиолюбовник», если передача происходила в прямом эфире. Эти же ощущения могли быть и заранее записаны электромагнитным способом на стальную пленку.

Вокруг нравственности сексуальных радиопередач возникли яростные споры. В некоторых странах эти передачи предназначались исключительно для мужчин, чтобы сохранить невинность прекрасного пола. Кое-где церкви удалось запретить эти передачи на том основании, что радиосекс, даже если к нему будут прибегать только мужчины, станет дьявольской заменой весьма желанному и ревностно охраняемому религиозному ощущению под названием «непорочная связь», о котором я расскажу ниже. Священнослужители очень хорошо знали, что их влияние в значительной степени зиждилось на умении с помощью ритуалов и прочих психологических приемов приводить свою паству в этот сладострастный экстаз.

Представители военно-промышленного комплекса также были решительно настроены против нового изобретения; в дешевом и эффективном производстве иллюзорных половых актов они видели еще большую опасность, чем в противозачаточных средствах. Запасы пушечного мяса могли сократиться.

Поскольку во всех наиболее солидных государствах средства массовой информации управлялись отставными генералами и фанатичными священниками, то новое изобретение поначалу прижилось только в наиболее коммерциализованных и пользующихся наиболее дурной славой странах. Их радиостанции передавали любовные утехи популярных «радиолюбовников» и даже нуждающихся в деньгах аристократов вперемежку с рекламой лекарств, противовкусовых перчаток, лотерей, вкусов и «девкусантов».

Принцип стимуляции мозга радиоволнами получил дальнейшее и серьезное развитие. Программы, состоявшие из наиболее сладострастных или острых ощущений, передавались во всех странах и принимались простейшими приемниками, имевшимися у всех за исключением отверженных. Таким образом, землекоп или фабричный рабочий могли побывать на банкете, не потратив при этом денег и не рискуя переесть, могли испытать восторг бального танца, не потратив время на обучение этому искусству, могли ощутить нервное напряжение автогонщика, не подвергая себя при этом никакой опасности. Обитатели заваленных снегом северных хижин могли понежиться на тропических пляжах, а жители тропиков могли получить удовольствие от зимних видов спорта.

Власти очень скоро обнаружили, что новое изобретение является дешевым и эффективным орудием воздействия на массу. Жизнь в трущобах могла показаться более сносной при условии постоянного присутствия иллюзорной роскоши. Ненавистные властям реформы можно было похоронить, представив их вредными для национальной системы радиовещания. Забастовки и восстания зачастую легко можно было подавить, пригрозив закрыть радиостанции, или же, наоборот, в критический момент заполнить эфир очередным суррогатом.

Тот факт, что против дальнейшего развития радиоразвлечений активно выступали левые силы, способствовал более благосклонному отношению к ним со стороны властей и имущих классов. Особенно ярыми противниками этих развлечений были коммунисты. (Диалектика истории этой на удивление похожей на Землю планете породила партию, заслуживающую именно такого названия.) С их точки зрения это был чистый «опиум для народа», придуманный капиталистами для того, чтобы предотвратить установление неизбежной диктатуры пролетариата.

Нараставшее сопротивление коммунистов правительство использовало в качестве разменной монеты в торге с их естественными врагами – священнослужителями и военными. Была достигнута договоренность о том, что в будущем на трансляцию церковных служб будет выделено больше вещательного времени и что десятая часть поступлений от продажи лицензий на вещание будет жертвоваться на нужды церкви. Однако, церковники отказались от предложения транслировать «непорочную связь». В качестве дополнительной уступки была достигнута договоренность о том, что все семейные сотрудники Комитета по Радиовещанию под угрозой увольнения должны были представить доказательства того, что ни разу в жизни не провели ночь вне супружеской постели. Кроме того, стороны согласились с тем, что всех сотрудников КРа, заподозренных в симпатиях к таким безобразным идеям, как пацифизм и свобода самовыражения, следует выкинуть на улицу. А военные удовлетворились финансовой поддержкой государством матерей, введением налога на холостяков и регулярными военно-пропагандистскими радиопередачами.

В течение последних лет моего пребывания на «Другой Земле» была разработана система, в соответствии с которой человек мог раз и навсегда улечься в постель и провести всю жизнь, слушая радиопередачи. Его питанием и всеми функциями тела занимались врачи и медицинские сестры, при Комитете по Радиовещанию. Вместо физической нагрузки он периодически получал массаж. Подобное устройство поначалу было дорогим удовольствием, но изобретатели надеялись в недалеком будущем сделать его доступным для всех. Кое-то высказывал надежду даже на то, что со временем отпадет необходимость в медицинском и прочем обслуживающем персонале. Огромная система автоматического производства пищи и питания лежачего потребителя жидкой жвачкой с помощью подведенной к его рту трубки дополнялась сложной канализационной системой. Электрический массаж можно было получать просто нажав кнопку. Медицинский уход мог быть заменен системой автоматического компенсирования желез внутренней секреции. Эта система должна была автоматически регулировать кровообращение пациента, вводя в его кровь из общей системы трубопроводов те химические вещества, которые были необходимы для физиологического баланса.

Более того, для радиопередач не потребовался бы и человек, потому что все возможные ощущения были бы заранее записаны с самых лучших живых «оригиналов». Эти записи постоянно транслировались бы в многочисленных, попеременно выходящих в эфир программах.

Для обслуживания этой системы могло потребоваться какое-то количество техников и организаторов; но при правильном распределении обязанностей работа занимала бы у каждого члена Мирового Комитета по Радиовещанию не более нескольких часов в неделю.

Если бы возникла потребность в новых поколениях, тот детей создавали бы путем эктогенеза. От Директора Мирового Радиовещания потребовалось бы соблюдать психологические и физиологические характеристики идеального представителя «племени радиослушателей». Появившиеся в соответствии с этой схемой дети получали бы образование посредством специальных радиопрограмм, которые должны были их подготовить к взрослой радиожизни. Им не пришлось бы расставаться со своей колыбелью, с той лишь разницей, что по мере взросления они перебирались бы в кровати больших размеров. На склоне лет, если медицинской науке не удалось бы одурачить старость и смерть, человек, по крайней мере, мог безболезненно уйти из жизни посредством нажатия соответствующей кнопки.

Энтузиазм по поводу этого ошеломляющего проекта стал быстро шириться среди населения всех цивилизованных стран, но определенные реакционные силы оказывали этой идее яростное сопротивление. Люди старомодных религиозных убеждений, а также воинствующие националисты утверждали, что величие человека состоит в деятельном образе жизни. Верующие стояли на том, что душа может быть подготовлена к вечной жизни только посредством самодисциплины, укрощения плоти и постоянных молитв. А националисты любой страны заявляли, что именно их нации даровано священное право повелевать недочеловеками, и, к тому же, врата Рая откроются только перед душой, совершившей ратные подвиги.

Если поначалу многие крупные капиталисты приветствовали умеренное радиоблаженство, считая его опиумом для недовольных рабочих, то теперь многие из них выступили против этого новшества. Они жаждали власти; а для этого им были нужны рабы, чей труд они могли направить на осуществление своих грандиозных экономических замыслов. А потому они разработали аппарат, который был одновременно и «опиумом» и «кнутом». Все средства пропаганды они бросили на разжигание национализма и расовой ненависти. В сущности, они создали «Другой Фашизм» в его законченной форме – с ложью, мистическим культом расы и государства, восторгом перед грубой силой, игрой как на самых низменных, так и на самых благородных страстях одураченной молодежи.

Кроме того, в каждой стране существовала немногочисленная партия растерявшихся от всего происходящего людей. Она выступала и против критиков радиоблаженства, и против самого радиоблаженства, утверждая, что истинной целью человеческой деятельности является создание всемирного сообщества просвещенных и творчески мыслящих людей, связанных друг с другом взаимопониманием, взаимоуважением и общей задачей претворения в жизнь всех возможностей человеческого духа. Большая часть их доктрины представляла собой повторение учений религиозных провидцев добрых старых времен, но на нее также оказали значительное влияние достижения современной науки. Однако эту партию не понимали ученые, проклинали церковники, высмеивали милитаристы и игнорировали поклонники радиоблаженства.

К этому времени экономические неурядицы стали причиной все более и более яростной борьбы за рынки сбыта, развернувшейся между великими экономически развитыми империями «Другой земли». Экономическое соперничество в сочетании с древними национальными страхом, ненавистью и гордыней привело к бесконечной цепочке войн, каждая из которых грозила перерасти во всемирное побоище.

В этой ситуации энтузиасты радио принялись утверждать, что если их идея будет принята, то мировой войны не будет, и, с другой стороны, если такая война разразится, то реализация этой идеи будет отложена на неопределенное время. Им удалось организовать движение за мир во всем мире; а жажда радиоблаженства была настолько велика, что это движение захлестнуло весь мир. В конце концов был создан Международный Комитет по Радиовещанию, в задачи которого входили пропаганда «Евангелия от радио», улаживание разногласий между империями и, в перспективе, управление всем миром.

Религиозные фанатики и искренние поклонники воинской доблести были совершенно справедливо возмущены, низменностью мотивов, на которых зиждился новый интернационализм. Но, пребывая в заблуждении, эти люди решили спасти «Другое Человечество» против его воли, спровоцировав войну. Все силы пропаганды и финансового развращения объединились в героических усилиях для разжигания национализма. Но дикая жажда радиоблаженства приняла к этому времени такие масштабы, что «партия войны» ни за что не добилась бы успеха, если бы за ней не стояли огромные деньги производителей оружия и их опыт в деле разжигания ненависти.

«Партии войны» удалось создать напряженность в отношениях между одной из старых экономически развитых империй и государством, которое лишь недавно приобщилось к технической цивилизации, но уже стало сверхдержавой, отчаянно нуждавшейся в рынках сбыта. Радио, которое до того было основной движущей силой космополитизма, неожиданно и повсеместно превратилось в главное орудие пропаганды национализма. Каждого цивилизованного человека утром, днем и вечером уверяли, что враги, конечно же, с плохим вкусом и запахом, замышляют его уничтожить. Шпионские истории, страсти вокруг гонки вооружений, сообщения о варварском и садистском поведении соседних народов создали в каждой стране такую атмосферу маниакальной подозрительности и ненависти, что война стала неизбежной. Разгорелся спор из-за одного участка приграничной территории. Во время этого кризиса я и Бваллту оказались в большом провинциальном городе. Я никогда не забуду это состояние почти безумной ненависти, в котором находилось все население, чувства человеческого братства и даже самосохранения утонули в свирепой жажде крови. Перепуганные правительства выпустили по своим опасным соседям ракеты дальнего радиуса действия. В течение нескольких недель несколько столичных городов «Другой Земли» были уничтожены воздушными налетами. Каждый народ стал прилагать все усилия к тому, чтобы причинять противникам больше вреда, чем причинили ему.

Не имеет смысла в подробностях описывать ужасы этой войны, последовательное разрушение городов, охваченные паникой голодные толпы, бродящие в сельской местности и промышляющие грабежами и убийствами, распад системы социального обеспечения, возникновение безжалостных военных диктатур, катастрофический упадок культуры, исчезновение благородства и всех приличий из человеческих отношений.

Я уверен, что наш род человеческий, в подобных обстоятельствах, ни за что не допустил бы, чтобы им полностью овладели неконтролируемые эмоции. Разумеется, мы сами находимся перед возможностью не менее разрушительной войны; но, какие бы мучения не ждали нас впереди, мы почти наверняка выкарабкаемся. Мы можем совершать дурацкие поступки, но всегда умудряемся избежать падения в пропасть абсолютного безумия. В последний момент, разум из последних сил, но ухитряется восторжествовать. С «Другими Людьми» этого не произошло.

3. Перспективы расы.

Чем дольше я жил на «Другой Земле», тем крепче становилось мое убеждение в том, что есть какое-то коренное отличие этой человеческой расы от моей. В определенном смысле, это различие явно касалось понятия равновесия. В целом, Homo Sapiens был более сплоченным, обладал большим здравым смыслом, и был менее склонен устраивать эксцессы из-за различий в менталитете.

Вероятно, наиболее ярким свидетельством экстравагантности «Других Людей» была та роль, которую в наиболее развитых странах играла религия. Здесь религия была более значительной силой, чем на нашей планете, а религиозные учения древних пророков могли разжечь огонь даже в моем не особо чувствительном сердце чужестранца. Но сама религия и ее место в современном обществе показались мне не слишком достойными подражания.

Я должен начать с объяснения, что в развитии религии на «Другой Земле» очень большую роль сыграли вкусовые ощущения. Племенные боги были, естественно, наделены вкусовыми характеристиками, наиболее приятными народу племени. Позднее, когда возникли монотеистические религии, – описания Божьей силы, Божьей мудрости, Божьей справедливости, Божьей благодати стали сопровождаться описаниями Божьего вкуса. В мистической литературе Бог зачастую сравнивался с древним выдержанным вином; некоторые описания религиозных ощущений позволяли сделать вывод, что этот вкусовой экстаз был во многом похож на то состояние благоговения, с которым наши дегустаторы пробуют редкие сорта вин.

К сожалению, из-за разнообразия вкусов любое более или менее общее согласие в вопросе о Божьем вкусе существовало недолго. Чтобы определиться с тем, был Бог сладким, соленым или отличался вкусом неизвестной расы, велись религиозные войны. Одни проповедники уверяли, что вкус Бога можно ощутить только ступнями, другие – только ртом или ладонями, третьи настаивали на том, что Бог познаваем только как сложнейшая смесь вкусовых ощущений. Известна эта смесь под названием «непорочной связи», представлявшей собой чувственный и, в основном, сексуальный экстаз, вызываемый размышлениями о половом акте с божеством.

Ряд проповедников утверждали, что хотя Бог и имеет вкус, но познать его можно только духом, а не каким-либо телесным органом; и что вкус его был нежнее и приятнее даже вкуса любимого человека, поскольку включал в себя все самое «пахучее», духовное и еще бесконечно многое.

Некоторые пошли еще дальше и заявили, что Бога следует рассматривать не как какую-то личность, а как собственно вкус. Бваллту говаривал: «Либо Бог есть вселенная, либо Он есть вкус творчества, коим пропитаны все вещи».

Где-то около полтора тысяч лет назад, когда религия, насколько я могу судить, была более жизнеутверждающей, не было никаких церквей и священнослужителей; но религиозные догмы занимали в жизни любого человека непостижимо большое место. Позднее появились и церкви, и священнослужители, чтобы сохранить явно приходившее в упадок религиозное сознание. Прошло еще немного времени, и за несколько столетий до Промышленной Революции организованная религия настолько подчинила себе наиболее цивилизованные народы, что три четверти их национального дохода тратилось на содержание религиозных учреждений. Более того, рабочий люд, вкалывавший на собственников за мизерную зарплату, большую часть своих жалких грошей отдавал священникам и жил еще беднее, чем мог бы.

Развитие науки и промышленности привело к одной из тех внезапных и отмеченных крайностями революций в образе мышления, которые были так характерны для «Других Людей». Почти все церкви были разрушены или временно отданы фабрикам и музеям индустриализации. Атеизм, впоследствии подвергшийся преследованиям, тогда был в большой моде. Все лучшие умы стали агностиками. Однако по прошествии определенного времени, по всей видимости, придя в ужас от материалистической цивилизации, гораздо более циничной и вульгарной, чем наша, – наиболее развитые народы стали снова обращаться к религии. Естественные науки были обоснованы с духовной точки зрения. Были вновь освящены старые церкви, а новых понастроили так много, как у нас кинотеатров. И действительно, новые церкви скоро стали выполнять функции кинотеатров, бесконечно показывая кинокартины, представлявшие собой мастерски приготовленную смесь из оргий и религиозной пропаганды.

Ко времени моего визита на эту планету, церкви вернули себе утраченное влияние. Одно время конкуренцию им составляло радио, но они сумели поглотить и его. Они по-прежнему отказывались транслировать «непорочную связь», отчего это ощущение приобрело еще большую престижность, – люди решили, что оно слишком духовно, чтобы его передавать по волнам эфира. Впрочем, наиболее прогрессивные церковники согласились с тем, что если создать всемирную систему «радиоблаженства», то эту проблему можно было бы решить. Коммунисты, тем временем, упорствовали в своем отрицательном отношении к религии. Но в двух крупных коммунистических странах официальное «безбожие» стало во всем походить на религию, за исключением названия. У него были свои учреждения, свои священнослужители, свои ритуалы, своя мораль, своя система отпущения грехов, свои метафизические доктрины, которые, несмотря на весь их ярый материализм, являлись, тем не менее, суевериями. А вкус и запах божества были заменены вкусом и запахом пролетариата.

Стало быть, религия была по настоящему значительной силой в жизни всех народов этой планеты. Но в их набожности было нечто озадачивающее. В определенном смысле она была искренней и даже имела благотворное воздействие: в отношении маленьких личных искушений и устоявшихся нравственных норм «Другие Люди» вели себя куда достойнее моих собратьев. Но я обнаружил, что типичный современный «Другой Человек» проявляет добросовестность только в стандартных ситуациях. При этом у него наблюдается странное отсутствие подлинной нравственной душевности. Поэтому, несмотря на большую (в сравнении с нами) житейскую щедрость и склонность к завязыванию ни к чему не обязывающих дружеских отношений, здешние жители с чистой совестью «промывали мозги» другим людям, причем самыми изощренными методами. Чувствительные личности должны были быть постоянно начеку. Подлинная близость и взаимное доверие были хрупким и редким видом отношений. В этом живущем такой страстной общественной жизнью мире, одиночество неотступно следовало за духом. Люди постоянно «общались», но до истинного общения дело так и не доходило. Каждый приходил в ужас от перспективы остаться наедине с самим собой; но в компании, несмотря на дружескую атмосферу, эти странные существа оставались такими же далекими друг от друга, как звезды на небе. Ибо каждый искал глазами глаза соседа, чтобы увидеть в них свое отражение. Больше он ничего не видел, а если и видел, то это приводило его в гнев и ужас.

К моменту моего посещения в религиозной жизни «Других Людей» появилась еще одна ошеломляющая особенность. Хотя все были очень набожными, и любое богохульство воспринималось с ужасом, – отношение к божеству было торгашеским. Люди считали, что вкус и запах божества можно приобрести с помощью денег или соблюдения ритуала. Более того, – Бог, которому они возносили молитвы на прекрасном и трогательном языке древности, – воспринимался либо как строгий работодатель или же как снисходительный отец, либо, как физическая энергия в чистом ее виде. А венцом этого вульгарного отношения было убеждение, что еще никогда раньше религия не была настолько широко распространена и настолько мудра. Почти все соглашались с тем, что только сейчас учения пророков древности понимались именно в том смысле, какой в них заложили сами пророки. Современные писатели и радиокомментаторы утверждали, что они переписывают древние рукописи в соответствии с потребностями просвещенных верующих, живущих в Век Научной Религии (название придумали они сами).

И все же, я часто чувствовал, что за благодушием, характерным для цивилизации «Других Людей» накануне всемирной войны, скрывается какое-то смутное беспокойство. Конечно, как и на моей планете, подавляющее большинство людей занималось только своими делами и было поглощено только своими частными интересами. Люди были слишком заняты заработками, женитьбами, воспитанием детей, извлечением максимальной выгоды из отношений друг с другом, чтобы тратить время на возвышенные размышления о смысле жизни. И все же они часто производили впечатление человека, забывшего что-то очень важное и отчаянно пытающегося вспомнить, что именно он забыл. Они также напоминали стареющего проповедника, произносящего зажигательные речи, уже не совсем ясно понимая их смысл. Я все сильнее начинал подозревать, что, несмотря на все достижения этой расы, сейчас она живет идеями давно минувших времен и пользуется концепциями, сути которых уже не в состоянии понять. Она громогласно молится идеалам, стремиться к которым у нее нет никакого желания, и подчиняется системе ценностей, многие из которых пригодны только для разумных существ, отличающихся меньшей черствостью характера. Я подозревал, что эта самая система ценностей была создана расой, обладавшей не только более высоким (в сравнении с нынешними «Другими Людьми») разумом, но и большей способностью к истинному общению. Эта система явно основывалась на предположении, что все люди являются добрыми, разумными и обладающими самодисциплиной существами.

Я часто задавал Бваллту вопросы на эту тему, но он всегда уходил от ответа. Следует помнить, что хотя я и имел доступ ко всем его мыслям, но только до тех пор, пока у него не возникало желания скрыть их от меня. Сделав особое усилие, он всегда мог «уединиться». Я уже давно подозревал, что он что-то скрывает от меня, когда, наконец, он рассказал мне странную и трагическую историю.

Это было через несколько дней после того, как столица его страны подверглась бомбардировке. Глазами Бваллту, сквозь стекла его противогаза, я увидел последствия бомбардировки. Самой бомбардировки мы не видели, но попытались вернуться в город, чтобы принять участие в спасательных работах. Сделать можно было немного. От пылающего центра города по прежнему шел такой жар, что мы не смогли продвинуться дальше первых улиц пригорода. Даже и эти улицы были завалены обломками разрушенных зданий. Тут и там, из-под битого кирпича торчали обугленные и раздавленные человеческие тела. Большая часть населения была погребена под руинами. На открытых пространствах лежали тела людей, погибших от ядовитого газа. Команды спасателей в бессилии метались от руины к руине. В просветах между тучами дыма изредка появлялось Другое Солнце, а иногда даже и дневная звезда.

Побродив некоторое время среди руин и не найдя никого, кому могла бы понадобиться помощь, Бваллту присел отдохнуть. Похоже, что расстилавшиеся вокруг нас руины города «развязали ему язык», если конечно таким выражением можно определить ту неожиданную откровенность его мыслей обращенных ко мне. Я сказал что-то насчет удивления, с которым будущие поколения будут оглядываться на это безумное разрушение. Он вздохнул в своем противогазе и сказал: «Скорее всего, моя несчастная раса уже обрекла себя на неотвратимую гибель». Я возразил: хотя это далеко не последний разрушенный город, но день возрождения обязательно придет, раса, наконец, преодолеет этот кризис и начнет подниматься от вершины к вершине. Вот тогда Бваллту и поведал мне эту странную историю, которую, по его словам, он часто порывался рассказать мне, но каждый раз что-то сдерживало его. Хотя у многих ученых и исследователей современного мирового сообщества уже возникли смутные подозрения насчет истины, вся правда была известна лишь очень немногим людям, в том числе и ему.

Он сказал, что населяющие эту планету виды явно подвержены каким-то странным и давно сформировавшимся флуктуациям природы, длящимся примерно двадцать тысяч лет. Этот величественный ритм духа проявляется в любой расе любой климатической зоны, причем во всех одновременно. Причина его неизвестна. Было похоже, что планета подвергается мощному воздействию, которое, возможно, исходит из какой-то одной точки, но быстро распространяется по всей территории «Другой Земли». Совсем недавно один, далеко продвинувшийся в своих исследованиях ученый, предположил, что это явление может быть связано с колебаниями интенсивности «космических лучей». Исследования геологов показали, что такие колебания космического излучения действительно имеют место, и связаны они, вероятно, с изменениями в группе молодых звезд, расположенных по соседству с планетой. Предположение, что психологический и астрономический ритмы совпадают, по-прежнему вызывало сомнения. Но имелось немало доказательств того, что в моменты наибольшей интенсивности излучения человеческий дух приходил в наибольший упадок.

Бваллту эта теория не убедила. Он вообще был склонен считать, что причины ритмичных взлетов и падений человеческого духа следует искать гораздо ближе. Как бы то ни было, но почти ни у кого не вызвал сомнений тот факт, что в прошлом цивилизация неоднократно достигала высокого уровня развития, и каждый раз, под воздействием какой-то мощной силы, человечество «теряло голову». В провалах между этими огромными волнами «Другой Человек» опускался до такого состояния умственной и духовной тупости, какого моя раса не ведала с тех времен, когда стала собственно человеческой расой. Но на гребне волны сила человеческого разума, нравственные устои и духовное провидение поднимались на такую высоту, какую мы бы назвали сверхчеловеческой.

Вновь и вновь раса проходила стадию дикости, затем варварской цивилизации и, наконец, достигала повсеместного расцвета и торжества разума. Целые народы одновременно демонстрировали способность к щедрости, самопознанию, самодисциплине, бесстрастному и глубокому мышлению, и чистому религиозному чувству.

В течение нескольких столетий мир представлял собой сообщество свободных и счастливых государств. В подавляющем своем большинстве, человеческие существа отличались беспрецедентной ясностью мышления и способностью объединяться для борьбы с социальной несправедливостью и преступлениями против личности. Вооруженные мудростью предков и живущие в благоприятной окружающей среде, целые поколения трудились над построением всемирного сказочного государства просвещенных людей.

Потом начинался закат. Золотой век сменялся веком серебряным. Титаны мысли, живущие достижениями прошлого, либо блуждали в хитросплетениях собственных теорий, либо, истощив свой потенциал, впадали в обыкновенное невежество. Одновременно начинался упадок нравственности. Люди в целом становились менее искренними, менее склонными к самосовершенствованию, менее чувствительными к нуждам друг друга, в общем, менее способными к общению. Социальную систему, эффективную при условии определенного уровня гуманизма в обществе, начинали расшатывать несправедливость и коррупция. Тираны и тиранические олигархии принимались за уничтожение гражданских свобод. Ненависть угнетенных классов была для них хорошим оправданием. И если материальных благ цивилизации могло хватить на несколько веков, даже при постепенном их сокращении, то пламя духа превращалось в маленькую искорку, тлеющую в нескольких отшельниках. А затем наступало время обыкновенного варварства, после чего следовало падение в пропасть дикости.

Было похоже на то, что недавние волны подняли человечество на большую высоту, чем волны «геологического» прошлого. По крайней мере, некоторые антропологи убедили себя в этом. Существовало твердое убеждение, что нынешний взлет цивилизации был самым величественным, что лучшее было все еще впереди, что поднятая на невиданную высоту наука поможет уберечь мышление расы от циклических кризисов.

Не было никаких сомнений в том, что род человеческий пребывал ныне в исключительном состоянии. Ни в каких письменных исторических источниках нельзя было найти упоминания о более развитой в научном и техническом отношении цивилизации. Если судить по фрагментарным остаткам материальной культуры прошлого цикла, то техническая мысль не поднялась в нем выше уровня примитивных машин, сравнимых лишь с нашей техникой середины девятнадцатого столетия. Существовало убеждение, что промышленные революции, имевшие место в циклах, предшествовавших предпоследнему, затормозились на еще более ранних стадиях.

Хотя большинство современных интеллектуалов пришло к выводу, что лучшее все еще впереди, Бваллту и его друзья были убеждены, что гребень волны был пройден много веков тому назад. Разумеется, большинству людей предшествовавшее войне десятилетие казалось эпохой наивысшего расцвета цивилизации. С их точки зрения «цивилизация» и «механизация» были почти синонимами, а такого уровня механизации человечество еще никогда не достигало. Наука принесла неоспоримые плоды. В отличии от своих предшественников, преуспевшие в жизни люди наслаждались большим комфортом, более крепким здоровьем, более привлекательной внешностью, более долгой молодостью. К их услугам была настолько обширная и сложная система технических знаний, что в ней до мельчайших подробностей уместились все знания, накопленные человечеством. Более того, развитие средств связи позволило всем народам находиться в постоянном контакте друг с другом. Радио, кинематограф, звукозапись стирали национальные особенности. За этими обнадеживающими признаками трудно было разглядеть, что человеческая конституция, хоть внешне и окрепла в результате улучшения условий жизни, внутренне же была менее стабильной, чем прежде. Наблюдался медленный, но уверенный рост разрушительных болезней. В особенности, увеличилось количество заболеваний нервной системы, имевших теперь более серьезные последствия. Циники поговаривали, что больниц для душевнобольных скоро будет даже больше, чем церквей. Но на них смотрели как на шутов. Почти все сходились во мнении, что несмотря на войны, экономические проблемы и социальные потрясения, все идет хорошо и будет идти еще лучше.

Бваллту был уверен в ошибочности подобных взглядов. Я подозревал, что у него были неопровержимые доказательства повсеместного падения среднего уровня мышления и нравственности. Падение это, по всей видимости, должно было продолжаться. Раса уже жила своим прошлым. Все великие плодотворные идеи современного мира родились много столетий тому назад. За это время эти идеи действительно претворились в жизнь и изменили мир. Но ни один из достигнутых блестящих результатов не имел ничего общего с той невероятно мощной и всеобъемлющей интуицией, изменившей в прошлом весь образ мышления человечества. Бваллту признавал, что за последние годы было сделано множество революционных научных открытий, но, по его словам, ни одно из них не являлось принципиально новым. Все они представляли собой комбинации из уже известных достижений. Научный метод, изобретенный несколько столетий тому назад, был настолько плодотворным, что мог приносить богатый урожай еще в течение нескольких столетий и в том случае, если им пользовались люди, неспособные даже на незначительную оригинальность.

Но падение уровня мышления по-настоящему ощущалось не столько в научной сфере, сколько в области нравственности и практической деятельности. С помощью Бваллту, я, до определенной степени, сумел оценить потрясающую литературу давно минувших веков, того периода, когда искусство, философия и религия процветали во всех странах; когда каждый народ изменил общественный и политический строй, чтобы добиться свободы и процветания для каждого члена общества; когда все государства проявили мужество и поочередно разоружились; они поставили на карту свое существование, но пожинали мир и благоденствие, когда полиция была распущена, а тюрьмы переоборудованы под библиотеки и учебные заведения; когда оружие и даже дверные замки стали лишь музейными экспонатами; когда четыре мировых религии этой планеты открыли свои тайны, отдали свои богатства беднякам и возглавили успешное движение за всеобщее единение; когда священнослужители занялись сельским хозяйством, ремеслами, преподаванием, как и подобает истинным и скромным приверженцам новой религии, которой не требуются священники, молитвы, выраженное словами поклонение, и Богом которой является идея всемирного единства.

Прошло около пяти веков, и замки, ключи, оружие, а также политические доктрины начали постепенно возвращаться. От золотого века остались только очаровательная и фантастическая идея, да набор определенных принципов. К сожалению, эти принципы трактовались уже неправильно, но они все же продолжали оказывать положительное влияние на смятенный мир.

Ученые, связывавшие падение уровня мышления с интенсивностью космического излучения, утверждали: если бы раса создала науку на несколько столетий раньше, когда у нее в запасе был больший период наивысшего подъема сил, то все было бы хорошо. Она быстро справилась бы с присущими индустриальной цивилизации социальными проблемами. Она создала бы не «средневековую», а высоко механизированную «утопию». Она, скорее всего, справилась бы с чрезмерно интенсивным космическим излучением и тем самым предотвратила падение уровня мышления. Но наука была создана слишком поздно.

У Бваллту на этот счет было другое мнение. Он полагал, что падение уровня мышления связано с каким-то фактором, присущим самой человеческой природе. Он был склонен считать, что наука, вроде бы изменившая к лучшему окружающую среду, невольно создала обстановку, неблагоприятную для духовного здоровья человека. Он не притворялся, что знает, в чем именно заключалась причина катастрофы: в увеличении количества искусственной пищи, в увеличении нервного напряжения, во вмешательстве в процесс естественного отбора, в менее строгом воспитании детей и т. д. Возможно, причину нельзя было искать среди этих сравнительно недавно возникших факторов; ибо были все основания полагать, что падение уровня мышления началось еще на заре века науки, если не раньше. Может быть, «гниение» пошло от какого-то фактора, присущего самому золотому веку. Может быть, предположил Бваллту, это подлинное сообщество людей само приготовило себе отраву, поскольку молодое поколение, выросшее в этом совершенном обществе, в этом настоящем «Царстве Божьем на Земле», неизбежно должно было взбунтоваться и потянуться к нравственной и интеллектуальной лени, к романтическому индивидуализму и откровенному греху. Если такое мировоззрение пускало корни, то развитие науки и техники в обществе только способствовало его нравственному разложению.

Незадолго до того, как я покинул «Другую Землю», один геолог обнаружил среди ископаемых диаграмму очень сложного радиоприемника. Это была литографическая пластина, изготовленная примерно десять миллионов лет тому назад. От создавшего ее высокоразвитого общества не осталось других следов. Это открытие потрясло разумный мир. Но он очень быстро успокоил себя теорией, гласившей, что много миллионов лет тому назад какие-то «нечеловеческие» и менее стойкие существа создали цивилизацию, просуществовавшую очень недолгое время. Все согласились с тем, что если человек достиг таких высот цивилизации, то он-то с них никогда не свалится.

С точки зрения Бваллту, человечество, время от времени, взбиралось на одну и ту же высоту, но только для того, чтобы быть низвергнутым с нее каким-то скрытым аспектом своих собственных достижений.

Когда среди руин своего родного города Бваллту выдвинул эту теорию, я высказал предположение, что когда-нибудь, пусть даже и не сейчас, но человечество преодолеет эту критическую точку своего развития. Тогда Бваллту заговорил о вещах, которые, свидетельствовали о том, что мы похоже присутствуем при последнем акте этой долгое время повторявшейся драмы с предопределенным концом.

Ученые уже установили, что из-за слабой гравитации на их планете, ее и без того скудная атмосфера неуклонно продолжала сокращаться. Рано или поздно, но человечество должно было заняться проблемой ликвидации постоянной утечки драгоценного кислорода. Доселе жизнь на планете успешно адаптировалась к прогрессирующему разрежению атмосферы, но физиология человека уже достигла пределов адаптации. Если в ближайшее время утечка не будет ликвидирована, раса неминуемо исчезнет. Надежда была только на то, что решение этой проблемы будет найдено до начала следующей эпохи варварства. Но надежда эта была очень и очень слабой. А война окончательно с ней покончила, отбросив науку на столетие назад как раз тогда, когда ослабевала сама человеческая природа. А она уже и не могла найти в себе сил для решения этой сложнейшей проблемы.

Мысль о неотвратимо надвигавшейся на «Другое Человечество» катастрофе пробудила во мне ужасные сомнения насчет вселенной, в которой могло произойти нечто подобное. Идея гибели целого мира разумных существ не была мне в новинку, но есть большая разница между абстрактной возможностью и реальной, неизбежной опасностью.

На своей родной планете, всякий раз, когда меня ужасала тщетность полной страданий жизни отдельных личностей, я утешался мыслью, что общее неосознанное стремление человечества к прекрасному приведет все-таки к постепенному, но величественному пробуждению человеческого духа. Эта надежда – нет, эта уверенность была моим единственным утешением. Но сейчас я видел, что не существовало никаких гарантий подобного триумфа духа. Похоже, что вселенная или ее Создатель были равнодушны к судьбам миров. Конечно, нельзя было не согласиться с тем, что борьба, страдания и потери – бесконечны; более того, они необходимы, поскольку являются той самой почвой, на которой произрастает дух. Но чтобы вся борьба была изначально бесполезна, чтобы весь мир разумного духа должен был неминуемо пасть! Такое положение вещей следовало считать абсолютным злом. Моему объятому ужасом разуму представилось, что Создатель Звезд есть Ненависть.

Бваллту со мной не согласился. «Даже если Сила уничтожит нас, – сказал он, – то кто мы такие, чтобы осуждать ее? С таким же успехом бесплотное слово может осуждать произнесшего его оратора. Может быть Сила использует нас в своих собственных высших целях, использует нашу силу и нашу слабость, наше счастье и наше горе, складывая их в непостижимую для нас и прекрасную схему». Но я возразил: «Какая схема может оправдать подобную тщетность бытия? И как же это нам не быть судьями? И в соответствии с чем же нам судить, как не со светом наших сердец, с которым мы судим самих себя? Низко будет восхвалять Создателя Звезд, зная, что он настолько черств, что его не волнует судьба созданных им миров». На какое-то время в мозгу Бваллту воцарилась тишина. Затем он поднял глаза к небу, стараясь отыскать среди туч дыма дневную звезду. А потом его разум обратился ко мне со следующими словами: «Если бы он спас все миры, но при этом мучил бы одного человека, ты бы простил его? Или же если бы он проявил жестокость только к одному несмышленому ребенку? Что ему до нашей боли, до наших поражений? Создатель Звезд! Хорошее название, хоть мы понятия не имеем, что оно значит. О, Создатель Звезд, даже если ты уничтожаешь меня, я должен тебя восхвалять! Даже если ты терзаешь самых близких мне людей, даже если ты терзаешь и бессмысленно уничтожаешь все созданные тобою очаровательные миры, эти маленькие плоды твоего воображения, – я должен восхвалять тебя! Даже если ты поступаешь именно так, ты прав. Я могу ошибаться, но ты – никогда».

Он еще раз окинул взглядом разрушенный город и продолжил: «И если, все-таки, Создателя Звезд не существует, если масса галактик вдруг взяла и стала существовать сама по себе, даже, если этот наш маленький мерзкий мир является единственным местом обитания духа и он обречен, то я все равно должен вознести хвалу. Но если не существует никакого Создателя Звезд, то чему же мне возносить хвалу? Я не знаю. Я бы назвал эту Силу острым вкусом жизни. Но сказать только это, значит сказать слишком мало».

ГЛАВА 4. Снова в пути.

Должно быть я провел на «Другой Земле» несколько лет, то есть гораздо дольше того, что я запланировал, когда впервые повстречал крестьянина, бредущего по проселочной дороге. Очень часто мне хотелось вернуться домой. С болью и тревогой я частенько думал о том, как там живут близкие мне люди и какие перемены ждут меня, если я, конечно, вернусь. К моему удивлению, несмотря на массу совершенно новых переживаний, связанных с пребыванием на «Другой Земле», мысли о доме неотвязно преследовали меня. Мне казалось, что с того времени, как я сидел на холме и разглядывал огни пригородных улиц, прошла всего лишь минута. Между тем прошло уже несколько лет. Дети, наверное, изменились так, что и не узнать. А их мать? Как она там?

Своим долгим пребыванием на «Другой Земле» я был, отчасти, обязан Бваллту. Он и слышать не хотел о моем «отъезде» до тех пор, пока мы по-настоящему не поймем друг друга и наши миры. Я постоянно стимулировал его воображение, чтобы он как можно яснее представил себе жизнь нашей планеты, и он нашел ее такой же прекрасной и нелепой, какой я считал жизнь на его Земле. Вообще-то, он совсем не торопился согласиться с тем, что его мир был в целом значительно нелепей моего.

Потребность в объективной информации была не единственной причиной, из-за которой я привязался к Бваллту. Мы с ним очень подружились. В самом начале наших отношений у нас с ним бывали стычки. Хотя мы оба были цивилизованными человеческими существами и всегда старались вести себя вежливо и с достоинством, наша столь сильная близость иногда утомляла. Например, я находил весьма утомительной его страсть к вкусовому изящному искусству. Он, бывало, часами сидел и перебирал своими чувствительными пальцами соответствующим образом заряженные струны, чтобы уловить вкусовые аккорды, представлявшие для него сложную форму возвышенного символизма. Поначалу я был заинтригован, а потом и сам стал получать эстетическое удовольствие. Несмотря на его терпеливую помощь, на этой ранней стадии я не мог сразу и полностью воспринять эстетику вкуса. Рано или поздно, но я от этого уставал. Кроме того, меня раздражала его потребность во сне. Поскольку я сам был бесплотен, то такой потребности не ощущал. Конечно, я мог «отключиться» от Бваллту и побродить по миру в одиночестве; но очень часто я приходил в отчаяние от необходимости прервать какое-нибудь интересное дело, чтобы дать отдых телу моего «хозяина». С другой стороны, в первые дни нашего знакомства Бваллту возмущала моя способность смотреть его сны. Бодрствуя, он мог скрывать от меня свои мысли, но во сне был беспомощен. Конечно, очень скоро я научился удерживаться от соблазнов этой моей способности; а когда наша близость переросла во взаимное уважение, то он уже не стремился к «уединению».

Со временем мы оба стали исследовать жизнь отдельно друг от друга, значит упускать половину всего разнообразия оттенков. Ни один из нас не мог полностью доверять своему здравому смыслу и своим мыслям, если другой не подвергал их беспощадной, но, вместе с тем, дружеской критике.

Нам пришел в голову план, осуществление которого могло благотворно сказаться и на нашей дружбе, и на его интересе к моему миру, и на моей тоске по дому. Почему бы нам не попытаться вместе отправиться на мою планету? Я добрался сюда; почему бы нам вдвоем не пройти тот же путь в обратном направлении? Пожив какое-то время на моей планете, мы могли бы вместе отправиться в более длительное путешествие.

Для этого нам нужно было решить две очень важных задачи. Мы должны были в совершенстве овладеть техникой межзвездных путешествий, которой я овладел совершенно случайно и имел о ней очень сумбурное представление. Кроме того, по астрономическим картам «Других Людей» мы должны были каким-то образом определить местонахождение моей родной планетной системы.

Эта географическая, а вернее космографическая проблема оказалась неразрешимой. Как бы мне этого не хотелось, но я не мог представить себе никаких ориентиров. Наш план привел нас к потрясающему, а для меня ужасающему открытию. Я совершил путешествие не только в пространстве, но и во времени. Во-первых, высоко развитая астрономия «Других Людей» утверждала, что старые звезды, типа «Другого Солнца» и моего Солнца, были большой редкостью. Но астрономы моей Земли считали такой тип звезд самым распространенным в галактике. Как такое могло быть? И тогда я сделал еще одно потрясающее открытие: галактика, известная «Другим Астрономам», оказалась совершенно непохожей на галактику, которую я помнил по книгам наших астрономов. В отличие от нас», Другие Люди» считали великую звездную систему гораздо менее плоской. Наши астрономы считали, что она напоминает круглое пирожное, ширина которого в пять раз превышает его толщину. С точки зрения местных астрономов, она была больше похожа на булочку. Я сам часто поражался ширине и бесконечности протянувшегося над «Другой Землей» Млечного пути. Я был удивлен, что «Другие Астрономы» полагают, будто галактика содержит много газообразной материи, еще не сконцентрировавшейся в звезды. Нашим астрономам казалось, что галактика состоит почти из одних звезд.

Неужели я, сам того не подозревая, проделал гораздо более длинный путь, чем полагал, и на самом деле попал в какую-то другую и более молодую галактику? Возможно, что в тот период тьмы, когда вокруг меня исчезли все рубины, аметисты и бриллианты неба, я на самом деле мчался по межгалактическому пространству. Поначалу, это казалось единственным подходящим объяснением, но определенные факты вынудили нас отказаться от него в пользу еще более странного предположения.

Сравнив астрономию «Других Людей» с моими фрагментарными познаниями из нашей астрономии, я убедился, что весь известный «Другим Людям» космос галактик отличался от всего космосе галактик, известного нам. В среднем галактики были более округлыми, гораздо более газообразными и, по сути, более примитивными, чем они казались нам.

Более того, некоторые галактики располагались настолько близко к «Другой Земле», что были видны в форме полос яркого света даже невооруженным глазом. А местные астрономы доказали, что многие из этих так называемых «галактик» были гораздо ближе к «галактике-матке», чем любая из галактик, известная нашим астрономам.

Озарившая меня и Бваллту догадка действительно могла ошарашить. Все подтверждало то, что я каким-то образом совершил путешествие вверх по реке времени и высадился на берег далекого прошлого, когда звезды, в своем подавляющем большинстве, были молодыми. Потрясающая близость многих галактик, установленная «Другими Астрономами», могла быть объяснена только теорией «расширяющейся вселенной». Я очень хорошо знал, что эта смелая теория была незавершенной и вызывала много вопросов. Но, по крайней мере, в данном случае у меня было неопровержимое доказательство того, что в каком-то смысле она должна быть верной. В раннюю эпоху галактики должны были находиться ближе друг к другу. Не могло быть никаких сомнений в том, что я переместился в мир, который достиг человеческой стадии задолго до того, как моя родная планета была извлечена из матки Солнца.

Полностью осознав свою отдаленность во времени от родного дома, я вспомнил об одном факте, или, по крайней мере, его возможности, о чем я, как это ни странно, давно забыл: я ведь мог умереть. Теперь я отчаянно жаждал вернуться домой. Дом постоянно казался мне таким близким. Я видел его так отчетливо. Даже если расстояние до него могло измеряться парсеками и вечностями, он продолжал оставаться на расстоянии вытянутой руки. Конечно же, стоит мне только «проснуться», как я вновь окажусь на вершине нашего холма. Но проснуться я не мог. Глазами Бваллту я разглядывал карты звездного неба и страницы астрономических книг. Когда он поднял глаза, я увидел, что перед нами стоит карикатура на человеческое существо, с жабьим лицом, которое и лицом-то назвать было нельзя, с грудной клеткой птичьих размеров, «покрытой» только зеленым пушком. Из красных шелковых панталон торчали ноги-спицы, обтянутые зелеными шелковыми чулками. Это создание, которое на моей планете назвали бы просто «крокодилом», на «Другой Земле» считалось молодой и красивой женщиной. Да я и сам, глядя на нее благожелательными глазами Бваллту, посчитал эту женщину красивой. С точки зрения обитателя «Другой Земли», каждая черточка и каждый жест этой женщины говорили об ее уме. Если я ею восхищался, значит во мне, несомненно, произошли серьезные изменения.

Я утомил бы читателя, если бы принялся рассказывать об экспериментах, благодаря которым мы в совершенстве овладели искусством управляемого полета в межзвездном пространстве. Достаточно будет сказать, что после многих неудач, мы научились одним лишь усилием воли воспарять над планетой и перемещаться от звезды к звезде. Было похоже на то, что вместе мы путешествуем в космосе гораздо быстрее и точней, чем поодиночке. Наверное, слияние наших разумов укрепило нашу способность даже к перемещению в пространстве.

Было очень странно оказаться в глубинах космоса, окруженным только тьмой и звездами, и, в то же время, находиться в постоянном тесном контакте со своим невидимым спутником. Ослепительно сияющие фонари небес проносились мимо нас, а мы анализировали наши ощущения или обсуждали наши планы, или делились воспоминаниями о наших мирах. Иногда мы говорили на моем языке, а иногда – на его. Иногда слова вообще были не нужны, ибо его разум и мой были соединены потоком воображения.

Бесплотные межзвездные полеты наверняка являются самым волнующим видом спорта. Спорт этот – небезопасен; но мы скоро обнаружили, что опасность была скорее психологического, а не физического свойства. Ввиду нашей бесплотности столкновение с небесными объектами не могло причинить нам вреда. На ранней стадии нашего путешествия мы иногда по невнимательности врезались в какую-нибудь звезду. Разумеется, внутренняя температура звезды была невероятно высокой, но нам мешал только ослепительный свет.

А вот таившаяся в этом спорте психологическая опасность была велика. Вскоре мы обнаружили, что оторванность от земли, умственная усталость, страх – все вместе ослабляют нашу способность к передвижению. Не раз мы замирали в пространстве, словно брошенное командой судно на поверхности океана. Это состояние повергало нас в такой ужас, что мы никак не могли двинуться с места, пока, не испив чашу отчаяния до самого дна, не начинали смотреть на все равнодушно и с философским спокойствием.

Всего один только раз нам пришлось испытать еще более серьезную опасность – конфликт между моим и его разумом. Серьезные разногласия по поводу наших планов на будущее обрекли нас не только на неподвижность, но повергли в ужасное смятение ума. Мы утратили четкость восприятия. Мы стали жертвой галлюцинаций. Мы перестали связно мыслить. Проведя в таком состоянии горячечного бреда некоторое время, наполненное непреодолимым ощущением неминуемой гибели, мы вновь оказались на «Другой Земле»: Бваллту – во плоти, лежа на той самой кровати, с которой он и начал путешествие, а я – снова в виде бесплотной точки обзора, витающей где-то над поверхностью планеты. Оба мы пребывали в состоянии панического ужаса, выйти из которого нам удалось не сразу. Прошло немало месяцев, прежде чем мы возобновили нашу дружбу и приключения.

Только по прошествии длительного времени мы нашли объяснение этому болезненному инциденту. Видимо, его и мой разум достигли такого единства, что возникший конфликт напоминал скорее не спор между двумя разными индивидуумами, а раздвоение личности. Отсюда и его серьезные последствия.

Когда мы развили нашу способность к бесплотному полету, мы стали получать огромное наслаждение от беготни между звездами. Мы одновременно испытывали и радость полета, и радость скольжения. Время от времени, мы описывали огромные «мертвые петли» вокруг двух спутников «двойной звезды» исключительно ради удовольствия. Иногда мы надолго прекращали движение, чтобы вблизи понаблюдать за пребыванием и убыванием переменной звезды. Часто мы ныряли в плотную группу звезд и скользили между солнцами, словно машина, мчащаяся по ярко освещенным улицам ночного города. Часто мы проскакивали над волнующейся бледной поверхностью газа или между колеблющимися перьями протуберанцев. Иногда мы погружались в туман, чтобы оказаться в мире тусклого утреннего света. Иногда темные континенты пыли неожиданно поглощали нас, закрывая от нашего взгляда вселенную. Иногда, когда мы пересекали какой-нибудь «густонаселенный» район небес, какая-нибудь звезда неожиданно озаряла все вокруг себя своим фальшивым величием, превращаясь в «новую звезду». Поскольку такая звезда была окружена облаком несветящегося газа, то после ее взрыва мы видели увеличивающийся в размерах светящийся шар. Он был похож на растущий со скоростью света надувной шарик, свет которого отражался от окружающего газа, бледнея по мере продвижения.

Немало звездных спектаклей доставило нам удовольствие, когда мы легко, как ласточки, скользили между соседями «Другого Солнца». Это было в тот период, когда мы постигали искусство межзвездного полета. Овладев им в достаточной степени, мы пошли дальше, и научились перемещаться настолько быстро, что звезды впереди и позади нас становились цветным, как и во время моего первого невольного полета, а вокруг нас царила тьма. Более того, мы достигли того уровня духовного видения, который я достиг во время своего первого полета. На этом уровне капризы физического света уже не имели значения.

Однажды нас занесло к самой границе галактики. Перелетев ее мы оказались в пустоте. Звезд вокруг становилось все меньше и меньше. Находившееся за нами полушарие неба было заполнено слабыми огоньками, а впереди нас простиралась беззвездная тьма, если не считать нескольких очень удаленных друг от друга пятнышек света, – то ли разбросанных фрагментов галактики, то ли планетарных «субгалактик». Помимо них, во тьме можно было разглядеть только с полдюжины бледных точек, которые, как мы знали, представляли собой наиболее близкие из иных галактик.

Потрясенные этим зрелищем, мы надолго зависли в пустоте. Да, на нас произвела сильное впечатление расстилавшаяся перед нами «вселенная», с ее миллиардами звезд и, возможно, тысячами обитаемых миров. Мы осознали, что каждая точка на черном небе сама является другой такой «вселенной», и миллионы таких точек мы не видим, поскольку они невероятно далеки от нас.

Какое значение имели эти физические сложность и безграничность? Сами по себе они, несомненно, представляли абсолютную тщету и отчаяние. Но с благоговением и надеждой мы сказали себе, что они предполагают сложность, тонкость и разнообразие, неведомые в физическом мире. Только это могло оправдать их существование. Однако эта потрясающая перспектива не только вдохновляла, но и ужасала.

Подобно птенцу, впервые увидевшему огромный мир и испуганно юркнувшему назад в свой маленький домик, – мы выскочили из того маленького, сплетенного из звезд, гнезда, которое человек, столь долго и неверно, называл «вселенной». И тут же бросились назад в гостеприимные пределы нашей родной галактики.

Поскольку во время нашего путешествия мы столкнулись с многочисленными теоретическими проблемами, которые невозможно было решить без дальнейшего изучения астрономии, мы решили вернуться на «Другую Землю». Наши долгие поиски ее закончились ничем, и мы поняли, что окончательно сбились с пути. Все звезды были похожи одна на другую, за исключением тех немногих, которые в эту раннюю эпоху были такими же старыми и умеренно жаркими, как «Другое Солнце». Стремительно рыская по вселенной наугад, мы не нашли ни моей планеты, ни планеты Бваллту, ни другой солнечной системы. Разочарованные, мы снова неподвижно зависли в пустоте, чтобы поразмыслить над нашим положением. Куда ни глянь, – всюду было лишь загадочное небо цвета черного дерева, инкрустированное бриллиантами звезд. Какая же крупинка этой звездной пыли была «Другим Солнцем»? Как и положено небу ранней эпохи, оно все было исполосовано облачностями; но их формы ни о чем нам не говорили и не могли быть использованы в качестве ориентиров.

То, что мы заблудились среди звезд, не пугало нас. Наше приключение приводило нас в дикий восторг, и каждый старался морально поддержать друг друга. В ходе путешествия наша умственная деятельность активизировалась, и мой разум продолжал сливаться воедино с разумом Бваллту. Да, в большинстве случаев каждый из нас по-прежнему воспринимал другого, как отдельную личность; но наши воспоминания и свойства наших характеров настолько перемешались, что мы частенько забывали о том, что являемся двумя разными существами. Вряд ли можно считать двумя разными существами два бесплотных разума, занимающих одну и ту же точку обзора, обладающих одними и теми же воспоминаниями и желаниями, и зачастую в одно и то же время мысленно совершающими одни и те же поступки. И все же, как это ни странно, дальнейшее развитие этого тождества осложнялось ростом взаимного признания и упрочением дружеских отношений.

Взаимопроникновение наших разумов обогатило их не только в количественном, но и в качественном смысле, ибо каждый внутренне осознавал не только себя и своего напарника, но и существующую между ними полифоническую гармонию. Действительно, в определенном смысле союз наших разумов породил некий, не поддающийся точному определению, третий разум, пусть периодически и прерывающий свою деятельность, но обладающий более тонким сознанием, чем любой из его создателей в отдельности. Просто время от времени каждый из нас, а вернее, мы оба одновременно «просыпались» и обнаруживали, что являемся этим сверхдухом. Все ощущения каждого из нас обретали новое значение в свете ощущений другого; и два наших разума сливались в один новый, более проницательный и обладающий большим самосознанием разум. Войдя в это состояние обостренного сознания, мы, или, вернее, новое Я начинало тщательно исследовать психологическую возможность существования других типов существ и других разумных миров. Во время нашего нового взаимопроникновения я разобрался, какие черты моего характера и характера Бваллту изначально присущи духу, а какие являются случайным результатом воздействия того мира, в котором сформировывался каждый из нас. Эти усилия моего воображения очень скоро привели к рождению очень эффективного метода проведения космологических исследований.

Сейчас мы четче стали себе представлять то, о чем долго только догадывались. Во время моего предыдущего межзвездного путешествия, в результате которого я оказался на «Другой Земле», я неосознанно использовал два разных способа движения: способ бесплотного полета в пространстве и способ, который я буду называть «психическим притяжением». Последний заключался в телепатической проекции разума непосредственно в какой-то чужой мир, удаленный, как во времени, так и в пространстве, но умственно «настроенный» на разум путешественника в конкретное время данного путешествия. Видимо, прежде всего, именно этот способ привел меня на «Другую Землю». Удивительное сходство между двумя нашими расами создало сильное «психическое притяжение», легко преодолевшее мою тенденцию к бесцельному блужданию в космосе. В настоящее время мы с Бваллту практиковались и совершенствовались как раз в этом способе движения.

Тут мы заметили, что вышли из состояния неподвижности и медленно дрейфуем. Кроме того, у нас возникло странное ощущение, что несмотря на наше внешнее одиночество в огромной пустыне звезд и туманностей, на самом деле, где-то неподалеку от нашего разума витает другой, невидимый, разум. Сосредоточившись на этом ощущении постороннего присутствия, мы обнаружили, что скорость нашего движения увеличивается. И если отчаянным усилием воли нам удавалось изменить направление движения, то стоило нам прекратить совершать это усилие, как мы сразу же возвращались к исходному направлению. Скоро наш дрейф превратился в стремительный полет. Снова звезды впереди по курсу стали фиолетовыми, а звезды сзади – красными. Все вокруг исчезло.

В абсолютной тьме и тишине мы обсудили наше положение. Не было никаких сомнений в том, что сейчас мы перемещаемся в пространстве со скоростью, превышающей скорость света. Возможно, каким-то непостижимым образом мы перемещались также и во времени. Тем временем, смутное ощущение близкого присутствия других существ становилось все более неотвязным.

Снова появились звезды. Они, хотя и проносились мимо нас подобно летящим искрам, но были бесцветными и выглядели как обычно. Одна, особенно яркая, находилась прямо перед нами. Она увеличивалась в размерах, ее свет становился ослепительным, затем она приобрела отчетливую форму диска. Усилием воли мы сбросили скорость, после чего осторожно обследовали окрестности этого солнца. К нашему восторгу здесь оказалось несколько зернышек, на которых могла быть жизнь. Ведомые безошибочным ощущением присутствия разумных существ, мы выбрали одну из этих планет и плавно опустились на нее.

ГЛАВА 5. Бесчисленные миры.

1. Разнообразие миров.

Планета, на которую мы опустились в конце нашего долгого полета среди звезд, была первой из тех, которые нам удалось посетить. На некоторых из них мы провели (в соответствии с местным календарем) только несколько недель, а на других – по несколько лет, вместе пробираясь в разум кого-нибудь из местных жителей. Когда наступало время нашего «отъезда», часто случалось, что наш «хозяин» вместе с нами отправлялся в дальнейшие странствия. Поскольку мы перемещались из мира в мир, а впечатления нагромождались друг на друга словно слои геологических пород, – возникало ощущение, что затраченного на этот «круиз» времени хватило бы на многие жизни. Но наши родные планеты постоянно присутствовали в наших мыслях. Что касается меня, то только после того, как я ощутил себя самым настоящим изгнанником, я понял истинную цену оставленной мною маленькой драгоценности – союзу двух личностей. Для того, чтобы лучше понять любой из встреченных мною миров, я сравнивал его с тем далеким миром, в котором возникла моя собственная жизнь, а главным критерием был быт, созданный женщиной и мной.

Прежде, чем я постараюсь описать, а, вернее, обрисовать бесконечное разнообразие исследованных мною миров, я должен сказать несколько слов о том, каким образом происходило само путешествие. После только что описанных мною событий мне стало ясно, что метод бесплотного полета бесперспективен. Да, благодаря ему мы могли абсолютно четко наблюдать видимые черты нашей галактики. И мы часто применяли его, чтобы понять, где мы находимся после того, как совершали очередное открытие с помощью метода психического притяжения. Но поскольку бесплотное перемещение было путешествием в пространстве, а не во времени, и поскольку, к тому же, планетные системы были редким явлением, – было маловероятно, что этот метод чисто физического полета наугад может дать какие-то результаты. А вот психическое притяжение – стоило им овладеть – оказалось очень эффективным. Этот метод зависел от силы нашего воображения. На первых порах, когда наше воображение находилось в жестких рамках представлений, свойственных жителям наших родных планет, мы могли устанавливать контакт только с мирами, в значительной степени похожими на наши. Более того, мы обязательно наталкивались на эти миры как раз в тот момент, когда они переживали точно такой духовный кризис, в каком пребывает нынешний Homo Sapiens. У нас складывалось такое впечатление: для того, чтобы проникнуть в какой-либо мир, мы, в своей основе, должны быть похожи на обитателей этого мира или тождественны им.

По мере того, как мы перемещались от одного мира к другому, мы все больше понимали принцип нашего движения и возможности его использования. Кроме того, в каждом из исследованных нами миров мы находили союзника, который помогал нам понять суть его мира, расширяя тем самым пределы нашего воображения и способствуя дальнейшему изучению галактики. Наша компания росла как снежный ком и это было очень важно, поскольку в результате наши силы многократно увеличивались. На заключительной стадии нашего путешествия мы совершили открытия, которые можно смело считать находящимися бесконечно далеко за пределами любого отдельно взятого и не пользующегося посторонней помощью человеческого разума.

В самом начале путешествия мы с Бваллту решили, что оно является нашим исключительно частным делом. Затем, когда у нас уже появились помощники, мы продолжали верить, что являемся единственными инициаторами великого космического путешествия. Но по прошествии некоторого времени, мы вошли в психический контакт с другой группой исследователей космоса, состоявшей из обитателей еще неизвестных нам миров. В результате целой серии трудных, а зачастую и вредных экспериментов, мы объединили наши силы. Поначалу это выглядело как дружное сообщество, которое, впоследствии переросло в то странное единение разумов, уже испытанное мною и Бваллту во время нашего первого межзвездного путешествия.

А когда мы повстречали еще немало подобных групп, мы поняли: несмотря на то, что каждая маленькая экспедиция стартовала в отдельности, всем им было суждено рано или поздно повстречаться. Ибо, какими бы разными не были эти группы в самом начале своего пути, постепенно они развили свое воображение до такой степени, что рано или поздно просто не могли не установить контакты друг с другом.

Со временем стало ясно, что мы, представители самых разных миров, являемся малой частью одного из тех великих движений, посредством которых космос пытается познать себя и даже находящееся за его пределами.

Из вышесказанного никак не следует, что я, участвуя в огромном процессе самопознания космоса, берусь утверждать, будто та история, которую собираюсь поведать, является абсолютной правдой. Конечно же, она не заслуживает того, чтобы считаться частью абсолютной объективной правды о космосе. Я, человеческий индивидуум, могу только крайне поверхностно и в очень искаженном виде воспринимать сверхчеловеческое ощущение общего «Я», изучаемого бесчисленными исследователями. Данная книга не может быть ничем иным, как карикатурой на то, что с нами происходило на самом деле не имеющей отношения к действительности. Более того, несмотря на то, что мы были и остаемся множеством, извлеченным из множества миров, на самом деле мы являемся всего лишь мельчайшей частичкой всего разнообразия космоса. Таким образом, даже в кульминационный момент нашего исследования, когда нам показалось, что мы проникли в самую суть реальности, нам достались лишь небольшие обрывки истины, да и то в символическом, а не буквальном смысле этого слова.

Мой рассказ о той части путешествия, в ходе которого я установил контакт с мирами, более или менее похожими на человеческий, может быть достаточно точным. То, что касается контактов с совершенно иными мирами, далеко от истины. В своем описании «Другой Земли» я вряд ли допустил больше искажений, чем допускают наши историки в своих рассказах о прошлом Homo Sapiens. Повествуя о мирах, не похожих на человеческий, и о фантастических существах, повстречавшихся во время путешествий по галактике, всему космосу и даже за его пределами, я буду вынужден говорить вещи, которые не будут иметь почти ничего общего с действительностью, если их воспринимать буквально. Я могу надеяться только на то, что в моей истории содержится истина, подобная той, какую мы иногда находим в мифах.

Поскольку сейчас мы были свободны от оков пространства, мы с одинаковой легкостью путешествовали и по ближайшим, и по самым удаленным от нас тропам галактики. Мы далеко не сразу установили контакт с разумами из других галактик. Виной тому были не разделяющие нас огромные пространства, а, скорее всего, укоренившийся в нас провинциальный образ мышления – странная сосредоточенность только на своих интересах, которая в течение долгого времени препятствовала приему посланий из миров, расположенных за пределами Млечного Пути. Я более подробно опишу эту любопытную ограниченность, когда буду рассказывать о том, как нам удалось, в конце концов, преодолеть ее.

Освободившись от оков пространства, мы освободились и от оков времени. Некоторые миры из числа тех, что мы исследовали в самом начале нашего путешествия, прекратили свое существование задолго до образования моей родной планеты; другие были ее современниками; третьи родились уже тогда, когда наша галактика была старой, Земля погибла, а большинство звезд погасло.

По мере того, как мы рыскали во времени и пространстве, то отыскивали все больше и больше тех редких зернышек, что называются планетами. По мере того, как мы наблюдали за отчаянными попытками разных рас поднять свое сознание на уровень абсолютной ясности, которые заканчивались катастрофой, вызванной либо каким-то внешним фактором, либо, что бывало гораздо чаще, каким-то пороком, свойственным самой природе рас, – нас все больше начинало угнетать ощущение бесполезности и неорганизованности космоса. Лишь только несколько миров сумели достичь той ясности сознания, благодаря которой они стали совершенно непостижимыми для нас. Но некоторые из этих, достигших высшей степени развития, миров существовали в самом начале галактической истории. Ничего из того, что мы смогли узнать о более поздних стадиях развития космоса, не давало основания предположить, что какие-либо галактики (не говоря уже о космосе в целом), в конце концов достигли (или, в конце концов, достигнут) большего пробуждения духа, чем в потрясающих мирах ранней эпохи. Только на более поздней стадии нашего исследования мы доросли до понимания той величественной и в тоже время душераздирающей, полной иронии кульминации, по отношению к которой весь этот длиннейший процесс воспроизводства миров был всего лишь прологом.

В первой фазе наших приключений, когда, как я уже говорил, наши способности к телепатическим исследованиям были еще не развиты, – все посещаемые нами миры корчились в муках духовного кризиса, который был нам хорошо знаком по жизни наших родных планет. Я пришел к умозаключению, что у этого кризиса имеются два аспекта. С одной стороны, это был эпизод в борьбе духа за овладение способностью к истинной общности во всемирном масштабе; а с другой стороны – кризис представлял собой определенную стадию в решении вековой задачи по выработке единственно верного духовного отношения к вселенной.

В каждом из этих миров – «зародышей» тысячи миллионов индивидуумов один за другим мгновенно появлялись на свет только для того, чтобы в течение всего лишь нескольких мгновений космического времени наугад побродить по жизни, а потом исчезнуть. Большинство из них были способны до определенной степени на тот интимный вид общения, который называется личной привязанностью, но почти у всех чужак всегда вызывал страх и ненависть. Даже любовь их была непостоянной и лишенной озарений. Почти всегда они просто искали спасения от усталости или скуки, страха или голода. Подобно представителям моей расы, они так до конца и не пробуждались от сна примитивности. Только немногих из них, крайне редко и очень непродолжительное время утешало, вдохновляло или мучило истинное просветление. И совсем немногие обретали ясное и постоянное видение и даже постигали один из аспектов истины; но их полуправду почти всегда воспринимали, как абсолютную истину. Раздавая эти маленькие обрывки истины, эти индивидуумы в равной степени помогали своим собратьям и сеяли среди них смятение.

Почти в каждом из этих миров любой индивидуальный дух, в какой-то момент своей жизни, достигал определенного (невысокого) уровня просветления и духовной целостности только для того, что снова плавно или резко погрузиться в ничто. По крайней мере мне так показалось. Во всех этих мирах жизнь проходила в пути к не до конца понятной цели, всегда остававшейся за ближайшим холмом. Здесь пролегали широкие дороги скуки и разочарований, изредка пересекаемые светлыми тропинками радости. Здесь можно было увидеть восторг от личной победы, совокупления и любви, интеллектуального озарения, создания произведения искусства. Здесь можно было увидеть религиозный экстаз; но здесь, как и везде, восторг и экстаз омрачались их неправильным пониманием. И здесь можно было увидеть безумный экстаз ненависти и жестокости по отношению к отдельным личностям и целым группам. Иногда, в ходе начальной стадии нашего путешествия, нас настолько потрясало то невероятное количество страданий и жестокости во всех этих мирах, что мужество покидало нас, наши телепатические способности слабели и мы сходили с ума.

И все же, большинство этих миров было ничем не хуже нашего мира. Как и мы, они достигли той стадии развития, когда дух, наполовину пробудившийся от дикости и еще очень далекий от зрелости, мог испытывать самые отчаянные страдания и проявлять самую страшную жестокость. Подобно нашему миру, эти полные трагизма, и все же жизнелюбивые миры, увиденные нами в начале нашего путешествия, страдали от неспособности разума угнаться за меняющимися условиями. Разум вечно отставал, вечно пользовался старыми концепциями и следовал старым идеалам, непригодным в новых условиях. Как и нас, их постоянно мучила жажда общения на том уровне, какого требовало их положение, но которого не могли достичь их несчастные, трусливые, эгоистичные души. Истинным общением, основанным на взаимных уважении, понимании и любви, могли похвастаться только пары индивидуумов или небольшие группы друзей. Но племя или нация слишком легко изобретали фальшивую общность стаи, завывающей в унисон от ненависти и страха.

Был один аспект, в котором сходство всех этих рас с моей проявлялось особенно ярко. Воспитание абсолютно всех рас зиждилось на странной смеси насилия и доброты. Каждая раса следовала то за апостолами насилия, то за апостолами доброты. Ко времени нашего визита многие из этих миров содрогались в конвульсиях от этого конфликта. В недавнем прошлом было произнесено немало лицемерно-хвалебных речей о доброте, терпимости и свободе; но эта политика провалилась, поскольку в ней отсутствовали искренность, убежденность духа, истинное уважение к личности индивидуума. В скрытом виде процветали все формы эгоизма и мстительности, впоследствии переросшие в открытый бесстыдный индивидуализм. Затем пришедшие в ярость народы отвернулись от индивидуализма и ударились в поклонение стаду. В то же самое время, испытывая отвращение к неоправдавшей себя доброте, они стали открыто восхвалять насилие, безжалостность ниспосланного Богом героя и свирепость вооруженного племени. Племена, полагающие, что их Богом является доброта, вооружались для борьбы с другими племенами, которых они обвиняли в поклонении злу. Высокоразвитая техника насилия грозила привести цивилизацию к гибели. Год от года доброты становилось все меньше. Только очень немногие индивидуумы могли понять: мир следует спасать не молниеносным применением насилия, а постоянной добротой. И уж совсем немногие понимали: доброта будет эффективной только в том случае, если станет религией, а длительный мир не наступит до тех пор, пока многие индивидуумы не обретут ту ясность сознания, которая во; всех этих мирах была уделом лишь немногих.

Если бы я принялся описывать в подробностях все исследованные нами миры, то пришлось бы написать не одну книгу, а столько, что их хватило бы на всемирную библиотеку. Я могу посвятить только несколько страниц всем тем многочисленным видам миров, которые мы обнаружили на начальной стадии нашего путешествия, прочесав всю нашу галактику вдоль и поперек. Некоторые из этих типов насчитывали только несколько миров, другие – десятки или сотни.

Наиболее многочисленным из всех типов разумных миров был тот, к которому принадлежит планета, хорошо знакомая читателям этой книги. С недавнего времени Homo Sapiens стал льстить себе утверждением, что, если он и не единственный разум в космосе, то, по крайней мере, уникальный, и что миры, пригодные для разумной жизни любого вида, вообще представляют собой крайне редкое явление. Эта точка зрения до смешного неверна. В сравнении с невообразимым количеством звезд, разумные миры действительно являются большой редкостью; но мы открыли тысячи миров, очень похожих на Землю и заселенных существами, которые по сути своей являются людьми, хотя внешне они не похожи на существо, которое мы именуем человеком. «Другие Люди» принадлежали к числу рас, явно родственных человеку. Но на более поздней стадии нашего путешествия, когда наши исследования уже не ограничивались мирами, достигшими знакомого нам духовного кризиса, мы наткнулись на несколько планет, заселенных расами, почти идентичными Homo Sapiens – теми созданиями, из которых состоял род человеческий в самом начале своего существования. Мы не натолкнулись на эти миры раньше, потому что, по той или иной причине, они были уничтожены еще до того, как достигли нашего нынешнего уровня развития мышления.

После того, как мы сумели расширить рамки нашего исследования и перейти от самых высокоразвитых миров к мирам, отставшим от нас в умственном развитии, – мы еще долго не могли установить никакого контакта с существами, так и не достигшими уровня Homo Sapiens. Кроме того, хоть мы и проследили историю многих миров и видели как они либо гибли в результате какой-нибудь катастрофы, либо погружались в застой, неизбежно ведший к упадку – было несколько миров, с которыми мы, несмотря на все наши усилия, утратили связь как раз в тот момент, когда они, казалось, созрели для прыжка на более высокий уровень мышления. Гораздо позднее, когда наше «коллективное» существо окрепло в результате присоединения других высших душ, мы обрели способность еще раз вернуться к этим мирам обладающим наиболее захватывающей историей.

2. Странные человекоподобные.

Хотя все миры, которые мы посетили в начале нашего путешествия, корчились в конвульсиях кризиса, хорошо известного нашему миру, не все из них были заселены существами, биологически сходными с человеком. Расы, наиболее похожие на человека обитали на планетах, сходных по размеру и природным условиям с Землей и «Другой Землей». Несмотря на все капризы биологической истории, все они, в конце концов, стали прямоходящими, что, по всей видимости, наиболее подходило для жизни в такого рода мирах. Почти у всех у них две нижние конечности использовались для передвижения, а две верхние – для манипуляций. Почти все имели какое-то подобие головы, содержавшей мозг и органы «дистанционного» восприятия, а также отверстия для дыхания и приема пищи. Одни из этих квазилюдей своими размерами превышали нашу самую большую гориллу, другие были меньше нашей мартышки; впрочем, мы не могли точно определить их размеры, поскольку у нас не было привычных стандартов и масштабов.

Но и этот, наиболее близкий к человеку тип отличался крайним разнообразием. Нам встречались покрытые перьями и похожие на пингвинов люди, которые явно произошли от пернатых; на некоторых маленьких планетах мы обнаружили людей-птиц, сохранивших способность к полету и, в то же время, обладавших мозгом, по размерам вполне соответствующем человеческому. Даже на планетах большого размера, но обладавших исключительно плотной атмосферой, люди имели возможность летать на своих крыльях. Нам также встречались люди, произошедшие от беспозвоночных и, уж конечно, не от млекопитающих слизняков. Люди этого типа обрели необходимую твердость и гибкость членов благодаря скелету, напоминавшему «плетеную корзину» и состоящему из тонких костей.

На одной маленькой, но очень похожей на Землю, планете мы обнаружили квазичеловеческую расу, которую, вероятно, можно назвать уникальной. Хотя жизнь на этой планете разливалась примерно также, как и на Земле, все животные достигшие высокого уровня развития, в сравнении с известными нам типами, имели одно очень существенное отличие. В отличие от всех наших позвоночных, их органы не дублировались. Поэтому человек этого мира напоминал половину земного человека. Он ковылял на одной короткой косолапой ноге, удерживая равновесие с помощью хвоста, похожего на хвост кенгуру. Из его груди торчала одна рука. Правда, у нее были три кисти и очень цепкие пальцы. Над его ртом виднелась единственная ноздря, над которой располагалось единственное ухо, а на макушке раскачивался хоботок, делившийся на три стебелька, на каждом из которых имелось по глазу.

Чрезвычайно оригинальный и довольно широко распространенный тип квазилюдей иногда появлялся на планетах, размеры которых превышали размеры Земли. Из-за более сильной гравитации здесь поначалу возникал шестиногий тип, а не хорошо нам знакомый четвероногий. На таких планетах в изобилии водились маленькие шестилапые грызуны, элегантные шестиногие травоядные, шестиногие мамонты, у которых даже имелись бивни, а также многие разновидности шестилапых плотоядных. Люди этих миров происходили, как правило, от маленьких, похожих на опоссума созданий, поначалу использовавших первую из своих трех пар конечностей для устройства гнезд или лазания по деревьям. Со временем передняя часть тела выпрямлялась, постепенно приобретая форму, напоминающую земного человека, у которого торс оказался на месте шеи. В сущности, это был кентавр с четырьмя ногами и двумя руками. Мы чувствовали себя очень странно в этом мире, где все удобства цивилизации были рассчитаны на людей такого типа.

В одном из таких миров, в размерах значительно уступавшем всем остальным, человек уже не был кентавром, хотя среди его далеких предков были и кентавры. В дочеловеческих фазах эволюции, под давлением окружающей среды, горизонтальная часть тела кентавра настолько ужалась, что передние и задние ноги, в конце концов, срослись в одну пару коротких и толстых ног. Таким образом, человек и его ближайшие предки стали двуногими, отличавшимися большим задом, напоминавшим турнюр эпохи королевы Виктории, и ногами, внутренняя структура которых по-прежнему напоминала об их происхождении.

Один из самых распространенных видов квазилюдей я должен описать более подробно, поскольку он играет важную роль в истории нашей галактики. Определенная группа миров была заселена людьми, которые, хотя и отличались друг от друга формами и судьбой, но произошли от одного пятиугольного морского животного, типа «морской звезды». Со временем это создание один из своих зубцов превратило исключительно в орган восприятия, а четыре других использовало для передвижения. Потом у нее появились легкие, сложная пищеварительная система и единая нервная система. Прошло еще какое-то время, и орган восприятия обзавелся мозгом, а четыре других зубца приспособились к беганию и лазанию. Мягкие колючки, покрывавшие «морскую звезду», превратились в некое подобие колючего меха. По прошествии определенного периода времени, появилось прямоходящее, разумное, двуногое, снабженное глазами, ноздрями, вкусовыми органами, а, иногда и органами электрического восприятия, создание. Хотя у этих созданий были очень смешные лица, а рот находился на животе, они были очень похожи на людей. Впрочем, их тела были покрыты характерными для этих миров колючками или жирным мехом. Одежды они не знали, за исключением тех, кто жил в арктических регионах и нуждался в ней для защиты от холода. Их лица, конечно же, были мало похожи на человеческие. Высоколобая голова зачастую была украшена диадемой из пяти глаз. Большие, расположенные по отдельности ноздри были органом дыхания, обоняния и речи, и представляли собой диадему, находившуюся пониже глаз.

Внешность этих «человекоподобных иглокожих» была обманчива, ибо, несмотря на безобразность лиц, их образ мышления, в основе своей, ничем не отличался от нашего. Их ощущения были очень похожи на наши, если не считать того, что в некоторых мирах они были более чувствительны к цвету. С теми расами, которые обладали электрическим органом восприятия, нам пришлось несколько туго, чтобы понять их мысли, нам пришлось познать целую гамму новых ощущений и огромную систему незнакомых нам символов. Электрические органы восприятия улавливали даже самые незначительные изменения электрического поля, в котором находился индивидуум. Поначалу, этот орган восприятия использовался для обнаружения врага, снабженного электрическими органами нападения. А затем, он стал использоваться, в основном, для общения. Он сообщал информацию об эмоциональном состоянии собеседника. Кроме того, он имел и метеорологическую функцию.

Я должен подробно описать еще одну очень характерную и интересную особенность этого мира.

Я считаю, что ключом к пониманию этой расы является ее странный метод размножения, который можно назвать «коллективным». От каждого индивидуума мог отпочковаться новый индивидуум; но произойти это могло только в определенное время года и в результате стимуляции какой-то пыльцой, выдыхаемой всем племенем и разносившейся по воздуху. Ультрамикроскопические пылинки этой пыльцы были не клетками-зародышами, а «генами» – элементарными наследственными факторами. Занимаемая племенем территория была постоянно слегка «надушена» его пыльцой; но если племенем овладевали бурные эмоции, облако пыльцы становилось настолько плотным, что его можно было увидеть, как некую дымку. Оплодотворение было возможно только в очень редких случаях. Выдыхали пыльцу все индивидуумы, но вдыхали ее только те, кто созрел для оплодотворения. Все ощущали эту пыльцу, как ощущают аромат насыщенных и нежных духов, к которому каждый индивидуум добавлял свой особенный запах. Любопытный психический и физиологический механизм заставлял любого возбужденного индивидуума стремиться к стимуляции запахом всех или подавляющего большинства племени. В самом деле, если облако пыльцы было недостаточно сложным, то зачатия не получалось. Перекрестное оплодотворение племен происходило во время войн и в результате бесконечного перемещения людей, свойственного современному миру.

Таким образом, любой представитель этой расы мог родить ребенка. Любой ребенок воспринимал родившего его индивидуума, как мать, а своим отцом считал все племя. Беременные особи считались святыми, и о них заботилось все общество. Когда «иглокожий» ребенок отделялся от родительского тела, он, как и все подрастающее поколение, становился предметом общей заботы племени. В цивилизованных обществах его передавали под опеку профессиональных сиделок и учителей.

Нет надобности объяснять важные психологические последствия такого способа продления рода. Это племя не ведало того восторга и отвращения, которое мы испытываем от контакта с порождением нашей плоти. С другой стороны, индивидуумы очень остро чувствовали постоянно меняющийся запах племени. Невозможно описать ту странную разновидность романтической любви, которую каждый отдельный индивидуум периодически испытывал по отношению ко всему племени целиком. Сопротивление, подавление, извращение этой страсти были источником и наиболее возвышенных, и наиболее мерзких достижений этой расы.

Коллективное отцовство давало этому племени единство и силу, совершенно неведомые более индивидуалистичным расам. В примитивную эпоху племена представляли собой группы из нескольких сотен или тысяч индивидуумов, но в современный период их численность значительно увеличилась. Однако, во все времена, здоровое чувство преданности племени должно было зиждиться на личном знакомстве. Даже в самом многочисленном племени, каждый его член по отношению к любому другому был, по крайней мере, «другом друга его друга». Телефон, радио и телевидение позволили племенам, численность которых равнялась приблизительно численности населения наших небольших городов, в достаточной степени поддерживать общение друг с другом.

Но рост численности племени, рано или поздно, достигал того предела, за которым он становился уже опасным. Даже в самых маленьких и самых разумных племенах постоянно присутствовал конфликт между естественной привязанностью индивидуума к племени, его уважением к своей собственной индивидуальности и к индивидуальности его собратьев. Но если племенной дух малых и больших племен, благодаря равновесию между уважением к обществу и уважением к личности, отличался добротой и благоразумием, то у самых больших и несовершенных в умственном отношении племен постоянно наблюдалось стремление подавить личность. Представители такого племени могли перестать осознавать себя самих и своих собратьев как личности, а стать простыми составляющими племени. Такое общество вырождалось в руководствующееся только инстинктами стадо животных.

В ходе истории, лучшие умы расы поняли, что высшим искушением индивидуума было его желание полностью подчиниться племени. Пророки снова и снова понукали людей оставаться верными самим себе, но их проповеди почти всегда звучали впустую. Величайшие религии этого странного мира провозглашали любовь не к ближнему своему, а к самому себе. Если люди нашего мира жаждали пришествия царства, в котором они все будут любить друг друга, то «иглокожие» отчаянно молились за дарование им силы быть «самими собой», не капитулируя перед обществом. Как мы компенсируем наш неисправимый эгоизм религиозным поклонением обществу, так эта раса компенсировала неисправимую стадность религиозным поклонением индивидууму.

Конечно, в наиболее чистом и завершенном виде, религия, основанная на «любви к себе» была почти тождественна «любви к ближнему» в ее наиболее приемлемом виде. Любить – означает желать самовыражения любимого человека и находить в самой его деятельности случайные, но жизненно важные элементы собственного развития. С другой стороны, для того, чтобы быть верным самому себе, всему своему потенциалу, требуется любовь. Индивидуальному «Я» требуется дисциплина, чтобы оно могло служить большому «Я» общества и самовыражению духа расы.

Но религия «любви к себе» принесла «иглокожим» не больше пользы, чем нам принесла религия «любви к ближнему». Заповедь «Возлюби ближнего своего, как себя самого» чаще всего вызывает у нас желание воспринимать ближнего своего, как бледную копию себя самого, и ненавидеть ближнего, если он не соответствует этому представлению. А у представителей этой расы, заповедь «будь верным самому себе» вызывала желание быть верным образу мышления племени.

Современная индустриальная цивилизация привела к тому, что многие племена перешли за грань разумной численности. Она также породила «суперплемена» и «племена в племенах», соответствовавшие нашим нациям и социальным классам. Поскольку экономическая система представляла собой «племя», жившее по принципу коллективизма, а не индивидуализма, то класс собственников представлял собой группку маленьких и процветающих племен, а рабочий класс – большую группу больших и нищих племен. Под их давлением идеология «суперплемени» полностью овладела умами всех индивидуумов.

В цивилизованных регионах планеты суперплемена и непомерно разросшиеся естественные племена создали поражающую воображение тиранию разума. Индивидуум еще мог вести себя разумно и с воображением по отношению к своему естественному племени, по крайней мере, если оно было маленьким и по-настоящему цивилизованным. Он мог общаться со своими естественными соплеменниками на таком уровне, какой был неведом на Земле. В сущности, он мог быть личностью, уважающей себя и других, критически смотрящей на вещи. Но во всех – национальных или экономических делах, связанных с суперплеменами, он вел себя совершенно по-другому. Все идеи нации или класса, он, как и все его соплеменники, воспринимал безропотно и с фанатизмом. Стоило только ему увидеть какой-нибудь символ или лозунг его суперплемени, как переставал быть личностью и становился чем-то вроде тупого животного, способного только на стереотипные реакции. В некоторых случаях его разум становился абсолютно глухим к любому мнению, противоречащему точке зрения его суперплемени. Любая критика вызывала слепую ярость, либо вообще была неслыханным делом. Индивидуумы, которые в тесном кругу своего маленького родного племени были способны на сочувствие и взаимопонимание, превращались в орудия безумной нетерпимости и ненависти, направленные против национального или классового врага. Пребывая в таком состоянии, они могли пойти на любое самопожертвование во имя предполагаемого величия своего суперплемени. Они демонстрировали большую изобретательность в осуществлении своих мстительных замыслов по отношению к врагам, которых, тем не менее, при благоприятных обстоятельствах могли считать добрыми и умными, как и они сами.

Ко времени нашего визита в этот мир дело, похоже, шло к тому, что страсти толпы разрушат эту цивилизацию полностью и навсегда. Этот мир все больше попадал под влияние маниакальной идеологии суперплемени; в сущности, он руководствовался не разумом, а эмоциями, вызываемыми практически бессмысленными лозунгами.

Нет надобности рассказывать, как в этом смятенном мире, после периода хаоса, начал складываться новый образ жизни. Это произошло только после того, как суперплемена развалились под воздействием экономических сил автоматизированной индустрии и в результате непримиримого конфликта между ними. Индивидуальный разум, наконец-то, снова стал свободным. У расы возникли совсем другие перспективы.

Именно в этом мире мы впервые испытали дразнящее ощущение потери контакта с туземцами как раз в тот момент, когда они, создав на своей планете что-то вроде социальной утопии, начинали чувствовать первые болезненные толчки духа, возвещавшие о скором переходе на тот план разума, что находился за пределами нашего понимания или, по крайней мере, нашего тогдашнего понимания.

Один из «иглокожих» миров нашей галактики – самый многообещающий, – раньше других поднялся к сияющим вершинам, но был уничтожен в результате астрономической катастрофы. Солнечная система, в которой он находился, вошла в плотную туманность. Поверхность каждой планеты была расплавлена. В некоторых других подобных мирах мы увидели, как борьба за более высокий уровень мышления закончилась полной неудачей. Мстительные и суеверные поклонники культа толпы уничтожили лучшие умы расы и оболванили остальную ее часть обычаями и принципами, навсегда уничтожившими жизненно важные источники чувствительности и приспособляемости, на которых зиждется все умственное развитие.

Помимо миров «иглокожего» типа, тысячи других квазичеловеческих миров безвременно закончили свое существование. Один из них, ставший жертвой любопытной катастрофы, пожалуй, заслуживает небольшого рассказа. Здесь мы нашли расу, очень похожую на род человеческий. Когда ее цивилизация достигла стадии, примерно соответствующей нашей, когда идеалы масс не базируются на какой-то устоявшейся традиции, и естественная наука является рабой эгоистичной промышленности – биологи открыли метод искусственного оплодотворения. И надо же такому случиться, чтобы как раз в это время получил широкое распространение культ иррационализма, безжалостности, инстинкта и «божественно» – примитивного дикаря! Особое поклонение вызывала личность, в которой варварство сочеталась с умением подчинить себе толпу. Несколько стран оказались во власти таких тиранов, да и в так называемых «демократических» странах такие личности тоже вызывали особое восхищение общественности.

И в тех, и в других странах женщины жаждали заполучить «дикаря» в любовники и иметь от него ребенка. Поскольку в «демократических» странах женщины достигли значительной экономической независимости, – их желание быть оплодотворенными «дикарем» привело к коммерциализации этой идеи. Мужчины популярного типа принимались на работу в синдикаты и сортировались в соответствии с пятью степенями желанности. За умеренную плату, устанавливаемую в соответствии со «степенью» отца, любая женщина могла быть оплодотворена «дикарем». Пятая «степень» была настолько дешевой, что это удовольствие оставалось недоступным только для нищих женщин. Оплата за обычное совокупление с мужчиной даже самой низкой «степени», была, конечно, гораздо выше, поскольку спрос значительно превышал предложение.

В недемократических странах события приняли другой оборот. В каждой из этих стран, на «модном» тиране сосредотачивалось обожание общественности. Он был героем, ниспосланным богами. Он сам был божеством. Каждая женщина страстно хотела, чтобы он был, если не ее любовником, то хотя бы отцом ее детей. В некоторых странах искусственное оплодотворение семенем Хозяина было знаком высшего благоволения к идеальным женщинам. Впрочем, женщинам любого класса разрешалось быть оплодотворенными семенем официально назначенных «дикарей» – аристократов. А в некоторых странах Хозяин сам снисходил до того, чтобы быть отцом всего будущего поколения.

Результатом этого странного обычая – искусственного отцовства «дикарей», который процветал во всех странах в течение жизни целого поколения, а реже и в течение более длительного периода, явилось изменение структуры всей этой квазичеловеческой расы. Для того, чтобы сохранить способность приспосабливаться к вечно меняющейся окружающей среде, раса должна любой ценой сохранить «соль земли» – небольшую, но могучую группу людей, обладающих оригинальным образом мышления. В данном мире концентрация этой «соли» стала очень слабой и утратила свою эффективность. В результате отчаянно сложные проблемы современного мира постоянно решались не так, как следовало бы. Цивилизация разлагалась. Раса вошла в такую фазу развития, которую можно было бы назвать «псевдоцивилизованным варварством», поскольку она опустилась даже ниже человеческого уровня и была уже неспособна измениться к лучшему. Такое положение дел существовало на протяжении нескольких миллионов лет, пока раса, наконец, не погибла в результате набегов маленьких, похожих на крыс, животных, ибо не смогла изобрести никакого средства борьбы с ними.

Нет надобности описывать странности судьбы многих других квазичеловеческих миров. Скажу только, что несмотря на гибель цивилизации в результате ожесточенных войн в некоторых из них, все-таки ухитрилась уцелеть «личинка возрождения». В одном мире мучительное равновесие между старым и новым установилось, похоже, навечно. В другом мире наука достигла таких высот, что стала слишком опасной в руках незрелого человечества, которое, в результате глупой случайности взлетело в воздух вместе со своей планетой. Диалектический процесс развития нескольких других миров был прерван вторжением инопланетян. В результате этих и им подобных катастроф, к описанию которых я еще вернусь, население галактических миров сократилось в десятки раз.

В заключение скажу, что в одном или двух из этих миров, в ходе типичного мирового кризиса, естественным образом возникла новая и более высокоразвитая в биологическом смысле раса. Благодаря своему разуму и обаянию она пришла к власти, распространила свое господство по всей планете и убедила аборигенов прекратить размножение, заселила планету существами своего высшего типа, создала человеческую расу, вышедшую на уровень коллективного мышления, и в своем развитии быстро вышла за пределы нашего, утомленного исследованиями понимания. Прежде чем наши контакты с этими расами прервались, мы с удивлением заметили: как только новый вид вытеснил старый и взял под контроль всю обширную экономическую и политическую деятельность, он понял всю тщетность этой лихорадочной и бесцельной жизни. И он принялся хохотать над ней. На наших глазах старый порядок стал уступать место новому и более простому, при котором в мире должно было остаться только небольшое племя «аристократов», обслуживаемое машинами, свободное от монотонно-утомительного труда и от роскоши, сосредоточившееся на исследовании космоса и разума.

В некоторых мирах этот переход к более простому образу жизни произошел не в результате вмешательства нового вида, а в результате победы нового образа мышления над старым.

3. Наутилоиды.

По мере того, как мы продолжали наши исследования и приобретали все больше и больше помощников в исследуемых мирах, усиливалась способность нашего воображения постигать иные формы жизни. Хотя мы имели доступ только к мирам, корчившимся в конвульсиях знакомого нам духовного кризиса, – мы постепенно овладевали умением устанавливать контакт с существами, структура разума которых была очень далека от человеческой. Сейчас я должен попытаться дать читателю хоть какое-то представление об этих основных «нечеловеческих» разумных мирах. В некоторых случаях, различия между нами и этими, столь непохожими на нас ни в физическом, ни даже в умственном отношении существами, не были, все же, такими глубокими, как в случае с мирами, которые я опишу в следующей главе.

Вообще, форма тела и разума обладающих сознанием существ является выражением характера той планеты, на которой они живут. Например, на некоторых больших и покрытых водой планетах, мы обнаружили цивилизацию, созданную морскими организмами. На этих огромных небесных телах никакие крупные сухопутные существа, похожие на человека, выжить бы не смогли, – гравитация пригвоздила бы их к земле. В воде размеры значения не имели. Одна из особенностей этих больших миров заключалась в том, что из-за давящей гравитации на их поверхности не было ни значительных возвышений, ни глубоких впадин. Поэтому они, как правило, были покрыты мелким океаном, на поверхности которого, виднелось несколько архипелагов маленьких, низких островов.

Я опишу один из таких миров – огромную планету, являвшуюся спутником очень яркого солнца. Если мне не изменяет память, эта звезда располагалась неподалеку от плотно утыканного планетами центра галактики и появилась в более поздний период ее истории. Она дала жизнь планетам, когда многие старые звезды были уже покрыты коркой дымящейся лавы. Из-за очень сильного излучения, свойственного этому солнцу, ближайшие к нему планеты имели (или должны были иметь) штормовой климат. На одной из таких планет, существо, похожее на моллюска, обрело способность двигаться по поверхности моря в своей похожей на лодку раковине и, таким образом, получило возможность следовать за дрейфующими растениями, служившими ему пищей. Прошли века и его раковина стала еще более пригодной для навигации.

Теперь существо уже не просто дрейфовало: оно обзавелось неким подобием паруса – мембраной, торчавшей из его спины. Со временем появились и многочисленные разновидности этого наутилоида. Одни из них так и остались небольшими, а другие решили, что большой размер является преимуществом и превратились в настоящие живые корабли. Один из них, наиболее разумный, стал повелителем этого большого мира.

Корпус его был твердым, имел обтекаемую форму и очень напоминал лучшие клиперы девятнадцатого века. Размерами он превышал нашего самого большого кита. Его задний щупалец или плавник превратился в руль, который иногда использовался в качестве двигателя, как хвосты у рыб. Впрочем, если небольшое расстояние эти существа могли преодолеть своими собственными силами, то дальние путешествия они, как правило, совершали с помощью большого паруса. Простые мембраны их предков превратились в целую систему костей-мачт, костей-рангоутов и похожих на пергамент парусов. Система управлялась мускулами. Сходство с кораблем усиливали расположенные у носа, опущенные книзу глаза, по одному на каждом «борту». Глаза располагались также и на верхушке «грот-мачты» и играли роль «вперед смотрящего». Мозг обладал органом, способным улавливать магнитное поле и являвшимся надежным инструментом для определения местонахождения. В носовой части «корабля» имелись два длинных щупальца-манипулятора, которые во время движения плотно прижимались к «бортам». В сущности, это была пара очень надежных рук.

Может показаться странным, что у существ такого вида мог развиться разум, подобный человеческому. Однако, во многих мирах этого типа, к такому результату привела цепочка случайных совпадений. Переход от вегетарианства к плотоядию способствовал развитию хитрости, необходимой для охоты на гораздо более быстрые подводные существа. У охотников прекрасно развился слух, и их уши улавливали движение рыбы даже на очень большом расстоянии. Вкусовые органы, расположенные по обоим «бортам» вдоль всей «ватерлинии», реагировали на любое изменение в составе воды, что позволяло охотнику выслеживать добычу. Прекрасно развитые органы слуха и вкуса, всеядность, разнообразные манеры поведения и страсть к общению, – способствовали развитию разума.

Неотъемлемым признаком развитого мышления является речь. В этом мире существовали две ее разновидности. Для общения на близком расстоянии использовалось отверстие в задней части организма, выпускавшее под водой струи газа, контролируемые подводными ушами. Для общения на большом расстоянии служил быстро колеблющийся щупалец, расположенный на вершине одной из «мачт». С его помощью, подобно семафору, подавались сигналы.

Организация коллективных экспедиций за рыбой, изобретение ловушек и сетей, занятия сельским хозяйством в море и на побережье, строительство портов из камня и мастерских, использование тепла вулканов для плавки металла, создание ветряных мельниц, строительство каналов на островах с целью поиска минералов и плодородной земли, постепенное изучение и нанесение на карты огромного мира, использование солнечного излучения в качестве движущей силы механизмов, все эти и другие достижения были порождением разума и основой для его развития.

Это очень странное ощущение – проникнуть в разум мыслящего корабля: увидеть у себя под носом пену разрезаемых тобою волн, почувствовать обжигающе-холодные или ласково-теплые потоки, струящиеся вдоль твоих боков, почувствовать давление воздуха в парусах, когда ты идешь против ветра, услышать под ватерлинией шелест и шепот далеких косяков рыбы, и, в прямом смысле этого слова, услышать очертания морского дна с помощью эха, достигающего твоих подводных ушей. Это очень странное и ужасное ощущение: попасть в бурю, почувствовать, как раскачиваются мачты и грозят разорваться паруса, как по твоему корпусу ожесточенно бьют маленькие, но яростные волны этой огромной планеты. И не менее странное ощущение – наблюдать, как другие большие живые корабли вспахивают морские просторы, кренятся, ловят своими желтыми или красновато-коричневыми парусами изменчивый ветер. Чрезвычайное странное ощущение – понимать, что эти объекты не созданы человеком, а сами являются мыслящими, обладающими сознанием и целью существами.

Иногда мы видели сражение двух живых кораблей, во время которого они рвали друг другу паруса похожими на змей щупальцами, вонзали в мягкие «палубы» друг друга металлические ножи, или, находясь расстоянии, палили друг в друга из пушек. Потрясающе-восхитительное ощущение – обнаружить присутствие жаждущей близости стройной самки – «клипера», помчаться за ней по волнам, словно пиратский корабль, преследующий торговое судно, рыскать, лавировать, настигать, мимоходом лаская ее корпус своими щупальцами, – вести любовную игру этой расы! Странное ощущение – сцепиться бортами и взять ее на абордаж. Не менее приятно было наблюдать, как корабль – «мама» ухаживает за своими детьми. Кстати, нужно упомянуть, как именно происходили роды. Новорожденные сбрасывались с палуб матери, как маленькие лодки, – одна с левого борта, другая – с правого. Потом они присасывались к ее бортам. Когда у них было игривое настроение, они резвились вокруг матери, как утята, или распускали свои детские паруса. В плохую погоду и во время длительных путешествий их «поднимали на борт».

Ко времени нашего визита, данные от рождения паруса, стали дополнять мотором и винтом, крепившимися к корме. На многих берегах выросли большие города из бетона. Нас привели в восторг широкие каналы-улицы. Они были заполнены «народом» – парусными и паровыми кораблями. В сравнении с гигантами-взрослыми, дети казались буксирами или рыбацкими шхунами.

Мы обнаружили, что именно в этом мире самая обычная для любой цивилизации социальная болезнь – раскол общества, вызванный экономическим развитием, на две совершенно непонимающие друг друга касты, – приняла наиболее потрясающие формы. Разница между взрослыми представителями двух каст была настолько велика, что мы, поначалу, приняли их за два разных вида и решили, что являемся свидетелями победы нового и более развитого вида, возникшего в результате биологической мутации своих предшественников. Но это предположение было очень далеко от истины.

Внешний вид «хозяев» отличался от внешнего вида «трудящихся» примерно так же, как внешний вид королевы пчел или муравьев отличается от внешнего вида простых особей. «Хозяева» были более элегантны и имели очень стройные очертания. Они обладали парусами большей площади, и в хорошую погоду развивали более высокую скорость. Но стройные очертания делали их менее пригодными для плавания по неспокойному морю; с другой стороны, они отличались склонностью к риску и более высоким уровнем навигаторского мастерства. Их щупальцы-манипуляторы были менее мускулистыми, но зато они могли выполнять операции, требующие большой точности. Эти особи отличались также и более тонким восприятием. Хотя небольшое количество аристократов превосходило лучшую часть рабочих и в физической силе, и в отваге, большинство из них было менее выносливым и физически, и умственно. Они часто становились жертвами многочисленных разрушительных болезней, совершенно неведомых трудящимся. В основном, это были болезни нервной системы. С другой стороны, стоило одному из них подхватить какое-нибудь из тех инфекционных заболеваний, которые были широко распространены в рабочей среде, и редко приводили к смертельному исходу, – болезнь почти всегда заканчивалась гибелью больного. Аристократы были также очень подвержены умственным расстройствам, в особенности, невротическому преувеличению собственной значимости. Они были организованы и контролировали все, что происходило в мире. А трудящиеся, хотя и страдали от болезней и неврозов, порожденных плохими условиями жизни, психологически отличались более крепким здоровьем. Впрочем, им ужасно мешал комплекс неполноценности. Они были изобретательными и умелыми мастеровыми, хорошо справлялись с небольшими мероприятиями, но стоило им столкнуться с проблемой более значительного масштаба, как у них наступал странный паралич разума.

Ко времени нашего визита новые научные открытия повергли этот мир в смятение. До сих пор считалось, что божьей волей и в силу закона биологической наследственности природа обеих каст остается вечно неизменной. Но сейчас стало ясно, что это не так, и что физические и умственные различия между классами объясняются исключительно воспитанием. С незапамятных времен касты формировались чрезвычайно любопытным образом. Все дети, рожденные на левом борту матери, определялись в касту хозяев, вне зависимости от того, к какой касте принадлежали их родители; все, родившиеся на правом борту, становились трудящимися. Поскольку господ должно быть, конечно же, гораздо меньше, чем трудящихся, то такая система приводила к огромному излишку хозяев. Эта проблема решалась следующим образом: рожденные на правом борту дети трудящихся и дети аристократов, рожденные на левом борту, оставались со своими родителями; но рожденных на левом борту детей трудящихся, которые потенциально могли стать членами касты хозяев, еще в младенческом возрасте приносили в жертву. Некоторых из них обменивали на детей аристократов, родившихся на правом борту.

Как раз в период наступления индустриализации, растущей потребности в дешевой рабочей силе, распространения научных идей и ослабления религии, и было сделано шокирующее открытие: дети, рожденные на левом борту, вне зависимости от классовой принадлежности своих родителей, ничем не отличались от рабочих ни в физическом, ни в умственном смысле, если они воспитывались в рабочей среде. Промышленные воротилы, нуждавшиеся в дешевой рабочей силе, организовали движение протеста против безнравственного жертвоприношения младенцев. Они требовали, чтобы «лишним» рожденным на левом борту детям проявляли милосердие и давали им возможность жить в качестве рабочих. А тут еще и некоторые неблагоразумные ученые сделали еще более «сенсационное» открытие: дети, рожденные на правом борту, но воспитывавшиеся в семьях аристократов, приобретали стройные очертания, большие паруса, нежное телосложение и господский образ мышления. Аристократы попытались помешать проникновению этих сведений в рабочую среду, но им помешали несколько идеалистов из их собственной касты, принявшихся проповедовать новомодную и подстрекательскую доктрину социального равенства.

На протяжении всего нашего визита этот мир пребывал в ужасном смятении. На «отсталых» океанах старая система оставалась незыблемой, но во всех «развитых» регионах велась ожесточенная борьба. На одном большом архипелаге произошла социальная революция, в результате которой к власти пришли рабочие фанатики, пытавшиеся посредством безжалостной диктатуры организовать жизнь общества таким образом, чтобы уже следующее поколение представляло собой новый единый тип, сочетающий лучшие черты, как рабочих, так и аристократов. В других местах хозяева убедили трудящихся в низменности и лживости новых идей, которые обязательно должны были привести к всеобщей бедности и страданиям. Был сделан ловкий ход: распущены смутные, но упорные слухи, будто «материалистическая наука» поверхностна и, вообще, ведет не туда, а механизированная цивилизация уничтожает духовный потенциал расы. Мастерски пропагандировалась идея некоего корпоративного государства «левого и правого бортов». Равновесие между ними должен был поддерживать любимый народом диктатор, обретающий власть «по божественному праву и воле народа».

Нет нужды рассказывать о той отчаянной борьбе, которая развернулась между обществами разных типов. Открытое море и прибрежные воды окрасились кровью мировых войн. Война велась насмерть, и все лучшие, человечные и благородные порывы были раздавлены военной необходимостью. На одной стороне линии фронта – жажда единого мира, в котором каждый индивидуум сможет жить свободной, общественно полезной, полноценной жизнью, уступила место стремлению наказать шпионов, предателей и еретиков. На другой – смутное и, к сожалению, направленное в неверное русло стремление к более возвышенной и менее меркантильной жизни – было ловко трансформировано реакционными лидерами в чувство мести по отношению к революционерам.

Материальная ткань цивилизации очень быстро была разорвана в клочья. Только когда раса опустилась до уровня почти нечеловеческой жестокости, когда все безумные традиции, равно как и подлинная культура больной цивилизации были уничтожены – дух этих «людей-кораблей» снова смог отправиться в свое великое путешествие. Спустя многие тысячи лет, этот мир вырвался на высший план бытия, о котором я, по-прежнему, могу только гадать.

ГЛАВА 6. Намеки Создателя Звезд.

Не следует полагать, будто разумным расам нашей галактики обязательно уготовано светлое будущее. До сих пор я говорил, в основном, об удачливых мирах «иглокожих» и «наутилоидов», достигших, в конце концов, величественного состояния просветления, и практически ничего не сказал о сотнях, тысячах миров, которые постигла катастрофа. Я был вынужден сделать такой выбор, потому что ограничен объемом своего повествования, а также и потому, что эти два мира вместе с еще более странными цивилизациями, которые я опишу в следующей главе, оказали большое влияние на судьбы всей галактики. Но многие другие миры «человеческого» уровня имели не менее богатую историю, чем те, о которых я здесь говорил. Жизнь индивидуумов там была не менее разнообразна и не менее насыщена радостями и печалями. Некоторые из этих миров достигли сияющих вершин; других ждал быстрый или медленный закат и величие истинной трагедии. Но я пройду мимо этих миров молча, ибо они не сыграли значительной роли в главной истории галактики, как и те, еще более многочисленные миры, что никогда не достигли «человеческого» уровня. Если бы я принялся размышлять над их судьбами, то совершил бы ошибку историка, который пытается описать частную жизнь каждого индивидуума и забывает об общей истории общества.

Я уже говорил, что чем больше мы узнавали о гибели разных миров, тем большее возмущение вызывали у нас расточительность и внешняя бесцельность вселенной. Многие миры, пережив столько бед, наконец-то достигали всеобщего мира и счастья только для того, чтобы именно в этот момент из-под них выбили стул. Зачастую к катастрофе приводила какая-то банальная черта характера или недостаток биологической природы. Некоторым расам не хватило разума, некоторым – воли, чтобы справиться с проблемами единого мирового сообщества. Некоторые были уничтожены бактериями прежде, чем успели в достаточной степени развить свою медицинскую науку. Другие пали жертвой климатических изменений, многие – исчезновения атмосферы. Иногда конец наступал в результате столкновения с плотными облаком пыли или газа, или роем гигантских метеоров. Немало планет погибло в результате падения на них спутников. Меньшее тело, век за веком вспахивавшее невероятно разреженное, но вездесущее поле свободных атомов межзвездного пространства, теряло скорость. Его орбита начинала сужаться, на первых порах медленно, а потом быстро. Оно вызывало огромные приливные волны в океанах более крупного небесного тела, под которыми погибала значительная часть его цивилизации. Затем, под воздействием растущей силы притяжения планеты, большая луна начинала разваливаться. Сначала на головы людей обрушивался потоп океанов, затем рушились горы и планета раскалывалась на огненные куски гигантских размеров. Если мир не постигала одна из таких катастроф, то с ним неизбежно должна была приключиться беда иного рода, пусть даже в последние дни галактической истории. Планета, в результате зловещего сужения своей собственной орбиты, должна была, рано или поздно, оказаться настолько близко к солнцу, что жизнь уже не смогла бы продолжаться в новых условиях, и все живые существа, в течение нескольких веков, должны были просто сгореть.

Отвращение и ужас охватывали нас каждый раз, когда мы становились свидетелями этих страшных катастроф. Муки жалости по отношению к последним оставшимся в живых представителям этих миров были частью нашего образования.

Большинство обитателей наиболее развитых из уничтожаемых миров не нуждалось в нашей жалости. Они явно были способны встретить конец всего, что было им дорого, спокойно, и даже с какой-то странной радостью, причин которой вначале мы никак не могли понять. Но только очень немногие миры смогли достичь такой стадии развития. И если к достижению общественного согласия стремились все миры, то реализовать это стремление удалось очень и очень немногим. Более того, из всех обитателей, не достигших высокого уровня развития миров, только очень немногие сумели получить удовлетворение от жизни даже в тех узких рамках своей несовершенной природы. И почти во всех мирах только один или два индивидуума обрели не только счастье, но и радость, выходящую за пределы их представления об этом. Но нам, раздавленным страданиями тысяч рас, казалось, что эта истинная радость, вне зависимости от того, была она уделом отдельных личностей или целых миров, была для них фальшивой, и те, кто обрел ее, были просто одурманены нехарактерным для них хорошим состоянием духа, ибо оно сделало их бесчувственными к окружавших их страданиям.

В нашем паломничестве нас постоянно поддерживало стремление, которое в былые времена гнало земных людей на поиски Бога. Да, мы все оставили наши планеты, чтобы узнать: кем же является в масштабах всего космоса тот дух, который мы все в глубине души смутно ощущали и изредка ценили, дух, который мы на Земле иногда называем человеческим, – Повелителем Вселенной или ее изгоем, всемогущим или распятым. И вот сейчас мы начинали понимать, что если у космоса вообще есть какой-то повелитель, то он является не этим духом, а кем-то другим, и цель его состоит в создании бесконечного фонтана миров, и что он никакой не отец, созданным им существам, а нечто чуждое, бесчеловечное, мрачное.

И хотя мы испытывали отвращение, мы также ощущали все возрастающее желание увидеть этого духа космоса, кем бы он там ни был, и бесстрашно взглянуть ему в глаза. Наше путешествие продолжалось, трагедия сменялась фарсом, фарс – величием, величие – окончательной трагедией, и мы все сильнее чувствовали, что разгадка этой потрясающей, священной, и в то же время невообразимо ужасной и смертоносной тайны находилась где-то совсем рядом. Снова и снова мы разрывались между ужасом и восхищением, между нравственным бунтом против Вселенной (или Создателя Звезд) и слепым поклонением перед ними.

Точно такой же конфликт можно было увидеть во всех мирах сходного с нами образа мышления. Наблюдая за этими мирами и фазами их развития, изо всех сил пытаясь пробраться на следующий план духовного развития, – мы, наконец-то, научились ясно видеть начало любого пути. В любом нормальном разумном мире, даже на самой примитивной стадии его развития, всегда имелось несколько индивидуумов, жаждавших отыскать какой-то вселенский символ и вознести ему хвалу. Поначалу этот порыв неправильно понимался, как желание оказаться под защитой какой-то могучей силы. Разумные существа неизбежно приходили к выводу, что предмет поклонения обязательно должен быть Силой, и что само поклонение нужно только для того, чтобы Силу эту умиротворить. Они придумывали всемогущего тирана вселенной, а себя начинали считать его любимыми детьми. Но со временем пророки пришли к выводу, что сама по себе Сила была не тем, чему поклонялись жаждущие этого сердца. И тогда они возводили на трон Мудрость, Закон или Справедливость. А после периода послушания невидимому законодателю или самому божественному закону разумные существа вдруг обнаруживали, что эти концепции не годятся для определения того неописуемого величия, которое сердце находило во всех этих символах поклонения.

Но сейчас, в каждом из посещаемых нами миров, перед верующими открывались и другие пути. Одни надеялись встретиться со своим таинственным Богом лицом к лицу исключительно посредством медитации и ухода в себя. Отбросив все мелкие, банальные желания, стремясь смотреть на все бесстрастно и возлюбить весь мир, – они надеялись отождествить себя с духом космоса. Зачастую им действительно удавалось далеко продвинуться по пути самосовершенствования и пробуждения. Но, уходя в себя, большинство из них переставало обращать внимание на страдания своих менее просвещенных собратьев и утрачивало интерес к общественной жизни. Во многих мирах именно эта дорога к духу была заполнена наиболее выдающимися умами. И поскольку лучшие умы расы занялись исключительно своей внутренней жизнью, материальное и социальное развитие застопорилось. Естественные науки не получили большого развития. Законы механики, медицины и биологии остались неведомыми этим, расам. В результате начался застой, и рано или поздно эти миры стали жертвами несчастных случаев, которые тем не менее легко можно было предотвратить.

Был и другой путь, который выбирали существа более практического мировоззрения. Они с восторгом наблюдали за окружающим миром, а в качестве объекта поклонения, как правило, избирали кого-нибудь из своих собратьев, связующую нить взаимного озарения и любви. В себе и в других более всего они ценили способность любить.

А пророки говорили им, что предмет их вечного поклонения – Всемирный Дух, Творец, Всемогущий, Наимудрейший, был также и Самым Любящим. И потому их поклонение Богу, который есть Любовь, должно выражаться в обычной земной любви друг к другу. В течение определенного периода они смутно хотели любить и становиться частью друг друга. Они развивали теории, оправдывавшие идею Бога, который есть Любовь. Они воздвигли храмы Любви и назначили ее жрецов. И поскольку они жаждали бессмертия, им было сказано, что любовь – это способ обрести вечную жизнь. Таким образом, было извращено понятие любви, ибо любви награды не нужны.

В большинстве миров эти существа одолели «медитаторов». Рано или поздно, любопытство и нужды экономики привели к созданию естественных наук. Проникая с помощью этих наук повсюду, разумные существа не нашли следов Бога, который есть Любовь, нигде – ни в атоме, ни в галактике, ни даже в собственном сердце. А в условиях лихорадочной механизации, эксплуатации человека человеком, ожесточенных межплеменных войн, огрубления душ и растущего пренебрежения ко всей наиболее возвышенной духовной деятельности, – это маленькое пламя поклонения, горевшее в их сердцах, уменьшилось и стало настолько слабым, что они забыли о нем. А пламя любви, которое так долго раздувалось ветром теорий, было затоптано черствостью по отношению друг у другу и превратилось в изредка тлеющие угли, которые иногда ошибочно принимали за обычную похоть. С горечью, насмешкой и гневом, эти страдающие существа низвергли в своих сердцах Бога, который есть Любовь, с его пьедестала.

И вот, утратив способность любить и поклоняться, эти несчастные существа должны были решать все более сложные проблемы их механизированного и содрогающегося от ненависти мира.

Это был тот самый кризис, который мы видели и в наших мирах. Очень многие миры нашей галактики так и не смогли преодолеть его. Но в некоторых мирах какое-то чудо, сути которого мы пока не могли понять, подняло разум среднего обитателя на высший план мышления. Об этом я расскажу ниже. А пока скажу только одно – у тех немногих миров, с которыми случилось это чудо, была одна общая черта. Прежде чем разум их обитателей успевал выйти за пределы нашего понимания, мы замечали в нем новое ощущение вселенной, которого разделить мы не могли. До тех пор, пока мы не научились в самих себе вызывать какое-то подобие этого ощущения, – мы не могли понять судьбу этих миров.

Но, по мере продолжения нашего путешествия, наши собственные желания начали меняться. Нам пришло в голову, что требуя присутствия в повелителе вселенной божественно-человеческого духа, который мы превыше всего ценили в самих себе и в наших смертных собратьях во всех мирах, – мы совершаем богохульство. Мы стали все реже и реже стремиться к тому, чтобы увидеть среди звезд восседающую на своем троне Любовь; нам все больше и больше хотелось просто продолжать продвижение, бесстрашно открывая сердца любой истине, которая могла оказаться доступной нашему пониманию.

В конце первого этапа нашего путешествия, был момент, когда, думая и чувствуя в унисон, мы сказали друг другу: «Если Создатель Звезд есть Любовь, мы знаем, что так оно должно и быть. Но если он не есть Любовь, а есть нечто иное, какой-то нечеловеческий дух, – значит, так оно должно быть. А если его вообще нет, если звезды и все остальное не являются его творением, если обожаемый дух есть ни что иное, как изысканное порождение нашего разума, – то оно должно быть так и никак иначе. Ибо мы не можем знать, что лучше для любви – восседать на троне или быть распятой. Мы не можем знать, чего хочет дух, ибо трон его погружен во тьму. Мы знаем, мы видели, что миры – расточительны и, действительно, распинают любовь; и правильно делают, ибо тем самым они испытывают ее и возвеличивают трон. В наших сердцах мы лелеем любовь и все, что не чуждо человеку. Но мы также приветствуем трон и тьму, восседающую на троне. Является ли эта тьма любовью или нет, наши сердца, вопреки разуму, все равно возносят ей хвалу».

Но, прежде чем мы смогли точно настроить наши сердца на это новое, странное ощущение, нам нужно было еще немало потрудиться над тем, чтобы постичь человекоподобные, и в то же время такие разные, миры. А сейчас я должен попытаться дать читателю некоторое представление о нескольких разновидностях миров, очень отличных от нашего, но не более развитых.

ГЛАВА 7. Новые миры.

1. Симбиотическая раса.

На определенных больших планетах, климат которых из-за близости очень яркого солнца, был куда жарче нашего тропического, – мы иногда встречали разумную «рыбоподобную» расу. Мы были поражены, когда увидели, что подводные существа сумели поднять свое мышление до человеческого уровня. И естественно стали участниками уже хорошо знакомой нам драмы.

Очень мелкие, пронизанные солнечным светом океаны этих больших планет породили огромное количество самых разнообразных живых существ. Зеленая растительность, которую можно было классифицировать, как тропическую, субтропическую, умеренную и арктическую, нежилась на ярко освещенном дне океана. Там были и подводные прерии, и подводные леса. В некоторых регионах гигантские водоросли дотягивались со дна до самой поверхности океана. Очень яркий голубой солнечный свет не мог пробиться в эти джунгли, и там царила почти полная тьма. Бесконечные, испещренные проходами и кишащие всевозможными живыми существами, образования, напоминавшие коралловые рифы, поднимали над волнами свои шпили и башенки. Бесчисленные рыбоподобные создания всех размеров, от сардинки до кита, заселяли все уровни океана. Одни скользили по дну, а другие, время от времени, совершали рискованный прыжок над волнами, подставляя свое тело раскаленному воздуху. В самых глубоких и темных местах орды морских чудовищ, безглазых или светящихся, существовали благодаря бесконечному дождю мертвых тел, опускавшихся с верхних уровней. Над их миром глубины располагались другие миры, более светлые и красочные, яркие обитатели которых нежились на солнце, дремали или скрывались в засаде, молниеносно атакуя добычу.

Как правило, разумом на этих планетах обладали некие непривлекательные стадные существа, похожие одновременно и на рыбу, и на осьминога, и на краба. У него были щупальцы-манипуляторы, острое зрение и восприимчивый мозг. Эти существа либо строили гнезда из водорослей в расщелинах коралловых рифов, либо возводили целые крепости из кораллов. Со временем появились ловушки, оружие, орудия труда, подводное сельское хозяйство, примитивные религиозные ритуалы, начался расцвет примитивного искусства. Затем последовало типичное прерывистое движение духа от варварства к цивилизации.

Один из этих подводных миров был чрезвычайно интересен. В самом начале существования нашей галактики, когда лишь немногие звезды сжались, превратившись из «гигантов» в солнца, когда родилось еще несколько планет, – в одной очень плотной группе звезд двойная звезда и одиночная сблизились, дотянувшись друг до друга огненными нитями и создали семейство планет. На одной из них, очень большой и в основном покрытой водой, со временем появилась доминирующая раса, которая представляла собой не один вид, а тесный симбиоз двух совершенно чуждых друг другу созданий. Одно из них произошло от рыб. Другое внешне напоминало нечто ракообразное. По сути оно было плоскостопым крабом или морским пауком. В отличие от наших ракообразных, оно было покрыто не хрупким панцирем, а толстой и прочной шкурой. У взрослых особей эта удобная «куртка» была твердой, за исключением суставов; но в раннем возрасте она была мягкой и податливой расширяющемуся мозгу. Это создание жило по берегам многочисленных островов этой планеты, а также в прибрежных водах. Оба этих вида достигли умственного уровня человека, хотя обладали иным темпераментом и способностями. В примитивную эпоху, каждый вид на своем пути и на своем полушарии великой водяной планеты, достиг той стадии мышления, которое можно назвать субчеловеческим. Затем оба вида вошли в контакт и между ними началась отчаянная борьба. Полем боя были мелкие прибрежные воды. «Ракообразные», хоть и были отчасти амфибиями, не могли долго находиться под водой, а «рыбы» не могли выйти на сушу.

Между этими двумя видами не могло быть соперничества в экономической сфере, ибо «рыбы» были, в основном, травоядными, а «ракообразные», в большинстве своем, относились к плотоядным; тем не менее, один вид просто не мог вынести присутствия другого. Оба вида были в достаточной степени «людьми», чтобы воспринимать друг друга как соперников-аристократов субчеловеческого мира, и, в то же время, не настолько «людьми», чтобы понять, что их будущее – во взаимном сотрудничестве. Рыбоподобные создания (я буду называть их «ихтиоидами») обладали скоростью и способностью перемещаться на большие расстояния. Кроме того, их преимуществом были большие размеры. Крабо– или паукоподобные «ракообразные» (я буду называть их «арахноиды») обладали своеобразными ловкими «руками» и, кроме того, имели выход на сушу. Сотрудничество было бы очень полезно для обоих видов, ибо одним из основных продуктов питания арахноидов было существо, паразитирующее на ихтиоидах.

Несмотря на возможность взаимопомощи, две расы жаждали истребить друг друга, и это им почти удалось. По прошествии веков слепого взаимоуничтожения менее воинственные и более гибкие разновидности обоих видов постепенно пришли к выводу, что «братание» с врагом полезно. Это было началом необычайного сотрудничества. Вскоре арахноиды стали ездить на спинах быстрых ихтиоидов и, таким образом, получили доступ к более удаленным охотничьим угодьям.

Одна эпоха сменяла другую, и два вида, постепенно образовали тесный союз. Маленький арахноид, размерами не превышавший шимпанзе, ездил в уютной выемке, располагавшейся за черепом большой «рыбы», а его спина сливалась с линией спины более крупного собрата. Щупальца ихтиоида были предназначены для манипуляций с большими объектами, а щупальца арахноида – для тонкой и точной работы. Проявилась также и биохимическая взаимозависимость.

Через мембрану в сумке арахноида происходил обмен эндокринными веществами. Этот механизм позволил арахноиду стать полностью морским существом. Часто контактируя со своим «другом», он мог оставаться под водой сколько угодно и опускаться на какую угодно глубину. Оба вида поразительно адаптировались друг к другу в умственном отношении. Ихтиоиды стали, в целом, интровертами, а арахноиды – экстравертами.

Молодые особи обоих видов являлись свободно живущими индивидуумами вплоть до наступления половой зрелости. Но, по мере развития симбиотической организации, каждый из них искал себе партнера противоположного вида. Союз заключался на всю жизнь и прерывался только на короткий период спаривания. Союз предусматривал полифоническую сексуальность, но сексуальность эта была скорее умственного характера, поскольку для совокупления и создания себе подобных каждый индивидуум искал себе партнера своего вида. Впрочем, мы обнаружили, что даже в этом симбиотическом союзе один из его членов обязательно был мужского пола, а другой – женского. Особь мужского пола, к какому бы виду она не принадлежала, по-отечески нежно относилась к потомству своего симбиотического партнера.

У меня нет времени описывать экстраординарную умственную совместимость этих странных пар. Могу сказать только одно: хотя органы восприятия и темперамент этих двух видов были совершенно разными и между ними иногда происходили трагические конфликты, в целом участники этого союза были более близки друг другу, чем люди в браке, и давал каждому партнеру гораздо больше, чем дает людям дружба между представителями двух разных человеческих рас. На определенных этапах развития цивилизации отдельные злобные особи иногда успешно пытались разжечь крупномасштабный конфликт между видами. Но оба вида настолько были необходимы друг другу, что конфликт редко достигал накала даже нашей «войны полов». Оба вида внесли равный вклад в культуру своего вида, хотя в разное время – разный. В творческой работе один партнер выдавал идеи, а другой критиковал и играл роль сдерживающего фактора. Случаи, когда один партнер проявлял полную пассивность, были крайне редки. Книги, или, вернее, свитки, изготовленные из пульпированных водорослей, как правило, были написаны совместно. В целом, арахноиды доминировали в ремеслах, экспериментальной науке, изобразительном искусстве и практической организации общественной жизни. Ихтиоидам блестяще давались теоретическая наука, литература, великолепная музыка подводного мира и наиболее мистические формы религии. Впрочем, у этого правила было немало исключений.

Похоже, что симбиотические отношения дали двойной расе, по сравнению с нашей, гораздо большую гибкость ума и большую способность к общению. Она быстро миновала фазу внутриплеменных раздоров, во время которых кочевые косяки симбиотических пар атаковали другу друга словно орды подводной конницы; арахноиды, оседлавшие своих друзей-ихтиоидов, поражали врага костяными копьями и мечами, а их «кони» душили друг друга мощными щупальцами. Но фаза внутриплеменных войн была на удивление короткой. С наступлением оседлого образа жизни, с появлением подводного земледелия и коралловых городов, войны между союзами городов стали исключением. Благодаря своей мобильности и хорошо налаженной связи, двойная раса быстро создала всемирную ассоциацию невооруженных городов. Мы с удивлением узнали, что в период расцвета домеханической цивилизации этой планеты, когда в наших мирах в это время уже вполне оформился раскол общества на господ и рабов – общинный дух города одолел личную предприимчивость. Очень скоро этот мир превратился в систему взаимозависимых, но независимых муниципальных общин.

Казалось, что социальная неприязнь исчезла навсегда. Но самый серьезный кризис этой расы был еще впереди.

Подводная окружающая среда не давала симбиотической расе больших возможностей для прогресса. Все источники богатства были известны и строго регламентированы. Численность населения поддерживалась на оптимальном уровне, чтобы каждый индивидуум мог получать удовольствие от работы. Общественный строй устраивал все классы и казался незыблемым. Частная жизнь была насыщенной и разнообразной. Культура, покоившаяся на великих традициях, была сосредоточена исключительно на тщательном изучении обширных областей знания, давным-давно открытых почитаемыми предками, которых, как считалось, вдохновило на этот подвиг симбиотическое божество. Наши друзья в этом подводном мире – наши «хозяева», жившие в более беспокойную эпоху, говорили об этом времени с ностальгией, но чаще – с ужасом: им, оценивающим события с позиций своего времени, казалось, что уже тогда проявились первые слабые признаки разложения расы. Раса настолько идеально устроилась в стабильной окружающей среде, что ум и изобретательность перестали цениться и скоро могли притупиться. Но сейчас было похоже на то, что судьба распорядилась иначе.

Создание механизмов в подводном мире было делом маловероятным. Но следует помнить, что арахноиды были способны жить и на суше. До эпохи симбиоза их предки периодически выбирались на острова для любовных игр, родов и охоты. С тех пор способность дышать воздухом ослабла, но не была утрачена полностью. Каждый арахноид по прежнему выбирался на сушу для совокупления и для выполнения определенных ритуальных гимнастических упражнений. Это и дало толчок великому открытию, изменившему ход истории. Во время одного такого турнира бившиеся друг о друга каменные наконечники высекли искру, от которой вспыхнула выжженная солнцем трава.

С невероятной скоростью последовали изобретение плавки, парового двигателя, открытие электричества. Поначалу энергию получали сжигая некое подобие торфа, образовавшееся на берегах в результате уплотнения морской растительности, потом использовали силу постоянных и сильных ветров, а позднее были изобретены фотохимические световые ловушки, абсорбировавшие обильный солнечный свет. Разумеется, эти изобретения были сделаны арахноидами. Ихтиоиды, хотя и играли значительную роль в систематизации знаний, не допускались к практической работе, научным экспериментам и изобретению механизмов, происходившим на суше. Скоро арахноиды стали проводить электричество с островных электростанций в подводные города. Наконец-то, ихтиоиды смогли принять участие в работе, но их роль, разумеется, была чисто вспомогательной. Арахноиды обошли их не только в знании электромашиностроения, но и в практических навыках.

В течение еще пары столетий два вида продолжали сотрудничать, несмотря на растущую между ними напряженность. Искусственный свет, механическая транспортировка товаров на дно океана и крупное производство подняли уровень комфорта в подводных городах на невероятную высоту. Острова были забиты зданиями, предназначенными для научных исследований и производства. Был достигнут огромный прогресс в физике, химии и биологии. Астрономы начали составлять карты звездного неба. Они также обнаружили, что соседняя планета идеально подходит для заселения арахноидами, которые, как надеялись ученые, смогут без большого труда приспособиться к иному климату и расстаться со своими симбиотическими партнерами. Развитие космонавтики шло с переменным успехом. Отдел «внеморской» деятельности потребовал значительного увеличения численности арахноидов.

Эти события неизбежно должны были привести к конфликту между двумя видами и к конфликту в разуме каждого индивидуума. Когда мы впервые проникли в этот мир, он находился на самом пике этого конфликта и духовного кризиса, благодаря чему эти существа были доступны нашему, еще несовершенному пониманию. В биологическом смысле ихтиоиды еще не стали низшей расой, но с точки зрения психологии у них уже проявлялись признаки глубокого умственного разложения. Их уделом стали глубокое разочарование и апатия, которые часто разрушают примитивные расы Земли, отчаянно пытающихся догнать европейскую цивилизацию. Но поскольку отношения между двумя симбиотическими расами были чрезвычайно тесными (гораздо более тесными, чем самые близкие человеческие отношения), – судьба ихтиоидов оказала глубокое воздействие на арахноидов. Для ихтиоидов триумф их партнеров в течение долгого времени был источником и восхищения, и беспокойства.

Индивидуум каждого вида разрывался между противоречиями. Хотя каждый здоровый арахноид стремился принять участие в полной приключений новой жизни, он (она), в силу привязанности и симбиотической связи, стремился также помочь своему другу (подруге) – ихтиоиду стать равноправным членом нового общества. Кроме того, все арахноиды осознавали свою зависимость от своих друзей, – зависимость как физиологическую, так и психологическую. Именно ихтиоиды внесли самый большой вклад в симбиоз силы самопознания и взаимного озарения, а также в созерцание, которое так необходимо для сохранения благоразумия в действиях. Наиболее убедительным доказательством этого был тот факт, что среди арахноидов уже начались внутренние раздоры. Один остров стремился конкурировать с другим, одна большая промышленная организация – с другой.

Я не мог отделаться от мысли, что если бы подобная противоположность интересов имела бы место на моей планете, скажем, в отношениях между двумя нашими полами, – пол, обладающий большими возможностями, не колеблясь принудил бы другой к послушанию. Арахноиды так никогда и не одержали подобную «победу». Все больше и больше пар распадалось и каждая сторона пыталась поддержать свою жизнедеятельность с помощью лекарств, заменяя ими химические вещества, в обычных условиях получаемые путем симбиоза. Но умственную зависимость нельзя было ничем заменить, и «разведенные» страдали от серьезных умственных расстройств, протекавших как в явной, так и в скрытой форме. Тем не менее, появилось большое количество особей, способных жить без симбиотического общения.

Дело дошло до насилия. «Непримиримые» обоих видов атаковали друг друга и сеяли смуту среди «умеренных». Затем последовал период ожесточенной и бессмысленной войны. И с той, и с другой стороны небольшое и ненавидимое всеми меньшинство, выступало за «модернизированный симбиоз», при котором индивидуумы обеих рас могли вносить равный вклад в развитие жизни даже в условиях механизированной цивилизации. Многие из этих реформаторов стали мучениками своей идеи.

Рано или поздно победа досталась бы арахноидам, поскольку они контролировали источники энергии. Но вскоре выяснилось, что попытка разорвать симбиотическую связь была не такой успешной, как это показалось вначале. Даже в условиях боевых действий, командиры были не в состоянии предотвратить широко распространенное братание между воинами враждующих армий. Члены распавшихся пар тайно встречались, чтобы иметь возможность в течение нескольких часов или минут пообщаться друг с другом. «Овдовевшие» или «покинутые» индивидуумы осторожно, но нетерпеливо подбирались к вражескому лагерю, чтобы найти себе нового друга (подругу). Целые отряды сдавались в плен с той же самой целью. Неврозы причиняли арахноидам больше страданий, чем оружие их противников. Более того, из-за гражданских войн и социальных революций на островах, стало почти невозможно производить боеприпасы.

Наиболее решительно настроенная часть арахноидов попыталась довести войну до победного конца путем отравления океана. Но острова тоже оказались отравленными, потому что миллионы разлагающихся трупов поднялись на поверхность морей и были выброшены приливом на берег. В результате отравления окружающей среды, эпидемий и, прежде всего, невроза, – война зашла в тупик, цивилизация рухнула, а оба вида чуть было не исчезли на планете. Громоздившиеся на островах заброшенные небоскребы начали постепенно превращаться в груды обломков. На подводные города стали наступать подводные джунгли и похожие на акул ихтиоиды с очень низким уровнем умственного развития. Тонкая ткань знаний стала распадаться на кусочки суеверия.

Теперь настало время тех, кто выступал за модернизированный симбиоз. С большим трудом им удалось затаиться в наиболее отдаленных и диких районах планеты и жить там, как и прежде, парами. Сейчас они смело принялись пропагандировать свои идеи среди несчастного оставшегося населения этого мира. Немногочисленные племена поддерживали свое существование с помощью примитивного подводного земледелия и охоты, пока не смогли очистить и отстроить несколько коралловых городов и воссоздать бедную, но имеющую перспективу цивилизацию. То была временная цивилизация, не знавшая механизмов, но надеявшаяся попасть в чудесный «верхний» мир после того, как ей удастся установить основные принципы реформированного симбиоза.

Нам казалось, что подобное мероприятие обречено на провал, поскольку было ясно, что будущее цивилизации – на суше, а не в морских глубинах. Но мы ошибались. Нет нужды рассказывать о героических усилиях, благодаря которым раса изменила свою симбиотическую природу и сделала ее пригодной для решения будущих задач. Сначала были восстановлены островные электростанции и проведена частичная реорганизация подводного общества, имеющего в своем распоряжении энергию. Но эта реконструкция была бы бесполезной, если бы не сопровождалась тщательным изучением физических и интеллектуальных отношений между двумя видами. Симбиоз следовало укрепить таким образом, чтобы исключить в будущем любую возможность конфликта между видами. В результате химической обработки индивидуумов еще в младенческом возрасте, два вида становились более взаимозависимыми и более склонными к сотрудничеству. С помощью особого психологического ритуала, представлявшего собой некий вид взаимного гипноза, между «новобрачными» устанавливалась неразрывная интеллектуальная связь. Это единство двух видов, к которому каждый индивидуум привыкал с детства, стало, со временем, основным мотивом всей культуры и религии. Симбиотическое божество, фигурировавшее во всех примитивных мифологиях, было вновь возведено на пьедестал, как символ дуализма вселенной, дуализма творчества и мудрости, соединившихся в божественный дух любви. Было сказано: единственной достойной целью общества является создание мира разумных, просвещенных, восприимчивых и понимающих друг друга личностей, объединенных общей задачей исследования вселенной и развития разнообразных потенциальных возможностей духа. Взрослые исподволь подталкивали молодежь к понимаю этой цели.

Постепенно и очень осторожно были проведены индустриализация и научные исследования предшествующего периода. Но с существенной разницей. Промышленность была подчинена достижению цели, четко обозначенной обществом. Наука, в прошлом рабыня промышленности, стала свободной подругой мудрости.

Снова толпы трудолюбивых рабочих-арахноидов застроили острова зданиями. Но жилые дома, в которых отдыхали симбиотические пары, заполняли мелкие прибрежные воды. Укрывшиеся в океанских глубинах древние города были превращены в школы, университеты, музеи, храмы, дворцы искусств и удовольствий. Там подрастало молодое поколение обоих видов. Взрослые тоже приходили туда в поисках отдыха и вдохновения. Пока арахноиды трудились на островах, ихтиоиды занимались образованием и пересматривали теоретические основы цивилизации. Ибо сейчас стало ясно, что в этой области именно их таланты и темперамент имеют жизненно важное значение для общества. А потому литература, философия, общее образование исходили, прежде всего, из глубин океана; острова же были центрами промышленности, естественных наук и изобразительного искусства.

Скорее всего, невзирая на прочность «браков», это странное разделение труда, со временем привело бы к новому конфликту, если бы не два новых открытия. Одним из них было развитие телепатии. Через несколько столетий после окончания Эпохи Войн, ученые установили, что каждая пара может поддерживать между собой полноценный телепатический контакт. По прошествии некоторого времени в телепатическое общение была вовлечена вся двойная раса. Первым результатом этого открытия было быстрое развитие связи между индивидуумами во всем мире, что, в свою очередь, привело к значительному укреплению взаимопонимания и единства в решении стоящих перед обществом задач. Но, прежде чем наш контакт с этой быстро развивавшейся расой прервался, мы успели увидеть куда более серьезные последствия развития всемирной телепатии. Нам говорили, что телепатическое общение всей расы вызывало! периодически нечто вроде непродолжительного пробуждения единого всемирного разума, составными частями которого являлись все индивидуумы.

Другое великое открытие этой расы были связано с исследованиями в области генетики. У арахноидов, сохранивших способность жить на суше этой огромной планеты, мозг не мог в значительной степени увеличить вес и сложность; но для плавающих ихтиоидов, отличавшихся большими размерами, подобных ограничений не существовало. В результате длинной серии экспериментов, зачастую заканчивавшихся трагедией, родилась раса «суперихтиоидов». Со временем, эта раса полностью заменила старую. Арахноиды, занимавшиеся изучением и колонизацией других планет местной солнечной системы, тоже были улучшены генетически, но не в смысле увеличения общей сложности мозга, а в смысле развития особых мозговых центров, ответственных за телепатическое общение. Таким образом, невзирая на более простое строение мозга, арахноиды могли поддерживать полноценное телепатическое общение со своими обладающими большим мозгом друзьями, плавающими в океанах далекой родной планеты. Простые и сложные разумы образовали единую систему, каждая часть которой, каким бы незначительным не был ее вклад в общее дело, могла получать информацию от остальных.

Именно в тот момент, когда раса ихтиоидов стала уступать место супер-ихтиоидам, наш контакт с ней прервался. Мышление двойной расы полностью вышло за пределы нашего понимания. На более поздней стадии нашего путешествия и на более высоком уровне бытия мы снова повстречались с нею. К тому времени она уже принимала участие в реализации проекта, осуществляемого Галактическим Обществом Миров. Об этом я расскажу ниже. На этом этапе симбиотическая раса состояла из бесчисленных орд путешественников-арахноидов, разбросанных по многим планетам, и веселой компании «пловцов» – пятидесяти миллиардов суперихтиоидов, ведущих интенсивную умственную деятельность в океане их огромной родной планеты. Даже на этой стадии развития, симбиотические партнеры должны были вступать в физический контакт, хотя и не слишком часто. Постоянный поток космических кораблей связывал планету-мать с колониями. Разум расы сохранялся ихтиоидами при поддержке бесчисленных партнеров, заселивших десятки планет. Хотя «нити» общего знания «пряла» вся раса, в единую ткань их «сплетали» только обитающие в родных океанских глубинах ихтиоиды. Но плоды этой работы пожинали все представители расы.

2. «Композиты».

Иногда на нашем пути попадались миры, заселенные разумными существами, развитая личность которых являлась выражением не какого-то одного, а целой группы организмов. В большинстве случаев, причиной подобного положения была необходимость совмещения разума сочень небольшими размерами тела индивидуума. На какой-нибудь большой планете, либо близко расположенной к своему солнцу, раскачиваемой своим большим спутником, нормальным явлением были огромные океанические приливы. Обширные участки ее поверхности периодически скрывались под водой. Чтобы жить в таком мире, желательно было уметь летать, но из-за сильной гравитации летать могли только маленькие создания, – относительно небольшие массы молекул. Они не могли оторвать от земли большой мозг, типа человеческого, способный вести сложную умственную деятельность.

В подобных мирах органической основой разума зачастую являлась стайка птиц, размерами не больше воробья. Стая была объединена общим индивидуальным разумом «человеческого» уровня. То есть, «тело» разумного существа состояло из отдельных частей, но его «мозг» был почти таким же цельным, как мозг человека. Подобно тому, как стаи чернозобиков и травников выполняют фигуры высшего пилотажа в небе над устьями наших рек, – так в небе над районами этих миров, периодически заливаемыми приливом, метались тучи крылатых созданий, причем каждая стая обладала единым сознанием. Время от времени, подобно нашим крылатым, здешние птицы опускались на землю, и огромное облако превращалось в тонкий покров, напоминающий осадок, оставленный отливом.

Жизнь в таких мирах определялась ритмом приливов и отливов. Ночью, все тучи птиц дремали на волнах. Днем они увлекались «воздушными» видами спорта и религиозными обрядами. Но дважды в день, когда вода отступала, они возделывали болотистую местность или занимались развитием промышленности и культуры в своих городах из бетона. Нам было очень интересно наблюдать за тем, с какой изобретательностью они укрывали свои орудия цивилизации от разрушительного наступления прилива.

Поначалу мы предположили, что единство мышления этих маленьких птиц было телепатического свойства. Но оказалось, что это не так. Оно зиждилось на единстве сложного электромагнитного поля. По сути, вся группа была «пропитана» радиоволнами. Каждый индивидуальный организм передавал и принимал радиосигналы, соответствующие нервным токам химического свойства, благодаря которым сохраняется единство нервной системы человека. Каждый мозг вибрировал в соответствии с ритмом окружающей его воздушной среды; и каждый привносил свою особую «тему» в общую «симфонию». До тех пор, пока объем стаи не превышал примерно одной кубической мили, мышление всех индивидуумов оставалось единым, и каждый индивидуум играл роль особого центра общего «мозга». Но стоило кому-то оторваться от стаи (что иногда случалось в штормовую погоду), как они тут же утрачивали контакт с коллективным разумом и становились отдельными существами с очень низким уровнем развития. В сущности, по прошествии определенного времени, каждый такой индивидуум опускался до уровня обычного животного, повинующегося системе инстинктов и рефлексов, единственной задачей которого было восстановление контакта со стаей.

Можно себе представить, насколько умственная жизнь этих существ – «композитов» – отличалась от всего, с чем нам до сих пор приходилось сталкиваться. И в то же время, она была точно такой же. Как и человеку, этому «облаку птиц» были известны гнев и страх, голод и непреодолимое сексуальное влечение, любовь и все страсти толпы; но поскольку эта среда очень отличалась от всех ранее нам известных, мы с большим трудом определили эти чувства.

Секс был одним из наиболее потрясающих аспектов здешней жизни. Каждое «облако» было бисексуальным – в нем имелись сотни особей женского и мужского рода, совершенно равнодушных друг к другу, но моментально реагирующих на присутствие другого «облака птиц». Мы обнаружили, что эти странные «множественные» существа испытывали удовольствие и стыд от плотского контакта не в результате непосредственного совокупления специальных «половых» подразделений, а в результате чрезвычайно изящного смешения двух «облаков» в ходе выполнения в воздухе любовного обряда.

Но для нас имело значение не это поверхностное сходство с нами, а идентичность уровней нашего умственного развития. И в самом деле, мы бы вообще не смогли установить с ними никакого контакта, если бы они не находились на той же самой стадии эволюции, которая была нам так хорошо известна в наших мирах. Ибо каждая из этих подвижных разумных стай маленьких птиц была, по сути, индивидуумом примерно одного с нами духовного порядка – «человеком», полуангелом, получертом, способным на крайние проявления любви и ненависти по отношению к другим «облакам птиц», совершающим умные и глупые поступки, знающим всю гамму человеческих страстей, – от самых низменных до самых возвышенных.

Делая все, что в наших силах, чтобы пробиться за пределы формального сходства нашего духа с духом этих существ, которое и позволило нам установить контакт с ними – мы с большим трудом научились глядеть одновременно миллионами глаз и чувствовать миллионами крыльев структуру воздуха. Мы научились разбираться в тонкостях заливных берегов, топей и больших земледельческих районов, дважды в день орошаемых приливом. Мы восхищались огромными электростанциями, работающими на энергии приливов, и системой грузового электротранспорта. Мы обнаружили, что целые леса бетонных шестов, похожих на минареты, и платформы на сваях, стоявшие в наименее заливаемых приливом местах, были «детскими садами», где за молодняком ухаживали до тех пор, пока он не овладевал умением летать, ".

Постепенно мы научились понимать кое-что из чуждого нам мышления этих странных существ, внешне совершенно непохожего на наше, а по сути ему тождественного. Время ограничено и мне не успеть сказать даже несколько общих слов о безграничной сложности самых развитых из этих миров. Мне нужно успеть рассказать еще о многом. Скажу только одно: поскольку индивидуальность этих «облаков» птиц была более хрупкой, чем индивидуальность человека, то ее можно было лучше понять и более точно оценить. Им постоянно грозила опасность физического и умственного распада. Соответственно, наиболее заметным мотивом всех их культур была идея цельного «Я». С другой стороны, опасность того, что «Я» одного «облака» птиц может подвергнуться физическому вторжению его соседей подобно тому, как одна радиостанция может вмешаться в передачи другой радиостанции – заставляла эти существа, в отличие от нас, более сдержанно относиться к страстям толпы, к растворению «Я» индивидуума в «Я» коллектива. Но опять же, именно потому, что на пути этой опасности был поставлен надежный заслон, идеал всемирного сообщества развивался здесь без ожесточенной борьбы с мистическим трайбализмом, слишком хорошо известной нам в наших мирах. Здесь борьба велась только между индивидуализмом и идеалами-близнецами: мировым сообществом и мировым разумом.

Ко времени нашего визита во всех регионах планеты уже разворачивался конфликт между двумя этими течениями. На одном полушарии «индивидуалисты» были сильнее и они истребляли сторонников идеала мирового разума, а также копили силы для нападения на другое полушарие, где партия мирового разума добилась господства не силой оружия, а одной только своеобразной «радиобомбардировкой». Эта партия излучала особые волны, от которых ее противникам не было никакого спасения. «Радиобомбардировка» либо разрушала разум бунтовщиков, либо принуждала их присоединиться к общей радиосистеме.

Последовавшая за этим мировая война произвела на нас ошеломляющее впечатление. «Индивидуалисты» использовали артиллерию и отравляющие газы. Партия мирового разума использовала эти виды оружия в гораздо меньшей степени, чем радиоволны, которые она, в отличие от ее противников, могла применять с неизменным успехом. Радиосистема была настолько сильно развита и настолько хорошо приспособлена к физиологической восприимчивости птичьих стай, что «индивидуалисты», еще не успев причинить своим противникам серьезного вреда, оказались в бурном потоке радиостимуляции. Их индивидуальность рассыпалась. Особи, из которых состояли их композитные тела, были либо уничтожены (если они были предназначены исключительно для войны), либо реорганизованы в новые «облака», верные мировому разуму.

Вскоре после поражения «индивидуалистов» наши контакты с этой расой прервались. Жизнь и социальные проблемы юного мирового разума были для нас совершенно непостижимы. Мы смогли восстановить наш контакт с ним только на более поздней стадии нашего путешествия.

Другим мирам, заселенным расой «облаков» птиц, повезло меньше. Большую их часть по той или иной причине ждала печальная судьба. Стрессы, порожденные индустриализацией, и общественные беспорядки привели к эпидемии безумия или распада «индивидуума» на стаю обыкновенных животных, подчиняющихся рефлексам. Эти жалкие маленькие создания, утратившие силу независимого разумного поведения, истреблялись многочисленными хищниками или погибали в результате стихийных бедствий. На данном этапе мировая сцена была пуста и ожидала выхода на нее какого-нибудь червя или амебы, готовых начать новый великий поход биологической эволюции в направлении человеческого уровня.

Во время нашего путешествия мы повстречали и другие типы «композитных» индивидуумов. Например, мы обнаружили, что некоторые очень большие и сухие планеты были заселены насекомообразными существами: каждый рой или гнездо представляли собой состоящее из отдельных частей тело с общим разумом. Эти планеты были настолько велики, что никакой подвижный организм не мог превышать размерами жука, и никакой летающий организм – муравья. В разумных «роях», игравших в этих мирах роль человека, микроскопические мозги насекомоподобных существ были настроены на выполнение микроскопических функций в рамках группы, подобно тому, как члены муравьиного сообщества специализируются на выполнении конкретных, отличных друг от друга, функций: труда, войны, продления рода и т. д. Все двигались сами по себе, но каждый класс существ выполнял особые «нейрологические» функции в жизни всего организма. В сущности, эти организмы действовали так, словно были разными типами клеток нервной системы.

Пребывая в этих мирах, мы должны были, привыкнуть к единому сознанию огромного роя особей, как и в мирах, заселенных «облаками птиц». На бесчисленных ножках мы семенили по бетонным коридорам лилипутских размеров, наши бесчисленные антенны-манипуляторы выполняли в заводских помещениях и на полях не очень понятные нам операции, а также управляли маленькими корабликами, плавающими по каналам и озерам этих плоских миров. Бесчисленными сложными глазами насекомых мы озирали равнины, покрытые растительностью, похожей на мох или изучали звезды с помощью микроскопических телескопов и спектроскопов.

Организация жизни мыслящего роя была настолько совершенной, что вся рутинная работа на заводах и полях была, с точки зрения разума роя, бессознательной, подобно тому, как бессознательными являются пищеварительные процессы человеческого существа. Сами маленькие насекомоподобные существа выполняли свою работу вполне осознанно, хотя и не понимали ее значения. Но разум роя утратил способность контролировать их. Он был почти полностью занят деятельностью, требующей единого осознанного контроля: теоретической и прикладной науками, исследованиями, как в материальной, так и в интеллектуальной сферах.

Ко времени нашего визита в наиболее потрясающие из этих заселенных насекомоподобными миров, их население состояло из большого количество великих наций, в свою очередь, состоявших из бесчисленных роев. Каждый индивидуальный рой имел свое собственное гнездо, свой город, площадью примерно в полгектара, улочки и домики которого располагались под землей. «Глубина» городка достигала полуметра. Прилегающие участки земли были отведены под выращивание пригодных в пищу растений, внешне напоминавших мох. Когда размеры роя увеличивались, он мог основать колонии, находившиеся за пределами досягаемости физиологической радиосистемы роя – «метрополии». Так возникали новые группы-индивидуумы. Но так же, как и «облакам» птиц, этой расе не было известно то, что соответствовало бы нашей смене поколений индивидуальных разумов. Насекомоподобные существа в пределах мыслящей группы умирали и уступали место новым, но разум группы оставался бессмертным. Особи сменяли друг друга, группа – «Я» оставалась вечной. Ее разум сохранил память о бесчисленных поколениях особей. Если речь шла о поколениях, живших давным-давно, то воспоминания эти были весьма смутными. А что касается того времени, когда разум поднимался с «субчеловеческого» на «человеческий» уровень, – тут он был бессилен что-либо вспомнить. Таким образом, цивилизованные рои сохраняли в памяти смутные и фрагментарные сведения о каждом историческом периоде.

Цивилизация превратила старые беспорядочные муравейники в построенные строго по плану подземные города; превратила старые ирригационные рвы в разветвленную систему каналов, предназначенных для перевозки грузов из района в район; стала использовать механическую энергию, получаемую при сжигании растительных веществ; стала добывать полезные ископаемые и выплавлять металл; создала невероятно маленькие, почти микроскопические механизмы, благодаря которым во многих развитых районах значительно улучшились условия жизни и увеличилась ее продолжительность; цивилизация также создала несметное количество движущихся аппаратов, соответствующих нашим тракторам, поездам и кораблям. И породила классовые различия между группами-индивидуумами, занимающимися исключительно сельским хозяйством, теми, кто работал в промышленности, и теми, кто специализировался на умственном труде и координации усилий всех индивидуумов. Последние, со временем, стали бюрократическими тиранами своей страны.

Ввиду того, что планета отличалась большими размерами, а путешествия на дальние расстояния представляли собой огромную трудность для таких маленьких существ – разные цивилизации развивались в десятках изолированных друг от друга регионах. Когда, в конце концов, они вошли в контакт друг с другом, то многие из них уже находились на очень высоком уровне промышленного развития и располагали самым «современным» оружием. Читателю не составит труда представить, что произошло, когда расы, которые по большей части представляли собой разные биологические виды, и абсолютно отличались в обычаях, образе мышления и идеалах, вошли в контакт, и, естественно, в конфликт друг с другом. Описание последовавшей за этим безумной войны только утомило бы читателя. Но вот что интересно: нам, телепатическим пришельцам из отдаленных, как в пространстве, так и во времени миров, было проще общаться с любой из враждующих группировок, чем этим группировкам – друг с другом. Благодаря этой нашей способности, мы могли сыграть важную роль в истории этого мира. Вероятно, именно благодаря нашему посредничеству, эти расы избежали взаимного уничтожения. Проникнув в разум наиболее авторитетных индивидуумов каждой из враждующих сторон, мы терпеливо внедряли в него определенное понимание образа мышления врага. И поскольку все эти расы в методах общения намного обогнали человечество Земли, поскольку в рамках своей расы разум-рой был способен на истинное общение, – то стоило им только начать воспринимать своих врагов не как чудовищ, а как ничем не отличающихся от них существ, – война немедленно прекратилась.

«Главные» индивидуумы каждой расы, наставленные на путь истинный «посланцами Господа», принялись героически проповедовать идею всеобщего мира. И, хотя многих из них незамедлительно предали мучительной казни, – их дело, в конце концов, восторжествовало. Все расы договорились друг с другом, за исключением двух злобных и обладавших довольно низким уровнем культуры народов. Последних мы не смогли переубедить: будучи большими специалистами в области ведения войны, они представляли собой очень серьезную опасность. Они восприняли новый дух миролюбия, как обыкновенную слабость своих врагов, и были полны решимости воспользоваться этим, чтобы подчинить себе весь мир.

– Но сейчас мы стали свидетелями драмы, которая земному человеку, конечно же, показалась бы совершенно невероятной. Такое могло произойти только в этом мире, где здравый рассудок каждой расы уже достиг очень высокого уровня. Миролюбивые расы наши в себе мужество разоружиться. Они совершенно открыто уничтожили запасы вооружений и фабрики по производству боеприпасов. Кроме того, они позаботились о том, что бы при этом присутствовали взятые в плен рои противника. После чего они освободили пленников, попросив их рассказать своим обо всем увиденном. В ответ враг вторгся в ближайшую из разоружившихся стран и принялся безжалостно навязывать ей милитаристскую культуру, используя для этого пропаганду и преследования несогласных. Но несмотря на массовые аресты и казни, результат не оправдал ожиданий. Ибо тиранические расы были способны общаться на том же уровне, что и наш Homo Sapiens, а их жертвы в этом отношении были на голову выше. Репрессии только укрепляли волю к пассивному сопротивлению. Постепенно тирания стала сдавать свои позиции. А затем просто внезапно рухнула. Захватчики отступили, унеся с собой микроб пацифизма. В течение на удивление непродолжительного времени мир превратился в федерацию совершенно разных видов существ.

С счастью я понял: на Земле, где все цивилизованные существа принадлежат к одному и тому же биологическому виду, подобное счастливое разрешение конфликта просто невозможно в силу одного фактора – слишком слабой способности к общению. Впрочем, мне пришло в голову, что тираническая раса насекомоподобных могла добиться большего успеха в навязывании своей культуры покоренной стране, если бы в этой стране было молодое поколение, легко поддающееся уловкам пропаганды.

Когда мир насекомоподобных преодолел этот кризис, началось настолько быстрое развитие разума его индивидуумов и социальной структуры, что нам стало все труднее поддерживать с этим миром контакт. В конце концов, связь прервалась. Но позднее, когда мы сами вышли на более высокий уровень развития, нам удалось восстановить наши отношения.

Я не буду ничего говорить о других мирах, заселенных насекомоподобными, поскольку ни одному из них не было суждено сыграть значительную роль в истории нашей галактики.

Чтобы картина положения рас, в которых индивидуальный разум не обладал монолитным организмом, была полной, – я должен упомянуть о еще одном, весьма странном их виде. В этом мире, тело индивидуума представляет собой облачко ультрамикроскопических «полуживых» частиц, организованных в общую радиосистему. Раса подобного типа населяет сейчас одну из планет нашей собственной солнечной системы – Марс. Поскольку в другой книге я уже описал эти существа и те трагические последствия, к которым, в далеком будущем, их приведут отношения с нашими потомками, здесь я скажу о них только одно: мы смогли установить с ними контакт только на более поздней стадии нашего путешествия, когда научились общаться с существами, духовное состояние которых совершенно отличалось от нашего.

3. Люди-растения и другие.

Прежде чем продолжить рассказ об истории нашей галактики, как единого организма (а именно такой я ее и представляю), – я должен упомянуть еще об одном мире, весьма отличном от остальных. Мы нашли несколько образчиков этого вида. Некоторые из них дожили до того времени, когда галактическая драма достигла своей кульминации. В эту драматическую эру, по крайней мере, один из этих миров оказал (или окажет) огромное влияние на развитие духа.

На некоторых маленьких планетах, залитых солнцем и теплом близко расположенного или большого солнца, эволюция пошла по пути, совершенно отличному от того, который нам всем хорошо известен. Растительные и животные функции не разделились на отдельные органические типы, – каждый организм был одновременно и животным, и растением.

В мирах такого типа, организмы высшего уровня развития представляли собой что-то вроде гигантских и подвижных растений; из-за яростного солнечного излучения они жили в более быстром темпе, чем наши растения. Но сказать, что эти существа были похожи на растения, значит ввести читателя в заблуждение, ибо они, в равной степени, были похожи и на животных. Их тела имели строгие формы и обладали определенным количеством конечностей, но кожный покров был либо полностью, либо частично зеленого цвета, и некоторые участки тела, в зависимости от принадлежности к определенному биологическому виду, были покрыты густой листвой. Эти маленькие планеты отличались слабой гравитацией, и потому растения-животные зачастую представляли собой большую надстройку, опирающуюся на тонкие стебли или конечности. Эти подвижные существа природа наградила листвой в значительно меньшей степени, чем их более спокойных собратьев.

Отличительной чертой этих маленьких жарких миров была активная циркуляция воды и воздуха, в результате чего состояние почвы быстро менялось в течение одного дня. Из-за опасности бурь и наводнений здешним организмам было необходимо обладать способностью передвижения с места на место. А потому первобытные растения, которые, благодаря солнечной энергии, легко могли накопить энергию, достаточную для умеренной мускульной работы, развили способность к восприятию и передвижению. На стеблях или листве этих растений появились глаза и уши, органы вкуса, обоняния и осязания. Что касается передвижения, то некоторые из них просто выдернули свои примитивные корни из почвы и ползали туда-сюда подобно гусеницам. Другие «расправили» листья и дрейфовали с ветром. Прошли века, и они превратились в настоящие летающие создания. Тем временем, у «рожденных ползать», корни превратились в мускулистые ноги и они стали четвероногими, шестиногими созданиями и даже «сороконожками». Оставшиеся корни были снабжены «бурами», и по прибытии на новый участок, они могли быстро углубиться в почву. Но еще более удивительным была другая форма сочетания способности к передвижению с корневой системой. «Наземная» часть организма отделялась от корней и по земле или по воздуху добиралась до какой-нибудь целины, чтобы пустить там новые корни. Когда истощался и этот участок, то организм либо отправлялся на поиски следующего, либо возвращался к предыдущему участку, который к тому времени уже мог восстановить свое плодородие. Там организм воссоединялся со своими старыми, пребывающими в спячке, корнями, после чего они пробуждались и начинали новую жизнь.

Конечно же, многие виды превратились в хищников и обзавелись средствами нападения, типа мускулистых «веток», которыми можно было душить жертву, или когтей, рогов и страшных зубчатых клешней. Эти «плотоядные» создания отличались очень редкой листвой и все листья в любой момент могли плотно прижаться к спине. У некоторых видов хищников листва атрофировалась и имела только декоративное значение. Забавно было наблюдать, как окружающая среда навязывала этим совершенно чуждым нам созданиям формы, напоминающие наших тигров и волков.

Интересно было наблюдать и за тем, как чрезмерная «специализация» и чрезмерная ориентация на нападение либо на оборону, уничтожали вид за видом. И особенный интерес вызвал тот факт, что на уровень «человеческого» разума вышло неприметное и безобидное создание, единственном достоинством которого было здравое отношение к материальному миру и своим собратьям.

Прежде чем перейти к описанию расцвета «человечества» в таком мире, я должен упомянуть об одной острой проблеме, с которой сталкивается жизнь на всех маленьких планетах, в особенности на начальной стадии. С этой проблемой нам уже приходилось иметь дело на «Другой Земле». Из-за слабой гравитации и слишком жаркого солнца молекулы атмосферы очень легко «убегают» в космос. Конечно большинство маленьких планет теряют весь свой воздух и всю свою воду еще до того, как жизнь на них достигнет «человеческой» стадии, а иногда и до появления самой жизни. Другие, не такие маленькие, на начальной стадии своего существования могут иметь вполне полноценную атмосферу, но позднее, из-за медленного, но неизбежного сужения их орбиты, они так нагреваются, что не могут удержать бешено мечущиеся молекулы своей атмосферы. В начальный период существования многих таких планет на них развелось огромное количество живых форм, но только для того, чтобы изжариться или задохнуться в процессе постепенной эрозии и иссушения планеты. Но некоторым планетам повезло, и жизнь нашла в себе силы приспосабливаться к все более суровым условиям. Например, на некоторых планетах стал действовать своеобразный биологический механизм: остатки атмосферы удерживались на месте мощным электромагнитным полем, генерируемым населяющими планету живыми организмами. На других планетах необходимость в атмосфере вообще отпала: фотосинтез и обмен веществ происходили при помощи одних только жидкостей. Остатки газообразных веществ стали составными частями раствора, сохранявшегося в притаившихся в переплетении корней огромных растениях – «губках», покрытых непроницаемой мембраной.

Планеты, заселенные растениями-животными, достигшими «человеческого» уровня развития, обладали и тем, и другим средством биологической защиты. Объем книги позволяет мне описать только один, самый значительный из этих любопытных миров. Это была планета, которая утратила атмосферу задолго до появления на ней разума.

Проникнуть в этот мир и воспринимать его с помощью органов чувств и темперамента местных, совершенно не похожих на нас жителей – было самым ошеломляющим из всех доселе нами пережитых приключений. Из-за полного отсутствия атмосферы небо даже в самый солнечный день, было черной пустотой, посреди которой ярко сияли звезды. Из-за слабой гравитации и отсутствия на этой постоянно съеживающейся и сморщенной планете таких «скульпторов», как воздух, вода и мороз – здешний пейзаж представлял собой нагромождение складчатых гор, давно погасших древних вулканов, застывших волн лавы и кратеров, возникших в результате падения гигантских метеоров. Все эти особенности пейзажа оставались неизменными, поскольку не испытывали разрушительного воздействия атмосферы и ледников. Более того, из-за постоянных подвижек коры, многие горы раскололись, превратившись в некое подобие фантастических айсбергов. На нашей земле, где гравитация, – этот не знающий устали хищник вгрызается в свою добычу с гораздо большей силой, эти стройные, расширяющиеся кверху утесы и скалы ни за что не смогли бы устоять. Из-за отсутствия атмосферы открытые поверхности скал были ослепительно освещены, а в ущельях и трещинах было темно, как ночью.

Многие долины превратились в резервуары, заполненные жидкостью, внешне напоминавшей молоко. На самом же деле, поверхность этих озер была покрыта толстым слоем белой клейкой субстанции, предотвращавшей дальнейшее испарение. Вокруг этих водоемов и скопились корни странных «людей» этой планеты, напоминавших пеньки, остающиеся на месте вырубленного и очищенного участка леса. Каждый «пенек» был «запечатан» белой клейкой субстанцией. Использовался каждый сантиметр почвы. Мы узнали, что только очень незначительная часть почвы возникла давным-давно в результате воздействия воды и воздуха, большая же часть была искусственного происхождения. Для этого были применены процессы глубокого бурения и пульверизации. В доисторические времена, на протяжении всей «дочеловеческой» эволюции, борьба за участки почвы, крайне редко встречающиеся в этом мире скал, была одним из основных стимулов развития разума.

Днем люди-растения собирались в долинах, образовывая неподвижные группы, и подставляли свои листья солнцу. В действии их можно было увидеть только ночью, когда они передвигались по голым скалам или суетились вокруг машин и других искусственных объектов – орудий их цивилизации. Здесь не было никаких зданий, никаких крытых убежищ от непогоды, ибо здесь не было самой непогоды. Но скальные плато и террасы были заполнены всевозможными предметами, назначение которых было нам непонятно.

Типичный человек-растение, как и мы, был прямоходящим. У него на голове имелся большой зеленый «гребень», который либо складывался, становясь похожим на огромный лист салата латука, либо распускался, – когда возникала потребность зарядиться солнечным светом. Из-под гребня глядели три сложных глаза. Под глазами располагались три конечности-манипуляторы, похожие на руки, зеленые и змеевидные, а в некоторых случаях еще и разветвленные. Стройный и гибкий ствол, заключенный в жесткие кольца, при наклоне входившие друг в друга, книзу разделялся на три ноги, позволявшие ему передвигаться. Кроме того, две из трех ступней играли роль рта. Они могли вытягивать сок из корней или пожирать инородное тело. Третья стопа представляла собой орган экскреции. Экскременты очень ценились и никогда не выбрасывались наружу, а проходили через особое соединение между третьей стопой и корнем. В ногах располагались органы вкуса и слуха. Поскольку на этой планете не было воздуха, то звук не поднимался выше уровня земли.

Днем эти странные существа вели преимущественно растительный образ жизни, а ночью – животный. Каждое утро, после долгой и холодной ночи, все население планеты спешило к своим корням. Каждый индивидуум находил свои корни, подсоединялся к ним и так стоял весь жаркий день, распустив свою крону. До самого захода солнца он был погружен в сон, но не в тот глубокий сон без сновидений, а в некий вид транса, медитативные и мистические качества которого в будущем оказались источником мира для очень многих цивилизаций. Пока этот индивидуум спал, в его стволе бродили соки, перемещая химические вещества от корней к листьям, заряжая его кислородом и устраняя шлаки. Когда солнце в очередной раз скрывалось за скалами, на мгновение превращаясь в пучок огненных лучей, он просыпался, складывал листву, «запечатывал» свои корни, отделялся от них и отправлялся жить цивилизованной жизнью. Ночь в этом мире была светлее, чем в нашем, поскольку луна светила ярче и ничто не мешало повисшим в ночном небе большим группам звезд. Впрочем, для мероприятий, требующих большой точности, использовался искусственный свет. Но у него был существенный недостаток – при нем работающего индивидуума клонило в сон.

Я не буду пытаться описать богатую и чуждую нам социальную жизнь этих существ даже в общих чертах. Скажу только, что здесь, как и везде, мы нашли все культурные традиции, известные и на земле, только в этом мире подвижных растений они приняли поразительные формы. Здесь, как и везде, мы обнаружили расу индивидуумов, отчаянно борющихся за свою жизнь и за сохранение порядка в обществе. И здесь мы увидели проявления самоуважения, ненависти, любви, страсти толпы, любопытства интеллектуалов и тому подобное. И здесь, как и во всех исследованных нами мирах, мы увидели расу, корчащуюся в конвульсиях великого духовного кризиса, сходного с кризисом наших миров, благодаря которому мы и смогли установить друг с другом телепатическую связь. Но здесь кризис принял иные, отличные от всего, что мы до сих пор видели, формы. На самом же деле, мы просто начали расширять границы нашего воображения.

Я должен попытаться описать этот кризис, ибо он очень важен для понимания вещей, далеко выходящих за пределы этого маленького мира.

Мы получили представление о драме этой расы только тогда, когда мы научились ценить умственный аспект ее двойной животно-растительной природы. В течение очень короткого периода времени мышление людей-растений было выражением разного рода напряженности между двумя сторонами их природы: активной, целеустремленной, объективно любопытной и положительной натурой животного, пассивной, субъективно созерцательной, со всем примиряющейся натурой растения. Конечно же, именно благодаря животной активности и практическому человеческому разуму, эти виды много столетий тому назад стали повелителями данной планеты. Но во все времена к практическим навыкам и воле примешивались, обогащая их, ощущения, земным людям почти неведомые. Ежедневно на протяжении веков лихорадочная животная природа этих существ уступала место не бессознательному, переполненному сновидениями сну, который знаком и нашим животным, а тому особому виду сознания, которым (как мы узнали) обладают растения. Расправляя свои листья, эти существа в чистом виде получали «эликсир жизни», который животным достается уже, так сказать, «бывшим в употреблении», то есть в виде истерзанных тел жертв. Стало быть, они поддерживали непосредственный физический контакт с источником всего космического бытия. Это физическое состояние, в каком-то смысле было духовным и оказало огромное влияние на все их поведение. Если в этом случае уместны теологические термины, то такое состояние можно назвать духовным контактом с Богом. Суетной ночью каждый индивидуум занимался своим делом, не ощущая своего изначального единства со всеми остальными индивидуумами. Благодаря памяти о своей дневной жизни, они всегда были надежно защищены от самых крайних проявлений индивидуализма.

Мы далеко не сразу поняли, что их своеобразное дневное состояние представляет собой не просто единение в «групповом разуме», как его не называй – племенем или расой. Это состояние, непохожее на состояние «облака» птиц или телепатических разумов-миров, которые мы повстречали на более поздней стадии нашего исследования, сыграло большую роль в истории галактики. В дневное время человек-растение не воспринимал мысли и чувства своих собратьев и, стало быть понимание окружающей его среды и своей расы не развивалось. Напротив, в дневное время он совершенно не реагировал на все объективные условия, за исключением потока солнечного света, обрушивающегося на его развернутые листья. И это ощущение доставляло ему длительное наслаждение почти сексуального характера, – экстаз, в ходе которого субъект и объект становятся тождественны друг другу, экстаз субъективного единения с непостижимым источником всего конечного бытия. В этом состоянии человек-растение мог медитировать в своей активной ночной жизни и более ясно осознать всю запутанность своих мотивов. В дневное время он не давал никаких нравственных оценок ни самому себе, ни другим. С наслаждением постороннего наблюдателя, он прокручивал в своем мозгу все виды человеческого поведения, рассматривая их, как нечто незыблемое во вселенной. Но когда, с приходом ночи, наступала пора активной деятельности, спокойное, «дневное» понимание себя и других озарялось огнем нравственных категорий.

Но по мере развития этой расы между двумя основными импульсами ее природы создалась определенная напряженность. Ее цивилизация достигла своего наивысшего расцвета в те времена, когда оба импульса были активны, и ни один из них не доминировал. Но, как и во многих других мирах, развитие естественных наук и создание источников механической энергии, заряжающихся от жаркого местного солнца, привели к серьезному смятению умов. Производство бесчисленных предметов комфорта и роскоши, создание общемировой сети электрических железных дорог, развитие радио, исследования в области астрономии и механической биохимии, насущные потребности войны и социальной революции, – все эти факторы усилили активный образ мышления и ослабили созерцательный. Кризис достиг своего пика, когда появилась возможность вообще обходиться без дневного сна. Любому живому организму утром можно было сделать инъекцию вещества, полученного в ходе искусственного фотосинтеза, и потому человек-растение мог заниматься активной деятельностью практически целый день. Вскоре люди выкопали свои корни и использовали их в качестве сырья для промышленности. Корни больше им были не нужны.

Нет нужды описывать последовавшие за этим ужасные события. Как оказалось, вещество, полученное в результате фотосинтеза, хоть и поддерживало тело в бодром состоянии, не содержало очень важного витамина «духовности». Среди населения планеты стала шириться болезнь «роботизма» – чисто механического образа жизни. Следствием этого, разумеется, стало лихорадочное развитие промышленности. Люди-растения носились по своей планете на всевозможных механических средствах передвижения, украшали себя синтетическим предметами, стали использовать энергию вулканического тепла, проявили немалую изобретательность в истреблении друг друга в погоне за вечно ускользающим от них счастьем.

После событий, описание которых я опускаю, эти существа поняли, что весь образ их жизни был совершенно чужд самой сути природы растений, каковыми они и являлись. Лидеры и пророки осмелились возвысить голос против механизации, доминирующего влияния науки и искусственного фотосинтеза. К этому моменту почти все корни расы были уничтожены. Биология занялась разведением из нескольких уцелевших экземпляров, корней для всех индивидуумов. Постепенно все население получило возможность вернуться к естественному фотосинтезу. Промышленность во всем мире исчезла как снег под солнцем. Восстановив старый животно-растительный образ жизни, физически и нравственно измученные долгой горячкой индустриализации, – люди-растения открыли, что период дневного покоя доставляет им невероятное наслаждение. По сравнению с этим восторгом их недавний образ жизни показался им еще более жалким. Возрождение растительной жизни со всеми ее особенностями привело к тому, что натренированный научной работой ум самых светлых голов этой нации стал еще острее. Их дух сумел в течение непродолжительного времени удержаться на таком уровне здравого смысла, который еще много веков был идеалом для всех цивилизаций галактики.

Но даже в самой духовной жизни есть свои искушения. Лихорадка индустриализации и развития интеллекта так коварно отравила разум людей-растений, что когда они, наконец, стали бороться с ней, то зашли слишком далеко и принялись делать основной упор на растительный образ жизни, как когда-то – на животный. Мало-помалу они стали тратить все меньше и меньше времени и энергии на решение «животных» задач и дошли до того, что не только днем, но и ночью оставались растениями, пока, наконец, активный, ищущий, преобразующий разум животного умер в них навсегда.

В течение какого-то времени раса пребывала во все более одурманивающем ее состоянии пассивного единения со всемирным источником бытия. Вековой биологический механизм сохранения жизненно важных для планеты газообразных веществ был настолько хорошо отлажен, что еще очень долго продолжал работать в абсолютно автоматическом режиме. Но в ходе индустриализации население планеты увеличилось настолько, что небольших запасов воды и газа было уже недостаточно. Скорость круговорота веществ опасно увеличилась, в результате чего, по прошествии определенного времени, в этом механизме создалась перегрузка. Началась утечка, но никто и не думал устранять ее причины. Вода и другие летучие вещества испарились. Опустели резервуары, засохли корни-губки, сморщились листья. Блаженные и утратившие «человеческий облик» обитатели планеты вышли из состояния экстаза. Их уделом стали болезни, отчаяние и, наконец, смерть. Но их достижения не прошли бесследно для нашей галактики.

Люди-растения оказались весьма необычными созданиями. Некоторые из них заселяли очень любопытные планеты, о которых я еще не говорил. Хорошо известно, что маленькая планета, слишком близко расположенная к солнцу, под его воздействием постепенно перестает вращаться. Дни на ней становятся все длиннее и длиннее, и, в конце концов, одна ее сторона оказывается навечно под палящим светилом. В галактике можно найти немало планет такого типа, заселенных разумными существами. Некоторые из них были заселены людьми-растениями.

Все эти, не ведавшие смены дня и ночи, планеты были очень неблагоприятны для жизни, ибо одна их сторона была вечно раскалена, а другая – вечно покрыта льдом. При температуре, господствовавшей на освещенной стороне планеты, мог бы расплавиться свинец; однако, на ее темной стороне ни одна субстанция не могла пребывать в жидком состоянии, ибо температура здесь была лишь на один-два градуса выше абсолютного нуля. Два полушария были разделены узким поясом, или, скорее, ленточкой зоны умеренного климата. Здесь огромное палящее солнце всегда было частично скрыто за горизонтом. Более прохладный край этой ленточки, защищенный от убийственных прямых лучей солнца, но освещенный его короной и согретый теплом, открытого солнцу противоположного края, был единственным местом, где у жизни были хоть какие-то шансы.

Прежде чем планеты такого типа навечно прекращали вращение, жизнь на них успевала достичь довольного высокого уровня биологической эволюции. По мере того, как дни удлинялись, жизнь вынуждена была приспосабливаться к резким перепадам температур. На полюсах этих планет (если только они не были слишком наклонены к эклиптике) сохранялась относительно постоянная температура, в силу чего они были своеобразными цитаделями, из которых живые формы «совершали вылазки» в менее гостеприимные места. Многие виды сумели распространиться вдоль экватора с помощью очень простого метода: днем и ночью они пребывали в «спячке» под землей, и выбирались оттуда только на рассвете и закате, чтобы вести чрезвычайно активную жизнь. Когда продолжительность дня достигла нескольких месяцев, некоторые виды, развившие в себе способность к быстрому передвижению, просто с бешеной скоростью гоняли вокруг планеты, следуя за рассветом и закатом. Странно было видеть, как эти чрезвычайно гибкие существа мчались по равнинам экватора в одних и тех же лучах заходящего или восходящего солнца. Ноги их были такими же стройными и высокими, как мачты наших кораблей. То и дело они отклонялись в сторону и вытягивали свои длинные шеи, чтобы схватить на бегу какое-нибудь мелкое существо или пучок листвы. Такое постоянное и быстрое перемещение было бы невозможным на планетах, менее богатых солнечной энергией.

«Человеческий» разум никогда не появился бы на этих планетах, если бы он уже не существовал до того, как день и ночь стали очень долгими, а разница температур очень большой. На планетах, где люди-растения или другие существа создали цивилизацию и науку до того, как вращение этих планет замедлилось, – требовались огромные усилия, чтобы справиться со все более осложняющимися условиями окружающей среды. Иногда цивилизация просто отступала на полюса, покидая остальную часть планеты. В некоторых случаях создавались подземные поселения, обитатели которых выбирались на поверхность только на рассвете или закате, чтобы заняться возделыванием земли. На других планетах по параллелям широт были проложены железные дороги, по которым население планеты мигрировало от одного сельскохозяйственного центра к другому, следуя за сумеречным светом.

Однако, когда вращение планеты полностью прекращалось, вся оседлая цивилизация концентрировалась на опоясывающей планету узкой полоске, отделявшей день от ночи. К этому времени, если не раньше, исчезала и атмосфера. Само собой разумеется, что раса, борющаяся за жизнь в таких, в буквальном смысле этого слова, «стесненных» обстоятельствах, не могла похвастаться богатством и изысканностью умственной деятельности.

ГЛАВА 8. Несколько слов о нас.

Бваллту, я и постоянно растущая компания наших спутников посетили много странных планет. На некоторых мы провели только несколько недель (по местному времени); на других мы задерживались на века или, следуя своим интересам, перескакивали от одного исторического момента к другому. Словно туча саранчи мы «набрасывались» на очередной мир и каждый из нас подбирал себе подходящего «хозяина». Потратив какое-то время на наблюдения, мы покидали этот мир, чтобы вернуться к нему через несколько веков; иногда наша компания «рассыпалась» по многим мирам, удаленным друг от друга во времени и пространстве.

Эта странная жизнь превратила меня в существо, весьма непохожее на того англичанина, который жил в определенный период истории человечества и однажды ночью поднялся на холм. Я не только приобрел опыт, недоступный никакому нормальному человеку, но в результате необычайно тесного общения со своими спутниками, еще и «размножился». Ибо теперь, в определенном смысле, я был и тем самым англичанином, и Бваллту, и каждым из моих спутников.

Эта произошедшая со всеми нами перемена заслуживает подробного описания и не только потому, что она действительно представляет собой очень интересное явление, но и потому, что, благодаря ей, мы получили ключ к пониманию многих космических существ, чья природа осталась бы для нас непостижимой.

В нашем новом состоянии, общение было доведено до такого совершенства, что мы ощущали друг друга. Таким образом, я («новый я») с одинаковой легкостью принимал участие в приключениях и того самого англичанина, и Бваллту, и всех остальных. И я хранил воспоминания о том, как они все жили до встречи со мной, на своих родных планетах.

Какой-нибудь философски настроенный читатель может спросить: «Вы хотите сказать, что множество индивидуумов, с разными ощущениями, стали одним индивидуумом, погруженным в единый поток ощущений? Или вы хотите сказать, что эти разные индивидуумы просто держались вместе и каждый из них испытывал свои ощущения в отдельности, но у всех они одинаковые? » У меня нет ответа на этот вопрос. Но я знаю одно: я, англичанин, и каждый из моих спутников постепенно стали воспринимать ощущения друг друга и обретать более ясное сознание. Я не знаю, кем мы были: одним индивидуумом или группой индивидуумов. Думаю, что ответа на этот вопрос вообще не существует, потому что, если задуматься, вопрос этот не имеет никакого смысла.

В ходе коллективного наблюдения над многими мирами, как равно и в ходе моих размышлений о моем мыслительном процессе (как «коллективном», так и «индивидуальном»), – то один, то другой индивидуум-исследователь, а то и вся группа, становились основным инструментом разума, предоставляя свою индивидуальную природу и свои индивидуальные ощущения в качестве материала для размышлений обо всех о нас. Иногда, когда наши чувства и внимание, как группы, были обострены до предела, мы обнаруживали, что восприятие, мышление, воображение и воля каждого из нас поднимаются на, такую высоту, какой ни один из нас не достиг бы, как отдельно взятая личность. Таким образом, хотя каждый из нас в определенном смысле стал тождествен любому из своих товарищей, уровень его мышления теперь был на порядок выше того, каким он обладал, пребывая в одиночестве. Но в этом «пробуждении» не было ничего более загадочного, чем в происшествиях, часто случающихся в обычной жизни, когда разум с восторгом соотносит ощущения, прежде испытывавшиеся изолированно друг от друга, или обнаруживает в труднопостижимых вещах прежде скрытый от него смысл.

Не следует считать, что эта странная общность разумов стерла личности исследователей-индивидуумов. В языке жителей Земли не существует термина, которым можно было бы точно определить наши отношения. Нельзя сказать, что все мы утратили нашу индивидуальность, или растворились в коллективной индивидуальности. Но так же неверно будет утверждать, что мы все время представляли собой отдельные личности. В отношении нас всех можно было применить и местоимение «я», и местоимение «мы». В аспекте единства сознания мы все действительно представляли собой одного индивидуума с его ощущениями; и в то же самое время все мы были разными личностями, что было важно для нас и доставляло нам огромное удовольствие. И, хотя существовало единое, коллективное «я», было и многосложное и разнообразное «мы», – компания очень разных личностей, каждая из которых вносила свой уникальный творческий вклад в общее предприятие по исследованию космоса и была связана со всеми остальными участниками очень тесными отношениями.

Я отдаю себе отчет, что мое объяснение может показаться читателям противоречивым, каким оно кажется и мне самому. Но я не могу подобрать других слов для описания этого навсегда врезавшегося в мою память состояния, когда я был конкретным отдельным членом определенного сообщества, и, в то же время, распоряжался всеми ощущениями и коллективным опытом этого сообщества.

То же самое можно сказать и по-другому: если, в силу тождества нашего сознания, мы были единой личностью, то в силу явного различия наших характеров и подходов к творчеству, мы были абсолютно разными индивидуумами, за которыми наблюдало общее «я». Каждый из нас, как общее «я», воспринимал всю компанию индивидуумов, в том числе и себя самого, как группу реальных лиц, отличающихся друг от друга темпераментом и опытом. Каждый из нас воспринимал всех остальных, включая себя самого, как истинное сообщество, скрепленное узами любви и взаимного критического отношения, которые соединили, например, Бваллту и меня. Но на другом плане ощущений, – плане творящей мысли и воображения, единое коллективное мышление могло исчезнуть из ткани личных взаимоотношений. Оно было занято исключительно исследованием космоса. Отчасти верным будет утверждение, что мы отличались друг от друга в любви, но были тождественны друг другу в знаниях, мудрости и поклонении. В следующих главах, пойдет речь о космическом, об ощущениях коллективного «я», будет логически верно говорить об исследующем разуме в единственном числе, используя местоимение «я»: " Я сделал то-то и то-то, я подумал то-то и то-то». Тем не менее, местоимение «мы» будет также использоваться, чтобы читатель не забыл о коллективности этого предприятия и чтобы у него не сложилось неверное представление, будто единственным исследователем был человек, написавший эту книгу.

Каждый из нас прожил свою индивидуальную жизнь в том или ином мире. И эта ничтожная, полная ошибок и глупостей жизнь на далекой родной планете каждому из нас представлялась предельно конкретной и вполне достойной. Так взрослому человеку его детство представляется цепочкой чрезвычайно ярких событий. Более того, каждый из нас придавал своей прежней «частной» жизни значимость, которая теперь, когда он стал членом коллектива, померкла в сравнении с проблемами космического значения. И вот эти конкретность, достоинство и значимость каждой маленькой частной жизни имели очень большое значение для коллективного «я», частью которого был каждый из нас. Они придали коллективным ощущениям своеобразный пафос. Ибо только на своей родной планете, каждый из нас принимал участие в войне, именуемой жизнью, в качестве, так сказать, рядового солдата, сталкивающегося с противником лицом к лицу. Именно эта память о себе, как о жаждущей света и свободы личности, но закованной в кандалы в темнице частной жизни, сделала каждого из нас способным воспринимать любое разворачивающееся на наших глазах космическое событие, не как некий спектакль, а как полную трагизма трогательную индивидуальную жизнь, вспыхнувшую и тут же погасшую.

Так я, англичанин, привнес в коллективный разум мои неотвязные и яркие воспоминания о бесполезности всех моих усилиях в родном, охваченном кризисом, мире, истинное значение этой слепой человеческой жизни, скрашенной пусть несовершенным, но драгоценным общением, мне, коллективному «я», представилось с такой ясностью, которой англичанин, в его первобытной тупости, никогда не смог бы обрести. Сейчас я помню только то, что, будучи коллективным «я», я рассматривал свою земную жизнь более критически, и, в то же время, с меньшим ощущением вины, чем тогда, когда пребывал в индивидуальном состоянии. Думая о спутнице этой своей жизни, я более трезво оценивал то влияние, которое мы оказали друг на друга, и испытывал к ней еще большую нежность.

Должен упомянуть еще об одном аспекте коллективных ощущений группы исследователей. Поначалу каждый из нас отправился в это великое путешествие, прежде всего, в надежде понять, какую именно роль играет в космосе, как в целом, общение. Ответ на этот вопрос был еще впереди; все настойчивей стал звучать другой вопрос. Каждый из нас, получив огромное количество впечатлений от посещения многих миров, стал жертвой глубокого конфликта между интеллектом и чувством. Интеллекту казалась все менее и менее вероятной идея создания космоса неким «божеством», от самого космоса отличным. У интеллекта не было сомнений, что космос был самосуществующей системой, не нуждавшейся ни в логическом обосновании, ни в творце. Но чувства, которые могут уведомить человека о физическом присутствии физически воспринимаемого друга или врага, все настойчивей говорили нам о физическом присутствии в физическом космосе того, кого мы уже назвали Создателем Звезд. Вопреки интеллекту, мы знали, что космос, в сравнении с бытием, как целым, был бесконечно мал, и что бесконечность бытия лежала в основе каждой частички космоса. И эта иррациональная страсть заставляла нас жадно вглядываться в каждое незначительное событие в космосе, в попытке разглядеть в нем черты той самой бесконечности, истинного названия которой мы не знали и потому нарекли ее Создателем Звезд. Но сколько мы не напрягали наше зрение, так ничего и не увидели. Хотя присутствие этого ужасного существа чувствовалось в космосе, как в целом, так и в каждой мельчайшей его частичке, но необъятность не давала нам возможности хоть как-то обозначить его черты.

Иногда мы склонялись к тому, чтобы воспринимать его, как чистую Силу, и тогда его олицетворением нам казалось бесконечное количество богов-громовержцев, известных обитателям наших родных планет. Иногда мы были уверены, что оно представляет собой чистый Разум и что космос есть ничто иное, как формула, составленная божественным математиком. Иногда нам казалось, что сутью его природы является Любовь, и мы воображали его в облике Христа – Христа людей, Христа «иглокожих» и «наутилоидов», двойного Христа симбиотиков, Христа-роя насекомоподобных. Но не менее часто мы представляли его, как неразумное Творчество – одновременно грубое и тонкое, нежное и жестокое, озабоченное только беспрерывным созданием бесконечного разнообразия существ, возводящее среди моря безумия маленькие островки любви. В течение какого-то времени оно могло проявлять материнскую заботу, а затем, в приступе неожиданной ревности к великолепию созданного им творения, оно разом уничтожало его.

Но мы знали, что все эти представления не имели ничего общего с действительностью. Ощутимое присутствие Создателя Звезд оставалось непостижимым, несмотря на то, что оно все сильнее озаряло космос, подобно тому, как Землю на рассвете освещает невидимое Солнце.

ГЛАВА 9. Сообщество миров.

1. Суетные «утопии».

Нашему новому коллективному разуму пришло время выйти на такой уровень ясности, который обеспечит контакт с мирами, вообще не укладывающимися в понимании земного человека. Об этих ярких впечатлениях у меня, вновь возвращенного в состояние обычного индивидуального человеческого существа, остались только очень смутные воспоминания. Я подобен человеку, разум которого предельно устал и пытается восстановить в памяти высшие достижения той ушедшей поры, когда он был в расцвете сил. Он может услышать лишь слабое эхо и увидеть лишь слабое сияние. Но даже жалкие обрывки воспоминаний о космических ощущениях, испытанных мною в состоянии высшей ясности мышления, заслуживают того, чтобы отразить их в этой книге.

Ниже приводится более или менее точное изложение последовательности событий в этом успешно пробуждавшемся мире. Следует помнить, что исходной точкой был кризис, в котором в настоящее время пребывает наша Земля. Диалектика мировой истории поставила перед расой проблему, которую нельзя было решить посредством традиционного образа мышления. Ситуация в мире стала слишком сложной для людей с низким уровнем мышления и потребовала большего единения лидеров с послушными им народами, на которое, однако, были способны лишь немногие умы. Сознание уже резко вышло из состояния примитивного транса и переместилось в состояние мучительного индивидуализма, трогательного, ко, к сожалению, очень ограниченного самосознания. Индивидуализм в сочетании с традиционным трайбализмом, грозил миру гибелью. Только после долгих мучительных экономических кризисов и ожесточенных войн, в дыму которых метался все более заметный призрак лучшего мира, разумные существа смогли достичь второй стадии пробуждения. Причем на большинстве планет этого так и не произошло. «Человек», или его эквивалент в других мирах, не смог изменить своей природы, а окружающая среда не смогла заставить его изменить самого себя.

Но были миры, в которых дух, находившийся в таком отчаянном положении, сумел совершить чудо. Или, если так будет угодно читателю, окружающая среда чудесным образом преобразовала дух. Разумные существа этих миров почти внезапно оказались на новом уровне ясности сознания и силы воли. Когда я называю эту перемену «чудесной», то имею ввиду только то, что она не могла быть предсказана учеными даже на основании полного знания всех проявлений «человеческой природы». Однако последующие поколения восприняли эту перемену не как «чудо», а как запоздалый переход от почти непостижимого отупения к обычному здравому рассудку.

Поначалу беспрецедентный рост здравомыслия принял форму массового стремления к новому общественному строю, который должен был быть справедливым и восторжествовать на всей планете. Разумеется, в таком движении не было ничего – особенно нового. Меньшинство разумных существ породило эту идею и с переменным успехом пыталось посвятить себя служению ей. Но сейчас, под давлением обстоятельств и силы духа, воля к изменению общественного строя стала всеобщей. И пока этот жар не угас, пока еще не полностью пробудившиеся существа были способны на героические действия, – социальная система во всем мире была переделана таким образом, чтобы через одно-два поколения каждый индивидуум мог обладать всем необходимым для жизни и возможностью полностью реализовать себя к своему удовольствию и на благо общества. Теперь появилась возможность воспитать новые поколения в духе понимания мирового порядка, не как тирании, а как выражения воли всего населения планеты и понимания того, что им досталось хорошее наследство, ради чего стоит жить, страдать и умирать. Читателям моей книги такая перемена действительно может показаться «чудесной», а такое государство – «утопией».

Те из нас, кто пришел с менее удачливых планет, с воодушевлением и, в то же время, с горечью наблюдали, как один мир за другим излечивался от этой на первый взгляд неизлечимой болезни, как разочарованные и отравленные ненавистью существа уступают место благородным и проницательным индивидуумам, не изуродованным бессознательной завистью и ненавистью. Очень скоро, несмотря на то, что не произошло никаких биологических изменений, новые социальные условия породили население, которое вполне могло сойти за какой-то новый биологический вид. Новый индивидуум значительно обогнал старый по физическим и интеллектуальным данным, по осознанию независимости и ответственности перед обществом, по духовному здоровью и силе воли. И хотя периодически возникали опасения, что устранение источников серьезного смятения умов лишит разум всех стимулов к творчеству и приведет к возникновению расы посредственностей, – очень скоро обнаружилось, что дух расы не только не «застаивается», но стремится к покорению новых областей знания. Процветавшее после великих перемен общество, теперь полностью состоявшее из «аристократов», оглядывалось на прошлое с недоверчивым любопытством и с очень большим трудом могло разобраться в запутанных, позорных и, по большей части, глупых мотивах, толкавших на активные действия даже самых достойных из его предков. Новое общество пришло к выводу, что все «дореволюционное» население планеты было поражено умственными заболеваниями – эпидемиями иллюзий и маний, причиной которых были «отравление» и «голод» разума. По мере развития психологии в новом обществе возник интерес к психологии предков, подобный тому, какой у современных европейцев вызывают старинные карты, до неузнаваемости искажающие границы государств.

Мы были склонны представлять психологический кризис пробуждающихся миров как трудный переход от инфантилизма к зрелости. По сути, эти миры вырастали из детских штанишек, забрасывали игрушки и детские игры, и открывали для себя интересную «взрослую» жизнь. Престиж нации, индивидуальное господство, военная слава, триумф промышленности перестали быть навязчивыми идеями, и счастливые существа получали удовольствие от цивилизованного общения, развития культуры, от коллективных усилий в строительстве общего мирового дома.

В течение периода истории, последовавшим непосредственно за этим преодолением духовного кризиса в пробуждающемся мире, внимание расы, естественно, было приковано к переустройству общества. Нужно было предпринять еще немало героических усилий. Существовала потребность не только в новой экономической системе, но и в политической и юридической, а также в новой системе образования. В определенном смысле этот период перестройки общества в соответствии с, новым образом мышления, сам по себе был временем серьезных конфликтов. Ибо даже те существа, которые, искренне стремятся к достижению одной и той же цели, могут иметь диаметрально противоположные точки зрения относительно средств ее достижения. Но споры такого рода, хотя и были очень жаркими, не имели ничего общего с конфликтами минувших эпох, раздуваемых маниакальным индивидуализмом и маниакальной групповой ненавистью.

Мы заметили, что новые миры значительно отличались друг от друга по своему устройству. Конечно, этого и следовало ожидать, поскольку в биологическом, психологическом и культурном смыслах это были очень разные миры. Идеальный мировой порядок расы «иглокожих», конечно же, должен был отличаться от того, который создали симбиотические «ихтиоиды» и «арахноиды»; а последний, в свою очередь, должен был отличаться от порядка «наутилоидов». Но мы заметили, что у всех этих победоносных миров была одна замечательная общая черта. Например, все они были коммунистическими в самом общем смысле этого слова; ибо во всех этих мирах царила общественная собственность на средства производства и никто не мог использовать труд других с целью личной наживы. Опять же, в определенном смысле, все эти миры были демократическими, поскольку общественное мнение имело решающее значение. Но во многих из них не было никакой демократической системы, никакого легального канала для выражения общественного мнения. Организацией работы в масштабах всего мира ведала узко специализированная бюрократия, или диктатор, обладавший законной абсолютной властью, но находившийся под постоянным контролем общественного мнения, выражавшегося посредством радио. Мы с удивлением обнаружили, что в пробудившемся мире даже диктатура может быть, по сути своей, демократической. Глазам своим не веря, мы наблюдали за ситуациями, в которых обладавшее «абсолютной» властью правительство, накануне принятия особо важных и спорных решений, обращалось за советом к обществу только для того, чтобы услышать: «Мы не можем давать советы. Вы должны принять то решение, которое вам подсказывает ваш профессиональный опыт. Мы подчинимся вашему решению».

Законность в этих мирах держалась на чрезвычайно любопытном виде санкций, которые на Земле внедрить было бы невозможно, В этих мирах никто, за исключением опасных психов из «наследия прошлого», не пытался внедрять законность насильственными методами. В некоторых мирах существовало сложное «законодательство», регулирующее не только экономическую и общественную жизнь социальных групп, но даже и частную жизнь индивидуумов. Поначалу нам показалось, что эти миры распрощались со свободой. Но впоследствии мы обнаружили, что их обитатели относились к этой сложной системе так же, как мы относимся к правилам какой-нибудь игры, канонам искусства или бесчисленным неписаным законам и обычаям, сложившимся в ходе долгой истории общества. В общем, любой индивидуум соблюдал законы, потому что считал их руководством в поведении. Но если бы закон показался ему несправедливым, он, не колеблясь, нарушил бы его. Его поведение могло причинить неудобства или даже серьезные неприятности соседям. Они, скорее всего, выразили бы бурный протест. Но ни о каком принуждении не могло быть и речи. Если те, кого это касалось, не могли убедить виновника в том, что его поведение причиняет вред обществу, – его дело могло было быть рассмотрено своеобразным арбитражным судом, опиравшимся на престиж всемирного правительства. Если суд выносил решение не в пользу подзащитного, а он, тем не менее, упорствовал в своем противозаконном поведении, по отношению к нему не применяли никаких ограничительных мер. Но сила общественного мнения и общественного презрения была настолько велика, что примеры неподчинения суду были крайне редкими. Ужасное ощущение изолированности действовало на нарушителя, как пытка огнем. Если в своем поведении он руководствовался низменными мотивами, то рано или поздно, он становился на колени перед обществом. Но если его намерения были неправильно поняты, если в основе его поведения лежало понимание чего-то, пока недоступного его собратьям, он мог добиваться справедливости до тех пор, пока не одерживал победу.

Я упомянул об этих любопытных социальных системах только для того, чтобы проиллюстрировать глубокое различие между духом этих «утопических» миров и духом, хорошо известным читателям этой книги. Читателю не составит труда представить, с каким разнообразием обычаев и учреждений мы повстречались в ходе нашего путешествия, но я не должен задерживаться на описании даже самых любопытных из них. Я ограничусь лишь общими словами о жизни типичных пробуждающихся миров, чтобы не отклониться от изложения истории не каких-то конкретных миров, а галактики в целом.

Когда пробуждающийся мир прошел через фазу радикальных социальных перемен и обрел новое равновесие, он вступил в период стабильного экономического и культурного развития. Механизмы – в прошлом тираны тела и разума, а теперь их верные слуги – позволяли каждому индивидууму вести полноценную и разнообразную жизнь, неведомую на Земле. В результате развития радио и космонавтики индивидуум мог иметь самые обширные знания о всех народах. Механизмы полностью взяли на себя работу по поддержанию цивилизации в порядке; вся отупляюще-нудная работа исчезла, все граждане могли свободно посвятить себя служению обществу, занимаясь делом, достойным хорошо развитого интеллекта. А «служение обществу» понималось очень широко. На первый взгляд, общество позволяло многим своим членам растрачивать себя в извращенном и безответственном самовыражении. Просто общество могло себе позволить такую расточительность во имя того, что в результате ее на свет могут появиться несколько бесценных жемчужин оригинальности.

Эта фаза стабильности и процветания пробуждающихся миров, которую мы стали называть «утопической» фазой, вероятно была самым счастливым временем в жизни любого из миров. Трагедии случались и в этот период, но масштаб их был невелик, и они не причиняли серьезного вреда. Более того, мы заметили, что в отличие от минувших времен, когда трагедией считались, в основном, физическая боль и преждевременная смерть, сейчас как трагедия воспринимались столкновение, взаимное притяжение и взаимная несовместимость разных личностей. Настолько редкими были катастрофы более серьезного свойства, настолько тонкими и глубокими были отношения между разумными существами. Эти миры не знали таких широкомасштабных трагедий, как страдания и гибель целых народов в результате войны или чумы, за исключением, пожалуй, гибели целой расы в результате астрономической катастрофы, – будьте исчезновение атмосферы, взрыв планеты или вхождение солнечной системы в облако газа или пыли.

В период этой счастливой фазы, который мог длиться несколько столетий или многие тысячелетия, вся энергия обитателей планеты направлялась на совершенствование общества и на повышение уровня расы с помощью культуры и евгеники.

Я не буду много говорить о евгенике этих миров, поскольку большая ее часть будет совершенно непонятной без глубокого знания биологической и биохимической природы их нечеловеческих разумных обитателей. Достаточно будет сказать, что первоначальной задачей евгеников была ликвидация наследственных болезней и деформаций тела и разума. Во времена, предшествовавшие великим психологическим переменам, даже эта скромная работа приводила к серьезным злоупотреблениям. С ее помощью правительства пытались воспитать индивидуумов, начисто лишенных черт характера, которые были им особенно ненавистны, например, независимости суждений. Невежественные энтузиасты выступали с глупыми идеями организованного подбора пар. Но в более просвещенный век эта опасность была правильно оценена и ликвидирована. Даже и в этом случае, мероприятия евгеников часто заканчивались катастрофой. Мы стали свидетелями того, как одна великолепная раса разумных летающих существ опустилась до субчеловеческого уровня в результате попытки искоренить свою подверженность опасному умственному заболеванию. Оказалось, что эта болезнь косвенным образом генетически связана с возможностью нормального умственного развития в пятом поколении.

Из положительных результатов исследований евгеников я должен упомянуть только следующее: улучшение органов восприятия (в основном зрения и осязания), изобретение новых ощущений, улучшение памяти, общего интеллекта и обострение чувства времени. Эти расы стали чувствовать даже десятые доли секунды и, в то же время, осознавать такие протяженные отрезки времени, как «сейчас».

Поначалу многие цивилизации затрачивали большое количество энергии на развитие евгеники, но затем решили, что, хотя она и может обогатить их ощущения, ее следует на время отложить, во имя решения более насущных задач. Например, по мере усложнения жизни возникла необходимость задержать развитие индивидуального разума, чтобы дать ему возможность более глубоко впитать ощущения детства. Родилось такое выражение: «Прежде чем начнется жизнь взрослая, должна быть прожита жизнь детская». В то же самое время прилагались большие усилия, чтобы в три-четыре раза продлить период зрелости и сократить период старости. В каждом обществе, в котором евгеника получила полное развитие, рано или поздно начиналась жаркая дискуссия о наиболее приемлемой длительности жизни индивидуума. Все согласились с тем, что жизнь следует продлить, но если одна партия хотела увеличить протяженность жизни только в три-четыре раза, то другая утверждала, что для обретения расой желанного большого опыта жизнь необходимо продлить не меньше, чем в сто раз. А еще одна партия выступала за бессмертие и за вечную расу никогда не стареющих бессмертных. Она утверждала, что можно избежать несомненной опасности омертвления разума и прекращения всякого прогресса, если бессмертные будут постоянно пребывать в физиологическом состоянии начального этапа зрелости.

Разные цивилизации по-разному подошли к решению этой проблемы. Некоторые расы выделили своим индивидуумам срок, не превышавший наши триста лет. Другие позволили жить по пятьдесят тысяч лет. Одна раса «иглокожих» решилась на бессмертие, но обеспечила себя сложным психологическим механизмом, под воздействием которого индивидуум, не поспевающий за изменяющимися обстоятельствами, сам жаждал смерти и получал ее, с удовольствием освобождая место своему более прогрессивному преемнику.

Путешествуя по галактике, мы стали свидетелями и многих других триумфов евгеники. Разумеется, общий уровень умственного развития индивидуумов был значительно выше уровня Homo Sapiens. Но этот сверхразум, обрести который могло только психологически единое общество, применялся, в основном, на высшем из доступных разумному существу планов, – плане осознанной индивидуальности мира, как целого. Разумеется, это стало возможным только тогда, когда социальная сплоченность индивидуумов в рамках мирового сообщества стала такой же прочной, как сцепление элементов нервной системы. Кроме того, для этого потребовалось значительное развитие телепатии. И, разумеется, все это было невозможно до тех пор, пока подавляющее большинство индивидуумов не овладело таким количеством знаний, какое было неведомо людям Земли.

Последним и самым трудным рубежом, который должны были преодолеть в ходе «утопической» фазы эти цивилизации – было обретение психической независимости от времени и пространства, способности непосредственно наблюдать за событиями, удаленными от индивидуума во времени и пространстве, и даже принимать в этих событиях участие.

Во время нашего путешествия нас не раз повергал в глубокое изумление тот факт, что мы (а большинство из нас были существами весьма низкого уровня развития) сумели обрести эту свободу, которая, как нам стало ясно, давалась с таким трудом этим высокоразвитым мирам. Теперь мы нашли этому объяснение. На протяжении всего нашего путешествия мы, сами того не подозревая, находились под воздействием системы миров, которые обрели эту свободу после серии экспериментов, растянувшихся на многие эпохи. Мы и шагу не смогли бы ступить без постоянной поддержки этих потрясающих «ихтиоидов» и «арахноидов», игравших главную роль в истории нашей галактики. Это они направляли нас в наших поисках, чтобы мы могли рассказать о своих впечатлениях нашим примитивным цивилизациям.

Независимость от времени и пространства, способность к глубоким исследованиям космоса и к воздействию на других посредством телепатического контакта, – были самым ценным и, в то же время, самым опасным достижением полностью пробудившихся «утопических» миров. Многие великие и целеустремленные цивилизации погибли в результате неразумного использования этих возможностей. Бывали случаи, когда честолюбивый «мировой разум» оказывался не в силах устоять перед телепатическим потоком страданий и отчаяния, хлынувшем на него изо всех уголков галактики. Иногда «разум» так увлекался своими телепатическими занятиями, что забывал о жизни на своей родной планете. В результате этого в мировом сообществе, лишенном своего направляющего коллективного разума, начинались беспорядки и разложение, а сам разум-исследователь погибал.

2. Межпланетные конфликты.

Некоторые из описываемых мною «утопий» возникли еще до рождения «Другой Земли». Еще большее их количество процветало задолго до того, как сформировалась наша с вами планета, но многие из наиболее развитых цивилизаций были по сравнению с нами далеким будущим, и возникли много веков спустя после гибели последней человеческой расы. Разумеется, гибель пробудившихся цивилизаций была менее распространенным явлением, чем гибель миров, находившихся на более низком уровне развития. В результате, несмотря на то, что ни одна эпоха не обходилась без катастроф, с течением времени количество пробудившихся миров в нашей галактике увеличивалось. Количество рождений планет, связанное с количеством зрелых, но еще не старых, звезд, достигло (или достигнет) пика в довольно поздний период истории нашей галактики, а затем пошло (или пошло) на спад. Но поскольку прерывистое продвижение мира от чисто животного уровня к духовной зрелости занимает, в среднем, несколько миллиардов лет, количество «утопических» и полностью пробудившихся миров достигло своего максимума довольно поздно, когда наша галактика уже миновала пору своего расцвета. И, несмотря на то, что уже в раннюю эпоху нескольким пробудившимся мирам удалось установить контакт друг с другом, либо посредством космических путешествий, либо посредством телепатии – межзвездные отношения оказались в центре их внимания только на более поздней стадии галактической истории.

В развитии пробуждающегося мира таилась одна, очень серьезная, но не очень заметная и потому легко ускользающая от внимания опасность. Цивилизация могла «зациклиться» на нынешнем уровне своего развития, в результате чего прекращался всякий прогресс. Было странно видеть, как существа, психология которых ушла так далеко по сравнению с психологией земных людей, умудрялись попасть в подобную ловушку. По всей видимости, на любой стадии умственного развития, за исключением высшей, развитие разума требует ясного понимания цели, и легко может быть направлено не в ту сторону. Как бы там ни было, но несколько высокоразвитых миров, достигших уровня коллективного мышления, впали в непонятную мне, странную и имевшую катастрофические последствия извращенность. Я могу только предполагать, что жажда истинного общения и истинная ясность мышления приняли в этих цивилизациях извращенные формы и стали навязчивой идеей, в результате чего поведение этих рас стало напоминать трайбализм и религиозный фанатизм. Это заболевание быстро привело к подавлению всего, невмещавшегося в общепринятую культуру мирового сообщества. Когда такие цивилизации получили возможность совершать космические путешествия, ими овладевало фанатичное желание навязать свою культуру всем обитателям галактики. Иногда их усердие становилось настолько яростным, что они были готовы объявить безжалостную религиозную войну любой цивилизации, сопротивлявшейся их влиянию.

Маниакальные идеи, возникающие на той или иной стадии продвижения к «утопии» и ясному сознанию, даже если и не заканчивались ужасной катастрофой, то могли увести пробуждающийся мир в неверном направлении. Сверхчеловеческий разум, отвага и упорство преданных идее индивидуумов могли быть направлены на достижение не стоящих того целей. В результате этого, в экстремальных случаях, даже мир в социальном смысле «утопический», а в умственном – сверхиндивидуальный, мог утратить благоразумие. Обладая абсолютно здоровым «телом» и помешавшимся «рассудком», такой мир мог причинить ужасный вред своим соседям.

Такие трагедии стали возможными только после значительного развития межзвездных и межпланетных средств-сообщения. Много эпох тому назад, на заре истории галактики, количество планетных систем было очень маленьким, и достигшие «утопии» миры можно было пересчитать по пальцам одной руки. Находившиеся в разных уголках галактики, они были бесконечно далеки друг от друга. Если не считать редких телепатических контактов – каждый из них жил практически в полной изоляции. Несколько позднее, но все еще в тот ранний период, когда эти «самые старшие» дети галактики усовершенствовали свое общество, свою биологическую природу и стояли на пороге сверхиндивидуальности, они сосредоточили свое внимание на межпланетных путешествиях. Они развили космонавтику и создали существа, специально предназначенные для колонизации соседних планет.

В еще более позднюю эпоху – в средний период галактической истории появилось больше планетных систем, и все больше разумных миров успешно справлялось с тем великим психологическим кризисом, который многие миры так и не смогли преодолеть. Тем временем, часть «старшего поколения» пробудившихся миров столкнулась с невероятно трудной проблемой уже не просто межпланетных, а межзвездных путешествий. Эта новая возможность неизбежно должна была привести к изменению всего характера галактической истории. До сих пор, несмотря на осторожные телепатические исследования, проведенные наиболее несостоявшимися мирами, жизнь галактики представляла собой жизнь определенного количества изолированных миров, не оказывавших друг на друга никакого влияния. С началом межзвездных путешествий многие отдельные эпизоды биографии галактики стали постепенно сливаться в цельное драматическое произведение.

Путешествия в пределах планетной системы поначалу совершались на ракетах, приводимых в движение обычным горючим. Первым путешественникам грозила только одна серьезная опасность – столкновение с метеором. Даже самый надежный корабль, управляемый самым опытным штурманом и движущийся в районе, относительно свободном от этих невидимых и смертоносных снарядов, в любой момент мог удариться о них и сгореть. Проблема была решена только тогда, когда раса смогла открыть такое сокровище, как ядерная энергия. Только тогда появилась возможность защитить корабль просторной энергетической оболочкой, которая отбрасывала метеоры или взрывала их на расстоянии. Больших трудов стоило создать еще одну такую оболочку, защищавшую космические корабли и их экипажи от непрерывного и убийственного дождя космического излучения.

В отличие от межпланетных, межзвездные путешествия были невозможны до тех пор, пока не был открыт доступ к ядерной энергии. К счастью, доступ к этому источнику энергии, как правило, открывался уже на поздней стадии развития цивилизации, когда образ мышления был уже достаточно зрелым для того, чтобы использовать этот самый опасный из всех физических инструментов, не подвергая себя опасности непоправимой катастрофы. Впрочем, катастрофы действительно имели место. По глупой случайности, несколько миров взлетели на воздух, а на некоторых других планетах цивилизация была временно уничтожена. Но, рано или поздно, большинство разумных миров укротило этого ужасного джина и использовало его для решения титанических задач, среди которых было не только создание новых отраслей промышленности, но и великое дело изменения орбит, по которым вращались планеты, с целью улучшения климата. Эта опасная и требующая большой точности исполнения задача была решена посредством запуска гигантских атомных ракет в такое время и в таком месте, что планета постепенно сдвигалась в нужном направлении.

Межзвездные путешествия поначалу осуществлялись следующим образом: планета снималась со своей естественной орбиты серией произведенных в соответствующее время и в соответствующих местах взрывов и начинала двигаться в открытом космосе со скоростью, значительно превышавшей обычную скорость планет и звезд. Иногда эта скорость была выше, чем было необходимо, поскольку если планету не освещает солнце, то жизнь на ней невозможна. В случае непродолжительного межзвездного путешествия, эту проблему иногда удавалось решить посредством генерирования ядерной энергии из субстанции самой планеты. Для длительного межзвездного путешествия, длящегося по много тысяч лет, единственным выходом было создание маленького искусственного солнца и запуск его в космос в качестве ослепительно сияющего спутника живой планеты. Для решения этой задачи, к планете притягивалась другая, незаселенная планета и создавалась сдвоенная система. Затем изобретался механизм контролируемого распада атомов безжизненной планеты, обеспечивающий постоянный приток света и тепла. Два небесных тела, вращаясь вокруг друг друга, отправлялись в межзвездное путешествие.

На первый взгляд, эта сложнейшая операция кажется невозможной. Если бы объем этой книги позволил мне описать все эксперименты, предшествовавшие созданию этой технологии, длившиеся на протяжении веков и заканчивавшиеся гибелью целых миров, то недоверие читателя, скорее всего, улетучилось бы. Я имею возможность посвятить лишь несколько предложений этой поэме о дерзости научной мысли и личной отваге. Скажу лишь только, что, прежде чем этот процесс был доведен до совершенства, многие густонаселенные миры либо отклонились в сторону и замерзли, либо были изжарены своим искусственным солнцем.

Звезды так далеки друг от друга, что мы измеряем расстояние между ними в световых годах. Если бы планеты-путешественницы двигались со скоростью, сравнимой со скоростью самих звезд, то даже самое короткое путешествие длилось бы многие миллионы лет. Поскольку в межзвездном пространстве движущееся тело практически не испытывает никакого сопротивления и, стало быть, не теряет инерции движения – то планета-путешественница могла двигаться в течение многих лет со скоростью, значительно превышающей скорость самой быстрой звезды. И действительно, если даже первые путешествия тяжелых естественных планет, с нашей точки зрения, являются чем-то потрясающим, то должен сказать, что на более поздней стадии путешествия совершались на маленьких искусственных планетах, двигавшихся со скоростью, всего лишь в два раза меньше скорости света. Двигаться с большей скоростью было невозможно из-за определенного «эффекта относительности». Даже при такой скорости стоило предпринимать путешествия к ближайшим звездам, если, конечно, другая планетная система находилась в пределах досягаемости Следует помнить, что пробудившемуся миру не было необходимости мыслить категориями таких маленьких отрезков времен, как человеческая жизнь Хотя индивидуумы умирали, мыслящий мир, в определенном и очень важном смысле, был бессмертен. Он привык строить планы на миллионы лет вперед.

В раннюю эпоху истории галактики, путешествия от звезды к звезде были очень трудным делом и редко заканчивались удачей. На более поздней стадии, когда уже многие тысячи планет были заселены разумными расами, сотни из которых уже миновали «утопическую» фазу – возникла очень серьезная проблема. К этому времени межзвездные путешествия стали самым обычным делом. Огромные десятки километров в диаметре, исследовательские корабли были построены прямо в космосе из искусственных материалов невероятной легкости и прочности. Они были снабжены ракетными двигателями и имели возможность наращивать скорость до тех пор, пока она не достигала половины скорости света. Даже и в этом случае на путешествие из конца в конец галактики потребовалось бы не меньше двухсот тысяч лет. Впрочем, не было никакого резона предпринимать столь долгое путешествие. Лишь очень немногие путешествия в поисках подходящих планетных систем длились дольше десятой части этого срока. А многие были гораздо короче. Расы, достигшие уровня коллективного сознания и уверенно закрепившиеся на нем, не колеблясь посылали множество подобных экспедиций. В конце концов, они могли отправить в плавание по космическому океану и свою планету, чтобы осесть в какой-то далекой системе, рекомендованной их разведчиками.

Межзвездные путешествия настолько завораживали, что иногда становились навязчивой идеей даже высокоразвитых «утопических» миров. Это могло произойти только в том случае, если в организме этой цивилизации имелся какой-то микроб, какая-то тайная и неутоленная страсть, не дававшая покоя разумным существам. Только тогда раса могла помешаться на путешествиях.

В этом случае организация общества подвергалась перестройке и со спартанской суровостью нацеливалась-исключительно на претворение в жизнь новой коллективной идеи. Все члены общества, одержимые коллективным безумием, постепенно забывали об активном общении друг с другом и творческой умственной деятельности, которая доселе были их главным занятием. Постепенно замирала вся работа духа, заключавшаяся в критическом и осторожном исследовании вселенной и собственной природы. Самые глубокие корни эмоций и воли, которые в пробудившемся мире, сохранившем, рассудок всегда являлись объектом глубоких раздумий, с течением времени становились все более и более непостижимыми. Несчастливый коллективный разум такого мира постепенно переставал понимать самого себя. Он все отчаяннее преследовал свою призрачную цель. Были заброшены все попытки исследовать галактику телепатическим методом. Жажда физического исследования принимала религиозные формы. Коллективный разум убеждал себя, что он должен любой ценой нести свою культуру всем обитателям галактики. И хотя сама культура уже исчезала, ее смутный образ являлся обоснованием политики такой цивилизации.

Здесь я должен кое-что пояснить читателю, чтобы у него не сложилось неверного впечатления. Необходимо ясно понимать большую разницу между обезумевшими мирами, находящимися на относительно низком уровне умственного развития, и мирами, добравшимися почти до высшего уровня. Слаборазвитые миры зацикливались на путешествии, как таковом, как предприятии, требующем отваги и дисциплины. Более трагичной была история тех немногих, почти полностью пробудившихся миров, которые зацикливались на самих себе, на уровне ясности собственного мышления и на распространении того типа общества и того образа мышления, которые больше всего нравились им самим. Для них путешествие было всего лишь средством создания «священной» империи.

Из моих слов можно сделать вывод, что эти опасные миры действительно сошли с ума, сбились с пути умственного и духовного развития. Но, на самом деле, их трагедия заключалась в том, что безумными или злобными их считали другие, а самим себе они казались вполне здравомыслящими, практичными и достойными. Бывало, что и мы, ошеломленные исследователи, почти верили в это. Мы входили с этими мирами в настолько тесный контакт, что могли понять, так сказать, скрытую разумность их безумия, или скрытую правоту их преступлений. Я вынужден описывать эти безумия или преступления, используя простые человеческие категории сумасшествия и противоправного поведения. На самом деле это были явления «сверхчеловеческого» порядка, ибо они включали в себя извращение умственных и духовных способностей, человеку совершенно недоступных.

Когда какой-либо из этих «обезумевших» миров встречался со здравомыслящим миром, он совершенно искренне выражал свои добрые и вполне разумные намерения. Он хотел только культурного обмена и, если это возможно, экономического сотрудничества. Своим добродушием, разумным общественным строем, динамизмом он завоевывал уважение другого мира. Каждый участник диалога воспринимал другого, как благородное, хотя и несколько чуждое и отчасти непонятное орудие духа. Но постепенно разумный мир начинал понимать, что в культуре «обезумевшего „мира присутствуют определенные скрытые и далеко идущие намерения, – безжалостные, агрессивные и враждебные духу, – которые и являются доминирующим мотивом его „международной“ политики. Тем временем, „обезумевший“ мир, с сожалением приходил к заключению, что его партнеру все таки очень недостает понимания, что он равнодушен к самым высоким ценностям и добродетелям и, вообще, потихоньку „загнивает“, а потому, ради его же блага, должен быть переделан или уничтожен. Таким образом, эти миры, несмотря на остатки уважения и привязанности, осуждали друг друга. Но „обезумевший“ мир не мог удовлетвориться одной лишь критикой. В конце концов, он начинал «священную“ войну, стремясь уничтожить зловредную цивилизацию другого мира и даже все его население.

Сейчас, когда все позади, когда произошло окончательное духовное падение «обезумевших» миров, мне легко называть их» извращенцами». В ходе первого акта этой драмы мы зачастую совершенно не понимали, какая из сторон проявляет больше благоразумия.

Некоторые из «обезумевших» миров пали жертвой навигационных ошибок, совершенных из-за собственного глупого упрямства. Другие, не выдержавшие длившихся веками исследований, познали социальный невроз и гражданские войны. Некоторым удалось все же достичь цели и, совершив длившийся несколько тысячелетий переход, добраться до соседней планетной системы. Как правило, агрессоры находились в отчаянном положении. Большая часть материала их маленького искусственного солнца была израсходована. Они были вынуждены экономить тепло и свет до такой степени, что к открытию подходящей планетной системы на большой части их родной планеты воцарился арктический климат. По прибытии, они, прежде всего, занимали подходящую орбиту и, как правило, в течение нескольких сотен лет восстанавливали силы. Затем они исследовали соседние планеты, определяя наиболее удобную для жизни, и начинали приспосабливаться сами или приспосабливать своих потомков к жизни на ней. Если (это бывало довольно часто) какие-нибудь планеты уже были заселены разумными существами, то пришельцы, рано или поздно вступали с ними в конфликт из-за права на эксплуатацию полезных ресурсов планеты, либо, в большинстве случаев, из-за маниакального стремления пришельцев к насаждению своей культуры. Ибо к этому времени их миссия, которая являлась идеологическим обоснованием этого героического предприятия, превращалась в абсолютно навязчивую идею. Пришельцы совершенно были неспособны понять, что туземная цивилизация, хоть и менее развитая, чем их собственная, вполне устраивала туземцев. Они не могли понять и того, что их собственная культура, в прошлом являвшаяся выражением величия пробудившегося мира, несмотря на всю механическую мощь и безумный религиозный фанатизм, к этому времени уже опустилась на более низкий уровень по сравнению с культурой туземцев, если иметь ввиду умственную деятельность.

Нам пришлось стать свидетелями отчаянной борьбы разумных существ, находившихся на том же низком уровне развития, что и нынешний Homo Sapiens, с расой сумасшедших «суперменов», обладавших не только всесокрушающим ядерным оружием, но и превосходством в умственном развитии, знаниях, фанатизме, а также огромным преимуществом принадлежности всех индивидуумов к единому разуму расы. Поскольку мы привыкли превыше всего ценить умственное развитие, то, поначалу были на стороне, пусть «извращенных», но пробудившихся пришельцев. Однако, скоро мы начинали симпатизировать и туземцам, а потом и вовсе переходили на их сторону, какой бы варварской нам не казалась их цивилизация. Ибо, несмотря на их глупость, невежество, суеверность, бесконечные внутренние конфликты, душевную черствость, – мы видели в них утраченную пришельцами наивную, но взвешенную мудрость, проницательность, свойственную животным, духовную перспективу. А пришельцы, хоть и достигли сияющих вершин, но все-таки были «извращенцами». Со временем мы стали воспринимать этот конфликт, как борьбу невоспитанного, непокорного, стреляющего из рогатки, но многообещающего мальчишки с вооруженным до зубов религиозным фанатиком.

Как только пришельцы покоряли всю найденную планетную систему, ими снова овладевала страсть к миссионерству. Убедив себя, что их долг – включить в свою религиозную империю всю галактику, они отделяли от системы пару планет, укомплектовывали их «экипажем» разведчиков и отправляли в межзвездное пространство. В своем миссионерском рвении они иногда отправляли в разные стороны все планеты этой системы. Иногда, на их пути вставала другая раса сумасшедших «сверхличностей». Начиналась война, заканчивавшаяся гибелью одного или, что бывало довольно часто, обоих участников.

Иногда, путешественники наталкивались на миры, находившиеся на одном с ними уровне развития, но не ставшие жертвой маниакального «империализма». В этом случае, туземцы, поначалу радушно встретившие пришельцев, постепенно начинали понимать, что имеют дело с сумасшедшими. Тогда они сами быстро ставили свою цивилизацию на военные рельсы. Исход борьбы решали уровень вооружений и воинское искусство. Если борьбы была долгой и ожесточенной, то туземцы, даже одержав победу, могли оказаться в таком состоянии смятения разума, что им больше никогда не удавалось восстановить свое благоразумие.

Миры, одержимые манией» религиозного империализма», отправлялись в межзвездные путешествия гораздо раньше, чем в этом возникала экономическая необходимость. А вот пробудившиеся миры, которые сохранили благоразумие, рано или поздно сами определяли момент, когда для дальнейшей реализации их необычайных способностей им уже не были нужны ни дальнейшее материальное развитие, ни рост населения. Их вполне удовлетворяла их родная планетная система и состояние экономической и социальной стабильности. Поэтому большую часть своих практических умственных способностей они сосредотачивали на телепатическом изучении вселенной. Телепатическая связь между мирами становилась все более точной и надежной. Галактика уже прошла примитивную стадию развития, когда любой мир мог находиться в одиночестве и коротать свой век, восхищаясь собственным великолепием. Например, в представлениях Homo Sapiens, Земля стала «съеживаться» до размеров какой-нибудь страны, а сама галактика, в критический период своей истории «съежилась» до размеров мира. Пробудившиеся миры, достигшие наибольших успехов в телепатическом исследовании космоса, к этому времени уже составили довольно точную «умозрительную карту» всей галактики, хотя в ней еще продолжало оставаться немало эксцентричных миров, с которыми невозможно было установить длительный контакт. Кроме того, была одна система очень высокоразвитых миров, телепатическая связь с которой постепенно и таинственно «заглохла». Об этой системе я еще буду говорить в следующих главах.

К этому времени, телепатические способности «обезумевших» миров и систем значительно ослабели. Хотя более зрелые духом миры держали их под телепатическим наблюдением и, до определенной степени, воздействовали на них, – сами эти миры пребывали в состоянии такого самодовольства, что не испытывали никакого желания исследовать умственную жизнь галактики. Физические путешествия и «священная имперская мощь» им казались наилучшими средствами общения с окружающей вселенной.

Со временем, в галактике сложилось несколько великих, соперничающих друг с другом, «безумных» империй, каждая из которых утверждала, что именно на нее возложена божественная миссия объединения и просвещения всей галактики. Идеология у всех империй была одна и все же они яростно боролись друг с другом. Зародившиеся в удаленных друг от друга районах галактики, эти империи легко подчинили себе миры, находившиеся в пределах их досягаемости и не достигшие «утопического» уровня. Так они покоряли одну планетную систему за другой, пока, в конце концов, не оказались лицом к лицу.

В результате начались войны, каких еще не видела галактика. Целые «флоты» планет, «натуральных» и «искусственных», стараясь перехитрить друг друга, маневрировали в межзвездном пространстве, уничтожая противника с помощью длинных лучей ядерной энергии. В ходе сражений между метавшимися в космосе армиями погибали целые планетные системы. Были уничтожены многие пробудившиеся миры. Многие слаборазвитые расы, не принимавшие никакого участия в этом конфликте, стали невинными жертвами бушевавшей вокруг них космической войны.

Впрочем, галактика так велика, что эти межзвездные войны, какими бы ужасными они не были, поначалу могли считаться всего лишь редкими несчастными случаями, неудачными эпизодами триумфального шествия цивилизации. Но болезнь распространялась все дальше и дальше. Все больше сохранивших благоразумие миров, оказавшись объектом агрессии «безумных» империй, перестраивалось в соответствии с потребностями обороны. Они правильно рассудили, что данная ситуация относится к числу тех, которые нельзя решить ненасильственными методами; ибо враг, в отличие от всех остальных групп разумных существ, до такой степени очистился от «человечности», что просто был не способен на милосердие. Но эти миры ошибочно полагали, что их спасение – в оружии. Даже если обороняющаяся сторона одерживала победу, то война, как правило, длилась так долго и была такой ожесточенной, что наносила непоправимый ущерб духу победителей.

Наблюдая за более поздней и, наверное, самой ужасной фазой истории нашей галактики, я невольно вспомнил о том состоянии тревоги и растерянности, в котором пребывала Земля в момент начала моих приключений. Постепенно вся галактика – девяносто тысяч световых лет в ширину и столько же в длину, тридцать миллиардов звезд, более ста тысяч планетных систем (на это время), тысячи разумных рас – была парализована страхом войны и периодически корчилась в конвульсиях сражений.

Однако, в одном отношении положение галактики было более отчаянным, чем положение нашего сегодняшнего маленького мира. Ни одна из наших наций не достигла уровня пробудившегося супериндивидуума. Даже народы, одержимые манией «величия стада», состоят из индивидуумов, совершенно здравомыслящих в частной жизни. При удачном стечении обстоятельств, эти народы могут отчасти излечиться от своего безумия. Или мастерски организованная пропаганда идеи единства всего человечества может решить все дело. Но в этот мрачный век галактики каждый в этом «безумном» мире был безумен до самой глубины своей души. Физическая и умственная конституции супериндивидуумов, а также тело и «мозги» были нацелены исключительно на достижение безумной цели. Призывать одураченные создания отказаться от священной и безумной цели их расы было все равно, что убеждать клетки мозга опасного маньяка выступить в защиту доброты.

В те дни жить в пробудившемся мире, сохранившем благоразумие, пусть даже и не достигшем высшего уровня восприятия, означало понимать (или придти к пониманию) того, что галактика находится в ужасном положении. Такие миры организовали Лигу Сопротивления Агрессии; но, поскольку в военном отношении они были развиты значительно слабее «безумных» миров, и менее склонны подчинять своих членов-индивидуумов военной деспотии, они находились в очень невыгодном положении.

Более того, их враги тоже объединились; ибо одна империя добилась господства над всеми остальными и вдохнула во все «безумные» миры страсть «религиозного империализма». Хотя Соединенные Империи «сумасшедших миров» были в галактике меньшинством, благоразумные миры не могли рассчитывать на скорую победу; у них не было опыта ведения войны и они не выступали единым фронтом. Между тем, война очень влияла на умственную жизнь членов Лиги. Потребности и ужасы войны уничтожали более тонкие и развитые способности разума. Они становились все меньше и меньше способными к той культурной деятельности, которую они отчаянно и упрямо продолжали считать единственно верным образом жизни.

Очень многие входящие в Лигу миры, оказавшись в этой ловушке, из которой, как им казалось, не было никакого выхода, – с горя начали думать, что духу, который они считали божественным, жаждущим истинного общения и истинного пробуждения, не суждено одержать победу и, стало быть, он не является истинным духом космоса. Пошел слух, что всем в космосе управляет слепой случай, а, может быть, и дьявольский разум. Некоторые стали подозревать, что Создатель Звезд творил исключительно для того, чтобы потом удовлетворять свою страсть к разрушению. Потрясенные этим ужасным предположением, все стали впадать в безумие. Они вообразили, что враг, в самом деле, как он и утверждал, был орудием божьего гнева, карающим их за нечестивое желание превратить всю галактику, весь космос в рай, населенный благородными и полностью пробудившимися созданиями. Растущее ощущение присутствия в космосе абсолютно злой силы и сомнение в истинности собственных идеалов, обладающее еще более разрушительным действием привели к тому, что члены Лиги впали в отчаяние. Некоторые из них сдались врагу. Другие стали жертвой внутренних беспорядков и утратили единство мышления. Было похоже на то, что война миров и в самом деле закончится победой «безумных» миров. Так бы оно и было, если бы не вмешательство той далекой системы великолепных миров, которая, как уже говорилось выше, на протяжении длительного периода не вступала ни в какой телепатический контакт с остальной частью нашей галактики. Это была та система, которую в ранний период истории галактики основали симбиотические «ихтиоиды» и «арахноиды».

3. Кризис в истории галактики.

На протяжении всего периода империалистической экспансии несколько систем, состоящих из миров очень высокого уровня развития, хотя и менее пробудившихся по сравнению с симбиотиками субгалактики, – издалека, телепатическим способом, наблюдали за ходом событий. Они видели, что империя расширяет свои пределы, неуклонно приближаясь к границам их владений, и понимали, что скоро они уже не смогут оставаться в стороне. У них было достаточно знаний и сил, чтобы сокрушить врага на поле боя; до них доносились отчаянные призывы о помощи. Но они ничего не делали. То были миры, ориентированные исключительно на мир и деятельность, приличествующую пробудившейся цивилизации. Они знали, что если полностью перестроить свою социальную структуру и переориентировать свое мышление, они смогут одержать военную победу. Они знали, что смогут уберечь многие миры от захвата, угнетения и уничтожения всего лучшего, что в них есть. Но они знали и другое: реорганизовав себя в соответствии с потребностями беспощадной войны, забросив на время конфликта всю приличествующую им деятельность, они убьют в себе все лучшее в еще большей степени, чем это сможет сделать враг. А убив в себе все лучшее, они погубят то, что, по их мнению имело в галактике наибольшие перспективы. И потому они отказались от военных действий.

Когда, наконец, безумные религиозные фанатики добрались до одной из таких более развитых систем, – туземцы радушно встретили пришельцев, изменили орбиты всех своих планет, чтобы дать место прибывающим планетам, и буквально упросили чужеземцев поселиться на тех планетах, где климат устраивал захватчиков. А потом, тайно, через объединенную солнечную систему, подвергли всю «обезумевшую» расу курсу мощного телепатического гипноза, постепенно, но полностью разрушившего коллективный разум этой расы. Агрессоры превратились в разобщенных индивидуумов, похожих на сегодняшних землян. Их стали терзать внутренние конфликты, они перестали видеть перспективу, утратили ориентиры и высшую цель, стали заботиться о личном благополучии больше, чем о благополучии общества. Туземцы надеялись, что утратив «обезумевший» коллективный разум, пришельцы вскоре будут вынуждены обратить внимание на более благородные идеалы и открыть им свои сердца. К сожалению, телепатическое искусство высшей расы было не настолько высоким, чтобы она могла добраться до погруженного в тысячелетний сон духа этих существ и дать ему воздух, тепло и свет. Поскольку сама натура этих несчастных индивидуумов была порождением безумного мира, они оказались неспособными создать благоразумное общество, и их нельзя было спасти. Поэтому им выделили специальное место, где они могли плести нить своей неприглядной судьбы, проходящую сквозь века межплеменных конфликтов и упадка культуры к полному исчезновению, неизбежно ожидающему все создания, неспособные адаптироваться к новым обстоятельствам.

Когда несколько экспедиций агрессоров попало в эту ловушку, в «безумных» мирах, входивших в состав Соединенных Империй, стало принято считать: на первый взгляд миролюбивые цивилизации, на самом деле, являются их самыми опасными врагами, поскольку явно обладают странной способностью «отравлять душу». Империалисты решили уничтожить этих ужасных противников. Атакующие армии получили приказ не вступать с врагом ни в какие телепатические переговоры и разносить его в клочья с дальнего расстояния. Как оказалось, самым подходящим для этого способом был взрыв солнца обреченной системы. Под воздействием мощного луча начинался распад атомов фотосферы и бешеная цепная реакция превращала солнце в «новую» звезду, испепеляющую все планеты.

Нам пришлось стать свидетелями того, с каким невероятным спокойствием, и даже восторгом и наслаждением, эти миры были готовы принять смерть, но не опуститься до вооруженного сопротивления. Впоследствии нам пришлось наблюдать странные события, в результате которых наша галактика избежала катастрофы. Но сначала была трагедия.

«Заняв» позиции для наблюдения в разуме атакующих и в разуме атакуемых, мы три раза были свидетелями избиения «извращенцами» самых благородных из всех встреченных нами рас, достигшими почти такого же высокого уровня развития. Мы видели гибель трех миров, или, вернее, трех систем миров, каждая из которых была заселена особой, не похожей на других, расой. С их обреченных планет мы видели бешеное извержение солнца, которое ежечасно увеличивалось в размере. Мы по-настоящему чувствовали, телами наших» хозяев», быстро поднимающуюся температуру воздуха, а их глазами – ослепительный свет. Мы видели, как засыхает растительность, а над морями начинает подниматься пар. Мы видели, как страшной силы ураганы крушат все постройки и гонят перед собой их обломки. С благоговением и восхищением мы до некоторой степени смогли ощутить восторг и внутреннее спокойствие, с которыми раса обреченных ангелов встречала свою гибель.

И вот именно это ощущение божественного восторга в час трагедии дало нам первое ясное представление о наиболее духовном отношении к судьбе. Физические мучения стали для нас совершенно невыносимыми, и мы были вынуждены покинуть уничтожаемые миры. Но население обреченных миров принимало эти муки и полное уничтожение своей блестящей цивилизации с безграничным оптимизмом, словно то был не смертельный яд, а эликсир бессмертия. Истинный смысл этого восторженного состояния мы на какое-то мгновение сумели понять только в самом конце нашего путешествия.

Было странно, что ни одна из трех жертв даже не попыталась оказать сопротивление. Да-да, ни один обитатель этих миров даже на мгновение не задумался о возможности сопротивления. Такое отношение к катастрофе можно было бы выразить следующими словами «Нанести ответный удар – значит причинить непоправимый вред коллективному духу. Мы предпочитаем умереть. Созданная нами песня духа неизбежно должна быть прервана – либо безжалостным захватчиком, либо мы должны взяться за оружие. Будет лучше, если она погибнет, но дух останется жить. Ибо дух, обретенный нами, – светел и его ничто не может вырвать из тела космоса. Мы умираем, вознося хвалу вселенной, в которой нашлось место хотя бы для таких достижений, как наши. Мы умираем, зная, что остается надежда на светлую жизнь в других галактиках. Мы умираем, вознося хвалу Создателю Звезд – Разрушителю Звезд».

4. Триумф в субгалактике.

Когда погибла третья система миров, а четвертая готовилась к смерти, – произошло чудо или нечто похожее на чудо, изменившее весь ход событий в нашей галактике. Но прежде чем рассказать об этом повороте судьбы, я должен вернуться к середине своего рассказа и проследить историю этой системы миров, которая сейчас должна была сыграть главную роль в разворачивающихся событиях.

Давайте вспомним, что на далеком» острове» галактического «архипелага» жила странная симбиотическая раса «ихтиоидов» и «арахноидов». Эти существа создали практически самую старую цивилизацию в галактике. Они достигли «человеческого» плана умственного развития раньше Другого Человечества. Несмотря на всевозможные злоключения, за миллиарды лет они добились большого прогресса. Я прервал свой рассказ об этой расе в тот момент, когда она заселила все планеты своей солнечной системы особыми племенами «арахноидов», которые находились в постоянном телепатическом контакте с расой «ихтиоидов», населяющей океаны их родной планеты. В течение последующих веков, эта раса несколько раз оказывалась на грани вымирания, то из-за слишком дерзкого физического эксперимента, то вследствие слишком честолюбивых замыслов в области телепатии. Но со временем она сумела выйти на такой уровень умственного развития, что ей не было равных во всей галактике.

Этот их маленький «остров», далекая группа звезд, полностью находился под их контролем. Он состоял из многих естественных планетных систем. В некоторых находились планеты, которые, к моменту первого телепатического исследования «арахноидами» – разведчиками, были заселены расами, еще не достигшими «утопического» уровня. Эти расы жили своей жизнью, за исключением тех эпизодов в их истории, когда симбиотики тайно, посредством телепатического воздействия, породили в их обществе определенные кризисные явления, чтобы воспитать качества, необходимые для преодоления трудностей. Именно тогда один из этих миров пережил кризис, в котором сейчас пребывает Homo Sapiens, и справился с ним, на первый взгляд, легко и непринужденно, сразу же перейдя к фазе мирового единства и построения «утопии». Тогда симбиотическая раса приложила немало усилий, чтобы скрыть существование этого мира от примитивных рас, ибо, в противном случае, он утратил бы независимость своего мышления. Таким образом, даже когда симбиотики путешествовали среди этих миров на ракетах и использовали минеральные ресурсы соседних необитаемых планет, – они не совершали визитов в разумные миры, находящиеся на «доутопической» стадии развития. Только когда эти миры сами построили полноценную «утопию» и принялись исследовать соседние планеты, им было позволено узнать правду. К тому времени они уже были готовы принять эту правду с восторгом, а не со страхом или разочарованием.

Затем симбиотики, посредством физического и телепатического общения, быстро поднимали молодую «утопию» до их собственного духовного уровня и принимали ее, как равную, в свой симбиоз миров.

Некоторые из этих «доутопических» миров, неспособные на дальнейший прогресс, но не представляющие опасность, были оставлены в покое и охранялись, как в наших заповедниках охраняются в интересах науки дикие животные. Век за веком, эти существа, погрязшие в суете, тщетно пытались справиться с кризисом, столь хорошо известным современной Европе. Каждый раз цивилизация выбиралась из варварства, механизация помогала сблизить настороженные народы, межнациональные и гражданские войны порождали стремление к лучшему устройству мира, – все было напрасно. Катастрофа за катастрофой подрывали основы цивилизации. Постепенно возвращалось варварство. Век за веком, этот процесс повторялся под невозмутимым телепатическим наблюдением Симбиотиков, о существовании которых наблюдаемые примитивные народы даже не подозревали. Так мы глядим в какой-нибудь пруд, в котором примитивные создания с наивным рвением разыгрывают одну и ту же драму, поставленную их предками миллионы лет тому назад.

Симбиотики вполне могли себе позволить не трогать эти заповедники, потому что в их распоряжении находились десятки планетных систем. Более того, достигнув огромного прогресса в естественных науках и обладая ядерной энергией, они могли прямо в космическом пространстве сконструировать искусственные планеты, пригодные для постоянного обитания. Поначалу эти большие полые шары из искусственных сверхметаллов и прозрачных сверхтвердых минералов размерами не превышали небольшой астероид, но потом появились планеты побольше нашей Земли.

У них не было внешней атмосферы, потому что их масса, как правило, была слишком незначительной, чтобы предотвратить утечку газообразных веществ. «Одеяло» отражающей силы защищало эти планеты от метеоров и космических лучей. Атмосфера находилась под внешней, совершенно прозрачной поверхностью планеты. Сразу же под ней располагались станции фотосинтеза и аппаратура, генерирующая энергию из солнечных лучей. Часть этой внешней «скорлупы» была занята астрономическими лабораториями, механизмами, контролирующими орбиту планеты, и большими «причалами» для межпланетных лайнеров. Внутри эти миры представляли собой систему концентрических сфер, поддерживаемых балками и гигантскими арками. Между этими сферами располагались механизмы регулирования атмосферы, большие резервуары с водой, фабрики по производству продуктов и товаров широкого потребления, машиностроительные заводы, система переработки отходов, жилые районы и зоны отдыха, огромное количество научных лабораторий, библиотек и культурных центров. Поскольку симбиотическая раса вышла из морской среды, то здесь имелся и океан, в котором обитали совершенно изменившиеся потомки «ихтиоидов», – физически хилые гиганты мысли, но представляющие собой «высший мозг» разумного мира. В этом океане, как и в первичном океане их родной планеты, симбиотические партнеры образовывали пары и воспитывали молодое поколение обоих видов. Разумеется, все субгалактические расы, родившиеся уже не в море, а на суше, создавали искусственные планеты, которые, хотя и были построены по общему принципу, но соответствовали специфической природе каждой конкретной расы. Но все эти расы посчитали необходимым резко изменить свою природу, чтобы соответствовать новым обстоятельствам.

Прошли века и были созданы сотни тысяч «мирков». Все они были одного типа, но их размеры и сложность постепенно увеличивались. Многие звезды, у которых не было естественных планет-спутников, были окружены несколькими кольцами искусственных планет. В некоторых случаях внутренние кольца состояли из десятков, а внешние – из тысяч планет, приспособленных для жизни на большом расстоянии от солнца. Миры даже одного кольца значительно отличались друг от друга в физическом и умственном смысле. Иногда относительно старый мир или даже целое кольцо миров отставали в умственном развитии от более молодых миров и рас, физическое и биологическое строение которых позволяло совершать более точные операции. Тогда устаревший мир продолжал свое существование в качестве «пенсионера» цивилизации: более молодые миры хорошо к нему относились, любили и изучали его. Иногда этот мир принимал решение умереть и предоставить свою планету в качестве материала для новых предприятий.

В этой огромной системе миров один маленький и очень необычный вид планет, почти полностью состоявший из воды. Планеты этого типа были похожи на аквариумы гигантских размеров. Под прозрачной «скорлупой» такой планеты, утыканной пусковыми площадками и причалами для межпланетных кораблей, находился сферический океан, пересеченный балками и постоянно насыщаемый кислородом. У океана имелось небольшое твердое дно. Постоянные жители – «ихтиоиды» и гости – «арахноиды» резвились в этой огромной капле воды, заключенной в твердую оболочку. У каждого «ихтиоида» было примерно двадцать партнеров «арахноидов», которые трудились на других планетах и посещали океан по очереди. «Ихтиоиды» вели поистине странную жизнь, ибо были одновременно и узниками, и абсолютно свободными существами, которым принадлежал весь космос. «Ихтиоид» ни разу в жизни не покидал свой родной океан, но поддерживал телепатическую связь со всей симбиотической расой, населяющей субгалактику. Более того, одной из областей практической деятельности «ихтиоидов" была астрономия. Обсерватории были прикреплены к внутренней поверхности „скорлупы“ и плавающие астрономы изучали строение звезд и плотность галактик.

Оказалось, что миры – «аквариумы» представляют собой переходной тип. Незадолго до начала эпохи «безумных» империй, симбиотики приступили к экспериментам по созданию мира, который представлял бы собой единый физический организм. В результате длившихся веками экспериментов появился мир – «аквариум», в котором океан был опутан жесткой сетью «ихтиоидов» – индивидуумов, нервные системы которых находились в непосредственном контакте друг с другом. Эта живая, напоминавшая полип, заполнявшая всю планету ткань была постоянно подсоединена к расположенным на планете механизмам и обсерваториям. Таким образом, она представляла собой по-настоящему органический организм, и поскольку «единая» раса «ихтиоидов» обладала абсолютно единым мышлением, каждый из таких миров являлся разумным организмом в полном смысле этого слова, то есть чем-то вроде отдельного человека. Впрочем, эти миры не порвали с прошлым. «Арахноиды» прилетали со своих далеких планет, плавали по подводным галереям и соединялись со своими «вставшими на якорь» партнерами.

Все больше и больше звезд этой далекой группы или субгалактики опоясывалось кольцами миров, и все больше этих миров относилось к новому органическому типу. Населяли субгалактику, в основном, потомки первых «ихтиоидов» и «арахноидов»; но среди ее обитателей было немало человекоподобных и тех, чьими предками были летающие существа, насекомоподобные и люди-растения. Между планетами, кольцами планет и солнечными системами поддерживалась постоянная, как физическая, так и телепатическая связь. В пределах каждой системы планет регулярно курсировали маленькие ракеты. Большие корабли или скоростные «мирки» путешествовали от планеты к планете, исследовали всю субгалактику и даже рисковали выйти в открытый океан основной галактики, где тысячи тысяч звезд, лишенных естественных спутников-планет, ждали момента, когда их окружат кольцами миров.

Как ни странно, но в это время триумфальное шествие материальной цивилизации и колонизации замедлилось и даже остановилось. Физическое общение между мирами субгалактики сохранялось, но не активизировалось. Физическое изучение ближайших островов галактического «архипелага» было отменено. Внутри самой субгалактики новые миры не создавались. Промышленность продолжала работать, но объемы производства уменьшились. Не было заметно никакого прогресса в сфере материального комфорта. И в самом деле, механизмы и приборы стали играть в жизни разумных существ значительно меньшую роль. В симбиотических мирах уменьшилось количество «арахноидов»; узники океанов – «ихтиоиды» – пребывали в постоянном состоянии активного сосредоточенного мышления, которое, естественно, телепатически передавалось их партнерам.

Именно в этот момент и было прервано телепатическое общение высокоразвитой субгалактики с немногочисленными пробудившимися мирами «архипелага». Оно и так было не очень активным. Субгалактика настолько сильно обогнала своих соседей, что стала воспринимать их только как реликты примитивного прошлого, а постепенно и вовсе утратила к ним интерес, увлекшись изучением жизни собственного сообщества миров и телепатическими исследованиями других галактик.

Для нас, группы исследователей, отчаянно пытающихся сохранить контакт между нашим коллективным разумом и высокоразвитыми разумом этих миров, некоторые, особенно сложные виды деятельности субгалактических миров были пока недоступны. В наиболее понятных нам видах физической и умственной деятельности мы заметили только застой. Поначалу у нас сложилось впечатление, будто этот застой является результатом какого-то непонятного нам порока природы этих существ. Не являлся ли он начальной стадией неизбежного упадка?

Однако впоследствии мы начали понимать, что этот кажущийся застой был симптомом не смерти, а еще более активной жизни. Общество перестало обращать внимание на материальный прогресс только потому, что обнаружило новые пути умственного развития. На самом деле, в этот момент великое сообщество миров, которое состояло из тысяч мыслящих планет, торопливо «переваривало» плоды длительной фазы своего физического прогресса и убеждалось в своей способности к новым и неожиданным видам психической деятельности. Поначалу их природа была нам абсолютно непонятна. Но, со временем, мы научились позволять этим далеко ушедшим от человека существам самим вступать в контакт с нами, чтобы дать нам хотя бы поверхностное представление о волнующих их проблемах. Их, похоже, интересовало телепатическое исследование большинства из десяти миллионов галактик, а также техника духовной дисциплины, посредством которой они жаждали проникнуть в самые сокровенные тайны природы космоса и высшего уровня творения. Мы узнали, что это было вполне возможно, потому что их совершенное сообщество миров осторожно продвигалось уже на высший план бытия, представляя собой единый коллективный разум, телом которого была вся субгалактика миров. И хотя мы не могли принять участие в жизни этого величественного существа, мы догадались, что оно было, как и самые благородные земляне, полностью поглощено страстным желанием – «взглянуть в глаза Богу». Это новое существо пыталось обрести такую дерзость и такие телепатические способности, чтобы быть в состоянии взглянуть на источник всего света, всей жизни и всей любви. По сути, все население этих миров заворожено принимало участие в этом длительном и мистическом путешествии.

5. Трагедия «извращенцев».

Такова была ситуация, когда сумасшедшие Соединенные Империи, господствовавшие на основной части галактического «архипелага», подчинили себе несколько миров, которые не только сохранили благоразумие, но и занимали более высокую ступень умственного развития. Симбиотики и их соседи по очень цивилизованной субгалактике давно уже не обращали внимания на мышиную возню, происходившую на «архипелаге». Все их внимание было нацелено на космос и на внутреннюю дисциплину духа. Но полное истребление Соединенными Империями населения первого из трех миров, находившихся на более высоком уровне развития, эхом отозвалось во всех самых высоких сферах бытия. Его услышали даже симбиотики, находившиеся в самом пике своего развития. Они вновь установили телепатическую связь с «архипелагом» звезд.

Пока симбиотики изучали ситуацию, была истреблена вторая цивилизация. Симбиотики знали, что могут предотвратить дальнейшие катастрофы. Но, к нашему удивлению и ужасу, они спокойно ждали, когда совершится третье уничтожение. И, что еще более странно, обреченные миры, поддерживавшие с субгалактикой телепатическую связь, не обратились к ней за помощью. И жертвы, и зрители изучали ситуацию со спокойным интересом, и даже с каким-то светлым ликованием, весьма смахивавшем на радость. Нам, существовавшим на более низком плане бытия, эта отстраненность, это внешнее легкомыслие, сначала показались не столько ангельскими, сколько жестокими. Мы видели мир, населенный разумными и восприимчивыми существами, мир, в котором кипели жизнь и коллективная деятельность. Мы видели только-только познавших друг друга любовников, ученых в самом разгаре важнейшей исследовательской работы, художников, открывающих новые грани восприятия, тысячи работников социальной сферы, решающих задачи, о которых земной человек не имел ни малейшего представления, – в общем, мы видели огромное разнообразие индивидуальных жизней, из которого и состоит высокоразвитый деятельный мир. И каждый индивидуальный разум являлся частью всеобщего коллективного разума; и каждый индивидуум со всеми его ощущениями был не только частным лицом, но и самим духом своей расы. И вот надвигающаяся на этот чудесный мир гибель вызывала у этих странных существ не большее беспокойство, чем у нас вызывает перспектива выхода из какой-то интересной игры. А в разуме существ, следивших со стороны за неотвратимо надвигавшейся трагедией, мы заметили не сострадание, а лишь окрашенное юмором сочувствие, какое мы, земляне, можем испытывать по отношению к знаменитому теннисисту, в первый же день турнира банально подвернувшему ногу и вынужденному выбыть из дальнейшей борьбы.

Определить источник этого странного хладнокровия нам удалось только с очень большим трудом. И зрители, и жертвы были настолько поглощены космологическими исследованиями, настолько глубоко осознали богатство и потенциальные возможности космоса и, самое главное – развили в себе способность к духовному созерцанию, что все они, даже жертвы, смотрели на приближающуюся катастрофу с той точки зрения, которую земляне назвали бы божественной. Ликование и внешнее легкомыслие происходили из их представления о жизни личности и даже о жизни и смерти индивидуальных миров, как об отдельных и очень важных эпизодах большого представления под названием «Жизнь Космоса». С этой космической точки зрения катастрофа была очень незначительным, хотя и горьким событием. Более того, если бы эта жертва – уничтожение еще одной группы, пусть даже и полностью пробудившихся, миров помогла бы лучше понять безумие Сумасшедших Империй, то эта жертва была бы оправданной.

Итак, третье избиение состоялось. А затем произошло чудо. Субгалактика обладала большими телепатическими способностями, чем высокоразвитые миры, разбросанные по островам галактического «архипелага». Ее телепатия могла преодолевать любое препятствие и распространяться с помощью обычного общения. Она могла достучаться даже до заснувшего мертвым сном духа «извращенца». Она не была обыкновенной разрушительной силой, разлагающей коллективный разум; то была смягчающая, просветляющая сила, пробуждающая благоразумие, имеющееся даже в состоянии «спячки» у любого индивидуума. Применение этой силы на «островах» галактического «архипелага» дало прекрасные и, вместе с тем, трагические результаты; ибо даже телепатия субгалактики не была всемогущей. В «обезумевших» мирах, то тут, то там стало появляться и быстро распространяться странное «умственное расстройство». Ортодоксальные империалисты воспринимали это расстройство, как чистое безумие; а на самом деле то было запоздалое и уже бесполезное возвращение к благоразумию существ, чей безумный образ мышления сформировался под воздействием безумного окружения.

Как правило, «болезнь» благоразумия протекала в «безумном» мире следующим образом. Индивидуумы, по-прежнему дисциплинированно участвуя в коллективном действии и коллективном мышлении своего мира, один за другим начинали терзаться сомнениями насчет самых святых идеалов их общества, насчет смысла рекордных путешествий и бьющих рекорды империй, насчет культа грубой силы, интеллектуального рабства, божественности расы, и даже начинали испытывать ко всему вышеперечисленному отвращение. По мере того, как эти беспокойные мысли становились все навязчивее, растерявшиеся индивидуумы начинали опасаться за свой «разум». Они начинали присматриваться к своим соседям. Сомнения ширились и начинали произноситься вслух. Значительная, хотя и меньшая, часть общества, продолжая выполнять свои официальные обязанности, теряла контакт с коллективным разумом и превращалась в группу обыкновенных разобщенных индивидуумов. Но в душе эти индивидуумы были более благоразумны, чем величественный коллективный разум, из которого они выпали. Тогда ортодоксальное большинство, пришедшее в ужас от раскола в мышлении, стало применять хорошо знакомые безжалостные методы, столь удачно использованные при покорении варварских народов. Диссидентов арестовывали и, либо уничтожали на месте, либо высылали на планеты с наиболее суровым климатом в надежде, что их страдания послужат хорошим уроком для других.

Эта политика не дала результатов. Странное умственное расстройство ширилось все быстрее, пока количество «психов» не начинало превышать количество «нормальных». Далее следовала гражданская война, массовые казни убежденных пацифистов, раскол в среде самих империалистов и неуклонный рост «сумасшествия» в каждом мире империи. Вся структура империи рассыпалась. Поскольку «хребет империи» – «аристократические» миры не могли существовать без кормящих и обслуживающих их подчиненных миров, подобно тому, как муравьи-солдаты не могут существовать без муравьев-рабочих – распад империи обрекал их на гибель. Когда почти все население такого мира возвращалось к благоразумию, требовались большие усилия, чтобы перестроить жизнь, поддерживая самообеспечение и мир. Были все основания думать, что решение этой действительно трудной проблемы все же было по силам существам, умственное развитие которых и ответственность перед обществом были на несколько порядков выше, чем у жителей Земли. Но возникли непредвиденные трудности, причем не экономического, а психологического характера. Эти существа были обучены искусству ведения войны, построения империй и установления тиранической власти. Да, телепатическое воздействие разума более высокого порядка сумело вдохнуть жизнь в уснувший дух этих существ и помогло им осознать всю ничтожность идеалов их мира. Однако одного этого воздействия было недостаточно для того, чтобы они тут же начали жить духовной жизнью и полностью отказались от своих старых привычек. Несмотря на феноменальную самодисциплину, у них стала проявляться склонность к инертности, которой заболевают прирученные дикие животные; или у них» крыша поехала», и они пытались подчинить себе своих собратьев, как когда-то подчиняли себе другие народы. И все это они делали с ощущением страшной вины.

Мучения этих миров были для нас душераздирающим зрелищем. Такого еще не бывало: существа, только что испытавшие озарение, утрачивали понимание истинной общности и духовной жизни; вернее понимание-то у них осталось, но они утратили способность реализовать его в жизни. Более того, были случаи, когда смена мировоззрения казалась им переменой к худшему. В былые времена все индивидуумы были абсолютно подчинены коллективной воле и счастливы, что им не надо было копаться в себе и думать о личной ответственности. Но сейчас эти индивидуумы утратили единство и страдали от взаимной подозрительности и склонности к чрезмерному самокопанию.

Интенсивность этого ужасного смятения в умах бывших империалистов зависела от того, какого рода обязанности они выполняли в их переставшей существовать империи. Несколько молодых миров, «специализация» которых еще не стала слишком «узкой», сумели преодолеть период хаоса, за которым последовал период переориентации, планирования и построения благоразумной «утопии». Но большинству имперских миров этот путь к спасению был закрыт. Как правило, хаос приводил к упадку расы, и она опускалась до человеческого и до субчеловеческого, а затем и до обычного животного состояния. В некоторых, очень редких случаях, несоответствие идеалов и действительности доводило расу до такого отчаяния, что она совершала коллективное самоубийство.

Мы больше не могли смотреть, как десятки миров подвергаются психологическому разрушению. Но обитатели субгалактики, действия которых стали причиной этих странных событий, и которые продолжали использовать свои способности для просвещения а, соответственно, и для уничтожения этих миров – невозмутимо взирали на результаты своей работы. Если они и чувствовали какую-то жалость, то это была жалость, которую ребенок испытывает к сломанной игрушке; несправедливость судьбы их не возмущала.

В течение нескольких тысяч лет, все имперские миры, либо трансформировались, либо становились дикими, либо совершали самоубийство.

6. Галактическая «утопия».

Описываемые мною события произошли, или, если смотреть с человеческой точки зрения, – произойдут в далеком будущем, поскольку мы с вами населяем одну из ранних планет. Следующий период галактической истории, начало которому положила гибель сумасшедших империй, стал периодом построения «утопии» в масштабах всей галактики. Этот переходной период, в определенном смысле, был «утопическим»; ибо то была эпоха триумфального прогресса, достигнутого существами, обладавшими богатой и гармоничной натурой, воспитанными в абсолютно благоприятных условиях и построившими общество, служение которому приносило глубокое удовлетворения его гражданам. Это общество нельзя было назвать «утопическим» только потому, что оно постоянно расширялось и постоянно изменяло свою структуру в соответствии со своими новыми экономическими и духовными потребностями. Концом этой фазы стало начало периода полной «утопии», когда совершенное галактическое сообщество стало больше думать не о себе самом, а о других галактиках. У меня еще будет возможность рассказать об этом времени и непредвиденных бурных событиях, разрушивших эту красоту.

А пока что нам следует приглядеться к эпохе расширения границ «утопии». Миры Субгалактики, осознавшие, что дальнейший прогресс цивилизации невозможен без огромного роста численности и разнообразия населения пробудившихся миров, – начали принимать активное участие в работе и о реорганизации всего галактического «архипелага». Посредством телепатической связи они передали всем пробудившимся мирам галактики информацию о созданном ими величественном обществе и призвали все остальные миры присоединиться к ним в деле создания общегалактической «утопии». Они говорили, что каждый мир галактики должен являться индивидуумом, обладающим мощнейшим сознанием; каждый мир должен привнести свои характерные особенности и все богатство своего опыта в коллективный опыт галактики. Они говорили, что, когда такое сообщество будет, наконец, создано, оно должно занять свое место в более обширном сообществе всех галактик, то есть принять участие в духовной деятельности, о сути которой все пока имели очень смутное представление.

В начале эпохи медитации миры Субгалактики или, вернее, единый, скачкообразно пробуждающийся разум Субгалактики сделал открытия, которые содержали очень точные ориентиры в создании общегалактического общества; и вот сейчас они выдвинули требование увеличить количество разумных миров в Галактике, по меньшей мере, в десять тысяч раз по сравнению с их нынешним количеством. Они сказали, что для реализации всех потенциальных возможностей духа требуется гораздо большее разнообразие типов миров, каждый из которых включал бы в себя тысячи цивилизаций, В своем маленьком субгалактическом сообществе они узнали достаточно, чтобы понять: только более обширное сообщество сможет исследовать все сферы бытия. Сами они добрались до некоторых из этих сфер, но проникнуть в них не смогли.

«Натуральные» миры «галактического» архипелага были озадачены и встревожены величественностью этого замысла. Они были вполне довольны своей жизнью. Они утверждали, что размеры и количество не имеют к духу никакого отношения. На это им ответили, что странно слышать подобные доводы от миров, которые своим развитием обязаны именно богатству разнообразия их населения. Разнообразие и многочисленность миров также необходимы на галактическом плане, как разнообразие и многочисленность индивидуумов на мировом плане, как и разнообразие и многочисленность нервных клеток на индивидуальном плане.

В результате, «натуральные» миры «архипелага» сыграли отрицательную роль в прогрессе галактики. Некоторые из них остались на том уровне развития, которого они достигли сами, без посторонней помощи. Другие присоединились к великому сотрудничеству, но не стали проявлять ни усердия, ни инициативы. И только очень немногие вложили в это предприятие душу и все силы. А один из таких миров даже сумел принести огромную пользу. Это тоже была симбиотическая раса, но абсолютно непохожая на ту, что основала субгалактическое сообщество. В данном случае, симбиоз образовали две расы, населявшие разные планеты одной и той же системы. Раса разумных летающих существ, доведенная до отчаяния высыханием своей планеты, ухитрилась проникнуть на соседнюю планету, населенную человекоподобными существами. Нет нужды описывать сменявшие друг друга эпохи конфликтов и сотрудничества, в результате которых родился истинный экономический и психологический симбиоз.

Строительство общегалактического сообщества миров совершенно не укладывается в понимании автора этой книги. Сейчас я не могу точно вспомнить ни одной из тех непостижимых проблем, с которыми мне пришлось столкнуться в состоянии повышенной ясности мышления коллективного разума исследователей. Даже в этом состоянии мне приходилось делать громадные усилия, чтобы понять те цели, которые ставило перед собой это сплоченное сообщество миров.

Если моим воспоминаниям вообще можно верить, то в той фазе галактической истории разумные миры были заняты тремя видами деятельности. Основная практическая деятельность была направлена на то, чтобы сделать жизнь в самой галактике более насыщенной и гармоничной, поднять количество, разнообразие разумных миров и единство их мышления до такого уровня, который, как считалось, был необходим для появления новой, доселе невиданной формы обостренного восприятия. Второй вид деятельности заключался в поисках более тесных телепатических и физических контактов с другими галактиками. Третий вид представлял собой духовные упражнения, характерные для существ в ранге всемирного разума. Целью этого последнего были (или будут) углубление самосознания каждого индивидуального мирового духа и, в то же время, его отказ от всех частных интересов. Но это было не все. Ибо на этом относительно высоком уровне восхождения духа так же, как и на самом низком из всех духовных планов, который занимаем мы, земляне, – требовалась более решительная отстраненность от всех проявлений жизни и разума в космосе. Ибо дух, по мере своего пробуждения, все больше и больше жаждет воспринимать все бытие со вселенской точки зрения, то есть глядеть на него не глазами создания, а глазами Создателя.

Поначалу на создание общегалактической «утопии» уходила почти вся энергия пробудившихся миров. Все больше и больше звезд опоясывалось нитями из «жемчужин», пусть искусственных, но зато совершенных. А каждая «жемчужина» представляла собой уникальную планету, населенную уникальной расой. И потому настойчивый индивидуум высшего уровня развития представлял собой уже не один какой-то мир, а целую систему, насчитывавшую десятки или сотни миров. Системы общались между собой так же легко и непринужденно, как общаются человеческие существа.

В этих условиях, быть осознающим миры индивидуумом означало иметь непосредственный доступ к собранным в единое целое ощущениям всех рас, населяющих систему миров. И поскольку органы чувств разумных миров, помимо своих естественных способностей, были еще «вооружены» сложнейшими и высокоэффективными инструментами, индивидуум мог осознать не только структуру сотен планет своей солнечной системы, но и все общие очертания этой системы. Он также мог постичь и другие системы, как один человек постигает других людей; ибо вдалеке он видел колеблющиеся сверкающие тела других «мультимировых» личностей.

Общение между разумными планетными системами имело бесконечное разнообразие форм. Как и в отношениях между людьми, здесь были любовь и ненависть, непроизвольные симпатия и антипатия, веселье и печаль, взаимопомощь и трудности при решении частных задач и одной великой общей задачи построения общегалактической «утопии».

Иногда между индивидуальными системами миров, как и между симбиотическими партнерами, устанавливались отношения, имевшие почти «сексуальную» окраску, хотя понятие «секс» в этих отношениях отсутствовал. Соседствующие системы отправляли в космический океан подвижные «мирки» или большие планеты, или целые караваны планет, чтобы выйти на орбиту вокруг солнца соседа и создать симбиотическую, или, скорее, «симпсихическую» связь между партнерами. Время от времени, вся система миров приближалась к другой системе и размещала кольца своих миров между кольцами миров партнера.

Общение посредством телепатии сплотило всю галактику; но телепатия, хотя и обладает огромным преимуществом преодолевать любые пространства, отличается и рядом недостатков. А потому такое общение по возможности сочеталось с путешествиями. Подвижные маленькие планеты беспрерывно сновали по галактике во всех направлениях.

Работа по созданию общегалактической «утопии» не обошлась без трений между ее участниками. Различные типы рас проводили в галактике разную политику. Хотя война к этому времени была уже делом немыслимым, конфликты, какие случаются между индивидуумами или социальными группами в пределах одного государства, были обычным явлением. Например, шла постоянная борьба между системами, заинтересованными только построением общегалактической «утопии», озабоченными, главным образом, поиском контакта с другими галактиками, и системами, занятыми только совершенствованием духа. Помимо них существовали еще группы планетных систем, ставившие благополучие индивидуальных мировых систем выше успеха общегалактического предприятия. Их больше волновали драматизм отношений между личностями. Реализация личных способностей миров и систем волновали их больше, чем «государственное строительство», межгалактические путешествия и духовное очищение. И хотя их позиция разочаровывала энтузиастов, они приветствовали ее, поскольку она была своеобразной гарантией «демократии».

Именно в эпоху общегалактической «утопии» деятельные миры ощутили еще одно благотворное влияние. В ходе телепатических исследований были обнаружены следы цивилизации давно вымерших людей-растений, которых погубила мистическая страсть к покою. «Утопические» миры многому научились у этих архаичных, но необычайно восприимчивых существ. С этого момента растительные формы восприятия – в разумных пределах – были вплетены в ткань общегалактического разума.

ГЛАВА 10. Галактика.

Сейчас нам казалось, что все беды многочисленных галактических миров были, наконец, позади, что воля к созданию общегалактической «утопии» уже стал всеобщей, и что будущее будет шествием от одной сияющей вершины к другой. Мы были уверены в том, что другие галактики достигли такого же прогресса. По простоте душевной, мы ожидали стремительного, полного и окончательного триумфа духа в масштабах всего космоса. Мы даже вообразили, что Создатель Звезд пришел в восторг от совершенства своего творения. Мы стали использовать символы, которые все равно не могли выразить невыразимое. Мы вообразили, что вначале Создатель Звезд был одинок, но жаждал любви и общения, и потому решил сотворить совершенное создание – свою любимую. Мы вообразили, что он сотворил ее из своего неистового стремления к красоте и любви; но в процесс создания входило ее «очищение». Он мучил ее, чтобы она смогла, наконец, преодолеть все препятствия и достичь такого совершенства, к какому он, при всем его всемогуществе, никогда не смог бы достичь. И мы решили, что этой любимой является космос. Нам, по простоте душевной, показалось, что на наших глазах космос прошел уже почти весь путь своего развития, и что нам остается только увидеть высшую точку этого развития, – телепатическое соединение всех галактик в единый, полностью пробудившийся совершенный дух космоса, достойный того, чтобы Создатель Звезд вечно созерцал его и наслаждался им.

Все это казалось нам абсолютно верным. И все же мы не радовались этой перспективе. Мы пресытились зрелищем постоянного и триумфального шествия цивилизации, заполнявшего весь поздний период истории нашей галактики, и нас больше не интересовали многочисленные другие галактики. Мы были почти уверены, что они ничем не отличаются от нашей. В сущности, мы утратили все иллюзии и ужасно устали. Мы видели слишком много миров и слишком много эпох. Мы так часто жили страстями этих миров! Если для них эти страсти были в новинку, то для нас они были чем-то уже неоднократно пережитым. Мы делили с этими мирами все их страдания, всю их славу и весь их позор. И сейчас, когда эти миры находились у самого порога достижения космического идеала, полного пробуждения духа, мы обнаружили, что уже слегка от всего этого устали. Какая разница, будет совершенный дух досконально знать эту величественную драму бытия и наслаждаться ею, или нет? Какая разница, дойдем мы до конечного пункта нашего паломничества, или нет?

На протяжении слишком уж многих эпох наша рассыпавшаяся по галактике компания отчаянно напрягалась, чтобы сохранить единство нашего коллективного мышления. Все это время «мы», хоть и много нас было, представляли собой «я», – исследователя множества миров. Сохранение этого тождества стало тяжким трудом. На «меня» наваливалась неодолимая сонливость; «мы», сколько бы нас там ни было, жаждали вернуться в наши маленькие родные миры, в наши дома, к нашим очагам и к нашей животной ограниченности, заслонявшей от нас всю беспредельность космоса. И в особенности мне, англичанину, хотелось оказаться в безопасности нашей спальни, забыть обо всех неотложных делах, погрузиться в сон и чувствовать только смутное, мирное присутствие спутницы моей жизни.

Но хотя я полностью выбился из сил, заснуть мне не удавалось. Я не мог отделаться ни от моих спутников, ни от множества величественных миров.

Сонливость постепенно прогнало сделанное нами неожиданное открытие. До нас постепенно дошло, что настроение всех этих бесчисленных систем «утопических» миров было весьма далекими от праздничного. Мы всюду обнаружили глубокую убежденность в ничтожности и бессилии всех смертных существ, какого бы высокого уровня развития они не достигли. На одной из планет мы повстречали индивидуума, склонного выражаться поэтически. Когда мы поведали ему нашу концепцию космического идеала, он сказал: «Когда космос проснется, если он вообще когда-либо проснется, то обнаружит, что он – не какая-то там „возлюбленная“ своего создателя, а всего лишь маленькая щепка, дрейфующая в бескрайнем и бездонном океане бытия».

То, что поначалу показалось нам прекрасным маршем богоподобных пробудившихся духом миров, к услугам которых были все ресурсы вселенной и впереди у которых была только вечность, – сейчас постепенно принимало другие формы. Огромный прогресс в умственном развитии, возникновение коллективного мышления в масштабах всего космоса, внесли изменения в ощущение времени. Способность разума постигать время получила новое развитие. Пробудившимся мирам целая эпоха стала казаться обычным, насыщенным событиями днем. Они воспринимали время, как плывущий в каноэ человек может воспринимать реку, У своего истока река движется неуклюже-медленно, потом ее течение убыстряется и убыстряется, невдалеке слышен шум водопада, и вот она уже стремительно обрушивается в море. Наступает конец жизни длиной в вечность – смерть звезд, И тот отрезок, что отведен для выполнения великой работы – полного пробуждения духа, – настолько мал, что, в лучшем случае, времени у них в обрез, но, скорее всего, уже слишком поздно браться за решение этой задачи. У них было странное предчувствие ждущей их впереди неотвратимой катастрофы. Время от времени они говорили: «Мы не знаем, какой подарочек нам припасли звезды, не говоря уже о Создателе Звезд». И, время от времени, они еще говорили: " Мы ни секунды не должны пребывать в убеждении, что наше даже самое глубокое знание бытия является истинным. Наши знания – это только нарисованная нашим воображением радужная оболочка пузырька пены, одного из бесчисленного количества пузырьков пенного «барашка», появившегося на гребне волны, одной из бесчисленного количество волн, блуждающих по поверхности бескрайнего океана бытия».

Ощущение предопределенной незавершенности всех существ и их достижений придало Общегалактическому Содружеству Миров очарование и святость, какими обладает недолго живущий нежный цветок. Сейчас мы сами уже начинали привыкать к тому, чтобы воспринимать эту бескрайнюю «утопию», как прекрасную, но хрупкую вещь. Как раз в этот момент с нами и произошло знаменательное событие.

Мы решили устроить себе что-то вроде отдыха и «расслабиться» с помощью бесплотного полета в пространстве. Все члены нашей компании покинули изучаемые ими миры, собрались вместе и образовали единую подвижную точку обзора, после чего как одно существо мы скользили в пространстве и кружили среди звезд и облачностей. Затем, просто из прихоти, мы вышли в открытый космос. Мы увеличили скорость до такой степени, что звезды впереди нас стали фиолетовыми, а позади – красными. Потом звезды впереди и позади нас исчезли и наша скорость стала настолько бешеной, что мы не могли вообще ничего разглядеть. В абсолютной темноте мы угрюмо размышляли о происхождении и судьбе галактик, и об ужасном контрасте между космосом и нашими микроскопическими домами и жизнями, в которые мы так жаждали вернуться.

Потом мы остановились и обнаружили, что оказались в несколько неожиданном положении. Галактика, пределы которой мы покинули, действительно лежала далеко позади нас и казалась всего лишь большим облаком; но облако это совсем не было похоже на правильную спираль, как оно должно было быть. После некоторого замешательства мы поняли, что видим галактику в ранней стадии ее существования, по сути, в то время, когда она еще и не была галактикой. И облако это было не облаком звезд, а облаком сплошного света. В самом центре облака свет был наиболее ярким, хотя и не ослепительным. Чем дальше от центра, тем он становился слабее. Края облака незаметно сливались с черным небом. Впрочем, даже само небо было не похоже на себя. На нем не было видно ни единой звезды, зато оно было заполнено бледными облаками. Только что покинутое нами облако находилось к нам ближе всего, но в небе виднелись облака такого большого размера, каким кажется Орион в небе над нашей Землей. Небеса были настолько плотно «заселены», что тусклые края многих больших облаков сливались друг с другом, а многие облака были отделены друг от друга только узенькими проходами, в которых виднелись целые поля более далеких туманностей, причем многие из них находились настолько далеко, что казались просто пятнышками света.

Было ясно, что мы пропутешествовали во времени в обратном направлении до того момента, когда большие облачности находились по соседству друг с другом, и взрывная природа космоса еще не отделила их от сплошной и плотной первичной субстанции.

Мы наблюдали за этим зрелищем и поняли, что события разворачиваются с невероятной быстротой. Все облака съеживались, уходя в даль, прямо на наших глазах. Менялась и их форма. Эти расплывчатые сферы становились несколько более плоскими, а их очертания – более четкими. Уходя вдаль и, стало быть, уменьшаясь в размере, каждая туманность выглядела теперь как облачко в форме линзы с загнутыми со всех сторон краями. Прямо на наших глазах они настолько удалились, что нам стало трудно следить за происходящими в них переменами. Только наша «родная» туманность осталась рядом с нами, представляя собой овал шириной в пол неба. Вот на ней мы и сосредоточили наше внимание.

Теперь в ней можно было различить участки более сильного и более слабого света, слабое «кипение», подобное кипению пены на гребнях морских волн. Темные участки перемещались, словно облака между холмами. Теперь было ясно, что внутренние потоки облачности представляют собой единую схему. В сущности, этот огромный газообразный мир медленно вращался, как вращается торнадо. Вращаясь, туманность становилась все более плоской. Сейчас она смутно напоминала полосатый плоский камешек из тех, что мальчишки любят заставлять прыгать по поверхности воды, поднесенный слишком близко к глазам и из-за этого оказавшийся не в фокусе.

Потом мы, благодаря нашему новому волшебному зрению, заметили, что в туманности тот тут, то там, появляются микроскопические точки более интенсивного света, скапливаясь, в основном, на удаленных от центра участках.

Мы видели, как росло их количество и как пространство между ними становилось все темнее. Это рождались звезды.

Большое облако продолжало вращаться и сплющиваться. Вскоре оно превратилось в диск кружащихся звездных потоков и полосок разреженного газа, – разваливающихся остатков первоначальной туманности. Эти остатки продолжали жить своей наполовину самостоятельной жизнью, меняли свою форму, ползали и шевелили «щупальцами», словно живые твари, и явно угасали одновременно с угасанием облака, но уступали место новым поколениям звезд. К этому времени центр туманности ужался и приобрел более четкие очертания. Он представлял собой огромную, плотную, сияющую сферу. По всей площади диска то тут, то там сверкали сгустки света, – эмбрионы групп звезд. Вся туманность была усеяна этими напоминавшими шарики чертополоха воздушными, сверкающими, сказочными украшениями, каждое из которых готово было дать жизнь маленькой звездной вселенной.

Галактика, ибо теперь ее уже можно было так называть, продолжала вращаться с завораживающе постоянной скоростью. Спутанные кудри ее звездных потоков разметались по темному небу. Сейчас она напоминала огромное белое сомбреро, тулья которого представляла собой сияющую массу, а широкие поля – туманное пространство звезд. Впрочем, она напоминала и кардинальскую шапку, вращающуюся в пространстве. Два длинных спиральных звездных потока напоминали две длинных колышущихся кисточки. Края износившихся полей отломились и стали субгалактиками, вращающимися вокруг основной галактической системы. Вращалась не только тулья, вращалось все; и поскольку «шляпа» была наклонена к нам, то ее «поля» выглядели очень узким овалом, дальний край которого, находившийся за светящейся внутренней субстанцией туманности и звезд, и состоявший из несветящейся материи, представлял собой тонкую, темную, замысловатую линию.

Стараясь получше разглядеть структуру этого сверкающего и переливающегося чуда – самого большого объекта в космосе, – мы обнаружили, что наше новое зрение, хоть и охватывает всю эту галактику и другие, но каждую отдельную звезду воспринимает как маленький диск, столь же далекий от своего ближайшего соседа, как бутылочная пробка, колышущаяся на поверхности Северного Ледовитого Океана, далека от такой же пробки, плавающей у побережья Антарктиды. Таким образом, несмотря на сказочную сияющую красоту общих очертаний галактики, мы воспринимали ее и как пустоту, очень скупо украшенную блестками.

Присмотревшись к звездам повнимательнее, мы увидели, что они перемещаются группами, подобно косякам рыбы, и пути этих потоков иногда пересекаются. Звезды разных потоков, пути которых пересеклись, притягивали друг друга и, по очереди подвергаясь воздействию своих соседок, описывали широкие дуги. Таким образом, несмотря на удаленность звезд друг от друга, они до смешного напоминали маленькие живые существа, издалека присматривающиеся друг к другу. Полетав вокруг друг друга, они удалялись, либо, что было реже, соединялись, образовав двойную звезду.

Для нас время бежало так быстро, что целые эпохи спрессовались в мгновения. Мы видели, как из материи облачности выделялись первые звезды – рыжие гиганты. Впрочем, на большом расстоянии они казались микроскопическими точками. На удивление большое их количество, вероятно, из-за центробежной силы вращения разлеталось в разные стороны, чтобы образовать двойные звезды, и небо все больше заполнялось этими вальсирующими парами. Тем временем, гигантские звезды медленно уменьшались в объеме и становились все ярче. Их первоначальный красный цвет сменился желтым, а потом – ослепительно белым и голубым. По мере того, как вокруг этих звезд рождались другие молодые гиганты, они съеживались еще больше и снова меняли цвет на желтый, а потом на дымчато-красный. Мы увидели, как самые старые звезды стали гаснуть одна за другой, словно искры на ветру. Эта «смертность» росла медленно, но уверенно. То и дело, вспыхивала «новая» звезда, на мгновение озаряла мириады своих соседей и тут же гасла. То тут, то там с невероятной быстротой пульсировали «переменные» звезды. Иногда мы видели, как пара звезд, образовавших двойную звезду, настолько приближалась к какой-нибудь третьей звезде, что они протягивали друг другу нити своей субстанции. Напрягая наше сверхъестественное зрение, мы видели, как эти нити ломаются и сгущаются, превращаясь в планеты. И мы приходили в ужас от бесконечно малого количества и бесконечно малого размера этих зернышек жизни, разбросанных на огромном мертвом звездном поле.

Но сами звезды производили впечатление бьющей через край жизненной силы. Странно, но движения этих обыкновенных физических предметов, этих обыкновенных огненных шаров, перемещающихся и вращающихся в соответствии с геометрией их самых маленьких частиц, – казались полными жизни и поиска. Да и вся галактика была полна жизни и со своими тонкими звездными потоками напоминала пронизанную потоками веществ живую клетку: ее длинные спирали напоминали усики, светящийся центр – ядро. Да, это большое и очаровательное существо должно было быть живым, должно было обладать разумом и должно было осознавать существование других, непохожих на него, созданий.

Тут мы обуздали нашу буйную фантазию, ибо вспомнили, что жизнь может зацепиться только за эти очень немногочисленные зернышки, называемые планетами, и что все это грандиозное количество блуждающих бриллиантов является ничем иным, как разбазариванием энергии огня.

С нарастающими тоской и страстью мы сосредоточили наше внимание на первых зернышках-планетах, когда они выделились из вращающихся огненных нитей, чтобы сначала стать кружащимися и пульсирующими горячими каплями, потом застыть, покрыться пленкой океанов и закутаться в атмосферу. Благодаря нашему всепроникающему зрению мы, видели, как в мелких водоемах зарождалась жизнь, как она перебиралась в океаны и на континенты. Мы видели, как некоторые из этих миров обрели разум «человеческого» уровня; и как очень скоро эти миры корчились в конвульсиях великой борьбы за дух, из которой далеко не все из них вышли победителями.

Тем временем на новых планетах, таких немногочисленных по сравнению со звездами, и все же исчисляющихся миллионами, начиналась история новых цивилизаций. Мы видели «Другую Землю», с ее периодическими взлетами и падениями и окончательной гибелью от удушья. Мы видели многие другие человекоподобные миры, мы видели «иглокожих», «кентавров», и тому подобное. Мы видели Человека на его маленькой Земле, выбирающегося из мрака на свет, и снова возвращающегося во мрак. От эпохи к эпохе формы его тела менялись, как меняются очертания облаков. Мы видели его отчаянную борьбу с пришельцами с Марса; и спустя мгновение, в которое уместилось еще немало веков прогресса и упадка, мы видели, как из-за неизбежности падения на Землю Луны, он был вынужден переселиться на негостеприимную Венеру. Мы видели, как еще через несколько миллионов лет, которые были всего лишь мгновением в жизни космоса, он был вынужден, ввиду неизбежности взрыва Солнца, бежать на Нептун, чтобы там, спустя еще несколько десятков миллионов лет, вернуться в обычное животное состояние. А затем он снова поднялся и достиг сияющих высот разума, но только для того, чтобы сгореть, как бабочка, в огне неотвратимой катастрофы.

Вся эта долгая история человечества, такая бурная и трагическая для тех, кто в ней принимал участие, была лишь незначительным и не достойным внимания эпизодом, – несколькими минутами из жизни галактики. Когда она закончилась, – в космосе продолжали существовать еще многие планетные системы, рождались новые планеты и случались новые катастрофы.

Мы видели, как и до, и после бурной жизни человечества десятки и сотни человекоподобных рас создавали свои цивилизации, но только горстке из них удалось подняться на более высокий, чем у человечества, уровень умственного развития, чтобы сыграть свою роль в общегалактическом сообществе миров. Издалека мы наблюдали, как они на своих маленьких, похожих на Землю, планетах, затерянных в мощных звездных потоках, пытаются разрешить духовные и социальные проблемы, с которыми «современные» земляне только начинают иметь дело. Естественно, мы снова увидели и «наутилоидов», и «крылатых», и «композитов», и редких симбиотиков, и еще более редко встречающиеся существа-растения. И только очень немногие (если вообще таковые нашлись) расы каждого типа сумели добраться до «утопии» и принять участие в великом предприятии объединенных миров. Остальные пали по дороге.

С нашего удаленного наблюдательного пункта мы видели триумф симбиотиков, населяющих одну из субгалактик. Наконец-то появился зародыш истинного сообщества миров. Потом звезды этой маленькой вселенной стали опоясываться кольцами живых жемчужин и вся субгалактика стала просто кишеть разумными мирами. Тем временем в основной части галактики ширилась зараза имперского безумия, история которого нам уже была известна во всех подробностях. Но то, что раньше казалось нам борьбой титанов, в ходе которой огромные миры с невероятной скоростью маневрировали в космосе и за один раз уничтожали целые народы, – теперь выглядело как хаотичное движение нескольких микроскопических искр, нескольких светлячков, окруженных равнодушной армией звезд.

Впрочем, потом мы видели, как звезды вспыхивали и уничтожали свои планеты. Империи расправлялись с цивилизациями, стоявшими на более высоком уровне развития. Сначала состоялось одно побоище, потом другое и третье. Затем под воздействием субгалактики, безумие империализма исчезло и империя развалилась. И вскоре наше утомленное внимание было приковано к неодолимому шествию «утопии» по всей галактике. Оно было заметно, главным образом, благодаря постоянному росту количества искусственных планет. Одна за другой, звезды обматывались толстыми нитками жемчужин, и каждая жемчужина содержала в себе жизнь и дух. Так, созвездие за созвездием, вся галактика стала кишеть мириадами миров. Каждый мир, населенный уникальной разнообразной расой чрезвычайно восприимчивых разумных существ, создавших истинное сообщество, – сам являлся одухотворенным живым существом. И каждая система многочисленных густонаселенных орбит сама являлась «коллективным» существом. И вся галактика, накрытая прочной телепатической «сеткой», являлась одним разумным и страстным живым существом, коллективным духом, единым «Я» всех населяющих ее бесчисленных разнообразных эфемерных индивидуумов.

Теперь это огромное сообщество обратило свой взор к своим собратьям – другим галактикам. Решив придать своей жизни и духу еще большие масштабы – космические, она установила со своими собратьями постоянную телепатическую связь. В то же самое время, ставя перед собой всевозможные странные практические задачи, она, с немыслимой дотоле активностью, принялась эксплуатировать энергию звезд. Мало того, что каждая солнечная система была окружена плотной сетью световых ловушек, накапливавших «убегающую» солнечную энергию с целью разумного ее использования (теперь галактика светилась не так ярко), – многие звезды, не годившиеся на роль солнц, были разрушены, а их обширные запасы ядерной энергии пущены в дело.

Неожиданно наше внимание привлекло событие, которое, даже с такого расстояния, явно не вписывалось в «утопию». Опоясанная кольцами планет звезда взорвалась, уничтожив все окружавшие ее миры, а потом постепенно угасла. В разных областях галактики одно за другим, произошли такие же точно происшествия.

Чтобы выяснить причину этих неожиданных катастроф, мы, в очередной раз, усилием воли отделились друг от друга и рассыпались по нашим «постам», расположенным в разных мирах.

ГЛАВА 11. Звезды и паразиты.

1. Многочисленные галактики.

Галактическое Содружество Миров стремилось усовершенствовать свою связь с другими галактиками. Самым простым средством связи была телепатия. Содружеству казалось, что следует перебросить еще и «физический мост» через огромную пустоту, отделяющую галактику от ее ближайшей соседки. Попытка послать своих представителей в такое путешествие и навлекла на Содружество Миров эпидемию взрывов звезд.

Прежде чем описать эту серию катастроф, я сообщу читателю некоторые сведения о состоянии других галактик, которые попали сюда благодаря нашему участию в жизни этой галактики.

Благодаря телепатическим исследованиям уже давно было известно, что, по крайней мере, в нескольких других галактиках существуют мыслящие миры. И вот сейчас, после длительных экспериментов, миры нашей галактики, работавшие над решением этой задачи, как единый галактический ум, – приобрели более подробные знания о космосе, как о целом. Это оказалось довольно трудно из-за неожиданно-ограниченного образа мышления миров каждой галактики. В физическом и биологическом смыслах галактики не особенно отличались друг от друга. Каждая галактика была заселена разнообразными расами, делившимися на одни и те же общие типы. Но на культурном плане особенности развития каждого галактического сообщества привели к формированию особого образа мышления, зачастую настолько глубоко укоренившегося, что ставшего автоматическим. Именно поэтому развитым галактикам поначалу было трудно установить контакты друг с другом. В нашей галактике доминировала цивилизация симбиотиков, развившаяся в исключительно счастливой субгалактике. И потому, несмотря на ужасы имперского века, наша цивилизация отличалась определенной мягкостью, а это затрудняло ее телепатическое общение с другими галактиками, история которых отличалась большим трагизмом. Более того, детали основных концепций и ценностей нашей галактики были, в основном, порождением морской культуры, доминировавшей в субгалактике. И хотя основную часть «архипелага» населяли человекоподобные существа, океанический образ мышления оказал на их культуру огромное влияние. И поскольку такой образ мышления был в космосе редкостью, то наша галактика была более обособленна, чем другие.

Однако, в результате долгой и терпеливой работы, наше галактическое сообщество сумело составить довольно полный обзор состояния других галактик. Было установлено, что к этому времени многие галактики находились на разных стадиях умственного и физического развития. Многие молодью системы, в которых туманности преобладали над звездами, еще вообще не имели никаких планет. В других системах уже проросли семена жизни, но сама жизнь еще не поднялась на «человеческий» уровень. Некоторые галактики, более зрелые, были совершенно лишены планетных систем либо по чистой случайности, либо по причине исключительной разбросанности их звезд. В нескольких из миллионов галактик один единственный разумный мир сумел распространить свою цивилизацию по всей галактике, организуя ее так, как зародыш яйца организует внутри себя всю субстанцию яйца. И вполне естественно, что в основе культуры таких галактик было убеждение, что все «население» космоса тоже произошло от одного зародыша. Когда, наконец, по чистой случайности была установлена связь с другими галактиками, это событие поначалу произвело совершенно ошеломляющий эффект. В космосе существовало полным-полно галактик, в которых два, три, и больше зародышей сначала развивались независимо, а потом устанавливали друг с другом контакт. Иногда такие контакты приводили к симбиозу, иногда – к бесконечным конфликтам или даже взаимоуничтожению. Самым распространенным типом галактического сообщества был тот, в котором многочисленные системы миров развивались независимо друг от друга, конфликтовали, уничтожали друг друга, создавали обширные федерации и империи, вновь и вновь погружались в политический хаос, – и все же, спотыкаясь, шли к общегалактической «утопии». Некоторым из них удалось достичь этой цели, испив при этом не одну горькую чашу. Но многие все еще брели к этой вершине. Многие настолько ослабли в результате войн, что перспективы их возрождения были весьма туманными. Такова была бы и судьба нашей галактики, если бы ей не повезло с симбиотиками.

К этому обзору галактик следует сделать еще два замечания. Во-первых, существовали определенные очень развитые галактики, которые телепатически следили за ходом истории в нашей и остальных галактиках. Во-вторых, с недавнего времени звезды стали неожиданно взрываться, не в одной только нашей галактике, уничтожая свои ожерелья миров.

2. Катастрофа в нашей галактике.

Когда наше Галактическое Содружество Миров занималось усовершенствованием телепатической связи, одновременно улучшая свою социальную и материальную структуру, неожиданные катастрофы, которые мы уже наблюдали издали, вынудили сосредоточить все внимание на спасении составляющих его миров.

Причиной первого несчастного случая была попытка изменить направление движения звезды, чтобы отправить ее в межгалактическое путешествие. Телепатическая связь с ближайшей галактикой была довольно надежной, но, как я уже говорил, было решено, что физические контакты между мирами будут просто бесценны для взаимопонимания и сотрудничества. Поэтому был составлен план, предусматривавший отправку нескольких звезд с их планетными системами в плавание по огромному океану пространства, разделяющему два подвижных архипелага цивилизации. Разумеется, такое путешествие длилось бы в тысячи раз дольше, чем все доселе предпринимавшиеся путешествия. К моменту его завершения многие звезды в обеих галактиках перестали бы светить и конец всей жизни в космосе был бы уже не за горами. И все же бытовало мнение, что это предприятие по установлению связи такого рода между галактиками оправдано, поскольку приведет к значительному углублению взаимопонимания, столь важного для последней и наиболее трудной фазы жизни космоса.

После серии изумительных экспериментов и расчетов была предпринята первая попытка межгалактического путешествия. В качестве резервуара энергии как обычной, так и ядерной, была использована звезда, лишенная планет-спутников. С помощью совершенно непонятных мне хитрых устройств, этот источник энергии была направлен на заранее определенную, опоясанную планетами звезду, чтобы постепенно подталкивать ее в направлении соседней галактики. Перед учеными стояла очень сложная задача – как сделать так, чтобы планеты оставались на своих орбитах во время ускоряющегося движения своего солнца. Но задачу решили, причем при этом погибло не более дюжины миров. К сожалению, как только звезда вышла на заданный курс и начала набирать скорость, она взорвалась. Расширявшаяся с невероятной быстротой сфера раскаленной добела субстанции поглотила и уничтожила все кольца планет. А потом звезда погасла.

В истории галактики подобные взрыв и угасание звезды были вполне обычным явлением. Было известно, что это взрыв ядерной энергии в верхних слоях звезды. Иногда причиной взрыва было столкновение с маленьким блуждающим телом, зачастую размерами не превышающим астероид; иногда причина крылась в физической эволюции самой звезды. В любом случае, Галактическое Содружество Миров могло предсказать эти события с большой степенью точности и принять меры, чтобы увести в сторону блуждающие тела, либо эвакуировать попавшую в беду систему миров. Но эта конкретная катастрофа произошла совершенно неожиданно, без всякой видимой причины и вопреки всем законам физики.

Пока Содружество миров пыталось понять, что же произошло, взорвалась другая звезда. Она была солнцем одной из ведущих систем миров. Незадолго до этого были предприняты попытки усилить излучение этой звезды и потому было решено, что катастрофа произошла из-за этих экспериментов. Затем взорвалась еще одна звезда, а потом еще и еще. С каждым взрывом соответствующая система миров полностью погибала. В некоторых случаях, незадолго до взрыва предпринимались попытки изменить направление движения звезды или использовать ее запасы энергии.

Беда принимала все большие масштабы. Системы миров погибали одна за другой. Всякие «игры» со звездами были прекращены, но эпидемия «новых звезд» не только не прекратилась, а даже расширилась. И каждая из взорвавшихся звезд была солнцем соответствующей планетной системы.

В случае с нормальной «новой звездой» причина взрыва – не столкновение с каким-то другим телом, а действие внутренних сил, и происходит этот взрыв только в период «молодости» или «ранней зрелости» звезды. И в жизни звезды такой взрыв, за очень редкими исключениями, бывает только один раз. К этому позднему периоду истории галактики подавляющее большинство звезд уже миновало естественную «новую» стадию. Следовательно, была возможность переместить целые системы миров от опасных более молодых звезд и вывести их на узкие орбиты вокруг более старых светил. Огромные запасы энергии были потрачены на проведение нескольких таких операций. Был составлен героический план преобразования всего общегалактического сообщества посредством миграции к более безопасным звездам и ликвидации «лишних» миров, для которых не было свободного места.

Этот план был претворен в жизнь, но сведен на нет серией новых катастроф. Уже взорвавшиеся звезды взрывались снова и снова, стоило только окружить их кольцами планет. Более того – стали происходить катастрофы другого рода. Очень старые звезды, которые уже давно утратили способность взрываться, начали вести себя поразительно странным образом. У их фотосферы вырастал «хвост» раскаленной добела субстанции, который, по мере вращения планеты, двигался в пространстве огненным смерчем. Иногда этот огненный «хобот» испепелял жизнь на всех планетах. Иногда путь смерча не совсем совпадал с орбитой и тогда гибель обходила стороной некоторые планеты. Но во многих случаях, если «хоботу» не удавалось испепелить все миры с первого раза, он постепенно, уже более точно совмещал свой курс с орбитой, уничтожая уцелевшие планеты.

Очень скоро стало ясно, что если не приостановить эти два вида звездной активности, они подорвут сами основы цивилизации и, возможно, вообще уничтожат жизнь во всей галактике. Знания астрономов не дали никакого ключа к пониманию этой проблемы. Теория звездной эволюции выглядела совершенной, но эти конкретные события в нее не вписывались.

Тем временем, Содружество Миров занялось осуществлением операции по управляемым взрывам звезд, еще не прошедших «новую» стадию. Оно надеялось таким образом сделать их относительно безопасными, а затем снова использовать в качестве солнц. Но поскольку все звезды стали одинаково опасными, эту работу пришлось прекратить. Вместо этого, начались приготовления по получению от погасших звезд необходимого для жизни излучения. Управляемый распад атомов, должен был, по крайней мере на время, превратить их в подходящие солнца. К сожалению, эпидемия «огненных хвостов» ширилась очень быстро. Одна за другой гибли системы живых миров. Отчаянные усилия исследователей дали результат: наконец-то был изобретен способ отвода огненного «хобота» с орбиты. Но метод этот был очень далек от совершенства. Более того, если даже он приводил к успеху – у солнца рано или поздно вырастал новый «хвост».

Ситуация в галактике очень быстро менялась. Доселе галактика обладала несметными запасами звездной энергии, но теперь эта энергия хлестала из нее, как дождь из грозовой тучи. Хотя один взрыв не мог серьезно подорвать жизнеспособность звезды, новые взрывы по мере их повторения ослабляли звезду все больше и больше. Многие молодые звезды совершенно «обветшали». Огромное количество звезд миновало пик своего существования; очень многие были лишь тлеющими углями или не отбрасывающим света пеплом. Кроме того, значительно уменьшилось количество разумных миров, поскольку, несмотря на все изобретательные средства защиты, «смертность» по-прежнему была очень высока. Уменьшение количества разумных миров имело очень серьезные последствия, поскольку Галактическое Содружество Миров представляло собой стройную организацию. В определенном смысле, это было не столько сообщество, сколько «мозг». Катастрофа почти полностью отключила определенные «мозговые центры» высшего порядка и в значительной степени ослабила весь «мозг». Кроме того, она нанесла серьезный ущерб телепатической связи между системами миров, заставив каждую систему сосредоточиться на решении неотложной задачи защиты от нападения собственного солнца. Коллективный разум Содружества Миров прекратил функционировать.

Эмоциональный настрой разумных миров также изменился. Стремление к космической «утопии» исчезло, а вместе с ним исчезло и стремление завершить духовное развитие посредством полной реализации способности к познанию и творчеству. Теперь, когда гибель казалась неотвратимой и относительно близкой, росло стремление к религиозному примирению с судьбой. Если раньше желание познать далекий космический идеал было главной движущей силой всех пробудившихся миров, то теперь это желание казалось экстравагантным и даже нечестивым. Да как могут эти ничтожные создания – пробудившиеся миры – тянуться к познанию всего космоса и божества! Им следует всего лишь хорошо исполнять отведенную им в этой пьесе роль и принять свой трагический конец с богоугодным спокойствием и облегчением.

Это настроение экзальтированной отрешенности, вполне уместное перед лицом неизбежной катастрофы, быстро изменилось в результате нового открытия. В определенных кругах уже давно зрело подозрение, что «ненормальная» активность звезд была далеко не бессмысленной: звезды были живыми существами и стремились избавиться от планет – «паразитов». На первый взгляд, это было фантастическое предположение, но постепенно до всех дошло, что ненормальная активность звезды сразу же прекращается с окончательной гибелью ее планетной системы. Конечно же, можно было предположить, что по какой-то непонятной, но чисто механической причине, взрыв или огненный смерч генерируются самим присутствием большого количества планетных колец. Физики-астрономы не смогли объяснить, какой механизм дает такой результат.

Тогда были начаты телепатические исследования, целью которых были проверка теории «разумности звезд» и, по возможности, установление контакта с мыслящими звездами. На первых порах исследования не дали никакого результата. Разумные миры не имели ни малейшего представления о том, как им следует связываться с разумом, который, если он вообще существовал, представлял собой нечто непостижимо иное. Почти не было никаких сомнений в том, что в образе мышления разумных миров нет ничего, сходного с какими-либо факторами мышления звезд, что могло бы послужить средством установления контакта. Разумные миры использовали все свое воображение, они изучили все, так сказать, «потаенные» закоулки своего разума, они перевернули все вверх дном в поисках ответа – но все было напрасно. Теория «разумности звезд» начала казаться невероятной. Миры снова принялись искать утешение и даже удовольствие в смирении.

Тем не менее, несколько систем миров, специализировавшихся в области психологии, продолжали упорствовать в своих исследованиях, уверенные в том, что если им удастся наладить общение со звездами, то можно будет достичь взаимопонимания и согласия между двумя великими разумными уровнями одной галактики.

Наконец, желанный контакт с разумными звездами был установлен. И произошло это не в результате самостоятельных усилий разумных миров, а, отчасти, благодаря посредничеству другой галактики, в которой разумные миры и звезды уже начали понимать друг друз.

Образ мышления звезд был настолько чужд даже разуму, полностью пробудившихся миров, что разобраться в нем они могли с большим трудом. А для меня, ничтожной человеческой личности, даже самые понятные его черты теперь являются совершенно непостижимыми. Тем не менее, я должен сделать все, что в моих силах, чтобы растолковать самый простой аспект разума звезд, потому что это просто необходимо для продолжения моего повествования. Свой первый контакт со звездами разумные миры установили на высших планах ощущений светил, но я не буду следовать хронологическому порядку этих открытий. Вместо этого я начну с описания природы звезд, которая стала лишь отчасти понятной только после того, как общение между мирами и звездами было уже довольно хорошо налажено. Читателю будет легче понять умственную жизнь звезд, если ему преподнести ее в категориях биологии и физиологии звезд.

3. Звезды.

Лучше всего рассматривать звезды, как живые организмы, но организмы чрезвычайно оригинальные с физиологической и психологической точки зрения. Внешний и средний слой зрелой звезды состоят из «тканей», сплетенных из потоков раскаленных газов. Эти газообразные ткани живут и поддерживают сознание звезды, перехватывая часть огромного потока энергии, хлещущего из плотной и бешено активной сердцевины звезды. Один из живых слоев, наиболее близко расположенный к сердцевине, представляет собой некое подобие пищеварительного органа, преобразующего «сырую» радиацию в формы, необходимые для жизнедеятельности звезды. За перерабатывающим слоем располагается своего рода координирующий слой, который можно считать «мозгом» звезды. Наиболее удаленные от центра слои, в том числе и корона, реагируют на чрезвычайно слабые раздражители космической окружающей среды, на свет соседних звезд, на космические лучи, на удары метеоров, на приливы и отливы давления, вызванного гравитационным воздействием планет и других звезд. На раздражители такого рода четко реагировали странные газообразные ткани органов чувств, которые классифицировали их и передавали информацию координирующему «мыслящему» слою.

Хотя чувственное восприятие звезды не имело ничего общего с нашим, оно оказалось вполне доступным для понимания. Нам не пришлось особо напрягаться, чтобы телепатически проникнуть в ощущения звезды – покалываний, поглаживаний, пощипываний и световых бликов, исходящих от галактической окружающей среды. Как это ни странно, но хотя само тело звезды представляло собой невероятно сверкающий объект, этот исходящий от нее свет не производил никакого впечатления на ее органы чувств. Они видели только слабый свет других звезд. Благодаря этому, звезда была способна видеть мерцающие вокруг нее созвездия, разбросанные по небу, которое ей виделось не черным, каким оно видится человеку, а окрашенным космическими лучами, не улавливаемыми человеческим глазом. И сами звезды виделись друг другу в разном цвете, соответственно своему возрасту и типу.

Но если с чувственным восприятием звезды мы разобрались довольно легко, то двигательный аспект ее жизни поначалу оставался для нас совершенно непостижимым. Мы должны были приучить себя к совершенно новому виду физической активности. Нормальная самостоятельная двигательная активность звезды, на первый взгляд, ничем не отличается от нормального физического движения, изученного нашей наукой – движения относительно других звезд и галактики в целом. О звезде следует думать, как о существе, смутно осознающем гравитационное воздействие всей галактики и более четко осознающем «рывки» его ближайших соседей; хотя это воздействие было, как правило, слишком слабым, чтобы его можно было обнаружить с помощью инструментов, созданных человеком. На это воздействие звезда реагирует осмысленными движениями, которые астрономам маленьких разумных миров кажутся чисто механическими; но сама звезда безусловно и справедливо считает эти движения свободным осмысленным выражением своей психологической природы. По крайней мере, проведенные Галактическим Содружеством Миров исследования заставили нас прийти к такому почти фантастическому заключению.

Следовательно, нормальные ощущения звезды состоят в восприятии ею космической окружающей среды и в постоянных осмысленных изменениях ее тела и его положения относительно других звезд. Смена положения состоит, конечно, из вращения и перемещения. Следовательно, двигательную активность звезды следует воспринимать, как танец или фигурное катание, исполняемые на высшем уровне мастерства в соответствии с «идеал-принципом», проникающим в сознание звезды из глубин ее природы и по мере созревания разума светила принимающем более четкие очертания.

Этот «идеал-принцип» не доступен пониманию людей. Ясно лишь одно: на практике он проявляется, как хорошо известный физический принцип «наименьшего действия», ели следования курсом, на который оказывается наименьшее гравитационное и другое воздействие. Звезда, используя электромагнитное поле космоса, добровольно следует этим идеальным курсом с такими же вниманием и осторожностью, с какими водитель ведет свой автомобиль по забитой другими машинами извилистой дороге или с какими балерина выполняет самые сложные па, затрачивая при этом минимум энергии. Почти с полной уверенностью можно сказать, что звезда воспринимает свое физическое поведение, как блаженную, восхитительную и всегда успешную погоню за идеальной красотой. Разумные миры смогли установить это, благодаря своим собственным эстетическим ощущениям. Собственно, посредством именно этих ощущений они и установили свой первый контакт с разумом звезд. Но истинное восприятие эстетической или религиозной правоты таинственного канона, безоговорочно принятого звездами, оставалось недоступным пониманию разумных миров. Они должны были принять его, так сказать, как данность. Этот эстетический канон, несомненно, являлся своеобразным символом некой духовной интуиции, не укладывавшейся в рамки умственного развития разумных миров.

Жизнь отдельной звезды – это не только движение. В каком-то смысле, в ее жизни присутствуют и культура, и духовность. В каком-то смысле звезда воспринимает другие звезды, как разумные существа. Скорее всего, это взаимное восприятие является интуитивным и телепатическим, хотя можно предположить, что оно постоянно поддерживается данными, полученными в ходе наблюдений за поведением других звезд. Из психологических взаимоотношений звезд происходит целый мир общественных взаимоотношений, которые были настолько непонятны разумным мирам, что о них практически ничего нельзя сказать.

Я думаю, есть основания полагать, что осмысленное поведение звезды-индивидуума определяется не только строгими канонами танца, но также и желанием сотрудничать с другими звездами. Можно с уверенностью сказать, что звезды связаны между собой общественными отношениями. Эти отношения напомнили мне отношения в оркестре, состоящем из музыкантов, полностью сосредоточенных на решении общей задачи. Вероятно (хотя в этом нельзя быть уверенным), каждая звезда, исполняя свою конкретную тему, руководствуется не только эстетическими или религиозными мотивами, но и желанием дать своим партнерам любую возможность для самовыражения. Если это так, то каждая звезда воспринимает свою жизнь не только, как полное достижение идеальной красоты, но и как проявление абсолютной любви. Однако, неразумно было бы приписывать звездам привязанность и дружбу в человеческом понимании этих категорий. С уверенностью можно сказать только одно: более неверно было бы отрицать наличие у них способности любить друг друга, чем утверждать это. Телепатические исследования позволили сделать предположение, что звезды испытывают ощущения абсолютно иного плана, чем ощущения разумных миров. Говорить о том, что звезды имеют «мысли» или «желания», значит примитивно «очеловечивать» светила, но описать их ощущения в иных категориях просто невозможно.

Умственная жизнь звезды почти наверняка является прогрессом от смутного детского мышления до четкого зрелого сознания. Все звезды, как старые, так и молодые, в умственном смысле являются «ангелами», поскольку они добровольно и с удовольствием совершают только те деяния, которые им представляются праведными. Большие разреженные молодые звезды, хотя и безукоризненно исполняют свою партию в общегалактическом танце, отличаются от своих более опытных старших собратьев духовной наивностью и некоторой ребячливостью. Следовательно, хотя звезды и не ведают греха, то есть не следуют заведомо неверным курсом во имя достижения заведомо неблаговидной цели, – они, тем не менее, могут проявлять невежество и, в силу этого, отклоняться от идеального курса, точно известного звездам, обладающим более зрелым мышлением. Но эти «отклонения» молодых звезд воспринимаются более развитыми в умственном отношении звездами, как фактор, присутствие которого в общегалактическом танце весьма желательно. С точки зрения естественных наук разумных миров, поведение молодых звезд является, разумеется, естественным отражением природы молодости; поведение старых звезд – природы зрелости. Но самое удивительное: физическая природа звезды на любой стадии ее развития отчасти является отражением телепатического воздействия других звезд. Этот факт ускользнул от внимания физиков всех времен и народов. Ученые невольно выводят индуктивные физические законы звездной эволюции из данных, которые являются выражением не только обычного физического, но и незаметного психического воздействия звезды на звезду. – В начале истории космоса первое «поколение» звезд было вынуждено самостоятельно пробираться от детства к зрелости. Последующие «поколения» уже имели в своем распоряжении опыт «стариков» и потому могли более быстро и полноценно переходить от смутного к абсолютно ясному осознанию самих себя, как духовных существ, и духовной вселенной, в которой они обитают.

Почти с полной уверенностью можно сказать, что звезды, выделившиеся из первичной туманности в более поздний период истории галактики, развивались (или будут развиваться) более быстрыми темпами, чем звезды первого «поколения». В звездном сообществе считалось, что в положенный срок самые молодые звезды достигнут зрелости и такого уровня духовного озарения, какой и не снился их старшим товарищам.

Есть основания говорить о том, что все звезды испытывают две всепоглощающие страсти: стремление идеально исполнить свою партию в общем танце и полностью понять природу космоса. Последняя страсть была тем фактором в мышлении звезд, который был наиболее понятен разумным мирам.: Жизнь звезды достигает своего пика, когда она минует долгую фазу юности, – период, когда астрономы называют ее «красным гигантом». Когда этот период заканчивается, она быстро съеживается до карликовых размеров нашего нынешнего солнца. Похоже, что этот физический катаклизм сопровождается значительными переменами в образе мышления. Хотя с этого момента звезда исполняет менее заметную роль в общегалактическом танце, она обретает более ясное и проницательное сознание. Сам по себе ритуал звездного танца интересует ее меньше, чем его предполагаемое духовное значение. После этой очень долгой фазы физической зрелости наступает еще один кризис. Звезда съеживается до такого маленького и невероятно плотного состояния, что наши астрономы называют ее «белым карликом». Ее мышление в этот кризисный период оказалось почти недоступным для разумных миров. Кризис представляет собой волну отчаяния и появление новых надежд. С этого момента разум звезды отличается пугающе негативным мышлением, холодной и даже циничной надменностью, которая, как мы подозревали, была лишь внешним проявлением какого-то ужасного внутреннего потрясения. Как бы там ни было, но старая звезда продолжает старательно исполнять свою партию в общем танце, однако с совершенно другим настроением. Уходят эстетические порывы юности, и более спокойное, но настойчивое стремление к вершинам мудрости. Возможно, что с этого момента звезда довольствуется достигнутым, каким бы оно не было, спокойно и мудро наслаждается окружающей ее вселенной. Это были всего лишь предположения – у разумных миров никогда не было возможности проверить, почему разум звезд не поддается их пониманию: из-за более высокого уровня развития или из-за непонятного смятения духа.

Период старости длится довольно долго. Звезда постепенно теряет энергию, а в умственном смысле все больше уходит в себя, пока полностью не погружается в непроницаемый транс одряхления. В конце концов, ее свет полностью гаснет, а мертвые ткани разлагаются. С этого момента, она продолжает двигаться в пространстве бессознательно, а ее движение вызывает отвращение у ее собратьев, еще обладающих сознанием.

Такова в очень общих очертаниях обычная жизнь средней звезды. Но существует много разновидностей звезд. Ибо они отличаются друг от друга размерами и составом, а, возможно, и уровнем психологического воздействия на своих соседей. Одним из самых распространенных эксцентрических видов является двойная звезда – два огромных огненных шара, вальсирующих в пространстве. В некоторых случаях они практически касаются друг друга. Как и все звезды, эта парочка связана идеальными, ангельскими отношениями. И все же невозможно с уверенностью сказать, какие именно отношения связывают два светила: испытывают ли они то, что было бы уместно назвать любовью, или же они рассматривают друг друга исключительно как партнеров по решению общей задачи. Проведенные исследования позволили сделать бесспорный вывод, что эти два существа двигаются по своему извилистому пути с неким взаимным удовольствием – удовольствием от тесного (в масштабах галактики) сотрудничества. Но любовь? О ней нельзя говорить с уверенностью. По прошествии определенного времени, сбросив скорость, две звезды вступают в настоящий физический контакт. А затем они сливаются, корчась от удовольствия и муки. Наступает фаза потери сознания, по окончании которой новая большая звезда создает новые живые ткани и занимает свое место в ангельской компании.

Эти странные переменные звезды оказались самым потрясающим из всех видов звезд. В образе мышления этих звезд, отличающихся большей длительностью жизни, порыв сменяется спокойствием в полном соответствии с их физическим ритмом. Это все, о чем можно говорить с уверенностью.

Одно событие, которое случается в жизни-танце только у очень незначительного количества звезд, имеет большое психологическое значение. Две, а иногда и три звезды сближаются и протягивают друг другу огненные нити. В самый момент этого «поцелуя бабочки», – перед распадом нити и рождением планет, каждая звезда, скорее всего, испытывает острое, хоть и непонятное человеку, физическое удовольствие. По-видимому, благодаря этому ощущению, звезды обретают особенно четкое представление о единстве тела и духа. Однако «девственные» звезды, не испытавшие этого блаженства, похоже, и не стремятся нарушить священные каноны танца, чтобы получить такую возможность. Они с ангельским смирением исполняют порученные им партии и наблюдают за экстазом обласканных судьбою подруг.

Описывать мышление звезд – значит описывать непостижимое с помощью вполне понятных, но обманчивых метафор, придуманных человеком. Этот метод еще более не надежен, когда он применяется для описания драматических отношений между звездами и разумными мирами. Именно под давлением этих отношений звезды впервые испытали чувства, хотя бы внешне похожие на человеческие. До тех пор, пока звездное сообщество было защищено от вмешательства разумных миров, каждый его член отличался безупречной нравственностью, пребывал в полном блаженстве от совершенства природы и духа сообщества. Даже дряхлость и смерть воспринимались совершенно спокойно, ибо считались неотъемлемой частью бытия. Каждая звезда желала не бессмертия, себе и обществу, а полной реализации звездной природы. Но когда разумные миры – планеты – начали, наконец, оказывать заметное влияние на энергию и движение звезд, в ощущениях светил появился новый, ужасный и непостижимый фактор. Попавшие под его воздействие звезды оказались в состоянии полного умственного смятения. Сами не понимая, что с ними происходит, они не просто совершали ошибки, – они стремились к этому. В сущности, они грешили. Несмотря на то, что они продолжали преклоняться перед добродетелью, они становились на неправедный путь.

Я сказал, что эти неприятности были беспрецедентными. Это не совсем верно. Что-то, отдаленно похожее на этот публичный позор, происходило в жизни почти каждой звезды. Но каждый «больной» ухитрялся сохранить свою «болезнь» в тайне до тех пор, пока ему не удавалось либо преодолеть ее, либо ликвидировать ее причину. Поистине было удивительно видеть, что эти существа, природа которых во многом была чужда и непонятна людям, по крайней мере в одном аспекте были поразительно похожи на людей.

Жизнь во внешних слоях молодых звезд отличалась также и присутствием паразитов – маленьких огненных организмов, размеры которых, как правило, не превышали размеров облака в земном небе. Иногда они достигали размеров Земли. Эти «саламандры» питались либо энергией звезды, как это делали органические ткани светила, либо самими этими органическими тканями. Здесь, как и везде, действовали законы биологической эволюции и можно было ожидать появления расы разумных огненных существ. Даже если жизнь саламандр и не достигала этого уровня, ее воздействие на звезду проявлялось в болезнях ее оболочки, органов чувств или даже в болезнях более глубоко расположенных тканей светила. Именно тогда звезда испытывала ощущения, имевшие что-то общее с человеческими страхом и стыдом, и совершенно по-человечески старалась скрыть свою болезнь от телепатии своих собратьев.

Раса саламандр никогда не имела возможности установить свое господство в этом огненном мире. Рано или поздно, эти существа становятся жертвами либо естественных катастроф, либо внутренних раздоров, либо самоочищения их могучего «хозяина». Многие выживают, но становятся относительно безвредными, отличающимися только некоторой неискренностью в отношениях друг с другом и способными привести звезду лишь в слабое раздражение.

В звездном обществе о саламандрах-паразитах ничего не говорили. Каждая звезда считала себя единственной «больной» и единственной «грешницей» в галактике. Это было единственное, да и то косвенное воздействие, которое паразиты оказали на жизнь звезд. Каждая звезда, испытав тайное ощущение порочности, начинала еще больше ценить совершенство звездного сообщества.

Но когда на орбиты и энергию звезд стали оказывать серьезное воздействие разумные миры, то результатом был уже не тайный порок, а скандал в обществе. Любой звезде было ясно, что «грешницы» нарушают каноны танца. Первые отклонения такого рода были встречены с непониманием и ужасом. Среди девственных звезд стал шириться слух, что если результатом столь высоко ценимых межзвездных контактов было это позорное нарушение канонов, то, наверное, и сам этот процесс является грехом. Отклонившиеся от своего курса звезды возразили, что они являются не грешницами, а жертвами непонятного воздействия, которое на них оказывают какие-то вращающиеся вокруг них крупинки. Но втайне они сами не верили этому объяснению. Может быть, они в своем восторженном полете от звезды к звезде все же нарушили все каноны танца? Более того, они подозревали, что стоит им только сильно захотеть, и они смогут собраться с силами, справиться с вызвавшими скандал в обществе отклонениями и снова придерживаться верного курса, невзирая ни на какие внешние раздражители.

Тем временем, разумные планеты набирали силу. Паразиты смело управляли солнцами в своих корыстных целях. Разумеется, звездному сообществу сошедшие с курса звезды казались опасными сумасшедшими. Как я уже говорил, кризис наступил, когда миры отправили свою первую экспедицию к соседней галактике. Запущенная звезда пришла в ужас от своего маниакального поведения и отреагировала единственным известным ей способом. С помощью взрыва она перешла в «новое» состояние, тем самым успешно уничтожив планеты. С точки зрения звезд-ортодоксов этот поступок был смертным грехом, являлся богохульным вмешательством в установленный богом порядок. Но он дал желаемый результат, и другие отчаявшиеся звезды последовали этому примеру.

Затем последовал ужасный век, который я уже описал с позиции Содружества Миров. С точки зрения звезд он был не менее ужасным, потому что положение звездного сообщества стало отчаянным. Исчезли былые красота и совершенство. «Царство Божье» превратилось в место, где царили ненависть, упреки и отчаяние. Многие молодые звезды превратились в преждевременно повзрослевших и разочарованных карликов, а большинство старых звезд одряхлело. Строгая хореография превратилась в хаос. Сохранилось старое преклонение перед канонами танца, но был утрачен смысл этих канонов. Потребность в немедленном действии оттеснила духовную жизнь на второй план. Более того, былая наивная вера, как молодых, так и старых звезд в совершенство космоса и праведность создавшей его силы уступила место безысходному отчаянию.

4. Галактический симбиоз.

Таково было состояние дел, когда разумные миры впервые попытались установить телепатический контакт с разумными звездами. Нет нужды описывать фазы превращения простого контакта в неуклюжий и ненадежный вид связи. Постепенно звезды должны были начать осознавать, что имеют дело не с простыми физическими силами и не с дьяволами, а с существами, природа которых только внешне была совершенно иной, но в основе своей была тождественна их природе. В ходе наших телепатических исследований мы смутно ощущали ширившееся в звездном сообществе удивление. Постепенно в этом сообществе сформировались два мнения, две политики, две партии.

Одна из партий была убеждена в неискренности разумных планет, ибо, по ее мнению, существа, вся история которых наполнена грехом, враждой и побоищами, по сути своей являются дьяволами – и начать с ними переговоры – значит накликать беду на свою голову. Эта партия, которая поначалу была партией большинства, настаивала на продолжении войны до полного уничтожения всех планет.

Партия меньшинства выступала за мир. Она утверждала, что планеты по-своему идут к той же самой цели, что и звезды. Она даже предположила, что эти маленькие существа, благодаря своему более разнообразному опыту и длительному знакомству со злом, могут обладать определенными познаниями, которых нет у звезд, этих падших ангелов. А потому не могут ли эти два вида создать величественное симбиотическое общество и достичь высшей цели для того и другого вида – полного пробуждения духа?

Большинство звезд далеко не сразу прислушалось к этому совету. Уничтожение планет продолжалось. Транжирилась драгоценная энергия галактики. Одна за другой гибли системы миров. Одна за другой истощались и впадали в забытье звезды.

Тем временем Содружество Миров придерживалось мирной политики. Оно не предпринимало никаких попыток воспользоваться энергией звезд, изменить орбиту или провести управляемые взрывы звезды.

Мнение звезд начало меняться. «Крестовый поход» разрушения замедлился, а потом и вовсе прекратился. Далее последовал период «изоляции», во время которого звезды сосредоточились на восстановлении порядка в своем обществе и оставили в покое своего бывшего врага. Потом начались робкие попытки братания планет со своими солнцами. Два вида существ настолько разных, что не могли постичь отличительные черты друг друга, все же были слишком здравомыслящими, чтобы предаваться примитивной межплеменной вражде. Они решили преодолеть все препятствия и создать некое сообщество. Вскоре уже каждая звезда хотела быть опоясанной искусственными планетами и создать некий «симпсихический» союз с окружающими ее спутниками. Ибо сейчас звездам было ясно, что «паразиты» могут многое дать им. Ощущения двух этих видов во многом дополняли друг друга. Звезды сохранили ангельскую мудрость их золотого века. Планеты блистали в аналитической работе, в микроскопических исследованиях, обладали преимуществом знания слабостей и страданий своих предков. Более того, звезды были потрясены тем, что их маленькие товарищи не просто безропотно, а с удовольствием принимают идею зла, как силы создавшей космос.

В положенный срок во всей галактике воцарилось симбиотическое сообщество звезд и планетных систем. Но поначалу это было больное общество, да и галактика выглядела бедновато. Только очень немногие из ее миллиарда звезд находились в расцвете сил. Планеты опоясали каждую способную быть солнцем звезду. Для создания искусственных солнц был ускорен распад атомов многих мертвых звезд. С другими обошлись более экономно. Были выращены или синтезированы особые расы разумных организмов, которые должны были заселить эти огромные небесные тела. Очень скоро на поверхности тысячи когда-то сиявших звезд кишели бесчисленные виды существ, создавших суровую цивилизацию. Эта цивилизация существовала, благодаря вулканической энергии огромных погасших светил. Маленькие, искусственно созданные, похожие на червяков существа усердно ползали по поверхности погасших звезд, где из-за сильной гравитации самыми большими возвышенностями были обычные камни. Гравитация была действительно настолько сильной, что маленькие тела этих червяков могли разрушиться в результате падения с высоты всего лишь в один сантиметр. Если не считать искусственного света, обитатели звезд жили в вечной тьме, которую смягчали только свет звезд, вулканических извержений и фосфоресцирование их собственных тел. Пробуренные ими под поверхностью звезды шахты вели к большим станциям фотосинтеза, направлявшим заключенную в светиле энергию на нужды жизни и разума. Разумеется, разумом в этих огромных мирах обладали не отдельные личности, а разумный «рой». Подобно насекомоподобным, эти маленькие создания в отрыве от роя были лишь обычными, руководствующимися инстинктами животными, живущими только одним желанием – вернуться в стадо.

Заселять мертвые звезды не было бы никакой нужды, если бы в результате войны количество разумных планет и количество солнц, способных дать жизнь новым планетным системам, не сократилось бы столь опасно почти до самого минимума, необходимого для сохранения полного разнообразия общегалактической жизни. Содружество Миров представляло собой сложную систему, в которой каждый элемент выполнял свою конкретную функцию. Поскольку «выбывших» членов нельзя было воскресить, то, естественно, возникла необходимость создать новые миры, которые, по крайней мере, приблизительно решали бы те же самые задачи.

Постепенно симбиотическое общество преодолело все огромные трудности реорганизации и начало сосредотачиваться на той цели, что является главнейшей целью всех пробудившихся разумных существ, – цели, достижению которой они неизбежно и с радостью отдают себя без остатка, ибо она присуща самой их природе. И потому симбиотическое сообщество основное внимание уделило дальнейшему пробуждению духа.

Но если раньше «ангельская» компания звезд и честолюбивое Содружество Миров надеялись решить эту задачу в масштабах не только своей галактики, а всего космоса, – то теперь они более скромно оценивали свои возможности. И звезды, и планеты поняли, что не только их родная галактика, но и вся галактическая рать космоса приближается к концу своей жизни. Если раньше источник физической энергии казался неистощимым, то теперь он все слабее питал корни жизни. Физическая энергия все равномернее распределялась по всему пространству космоса. Только в отдельных местах и с большим трудом разумные организмы умудрялись перехватить ее еще до того, как она утрачивала большую часть своего потенциала. Вселенная стояла на пороге физической дряхлости.

Следовательно, нужно было оставить все честолюбивые замыслы. О физических межгалактических путешествиях и речи быть не могло. Игра явно не стоила свеч, если учесть, что после минувших веков расточительства их осталось не так уж и много. Теперь никто без особой нужды не перемещался даже в пределах самой галактики. Планеты цеплялись за свои солнца. А солнца все больше и больше остывали. И по мере того, как они остывали, окружающие их планеты уменьшали свои орбиты, чтобы держаться поближе к источнику тепла.

Но если в физическом смысле галактика обеднела, то во многих других отношениях она являлась «утопической». Звезды и разумные миры создали абсолютно гармоничное симбиотическое сообщество. Вражда между этими двумя видами ушла в далекое прошлое. Оба вида полностью посвятили себя достижению общей цели. Их жизнь состояла из активного сотрудничества, дружеских споров и внимания к интересам друг друга. Каждый вид, в меру своих возможностей, вносил свой вклад в дело изучения космоса. Сейчас звезды умирали быстрее, чем раньше, и огромная армия зрелых звезд превратилась в огромную армию постаревших белых гномов. Когда они умирали, они завещали свои тела обществу, которое использовало их либо как резервуары ядерной энергии, либо как искусственные солнца, либо как планеты, заселенные расой разумных червей. К этому времени уже многие планетные системы были сосредоточены вокруг искусственных солнц. В физическом смысле подобная замена была вполне терпимой; но существа, привыкшие к умственной зависимости от живой звезды, теперь с отчаянием взирали на заменившую ее обыкновенную печку. Предвидя неминуемый распад симбиоза в масштабах всей галактики, планеты делали все, что было в их силах, чтобы впитать в себя «ангельскую» мудрость звезд. Но прошло еще несколько эпох, и планеты сами были вынуждены сокращать свою численность. Многим мирам уже не было места в кругу собратьев столпившихся вокруг остывающих солнц. Очень скоро умственные способности галактики, которые доселе с большим трудом поддерживались на самом высоком уровне, неизбежно должны были сокращаться.

Но галактика пребывала не в печали, а в веселом настроении. Благодаря симбиозу искусство телепатического общения получило значительное развитие. Наконец-то многочисленные виды духовных существ стали настолько тесно связаны общим озарением, что из их гармоничного разнообразия родился истинно общегалактический разум, мощь которого настолько же превышала умственные возможности звезд и разумных миров, насколько возможности последних превышали умственные способности населявших их индивидуумов.

Этот общегалактический разум, который представлял собой ни что иное, как разум каждой звезды, каждой планеты и каждого маленького организма, обогащенный знаниями и ощущениями всех своих собратьев и готовый к более тонкому восприятию, – этот разум понял, что жить ему осталось недолго. Оглянувшись на минувшие эпохи галактической истории, на канувшие в прошлое страны с их многолюдным и разнообразным населением, – разум нашей галактики понял, что он является порождением бесчисленных конфликтов, печали и несбывшихся надежд. Разум вспомнил все мучения, которым подвергался дух в былые времена, но эти воспоминания вызвали у него не жалость, а улыбку, подобную той, какую вызывают у взрослого человека воспоминания о невзгодах его детства. И в каждом из составляющих его разумов прозвучало: «Причиненные духу страдания кажутся абсолютным злом, но на самом деле они являлись незначительной платой за мое будущее пришествие. Мир, в котором они творились, в целом был праведным, милым и прекрасным. Ибо я есть рай, я есть вознаграждение за страдания мириадов своих прародителей, я есть то, чего желали их сердца. Ибо в течение оставшегося мне малого времени я вместе с равными мне космическими созданиями буду неустанно трудиться над тем, чтобы увенчать космос совершенным и радостным озарением, чтобы воздать Создателю Галактик, Звезд и Миров достойную его хвалу».

ГЛАВА 12. Чахлый дух космоса.

Когда наша галактика оказалась, наконец, в состоянии провести полное телепатическое исследование космоса, она обнаружила, что жизнь в космосе находится в очень неустойчивом положении. К этому времени в космосе осталось очень немного молодых галактик – большинство галактик уже давно миновало пору своего расцвета. Мертвых и погасших звезд в космосе было гораздо больше, чем живых и светящихся. Во многих галактиках вражда между звездами и разумными мирами привела к еще более катастрофическим последствиям, чем в нашей галактике. Мир установился только после того, как обе воюющие стороны безнадежно деградировали. Однако в большинстве молодых галактик до этой вражды дело еще не дошло. Наиболее пробудившиеся духовные существа этих галактик старались просветить невежественные звездные и планетные сообщества, чтобы не допустить конфликта между ними.

Сейчас коллективный дух нашей галактики присоединился к небольшой, разбросанной в космосе, компании наиболее пробудившихся и развитых духовно существ-галактик, цель которых состояла в создании истинно космического сообщества, обладающего едиными разумом и духом, составными частями которых должны были быть разум и дух всех разнообразных миров и населяющих их индивидуумов. С помощью этого метода галактики надеялись обрести такие способности к творчеству и озарению, какие невозможно обрести на обычном галактическом плане.

Мы, исследователи космоса, уже собравшиеся вместе в коллективном разуме нашей галактики, со сдержанной радостью обнаружили, что теперь находимся в тесном единении с десятками других разумов-галактик. Сейчас мы (вернее «Я») ощущали медленное движение галактик, подобно тому, как человек ощущает движение своих собственных членов. Со своих десятков точек обзора «Я» наблюдал за «метелью» из миллионов галактик, струящихся и кружащихся, постоянно отдаляющихся друг от друга ввиду неумолимого «расширения» пространства. Но хотя размеры пространства увеличивались относительно размеров галактик, звезд и миров, – «моему», сложносоставному, разбросанному по галактике «телу» пространство казалось всего лишь большим сводчатым залом.

Изменилось и «мое» ощущение времени; ибо сейчас, как это уже было в начале моих приключений, целые эпохи пролетали, как одна минута. Я воспринимал всю жизнь космоса не как невероятно длительное и неторопливое шествие от очень далекого и непонятного источника к величественной и еще более далекой вечности, – а как короткую, головокружительную и безнадежную гонку со стремительно несущимся временем.

Увидев множество отсталых галактик, я показался самому себе одиноким разумным существом, заблудившимся в краю, населенном одними варварами и дикими животными. Загадочность, тщетность и ужас существования теперь терзали меня особенно жестоко. Ибо мне, духу этой маленькой группы пробудившихся галактик, оказавшейся в последний день жизни космоса в окружении невежественных и обреченных орд, казалось, что нет надежды на триумф в каком-нибудь другом месте. Мне казалось, что я охватил своим взглядом все пространство существования. Никакого «другого места» быть не могло. Я точно знал сумму космической материи. И хотя «расширение» пространства уже отдаляло галактики друг от друга со скоростью, превышавшей скорость света, телепатия по-прежнему связывала меня с любой точкой космоса. Многие мои составные части были физически отделены друг от друга непреодолимой пропастью, созданной непрерывным «расширением». В телепатическом смысле они по-прежнему представляли собой единое целое.

Я, коллективный разум десятков галактик, сейчас казался самому себе бесплодный искалеченным разумом всего космоса. Мое многослойное сообщество обязательно должно было расшириться и объять все бытие. В критический момент истории космоса полностью пробудившиеся существа обязательно должны были преодолеть все препятствия на пути к полному знанию и поклонению. Но это было невозможно. Ибо даже сейчас, на поздней стадии истории космоса, когда его физический потенциал был почти исчерпан, я добрался только до низших ступеней духовного роста. Если в умственном смысле я все еще был подростком, то мое космическое тело уже находилось в стадии распада. Я был эмбрионом, отчаянно пытавшимся разбить скорлупу космического яйца, желток которого уже начинал загнивать.

Когда я оглянулся на бесконечную дорогу эпох, то был удивлен не длительностью моего путешествия, в результате которого я оказался в своем нынешнем состоянии, а его поспешностью, суетливостью и даже непродолжительностью. Вглядываясь в самое начало истории космоса, когда из хаоса возникли туманности, а звезды еще не родились, – я по-прежнему не мог разглядеть никакого ясного источника. Я видел лишь тайну, такую же непостижимую, как и те, в которые упираются ничтожные обитатели Земли.

Когда же я попытался проникнуть в глубины своего существа, я также натолкнулся на непостижимую загадку. И если мое самосознание было на три степени пробуждения впереди самосознания человеческих существ, ибо оно перешло от самосознания индивидуума к самосознанию мирового разума, а от мирового разума – к общегалактическому, то есть «чахлому» космическому самосознанию, то глубины моей природы по-прежнему были для меня потемками.

И хотя мой нынешний разум вобрал в себя всю мудрость всех времен и миров, и хотя сама жизнь моего космического тела была жизнью мириадов совершенно разных миров и мириадов совершенно разных индивидуальных созданий, и хотя каждый день моей жизни был наполнен радостными и творческими событиями, – всё это было ничтожной малостью. Ибо меня окружала несметная рать не реализовавших себя галактик; и моя собственная плоть ужасно ослабла из-за смерти моих звезд; и века проносились мимо со смертоносной скоростью. Вскоре должны будут распасться ткани моего космического мозга. И тогда я неизбежно должен буду выйти из моего, пусть и несовершенного, но драгоценного состояния ясности мышления, и переходя от одной стадии к другой – второго детства разума, опуститься на уровень космической смерти.

Как это ни странно, но Я, познавший все пространство и время, считавший звезды, как овец в стаде и не пропустивший ни одной, Я – самое пробужденное из всех существ, Я – величие, во имя которого мириады существ всех времен отдали свои жизни, и которому поклонялись мириады других существ, – Я, потрясенный, сейчас должен был оглядываться по сторонам с тем неодолимым благоговейным страхом и немым поклонением, которые ощущает путешественник-землянин, оказавшийся звездной ночью посреди пустыни.

ГЛАВА 13. Начало и Конец.

1. Назад к туманностям.

Пробудившиеся галактики страстно хотели полностью использовать последнюю фазу их ясного сознания. Того же хотел и Я – несовершенный космический разум. И тут со мной произошло новое странное событие. В ходе своих телепатических исследований я натолкнулся на существо или существа, поначалу показавшиеся мне совершенно непостижимыми.

Сначала я решил, что непреднамеренно вошел в контакт с существами субчеловеческого уровня, населяющими какую-то естественную планету на примитивной стадии развития, что-то вроде амебоподобных микроорганизмов, плавающих в первичном океане. Я улавливал только грубые плотские желания, вроде жажды накопления физической энергии, жажды движения и контакта, света и тепла.

Я раздраженно попытался отбросить эту бесполезную банальность. Но она продолжала преследовать меня, становясь все более навязчивой и четкой. Постепенно эти создания стали проявлять такую физическую активность, такое здоровье и такую уверенность в себе, какие не проявляло ни одно духовное существо с тех самых пор, как появились первые звезды.

Нет нужды в подробностях описывать тот путь, каким я, наконец, пришел к пониманию этого ощущения. Постепенно я обнаружил, что установил контакт не с микроорганизмами, и даже не с разумными мирами, звездами или галактиками, – а с разумными существами, населявшими большую туманность еще до того, как она распалась на звезды, образовавшие разные галактики.

Теперь я мог проследить их историю с того момента, как они впервые осознали себя, когда существовали в форме легких облачков газа, разлетевшихся в сторону в результате взрыва, бывшего актом Творения, – и до той поры, когда, создав из своей субстанции мириады звезд, они одряхлели и умерли.

В самой ранней фазе своего существования, когда в физическом смысле они были самыми разреженными облаками, их мышление было ничем иным, как смутным желанием действия и сонным ощущением бесконечно медленного уплотнения их чрезвычайно тонкой субстанции.

Я наблюдал, как они сжимаются в плотные шары с четкими контурами, затем в двояковыпуклые диски, украшенные яркими потоками и темными расщелинами. Когда облака сгустились, каждое из них обрело более цельную и органическую структуру. В результате этого, пусть и незначительного, сгущения их атомы стали оказывать друг на друга большее воздействие. Хотя, если принять во внимание их размеры, они находились так же далеко друг от друга, как звезды в космосе. Теперь каждая туманность была огромным озером слабого излучения, единой системой всепроникающих волн, распространяющихся от атома к атому.

А потом разум эти самых больших мегатерий, этих амебоподобных титанов стал выходить на уровень смутного единства ощущений. По человеческим меркам и даже по меркам разумных планет и звезд, ощущения туманностей были невероятно замедленными. Ибо из-за огромных размеров туманности и медленного прохождения волн, с которыми было физически связано ее сознание, – тысячелетие казалось ей неуловимым мгновением. Периоды, которые люди называют геологическими и которые вмещают в себя взлет и падение многих видов существ, для туманностей были тем же, чем для людей являются часы.

Каждая большая туманность воспринимала свое двояковыпуклое тело, как определенный объем, заполненный звенящими потоками. Каждая туманность жаждала реализации своего органического потенциала, жаждала ослабления давления физической энергии, медленно накапливавшейся внутри нее. И в то же самое время жаждала свободного выражения всех своих способностей к движению, и еще чего-то большего.

Но, несмотря на то, что эти первичные существа, как в физическом, так и в умственном смысле были странно похожи на населявшие планеты первобытные микроорганизмы, у них были весьма существенные отличия. По крайней мере, они проявляли характер, которого даже Я, рудиментарный космический разум, не замечал у микроорганизмов: у них была «воля» или «пристрастие», если, конечно, в данном случае можно употребить столь неуклюжую метафору.

Хотя эти существа даже в пору своего расцвета в Физическом и в интеллектуальном смысле были очень примитивными, они обладали определенным даром, который я вынужден назвать незамысловатым, но очень острым религиозным сознанием. Ибо этими существами правили две страсти, и обе, по своей сути, были религиозными. Туманности стремились, или, вернее, испытывали слепую страсть к единению друг с другом и слепое желание вернуться к источнику, из которого вышли.

Разумеется, вселенная, в которой они жили, была очень простой и нищей. И для них она была очень маленькой. Для каждой туманности космос состоял из двух вещей: ее собственного почти бесформенного тела и тел других туманностей. В этот начальный период истории космоса туманности располагались очень близко друг к другу, поскольку в то время объем космоса был мал относительно своих частей, будь-то туманности или электроны. В тот период туманности, которые современному человеку кажутся свободно парящими в небе птицами, толпились, если использовать ту же метафору, в очень тесном птичнике. Поэтому каждая туманность оказывала значительное воздействие на своих собратьев. И по мере того, как каждая туманность становилась более организованным, более прочным физическим единством, – она все более четко отличала изначальное движение своих волн от тех отклонений, которые возникали в результате воздействия ее соседей. И в силу способности, присущей ей с того момента, как она оторвалась от общего прародительского облака, она истолковывала это воздействие, как признак присутствия других разумных туманностей.

Итак, в пору своего расцвета, туманности смутно, но остро ощущали друг друга как отдельные существа. Они осознавали существование друг друга; но их общение было незначительным и развивалось очень медленно. Как сидящие в разных камерах заключенные, которые уведомляют друг друга о своем существовании, перестукиваясь по стенам, и даже могут со временем создать примитивную систему сигналов, – так и туманности сообщали собратьям о своем присутствии, оказывая на них гравитационное воздействие и озаряя себя длинными вспышками света. Даже в начальный период существования туманностей, когда они располагались поблизости друг от друга, – многие тысячи лет уходили на то, чтобы составить послание и многие миллионы – на его путь к адресату. В пору расцвета туманностей весь космос вибрировал от их бесед.

В начальный период бытия, когда эти огромные создания все еще были незрелыми и по-прежнему находилась близко друг к другу, все их беседы состояли исключительно из рассказов о себе. С детской непосредственностью они подробно рассказывали о своих радостях и печалях, о своих стремлениях, пристрастиях и капризах, о своем жгучем желании воссоединения друг с другом, желании быть, как сказали бы люди, едиными в Боге.

Но даже в начальный период, когда зрелых туманностей было еще очень немного, а большинство еще не обладало хоть сколько-нибудь ясным мышлением, – наиболее развитым из этих существ стало ясно: они не только не воссоединяются, а наоборот – неуклонно отдаляются друг от друга. Их физическое воздействие друг на друга ослабевало, и каждая туманность видела, как ее собратья тают вдали. Теперь послания шли еще дольше и, соответственно, еще дольше приходилось ждать ответа.

Если бы туманности были способны к телепатическому общению, то «расширение» вселенной не вызвало бы среди них никакой паники. Но эти существа были слишком примитивны, чтобы поддерживать друг с другом непосредственный умственный контакт. И потому обнаружили, что обречены на одиночество. И поскольку темп жизни был очень медленным, то им казалось, что, едва обретя друг друга, они уже вынуждены расставаться. С горечью они сожалели о своем детском невежестве. Ибо, достигнув зрелости, они не только познали страсть взаимного наслаждения, которую мы называем любовью, но и убежденность в том, что путь к общему источнику лежит через единение их разумов. Когда неизбежность одиночества стала очевидной, когда с таким трудом созданное сообщество этих наивных существ уже разваливалось из-за нарастающих трудностей в общении, когда наиболее удаленные туманности на большой скорости исчезали в пространстве, – каждая туманность была вынуждена приготовиться к тому, чтобы остаться с загадкой существования наедине.

Далее последовала эпоха (а для этих медленно живущих созданий – короткий отрезок времени), когда они пытались посредством управления своей плотью и духовной дисциплины прийти к тому высшему озарению, поиски которого присущи природе всех развитых существ.

Но сейчас возникла новая проблема. Некоторые из наиболее старых туманностей стали жаловаться на странную болезнь, которая мешала им медитировать. Внешние края их тонкой плоти начали завязываться в маленькие узелки, которые, в свою очередь, превратились в плотные яркие огненные зернышки. Между ними было лишь пустое пространство, если не считать нескольких заблудившихся атомов. Поначалу это заболевание вызывало не больше опасений, чем у человека вызывает сыпь на коже. Но со временем оно проникло в более глубоко расположенные ткани туманности и вызвало серьезное умственное заболевание. Напрасно обреченные существа пытались использовать болезнь во благо, восприняв ее, как посланное свыше испытание духа. На какое-то время они могли преодолеть болезнь, относясь к ней с героическим презрением. В итоге, она все равно сокрушала их волю. Теперь космос казался им царством бесполезных усилий и ужаса.

Теперь молодые туманности наблюдали, как, один за другим, их старшие товарищи утрачивали ясность мышления и физическое здоровье, что неизбежно заканчивалось погружением в сон, который люди называют смертью. Вскоре даже самым жизнерадостным созданиям стало ясно, что эта болезнь была не случайной, а изначально присущей природе туманностей.

Один за другим, небесные мегатерии гибли, уступая место звездам.

Глядя на эти события из своего далекого будущего, Я, рудиментарный космический разум, пытался дать знать умирающим туманностям далекого прошлого, что их смерть не только не была концом света, а, наоборот, являлась начальной стадией жизни космоса. Я надеялся утешить их, дав им определённое представление о большом и сложном будущем, о моем собственном окончательном пробуждении. Но общение с ними оказалось невозможным. Хотя в пределах своих примитивных ощущений они были способны на определенное мышление, в остальном они были практически идиотами. С таким же успехом человек мог пытаться успокоить умирающую зародышевую клетку, давшую ему жизнь, рассказом о своей будущей успешной карьере.

Поскольку попытка утешения оказалась тщетной, Я отбросил сострадание и удовлетворился наблюдением за окончательной гибелью сообщества туманностей. По человеческим меркам его агония была невероятно долгой. Она началась с распада самой первой туманности на звезды и закончилась (или закончится) спустя много времени после гибели последней человеческой расы, населявшей Нептун. Действительно, последняя туманность полностью утратила сознание только тогда, когда многие трупы ее собратьев уже превратились в симбиотические сообщества разумных звезд и миров. Для самих медленно живущих туманностей болезнь протекала невероятно быстро. Одно за другим, эти огромные религиозные создания оказывались лицом к лицу с коварным врагом и мужественно вели безнадежную борьбу до тех пор, пока смерть не одолевала их. Они так и не узнали, что их распадающаяся плоть давала начало более быстрой жизни мириадов звезд, что в разных местах космоса такие создания, как люди, вели свои несравненно маленькие, несравненное быстрые и несравненно богатые жизни, и что вся насыщенная событиями история этих существ уместилась в несколько последних беспокойных моментов жизни первобытных чудовищ.

2. Близится момент истины.

Знакомство с жизнью туманностей глубоко тронуло ту начальную форму космического разума, которой я стал. Я терпеливо изучал эти почти бесформенные мегатерии, впитывая своим многослойным существом страсть их простой, но глубокой натуры. Ибо те целеустремленность и страсть, с которыми эти простые создания шли к своей цели, превосходили целеустремленность и страсть всех миров и звезд, вместе взятых. Я погрузился в их историю с таким живым воображением, что мысли этих существ обо Мне – космическом разуме – в определенном смысле изменили и меня самого. Рассматривая с точки зрения туманностей многосложность и запутанность живых миров, Я начал задумываться над тем, не были ли их бесконечные метания результатом как насыщенности существования, так и слабости духовного восприятия, как безмерной разнообразности потенциальных возможностей их природы, так и полного отсутствия какого-либо острого контролирующего ощущения. Если стрелка компаса слабо намагничена, она прыгает между западом и востоком, и требуется очень много времени, чтобы определить ее правильное направление. Более чувствительная стрелка сразу же указывает на север. Может быть, просто сама сложность любого разумного мира, состоящего из огромного количества маленьких и не менее сложных существ, привела к утрате духом чувства правильности направления? Может быть, простота и духовный порыв этих первых, самых больших созданий позволили им постичь те высшие ценности, до которых так и не смогли добраться разумные миры, несмотря на всю их сложность и изящество?

Нет! Каким бы великолепным не был образ мышления туманностей, мышление звезд и планет имело свои, присущие только ему, достоинства. И из всех трех вышеупомянутых типов мышления наибольшую ценность имеет именно он, поскольку ему одному доступно понимание двух других типов мышления.

Теперь я позволил себе поверить, что ввиду глубокого познания не только множества галактик, но и первой фазы жизни космоса. Я имею определенные основания считать себя начальной формой разума всего космоса.

Но «составляющие» меня пробудившиеся галактики по-прежнему были всего лишь ничтожным меньшинством от их общей численности. Посредством телепатии я помогал тем многочисленным галактикам, которые стояли на пороге умственной зрелости. Если бы я смог расширить космическое сообщество пробудившихся галактик с нескольких десятков до несколько сотен, тогда бы Я, коллективный разум, мог обрести такую силу, которая подняла бы меня с моего детского уровня умственного развития на уровень, близкий к уровню зрелости. Даже в моем нынешнем зачаточном состоянии мне было ясно, что Я созреваю для нового просветления; и что при определенном везении Я еще смогу добраться до того, что в этой книге получило название Создателя Звезд.

К этому времени, мое желание добраться до этой цели стало всепоглощающей страстью. Мне казалось, что я вот-вот сорву покров с источника и цели всех туманностей, звезд и миров, что сила, которой поклонялось столько мириадов существ, но которая не открылась ни одному из них, сила, к познанию которой слепо стремились все существа, представляя ее себе в образах бесчисленных божеств, – сейчас была почти готова открыться мне, чахлому, но набирающему силу духу космоса.

Я, сам являвшийся объектом поклонения сонмов моих маленьких составных частей, достигший высот, о которых они даже и мечтать не могли, сейчас был полностью подавлен ощущением своей ничтожности и своего несовершенства. Но неодолимая сила скрытого присутствия Создателя Звезд уже полностью подчинила меня себе. Чем выше я поднимался по тропе духа, тем более величественные вершины открывались передо мной. Ибо то, что сначала казалось мне высочайшей вершиной, оказывалось всего лишь ее подножием, за которым начинался настоящий подъем, круто уходящий в туман, покрытый льдом и ощетинившийся утесами. Мне ни за что не взобраться по этому отвесному склону, но я все же должен идти вперед. Неодолимое желание преодолело страх.

Тем временем, под моим воздействием незрелые галактики, одна за другой, достигли того уровня ясности мышления, который позволил им присоединиться к космическому сообществу и обогатить меня своими особенными впечатлениями. Но физическое одряхление космоса продолжалось. К тому времени, как половина галактик достигла зрелости, стало ясно, что очень немногим из оставшейся половины удастся добиться того же.

В каждой галактике осталось очень немного живых звезд. Что касается мертвых звезд, то некоторые из них использовались в качестве искусственных солнц и были окружены многими тысячами искусственных планет. Но большинство звезд покрылось твердой коркой и было заселено. Потом возникла необходимость эвакуации всех планет, поскольку искусственные солнца были слишком дорогостоящим источником энергии. Поэтому расы, населявшие эти планеты, одна за другой уничтожили сами себя, завещав материал своих миров и всю свою мудрость обитателям погасших звезд. Теперь космос, переполненный когда-то сверкающими галактиками, каждая из которых кишела сверкающими звездами, полностью состоял из трупов звезд. Эти темные зерна плыли в черной пустоте, словно тончайший дымок, поднимающийся над потухшим костром. Эти пылинки, эти огромные миры излучали слабое сияние искусственного освещения, созданного их последними обитателями, невидимое даже с ближайшей из безжизненных планет.

Самым распространенным из всех населявших звезды существ, был разумный «рой» микроскопических червей или насекомоподобных. Но существовало немало рас более крупных и очень любопытных созданий, адаптировавшихся к ужасной гравитации этих гигантских небесных тел. Каждое такое создание напоминало живое одеяло. Двигалось оно с помощью множества маленьких ножек, каждая их которых выполняла также функции рта. Эти ножки поддерживали тело, толщина которого не превышала двух с половиной сантиметров, хотя ширина его могла достигать двадцати метров, а длина – ста. Передняя часть тела была снабжена «руками» – манипуляторами, которые двигались с помощью собственных ног. Верхняя поверхность тела вся была изрешечена дыхательными порами. На ней же располагались и органы чувств. Между верхней и нижней поверхностями были зажаты органы обмена веществ и большой мозг. По сравнению с роями червей и насекомых эти, смахивавшие на требуху существа имели определенные преимущества: более прочное единство разума и более определенную специализацию органов. Но они были неуклюжими и менее приспособленными к подземной жизни, к которой, впоследствии, были вынуждены перейти все обитатели погасших звезд.

Поверхность этих огромных темных небесных тел с их невероятно тяжелой атмосферой и широкими океанами, на которых самый ужасный шторм выглядел обыкновенной рябью, вскоре была изрешечена укрытиями червей и насекомоподобных разных видов, и утыкана менее надежными постройками существ, смахивавших на требуху. Жизнь в этих мирах почти в точности соответствовала жизни в двумерном мире – «флатландии». Даже самые прочные из искусственных материалов были слишком хрупкими, чтобы обитатели этих миров могли себе позволить высокие постройки.

С течением времени внутреннее тепло погасших звезд было использовано полностью, и во имя спасения цивилизации возникла необходимость разложить на атомы твердую сердцевину этих небесных тел. В результате звездные миры стали превращаться в полые сферы, поддерживающиеся системой больших внутренних подпорок. Обитатели этих миров, а, вернее, приспособившиеся к новым условиям потомки прежних рас, забирались все дальше и дальше в глубь отдавших все свое тепло звезд.

Каждая раса, сидевшая в своем полом мире и физически изолированная от остальной части космоса, поддерживала космический разум с помощью телепатии. Эти расы были моей плотью. При неизбежном «расширении» вселенной, темные галактики уже на протяжении нескольких эпох удалялись друг от друга со скоростью, превышающей скорость света. Но этот чудовищный распад космоса производил на его последних обитателей гораздо меньшее впечатление, чем физическая изоляция звезд друг от друга, явившаяся результатом прекращения всякого звездного излучения и всех межзвездных путешествий. Расы, бродившие по галереям многих миров, поддерживали между собой телепатическую связь. Они хорошо знали друг друга во всем своем разнообразии. Вместе они поддерживали коллективный разум, с его знанием яркой и запутанной истории космоса, со всеми его безустанными усилиями, направленными на то, чтобы успеть достигнуть духовной вершины, прежде чем увеличение энтропии разрушит саму ткань цивилизации, неотъемлемой частью которой он являлся.

Таково было состояние космоса, когда он подошел к моменту истины и просветления, к которому, сами не осознавая того, стремились все существа всех времен. Трудно было предположить, что решить эту задачу, перед которой оказались бессильны бесчисленные блестящие цивилизации минувших эпох, должны были решить живущие в тесноте и нищете, экономящие последние крупинки энергии «существа последнего дня». Вот уж поистине – «черепаха обогнала зайца»! Несмотря на стесненные условия, своей жизни, они были в состоянии сохранять саму структуру космического сообщества и космического мышления. С помощью данной им от природы способности к озарению, они могли использовать мудрость прошлого для того, чтобы поднять свою мудрость на такой уровень, который и не снился мудрецам минувших эпох.

Момент истины космоса не был (или не будет) таковым в человеческом понимании этого слова; но по космическим меркам он, действительно, был лишь мгновением. Когда больше половины всей многомиллионной армии галактик стало полноправными членами космического сообщества и было ясно, что большего ждать не приходится, – наступил период вселенской медитации. Население тесных «утопических» цивилизаций занималось своими частными делами и отношениями, и в то же самое время на коллективном плане перестраивало всю структуру культуры космоса. Я не буду рассказывать об этой фазе. Скажу только, что каждая галактика и каждый мир придали своему разуму особую творческую функцию, с помощью которой каждый мир впитывал результаты труда всех других миров и галактик. К концу этого периода Я, коллективный разум, предстал в совершенно новом виде, словно только что выбравшаяся из куколки бабочка. На одно только мгновение, которое поистине было моментом истины космоса, я предстал перед Создателем Звезд.

В памяти человека, автора этой книги, не осталось ничего от пережитого много эпох тому назад момента, когда он был космическим разумом. Разве что обрывки воспоминаний о мучительной красоте и самом ощущении, которое привело меня к этой красоте.

И все же, я должен ухитриться рассказать об этом событии. Когда я думаю об этой задаче, у меня неизбежно возникает чувство своей полной некомпетентности. Лучшие умы человечества всех времен не смогли описать момент своего самого сильного озарения. Как же у меня хватает смелости браться за эту задачу? И все же я должен попытаться. Даже, рискуя в ответ получить заслуженные насмешки и презрение, я, пусть косноязычно, но должен рассказать о том, что видел. Если моряк с потерпевшего крушение судна на своем спасательном плотике беспомощно проплыл мимо островов потрясающей красоты, то вернувшись домой, он уже не сможет найти себе места. Культурные люди могут с презрением отмахнуться от его грубого произношения и плохой дикции. Ученые могут посмеяться над его неспособностью отличить реальность от иллюзии. Но он уже не может молчать.

3. Момент истины и после него.

В момент истины космоса, Я, космический разум, оказался перед источником и целью всех смертных существ.

Разумеется, в этот момент я не воспринимал бессмертный дух – Создателя Звезд в категориях чувственного восприятия. Если говорить о чувственном восприятии, о, тут ничего не изменилось: я по-прежнему ощущал только густонаселенные полые сферы умирающих звездных миров. Но, благодаря тому, что в этой книге называется телепатией, я был способен на духовное восприятие. Я почувствовал непосредственное присутствие Создателя Звезд. Я уже говорил, что незадолго до этого мною овладело непреодолимое ощущение скрытого присутствия какого-то существа, отличного от меня, отличного от моего космического тела и осознающего разума, отличного от моих живых составляющих частей, отличного от сонмов отдавших все свое, тепло звезд. Но сейчас мысленный глаз увидел, как покров заколебался и стал полупрозрачным. Источник и цель всего сущего – Создатель Звезд – предстал передо мной в смутной форме существа, действительно отличного от моего осознающего «я», и, в то же время, находящегося глубоко внутри меня. В сущности, это было мое «я», только бесконечно большее, чем мое «я».

Мне показалось, что я увидел Создателя Звезд в двух аспектах: как особую, творящую форму духа, давшую жизнь мне, космосу, нечто, внушающее наибольший ужас, нечто более величественное, чем творчество, то-есть, установленное раз и навсегда совершенство абсолютного духа.

Бесконечно жалкие и банальные слова. Но в самом ощущении не было ничего жалкого.

Увидев эту бесконечность, то есть нечто, чего нельзя объять, Я, космический разум, цвет всех звезд и планет, – пришел в такой же ужас, в какой приходит дикарь при блеске молнии и раскатах грома. И когда я пал ниц перед Создателем Звезд, мой разум захлестнуло половодье образов. Вновь передо мной возникла несметная толпа выдуманных божеств всех времен, народов и миров – символов величия и нежности, безжалостной силы, слепого творчества и всевидящей мудрости. И хотя эти образы были ничем иным, как фантазиями сотворенных разумов, мне показалось, что каждый из них и все они, вместе взятые, действительно являются воплощением образа, оставленного Создателем Звезд на сотворенных им существах.

Когда я созерцал эту армию божеств, поднимавшуюся ко мне из разных миров, словно облако дыма, – в мой разум проник новый образ бессмертного духа. Этот образ был порожден моим космическим воображением, и в то же время чем-то большим, чем я сам. В памяти автора этой книги, человека, остались лишь обрывки этого видения, которое так потрясло и взволновало его, когда он был космическим разумом. И все же я должен стремиться поймать это ощущение в очень непрочную сеть слов.

Мне показалось, что я проделал путешествие во времени в обратном направлении до самого момента творения. Я наблюдал рождение космоса.

Дух был погружен в печальные раздумья. Будучи бесконечным и вечным, он сам ограничил себя конечным и временным бытием и сейчас размышлял о прошлом, которое ему не нравилось. Он был не удовлетворен каким-то творением в прошлом, мне неизвестным; и он был также неудовлетворен своей нынешней временной природой. Эта неудовлетворенность подтолкнула дух к новому творению.

И вот, в соответствии с возникшей в моем космическом разуме фантазией, абсолютный дух, ограничивающий себя во имя творчества, исторг из себя атом своего бесконечного потенциала.

Этот микрокосм нес в себе зародыш пространства, времени и всех видов космических существ.

Внутри этого точечного космоса многочисленные, но не исчисляемые, центры физической энергии, которые человек смутно представляет как электроны, протоны и прочее, – поначалу совпадали друг с другом. И они пребывали в состоянии покоя. В состоянии покоя находилась собранная в одной точке материя десяти миллионов галактик.

Затем Создатель Звезд сказал: «Да будет свет». И стал свет.

Представлявшие собой единое целое центры энергий излучали ослепительный свет. Космос взорвался, реализовав свой потенциал пространства и времени. Центры энергии разлетелись в разные стороны, словно осколки разорвавшейся бомбы. Но каждый центр сохранил память о едином духе целого и желание вернуться к нему; и каждый центр был отражением сущности всех остальных центров, разбросанных во времени и пространстве.

Перестав быть точечным, космос превратился в объем невообразимо плотной материи и сильного излучения, и постоянно расширялся. Он был спящим и бесконечно разъединенным духом.

Но сказать, что космос расширялся, все равно, что сказать – его члены сокращались. Центры абсолютной энергии, поначалу совпадавшие с точечным космосом, теперь сами генерировали космическое пространство, отделяясь друг от друга. Расширение космоса, как целого, было ничем иным, как сжатием его физических составляющих частей и его световых волн.

Хотя размеры космоса всегда были конечны, у него не было ни границ, ни центра его маленьких световых волн. Как у расширяющейся сферы отсутствуют границы и центр, так и у расширяющегося объема космоса отсутствовали границы и центр. Но если центром сферической поверхности является точка, расположенная вне этой поверхности – в «третьем измерении», то и центр объема космоса находился вне его – в «четвертом измерении».

Плотное взрывающееся огненное облако разбухло до размеров планеты, потом до размеров звезды, затем до размеров галактики, а следом и до размеров десяти миллионов галактик. И по мере своего разбухания оно становилось более тонким, менее ослепительным, менее беспокойным.

Затем космическое облако разрушилось в результате противоречия между его тенденцией к расширению и притяжению составляющих его частей. Оно развалилось на многие миллионы облачков, превратившись в рой огромных туманностей.

Некоторое время туманности располагались так же близко друг к другу, как тучи на грозовом небе. Но просветы между ними расширялись, пока они не стали такими же обособленными, как цветы на кусте, как пчелы в летящем рое, как птицы в мигрирующей стае, как корабли на море. Они удалялись друг от друга со все нараставшей скоростью; одновременно с этим каждое облако сжималось, превращаясь сначала в комок пуха, потом во вращающуюся линзу, а потом в хорошо нам знакомое кружение звездных потоков.

А космос все расширялся, и наиболее удаленные друг от друга галактики разлетались в разные стороны с такой скоростью, что ползущий черепашьим шагом свет космоса уже не мог преодолеть настояние между ними.

Но Я в своем воображении видел их все. У меня было такое впечатление, что все было освещено каким-то другим, внутренним, сверхкосмическим и сверхскоростным светом, источник которого находился вне пределов космоса.

Вновь, но уже в новом, холодном, всепроникающем свете, передо мной проходили жизни всех звезд, миров, галактических сообществ и моя собственная жизнь вплоть до этого самого момента, когда я предстал перед бесконечностью, которую люди называют Богом и представляют себе в образе, соответствующем их человеческим желаниям.

Сейчас Я и сам пытался представить этот бесконечный дух – Создателя Звезд, в образе, рожденном моей, пусть и космической, но все же смертной природой. Ибо сейчас мне показалось, что я неожиданно вышел за пределы трехмерного видения, свойственного всем созданиям и увидел физический облик Создателя Звезд. Я увидел, правда за пределами космического пространства, сияющий источник сверхкосмического света. Он представлял собой невыносимо яркую точку, звезду, солнце, более мощное, чем все солнца вместе взятые. Мне показалось, что эта лучезарная звезда была центром четырехмерной сферы, изогнутой поверхностью которой являлся трехмерный космос. Эта сверхзвезда, которая и была Создателем Звезд, была увидена мною, сотворенным ею космическим созданием, на одно короткое мгновение, прежде чем ее сияние не обожгло мои «глаза». И в это момент я понял, что действительно увидел истинный источник всего космического света, жизни и разума, а также еще многого другого, о чем Я не имел никакого представления.

Но этот образ, этот символ, постигнутый моим космическим разумом в результате стресса, вызванного непостижимым ощущением, – разрушился и трансформировался уже в самом процессе постижения, настолько неадекватен он был самому ощущению. Когда ко мне вернулось «зрение», я понял, что эту звезду, которая и была Создателем Звезд и постоянным центром всего бытия, Я воспринял, как глядящую на меня, ее творение, с высоты ее бессмертия. Когда Я увидел Создателя Звезд, Я раскрыл жалкие крылья своего духа и воспарил к нему только для того, чтобы обжечься, ослепнуть и рухнуть вниз. Мне представилось, что в момент моего видения все надежды всех смертных духовных существ на единение с бессмертным духом стали силой моих крыльев. Мне казалось, что Звезда, мой Создатель, должна наклониться мне навстречу, поднять меня и обнять своими лучами. Ибо мне показалось, что Я, дух стольких миров, цвет стольких эпох, был Космической Церковью, наконец-то достойной того, чтобы стать Божьей невестой. Но вместо этого я был обожжен, ослеплен и низвергнут ужасным светом.

Но не только физический нестерпимо яркий свет сокрушил меня в момент истины моей жизни. В этот момент я догадался, в каком настроении находился бессмертный дух, создавший космос, постоянно поддерживавший его жизнедеятельность и следивший за его развитием, полным мучений. Вот это открытие и сокрушило меня.

Ибо я столкнулся не с доброжелательностью, нежностью и любовью, а с совершенно другим духом. И Я сразу понял, что Создатель Звезд создал меня не для того, чтобы я был его «невестой», его любимым чадом, а с совсем другими намерениями.

Мне показалось, что он смотрит на меня с высоты своей божественности с пусть и страстным, но надменным вниманием художника, оценивающего свое завершенное произведение. Художника, спокойно наслаждающегося своим произведением, но заметившего, наконец, непоправимые недостатки изначальной концепции, и уже жаждущего нового творения.

Он исследовал меня со спокойствием мастера, отбрасывая все мои недостатки и обогащая себя теми моими немногими прекрасными чертами, которые Я обрел в ходе наполненных борьбою эпох.

Вне себя от ярости, я послал проклятье своему безжалостному творцу. Я крикнул, что его творение оказалось благороднее творца; что это творение любило и жаждало любви, даже от звезды, которая была Создателем Звезд. Но творец, Создатель Звезд, не любил и не нуждался в любви.

Но, как только Я, ослепший и страдающий, выкрикнул это проклятие, Я оцепенел от стыда. Ибо мне внезапно стало ясно, что добродетель творца отлична от добродетели творения. Ибо если творец возлюбит свое творение, он возлюбит только какую-то одну часть самого себя. Но творение, восхваляя творца, восхваляет недоступную творению бесконечность. Я понял, что добродетелью творения являются любовь и поклонение, а добродетелями творца являются способность к творению и бессмертие – недостижимая и непостижимая цель всех поклоняющихся творений.

И снова, но теперь уже пристыжено и восхищенно, Я обратился к своему создателю. Я сказал: «Мне более чем достаточно быть творением столь ужасного и столь очаровательного духа, возможности которого безграничны, природа которого недоступна пониманию даже разумного космоса. Мне достаточно быть сотворенным и на какое-то мгновение воплотить бессмертный, беспокойный, творящий дух. Мне более, чем достаточно быть использованным в качестве грубого наброска к какому-то совершенному творению».

И тут на меня снизошли странное спокойствие и странная радость.

Заглянув в будущее, я увидел свой упадок и свою гибель, но это не повергло меня в отчаяние, а лишь вызвало спокойный интерес. Я видел, как обитатели звездных миров все больше и больше истощали источники существования своих убогих цивилизаций. Они разложили на атомы столько внутренней материи звезд, что их миры были готовы развалиться. И некоторые небесные тела действительно треснули, что привело к гибели рас, обитавших в их полых внутренностях. Большинство цивилизаций не стало дожидаться критического момента и терпеливо разобрало свои небесные тела на куски, восстановив их в более маленьком размере. Одна за другой, звезды превратились в небесные тела, размером с планету. Размеры некоторых из них не превышали размеры луны. Их население уменьшилось в миллионы раз. Оно сохраняло внутри этих полых зерен только общий каркас цивилизации и вело все более скудное существование.

Взглянув в будущие эпохи из момента истины космоса, Я увидел существа, которые по-прежнему напрягали все свои силы, чтобы сохранить основы своей древней культуры; по-прежнему вели активную личную жизнь, постоянно находя в ней что-то новое; по-прежнему поддерживали телепатическое общение между мирами; по-прежнему, с помощью телепатии, делились всем, что у них было хорошего; по-прежнему поддерживали истинно космическое сообщество с его единым космическим разумом. Я увидел себя самого, сохраняющего со все большим трудом ясность сознания, борющегося с сонливостью и дряхлостью. Не для того, чтобы обрести какое-то прежде неизведанное величественное состояние, или принести еще один ничтожный дар к трону Создателя Звезд, а просто из жажды новых ощущений и верности духу.

Но я был не в силах остановить распад. Одна за другой, цивилизации были вынуждены сокращать численность населения до уровня, на котором уже было невозможно сохранять коллективное мышление расы. Цивилизация, как дегенерировавший мозговой центр, уже не могла выполнять свою роль в общекосмическом восприятии.

Глядя в будущее из момента истины космоса, Я увидел, как Я сам, космический разум, неуклонно приближаюсь к смерти. Но и в мою последнюю эпоху, когда все мои силы угасали, когда мое разлагающееся тело лежало тяжелой ношей на плечах моей иссякнувшей отваги, смутное воспоминание о былой ясности мышления по-прежнему утешало меня. Ибо Я смутно понимал, что даже в свою последнюю, наиболее убогую эпоху, Я нахожусь под пристальным, хотя и равнодушным взглядом Создателя Звезд.

По-прежнему вглядываясь в будущее с высоты своей абсолютной зрелости, Я увидел свою смерть – окончательный разрыв телепатических связей, от которых зависело мое существование. После этого несколько уцелевших миров жили в абсолютной изоляции и тех варварских условиях, которые мы, земляне, величаем цивилизацией. Затем дали трещину основы материальной цивилизации – разложение материи на атомы и фотосинтез. Иногда происходил случайный взрыв еще оставшихся небольших запасов материи, и мир превращался в быстро разбухающую, а потом исчезавшую в невероятной тьме сферу. Иногда цивилизация мучительно умирала от голода и холода. А потом в космосе остались только тьма да белые облачка пыли, которые когда-то были галактиками. Прошло бессчетное количество эпох. Постепенно каждое облачко пылинок сжималось в силу гравитационного воздействия друг на друга его частей; наконец, хотя дело и не обошлось без столкновений блуждающих зернышек, материя каждого облачка сконцентрировалась в один плотный комок. Давление внешней среды раскалил центр каждого комка добела, а иногда и до кипения. Но постепенно последние силы космоса покинули остывающие осколки, и в вечно «расширяющемся» космосе остались лишь камни да слабенькие потоки излучения, распространявшиеся во всех направлениях настолько медленно, что они уже не могли преодолеть расстояние между одинокими кусочками камня.

Между тем, поскольку все эти каменные сферы, когда-то бывшие галактиками, не оказывали друг на друга никакого физического воздействия, и на них не существовало разума, который мог бы поддерживать между ними телепатические контакты, – каждая такая сфера представляла собой отдельную вселенную. А поскольку каждая пустынная вселенная не претерпевала никаких изменений, то и время на ней тоже остановилось.

Поскольку это и был тот самый «вечный покой», Я вновь обратил свой усталый взор на момент истины, который был моим настоящим, а, вернее, моим недавним прошлым. И, напрягая всю силу своего зрелого разума, Я попытался более четко представить, что же Я увидел в этом самом недавнем прошлом. Ибо в тот момент, когда Я увидел ослепительную звезду, которая была Создателем Звезд, Я, на какую-то долю секунды, заметил в самом центре этого величественного существа открывающуюся странную перспективу: словно в вечных глубинах сверхкосмического прошлого и сверхкосмического будущего за одним космосом следовал другой, и так до бесконечности.

ГЛАВА 14. Миф о Творении.

Путник, заблудившийся в тумане, пешком преодолевающий гористую местность, наощупь пробирается от скалы к скале, выбравшись из клубов тумана, может неожиданно оказаться на самом краю пропасти. У себя под ногами он видит равнины и холмы, реки и лабиринты городов, Море и острова. У себя над головой он видит солнце. Так и Я, в момент истины своей космической жизни, выбрался из тумана своей смертной природы и увидел другой космос, а за ним – еще один, а за тем – еще один, и так до бесконечности. И увидел Я все это при свете, который не только озаряет все сущее, но и дает ему жизнь. И туман тут же сгустился снова.

Вряд ли я смогу описать это странное видение, непостижимое не только для любого смертного разума, но и для разума космических масштабов. В настоящее время, я, жалкая человеческая личность, бесконечно далек от этого видения. Даже космический разум был потрясен увиденным. И если бы я ничего не сказал о моменте, увенчавшем мои приключения, я бы поступил вопреки самому духу всего своего предприятия. И хотя человеческий язык и даже человеческая мысль в силу самой своей природы не способны передать метафизическую истину, я должен ухитриться это сделать, пусть даже при помощи одних только метафор.

Я могу сделать только одно. Приложив все свои жалкие человеческие силы, я могу написать кое-что о том странном и потрясающем эффекте, который произвел на мое космическое воображение ослепивший меня свет. Сейчас я отчаянно пытаюсь вспомнить, что же он из себя представлял. Ибо ослепившее меня видение вызвало в моем разуме фантастическое отражение самого себя, эхо, символ, миф, безумную мечту, – жалкую, примитивную, не соответствующую действительности, – и все же, по моему мнению, имеющую определенное значение. Я должен рассказать этот жалкий миф, эту непритязательную притчу в том ее виде, в каком она сохранилась в моем простом человеческом разуме. Больше я ничего не могу сделать. Даже и это я не могу сделать так, как оно того заслуживает. Много раз в своем воображении я составлял описание своего сна, а потом отбрасывал его, как не соответствующее действительности. В предчувствии полного провала, я в очень общих чертах опишу только наиболее понятные его образы.

Один из аспектов моего видения явился в моем воображении в наиболее ошарашивающем и неадекватном виде. Мне представилось, что момент истины моей жизни, как космического разума, по сути включал в себя саму вечность, и что в пределах этой вечности находилось множество конечных, отличных друг от друга, эпизодов. Ибо, хотя в вечности присутствуют все времена, а бессмертный дух, будучи совершенным, должен включать все достижения всех возможных творений, – этого не могло бы быть, если бы бессмертный и абсолютный дух не задумал и не осуществил всю длиннющую серию творений, породив смертные, конечные создания. Вечный, бессмертный дух создает время внутри вечности и помещает в него все свои творения.

В моей фантазии Создатель Звезд, вечный и абсолютный дух, бесконечно созерцал свои творения. Но, будучи также смертным и творческим аспектом абсолютного духа, он давал жизнь одному своему творению за другим во временной последовательности, соответствующей его собственному пути и росту. Каждому своему творению, каждому космосу, он давал свойственное только ему время, чтобы вся последовательность событий, происходящих в нем, могла рассматриваться Создателем Звезд не только изнутри космического времени, но также извне его, – из времени, соответствующем его собственной жизни и времени, в котором сосуществуют все космические эпохи.

Странная фантазия или миф, овладевшие моим разумом, предполагали, что смертный и творческий аспект Создателя Звезд был, по сути, развивающимся, пробуждающимся духом. Но при этом он должен был быть совершенным и непостижимым для человека. Мой разум, чрезмерно отягощенный сверхчеловеческим видением, не мог по-другому объяснить самому себе загадку творения.

В моей фантазии я был убежден, что Создатель Звезд как вечное существо – совершенен и абсолютен. Но в самом начале времени, соответствующем его творческому аспекту, он был божеством-ребенком, нетерпеливым, порывистым, могучим, но не всемогущим. В его распоряжении были все созидающие силы. Он мог создавать всевозможные вселенные, отличные друг от друга в физическом и умственном отношении. Но в своих действиях он был ограничен логикой. То есть, он мог установить самые удивительные законы природы, но он не мог, например, сделать так, чтобы дважды два стало пять. Кроме того, в начальной фазе существования ему мешала незрелость. Он пребывал в детском невежестве. Хотя бессознательный источник его разума, осознанно ищущего и творящего, был ничем иным, как его вечной сутью, – сознание его поначалу было полностью подчинено слепой жажде творения.

Вначале он тут же принялся испытывать свои возможности. Он выделил из себя с определенной целью, часть своей бессознательной субстанции, чтобы она стала орудием его искусства. Так он сделал себе множество игрушек – различные виды космоса.

Но бессознательная творящая субстанция Создателя Звезд сама была ничем иным, как вечным духом, – вечным и совершенным аспектом Создателя Звезд. Таким образом, даже в период его незрелости, когда он извлекал из своих глубин грубую субстанцию космоса она оказалась не бесформенной, а насыщенной определенными потенциальными возможностями: логическими, физическими, биологическими, психологическими. Иногда эти возможности вступали в противоречие с осознанной целью Создателя Звезд. Он не всегда мог найти им применение, не говоря уже о том, чтобы полностью реализовать их. Мне показалось, что его планам зачастую мешала сама структура созданной им системы; но она также предполагала появление все более и более плодотворных концепций. Моя фантазия уверяла меня, что Создатель Звезд постоянно учился у своего творения, и, стало быть, перерастая его, стремился к осуществлению более грандиозных планов. Вновь и вновь, забывая о завершенном космосе, он создавал новое творение.

Когда фантазия овладела моим разумом, то поначалу я неоднократно испытывал сомнения насчет цели, которую преследовал Создатель Звезд, занимаясь творением. Я просто не мог поверить, что вначале у него вообще не было четкой цели. И все же дело обстояло именно так: он только постепенно пришел к ее пониманию. У меня сложилось такое впечатление, что зачастую он творил наугад. Но с наступлением периода зрелости он захотел творить в полную силу, полностью реализовать потенциал своего орудия, создавая все более гармоничное разнообразие все более сложных произведений. И мне показалось, что, по мере того, как его цель становилась более четкой, у него появлялось желание создать такие вселенные, каждая из которых содержала бы какое-нибудь уникальное достижение в области познания и его выражения. Ибо достижения творения в области восприятия и волеизъявления явно были тем инструментом, с помощью которого сам Создатель Звезд, ступая по вселенным, как по ступеням, мог прийти к более ясному сознанию.

Итак, последовательно создавая свои творения, Создатель Звезд развивался от младенческой к зрелой божественности.

Таким вот образом, он, в конце концов, стал (с точки зрения вечного существа, каковым он и был в самом начале) основой и венцом всех вещей.

Моя фантазия, с типичным иррационализмом, свойственным всем фантазиям, представила мне вечный дух, как существо, которое одновременно является и причиной, и следствием бесчисленных сонмов смертных существ. И каким-то совершенно непостижимым образом, все смертное, будучи, по сути, плодом воображения абсолютного духа, являлось необходимым фактором существования самого этого духа. Не было бы смертного, не было бы и вечного духа. Но я не могу сказать, что на самом деле представляли собой эти запутанные отношения: какую-то важную истину или обычную игру воображения.

ГЛАВА 15. Создатель и его создания.

1. Незрелое творение.

Если верить фантазии, родившейся в моем разуме после испытанного мною момента истины, то тот конкретный космос, который Я стал считать «собой», не принадлежал ни к числу первых, ни к числу последних звеньев в длинной цепочке творения. Было похоже на то, что, в определенном смысле он является первой зрелой работой Создателя Звезд. Но, по сравнению с более поздними созданиями, в духовном отношении он во многом остался «подростком».

Хотя ранние творения просто выражают природу незрелой фазы Создателя Звезд, большей частью они располагаются в стороне от направления человеческой мысли, и поэтому сейчас я уже не могу описать их. В моей памяти осталось лишь смутное ощущение множественности и разнообразия творений Создателя Звезд. Тем не менее, некоторые их отличительные черты доступны пониманию человека, и о них следует рассказать.

Самый первый космос мое примитивное воображение явило как удивительно простую вещь. Мне представилось, что Создатель Звезд, по-детски рассерженный нереализованностью своих способностей, придумал и материализовал два свойства. С помощью этих двух свойств он и сделал себе первую игрушку – космос, представлявший собой прерывистый ритм, смену тишины и звука. Из этой первой барабанной дроби, предвестника тысячи творений, он с детским, но божественным усердием, развил что-то вроде «вечерней зари», – сложный меняющийся ритм. Потом, созерцая простую форму своего создания, он постиг возможность более сложного творения. Таким образом, самое первое из всех созданий само породило в своем создателе потребность, которую оно никак не могло удовлетворить. И Создатель Звезд-дитя завершил создание первого космоса. Рассматривая этот первый космос из вне космического времени, которое он генерировал, Создатель воспринял его, как одно сплошное, хоть и движущееся в одном направлении, настоящее. И когда он спокойно оценил свое произведение, то перестал обращать на него внимание и задумался над следующим творением.

Затем его буйное воображение порождало один космос за другим, и каждый был сложнее и насыщеннее предыдущего. Похоже, что на ранних стадиях творения его волновал только физический аспект субстанции, которую он материализовал из самого себя. Он совершенно не думал о ее психическом потенциале. Однако, в одном космосе, принадлежавшем к числу первых творений, модели физического качества, с которыми забавлялся Создатель Звезд, имитировали индивидуальность и жизнь, которой они, на самом деле, не обладали. А может все-таки обладали? С уверенностью можно сказать только одно: в более позднем творении настоящая жизнь проявилась самым странным образом. То был космос, который Создатель Звезд физически воспринимал примерно так же, как люди воспринимают музыку. Этот космос был насыщен разнообразнейшими качествами. Создатель Звезд-дитя с наслаждением забавлялся этой игрушкой, изобретая бесконечное количество мелодий и контрапунктов. Но, прежде чем Создатель Звезд успел использовать все возможности этого маленького мира холодной математической музыки, прежде чем он успел наплодить побольше безжизненных музыкальных созданий, – ему стало ясно, что некоторые из его творений живут своей собственной жизнью, вступающей в противоречие с его осознанной целью. Музыкальные темы стали звучать иначе, чем предписывал установленный им канон. Мне показалось, что он внимательно наблюдал за ними, и это подтолкнуло его к созданию новых концепций, недоступных этим творениям. Следовательно, он завершил создание еще одного космоса и применил для этого новый метод. Он сделал так, что последнее состояние этого космоса тут же переходило в первое. Во временном отношении он привязал последнее событие к начальному, чтобы космическое время образовало замкнутую цепь. Рассмотрев этот плод своего труда, он отложил его в сторону и задумался над новым творением.

На следующий космос он преднамеренно спроецировал часть своих восприятия и воли, сделав так, чтобы определенные модели и ритмы качества были поглощены телами, обладающими воспринимающим разумом. По всей видимости, он предполагал, что все эти создания будут вместе трудиться над гармонией в этом космосе; но вместо этого, каждое создание стремилось переделать весь космос по своему образу и подобию. Создания отчаянно боролись друг с другом, и каждое было уверено в своей правоте. При повреждение, они ощущали боль. А боль представляла собой нечто, чего молодой Создатель Звезд никогда не ощущал и не создавал. Удивленно, заинтересованно и, как мне показалось, с почти дьявольским удовольствием он следил за страданиями его первых живых существ до тех пор, пока затеянная ими бойня не превратила этот космос в сплошной хаос.

С этого момента Создатель Звезд больше не игнорировал способность своих созданий жить своей особой жизнью. Однако, мне показалось, что многие его первые эксперименты по созданию жизни принимали странные извращенные формы. А иногда, словно испытывая отвращение к биологии, он просто занимался физическими фантазиями.

Я могу только очень схематично описать все огромное количество ранних творений. Достаточно сказать, что это детское, но божественное воображение, один за другим рождало маленькие яркие разноцветные миры, – физически сложные, насыщенные лирическими и трагическими событиями, любовью и ненавистью, сладострастием, честолюбием и коллективными устремлениями первых экспериментальных осознающих существ, сотворенных Создателем Звезд.

Многие из первых вселенных, будучи физическими, тем не менее, были непространственными. А среди непространственных вселенных было немало представителей «музыкального» типа, в котором пространство заменяла высота тона, и который обладал мириадами разных тональностей. Существа этих миров воспринимали друг друга, как сложные мелодии. Они могли передвигать свои звуковые тела по шкале тональностей, иногда, – в других измерениях, непостижимых для человека. Тело представляло собой более или менее постоянную тональную схему, такую же гибкую и так же мало подверженную изменениям, как человеческое тело. Кроме того, на шкале тональностей тела этих существ могли пересекать друг друга, как пересекают друг друга волны на поверхности пруда. Но если эти существа проскальзывали друг сквозь друга, то они могли и повредить тональные ткани. И действительно, некоторые жили тем, что пожирали других; ибо более сложным мелодиям было необходимо включать в себя более простые, которые рассеивала по космосу сама творящая энергия Создателя Звезд. Разумные существа могли в своих интересах манипулировать элементами, вырванными из постоянного тонального ритма окружающей среды, создавая, таким образом, искусственные тональные схемы. Некоторые из этих схем выполняли роль инструментов, повышающих, например, эффективность «сельского хозяйства», в результате чего росло количество натуральной пищи. Непространственные вселенные, хотя и были несравненно примитивнее нашего космоса, все же оказались достаточно развиты для того, чтобы создать не только «сельское хозяйство», но и «ремесла», и даже некое подобие «чистого» искусства, соединявшего в себе поэзию, музыку и танец. Космос «музыкального» типа стал родоначальником философии, которая имела здесь пифагорейские формы.

Мое воображение подсказывало мне, что почти во всех творениях Создателя Звезд время было более основополагающим фактором, чем пространство. Хотя в самом начале некоторые творения он и не поместил во время, материализовав просто статичный узор, – вскоре он отказался от такого плана. Для него это было слишком мелко. Более того, поскольку этот план исключал возможность жизни и разума, он был несовместим с дальнейшими интересами Создателя Звезд.

Моя воображение утверждало, что пространство возникло, как развитие непространственного измерения в «музыкальном» космосе. Населявшие этот космос звуковые существа могли двигаться не только «вверх» и «вниз» по шкале тональностей, но и «в сторону». Музыкальные мелодии, созданные человеком, «возникают» и «исчезают», в зависимости от изменения уровня громкости и тембра. Примерно так, населявшие музыкальный космос существа могли приближаться друг к другу или удаляться, и вообще выходить за пределы слышимости. Уходя «в сторону», они проходили сквозь постоянно меняющуюся звуковую окружающую среду. В следующем космосе это движение существ «в сторону» обогатилось истинно пространственными ощущениями.

Вскоре последовали творения с несколькими измерениями пространства, «по Евклиду» и «не по Евклиду», творения, представлявшие огромное разнообразие геометрических и физических законов. Иногда время или пространство-время, было основополагающей реальностью космоса, и жизни являлись ничем иным, как его мимолетными модификациями. Гораздо чаще основополагающими являлись качественные события, связанные друг с другом пространством и временем. В некоторых случаях система пространственных связей была бесконечной, в некоторых – конечной, но безграничной. В некоторый случаях конечное пространство представляло собой постоянную величину относительно материальных атомов, составляющих космос. А в некоторых, как это было в нашем с вами космосе, оно во многих отношениях проявлялось, как «расширяющееся» пространство. Был и такой вариант – «сокращающееся» пространство. В этом случае конец космоса, возможно густонаселенного разумными существами, представлял собой столкновение всех его частей, их нагромождение друг на друга и окончательное слияние в одну точку.

В некоторых случаях за расширением и абсолютным покоем следовали сокращение и совершенно новые виды физической деятельности. Например, гравитация заменялась антигравитацией. Все большие сгустки материи имели тенденцию разрываться на куски, а маленькие – разлетаться в разные стороны. В одном таком космосе был поставлен с ног на голову закон энтропии. Энергия вместо того, чтобы равномерно распространяться по космосу, постепенно концентрировалась в абсолютно материальные кучи. Со временем я стал подозревать, что за нашим с вами космосом последовал космос-перевертыш, заселенный живыми существами, природа которых была бы абсолютно непостижима для человека. Впрочем, это к делу не относится, ведь сейчас я описываю более ранние и более простые вселенные.

Многие вселенные в физическом отношении представляли собой постоянную жидкость, в которой плавали твердые существа. Другие представляли собой цепочку концентрических сфер, заселенных различными существами. Иногда Создатель Звезд создавал космос, в котором вообще отсутствовала единая, объективная, физическая природа. Населявшие его существа не оказывали друг на друга никакого воздействия. В результате непосредственной стимуляции со стороны Создателя Звезд каждое существо создавало свой собственный, иллюзорный, но достоверный и целесообразный физический мир, и населяло его созданиями, которые были плодом его собственного воображения. Эти субъективные миры математический гений Создателя Звезд приводил в совершенное систематическое соответствие.

Нет надобности дальше описывать появившееся в моем воображении бесконечное разнообразие физических форм первых творений. Достаточно будет сказать, что каждый новый космос был сложнее и, в определенном смысле, объемнее предыдущего. Ибо по сравнению с предыдущим, базовые физические составные части каждого нового космоса были меньше относительно его, как целого, и частей этих было больше. Кроме того, по сравнению с предыдущим космосом, в каждом новом было больше индивидуальных разумных существ, которые также отличались большим разнообразием; по сравнению с предыдущим космосом, наиболее пробудившиеся существа каждого нового достигали большей ясности мышления.

В биологическом и психологическом отношении ранние творения были очень разнообразны. В некоторых случаях имела место известная нам биологическая эволюция. Незначительное меньшинство совершило опасный подъем к большей индивидуализации и ясности мышления. Виды, населявшие другие вселенные, в биологическом отношении были неизменны, и прогресс заключался в культурном развитии. Были и совершенно потрясающие случаи: сотворив космос, Создатель Звезд сразу же погружал его в состояние наивысшего просветления, а потом спокойно наблюдал, как постепенно исчезает это абсолютно ясное мышление.

Иногда космос начинался как единый примитивный организм с внутренней, неорганической окружающей средой. Затем, путем деления, он размножался на все большее количество все меньших по размеру и все более индивидуализированных и пробужденных существ. В некоторых таких вселенных подобная эволюция продолжалась до тех пор, пока существа не становились слишком маленькими для сложной органической структуры, без которой невозможно было существование разума. После чего Создатель Звезд наблюдал, как космические сообщества отчаянно пытались увернуться от неумолимой деградации их расы.

В некоторых случаях венцом достижений космоса был хаос из непонимающих друг друга сообществ, каждое из которых посвятило себя служению какому-то одному аспекту духа и было враждебно настроено по отношению ко всем остальным. В некоторых случаях высшей точкой в развитии космоса было единое «утопическое» сообщество разных разумных существ; в других случаях – единый «композитный» космический разум.

Иногда Создателю Звезд доставляло удовольствие устроить так, чтобы каждое существо в космосе неизбежно становилось определенным выражением воздействия окружающей среды на своих предков и на себя самого. В других случаях каждое существо получало право выбора и чуточку творящей силы самого Создателя Звезд. По крайней мере, так это выглядело в моей фантазии. Даже будучи во власти фантазии, я заподозрил, что более внимательный наблюдатель посчитал бы природу этих двух типов существ в равной мере, как предопределенной, так и спонтанной, творческой.

Как правило, Создатель Звезд, однажды установив основополагающие принципы космоса и создав его первоначальное состояние, в дальнейшем удовлетворялся ролью пассивного наблюдателя. Иногда он вмешивался, нарушая им самим установленные законы природы и спешно вводя новые формирующие принципы либо воздействуя на разум существ посредством прямого откровения. Если верить моей фантазии, то иногда это делалось для того, чтобы улучшить строение космоса. Зачастую вмешательство было предусмотрено планом Создателя.

Иногда Создатель Звезд создавал творение, которое, в сущности, было группой многих, связанных друг с другом вселенных, совершенно разных в физическом отношении систем разных типов, которые, тем не менее, были единым целым, так как населявшие их существа проживали свои жизни последовательно в каждой вселенной, принимая формы, соответствующие каждой среде обитания, но сохраняя при этом слабые и зачастую неверно толкуемые воспоминания о своих прежних жизнях. Принцип переселения применялся и в другом случае. Даже не связанные между собой вселенные могли быть заселены существами, в разуме которых присутствовали смутные, но настойчивые отзвуки ощущений или поведения их коллег, населяющих какой-то другой космос.

Раз за разом, Создатель Звезд применял один очень жесткий метод. Выше я говорил, что мне показалось, будто Создатель Звезд воспринял неудачу своего первого биологического эксперимента с неким дьявольским удовольствием. В дальнейшем, осуществляя свои творения он производил впечатление раздвоенной личности. Каждый раз, когда его осознанный творческий план срывался из-за проявления непредвиденного качества у субстанции, которую он материализовал из глубин своего подсознания, – в его настроении прослеживалось не только огорчение, но и некое удивленное удовлетворение, словно неожиданно сбылось какое-то его желание, о котором он сам и не подозревал.

Эта раздвоенность дала толчок к появлению новой модели творения. Если верить моему воображению, то наступил новый период в развитии Создателя Звезд, когда он ухитрился разделиться на два независимых духа, один из которых был его главным «Я», – духом, вечно жаждущим творить живые, духовные формы и все более ясное сознание; другой был мятежным, разрушительным и циничным духом, который мог только паразитировать на результатах работы основного духа.

Создавая очередной космос, Создатель Звезд каждый раз разделял эти два свои настроения, материализуя их в два независимых духа и позволяя им бороться за господство в данном конкретном космосе. Один такой космос, состоявший из трех, связанных друг с другом вселенных, чем-то напоминал классическое христианство. Первую их трех вселенных населяли поколения существ, в определенной степени одаренных восприимчивостью, разумом, нравственными устоями. Здесь два духа принялись бороться за души этих существ. «Дух добра» принуждал, помогал, вознаграждал, наказывал; «дух зла» обманывал, искушал и нравственно уничтожал. После смерти существа попадали в одну из двух других вселенных, которые являлись вечным раем и вечным адом. Там они вечно ощущали либо восторженное понимание и благоговение, либо ужасные угрызения совести.

Когда моя фантазия нарисовала эту примитивную и варварскую картину, я поначалу пришел в ужас и отказался в нее поверить. Как мог Создатель Звезд, даже в период своей незрелости, обречь созданные им существа на вечные муки за слабость, которой он сам их наделил? Как могло такое злобное божество требовать поклонения?

Напрасно я уверял себя, что моя фантазия, должно быть, полностью исказила реальность; ибо я был убежден, что фантазия нарисовала верный образ, по крайней мере, верный в символическом смысле. Но даже увидев этот жестокий мир, даже испытывая отвращение, жалость и ужас, я все равно приветствовал Создателя Звезд.

Чтобы оправдать это свое поклонение, я сказал себе: эта ужасная загадка находится далеко за пределами моего понимания, и даже свирепая жестокость Создателя Звезд должна быть праведной. Может быть, варварство свойственно только периоду незрелости Создателя Звезд? Может быть, потом, когда он полностью стал самим собой, он перерос его? Нет! Я уже был глубоко убежден, что эта безжалостность проявится при создании даже самого последнего космоса. Может быть, я проглядел какую-то имеющую ключевое значение деталь, оправдывающую эту жестокость? Может быть, просто-напросто все создания действительно были лишь плодом воображения творящей силы, и Создатель Звезд, мучая созданные им существа, мучил самого себя в поисках самовыражения? Или, может быть, сам всемогущий Создатель Звезд был ограничен в своем творении определенными абсолютными логическими принципами, одним из которых была присутствующая в едва пробужденных душах неразрывная связь между предательством и угрызениями совести? Может быть, сотворив этот странный мир, он примирился с неизбежной ограниченностью своих возможностей? А, может быть, поклоняясь Создателю Звезд, я поклонялся только «духу добра»? А, может быть, с помощью этого раздвоения, он пытался изгнать из себя зло?

На эту мысль меня навела странная эволюция этого космоса. Поскольку разум и нравственность его обитателей находились на очень низком уровне, то ад скоро переполнился, в то время как рай продолжал оставаться почти пустым. Но Создатель Звезд в его «добром» начале любил и жалел свои создания. И потому «дух добра» спустился в земную сферу, чтобы своим страданием искупить деяния грешников. В результате чего рай, наконец-то, был заселен, хотя и ад не опустел.

Значит ли это, что, поклоняясь Создателю Звезд, я действительно поклонялся только его «доброму» началу? Нет! Иррационально, но убежденно, я поклонялся обоим началам, составляющим природу Создателя Звезд, «добру» и «злу», нежности и жестокости, идеалам гуманизма и совершенно непостижимой бесчеловечности. Подобно тому, как пылкий влюбленный отказывается видеть или оправдывает явные недостатки своей возлюбленной, так и я стремился преуменьшить бесчеловечность Создателя Звезд, да что там, – я восторгался ею. Тогда, может быть, определенная жестокость была присуща моей природе? Или мое сердце смутно догадалось, что любовь – высшая добродетель созданий – для создателя высшей не является?

Эта ужасная и неразрешимая проблема вновь и вновь вставала передо мной. Например, была создана вселенная, в которой оба духа получили возможность бороться друг с другом по-новому и более изящно. В начальной фазе истории этого космоса, он проявлял только физические признаки; но Создатель Звезд устроил так, что жизненный потенциал этого космоса постепенно выразил себя в разных видах живых созданий, которые, поколение за поколением, проделали путь от чисто физического состояния до состояния разумного, а потом и до состояния ясности духа. В этом космосе Создатель позволил двум духам, «доброму» и «злому», соревноваться даже в самом создании существ.

На протяжении многих веков раннего периода истории, духи боролись за контроль над эволюцией бесчисленных видов. «Дух добра» работал над созданием существ, которые были бы высоко организованными, индивидуальными, осторожно относящимися к окружающей среде, ловкими, хорошо понимающими свой мир, самих себя, и другие существа. «Дух зла» пытался ему в этом помешать.

Конфликт двух духов проявлялся в структуре органов и тканей всех видов существ. Иногда «духу зла» удавалось придать существам внешне неброские, но коварные и смертоносные качества, которые становились причиной их гибели. Природа существ отличалась, особым свойством притягивать паразитов, слабостью системы пищеварения, определенной нестабильностью нервной системы. В других случаях «дух зла» наделял какие-нибудь виды, находящиеся на низкой ступени развития, способностью уничтожать существа, идущие в авангарде эволюции, и те становились жертвой либо новой болезни, либо нашествия каких-нибудь паразитов, либо более жестоких представителей того же вида.

Иногда «дух зла» с большим успехом реализовывал еще более изобретательный план. Когда «дух добра» находил какое-то интересное решение и с самого начала развивал у избранных им видов новую органическую структуру или стиль поведения, – «дух зла» ухитрялся сделать так, что Процесс эволюции продолжался и после того, как она уже давно удовлетворила потребности существ. Зубы вырастали настолько большими, что есть удавалось с очень большим трудом, защитный панцирь становился настолько тяжелым, что стеснял свободу движений, рога изгибались настолько, что врезались в мозг, стремление к индивидуальной свободе обретало такую силу, что разрушало общество, стадное чувство становилось настолько всепобеждающим, что уничтожало личность.

Таким образом, в этом космосе, который по сложности значительно превосходил все, что было создано до него, существование почти каждого вида рано или поздно заканчивалось трагедией. Но в некоторых мирах отдельные виды достигли «человеческого» уровня умственного и духовного развития. Подобное сочетание должно было сделать их неуязвимыми для любого нападения. Но «дух зла» мастерски извратил как разум, так и духовность. Ибо, хотя по природе своей они дополняли друг друга, между ними можно было разжечь конфликт. Был и другой вариант: разум или духовность, могли принять такие гипертрофированные формы, что становились смертельно опасными, как слишком изогнутые рога или слишком большие зубы ранних видов. Например, разум, став очень сложным и подчинив себе физические силы, мог стать причиной катастрофы. Покорение физических сил зачастую приводило к маниакальной жажде власти и расслоению общества на два враждебных класса – хозяев и рабов. Усложненный разум мог породить маниакальное стремление к анализу и абстракции, и полному пренебрежению ко всему, что разум не в состоянии истолковать. Но если духовность отвергала критический аспект разума и насущные потребности, то она могла утонуть в бессмысленных мечтах.

2. Зрелое творение.

Если верить родившейся в моем разуме фантазии, после случившегося со мною «момента истины» Создатель Звезд, наконец, вошел в состояние глубокой медитации, во время которого его собственная натура претерпела радикальные изменения. По крайней мере, решил я, его творческая деятельность сильно изменилась.

После того, как он посмотрел на плоды своего труда новыми глазами, он уважительно и, вместе с тем, нетерпеливо отложил их в сторону и обнаружил, что в нем зреет новая концепция.

Космос, который он создал после этого, был тем самым космосом, в котором живут автор и читатели этой книги. Создавая наш космос, он использовал, но уже с большим мастерством, многие принципы, уже применявшиеся в ранних творениях; Создатель объединил их, чтобы образовать более сложное и обладающее большими возможностями единство.

Мне показалось, что это новое дело он затеял с другим настроением. Раньше он осознанно создавал космос за космосом, чтобы каждый из них воплощал определенные физические, биологические, психологические принципы. Тогда, как я уже говорил, часто возникал конфликт между его замыслом и грубой природой созданий, которую он извлекал из глубин своего собственного непонятного существа. Однако в этот раз методы его творчества были более осторожны. Грубый духовный «материал», который Создатель материализовал из своих непостижимых глубин, чтобы создавать новое существо, он, в соответствии с его еще не до конца уточненным замыслом, наделил более милосердным разумом, большим уважением к своей природе и своим возможностям, и большей сдержанностью по отношению к своим наиболее экстравагантным потребностям.

Говорить так о всемирном творящем духе, значит по-детски его «очеловечивать». Ибо жизнь такого духа, если она вообще существует, не имеет ничего общего с человеческим образом мышления и совершенно непостижима для человека. Тем не менее, этот детский символизм неотвязно преследует меня, и я вынужден передавать свои ощущения в таком ключе. Может быть, такое описание действительно отражает истину, пусть даже и в искаженном виде.

В период создания нового творения образовалось странное несовпадение между временем Создателя Звезд и временем космоса. Хотя Создатель и мог выйти за пределы космического времени, когда история космоса подходила к концу, и рассматривать все века, как настоящее время, – до сих пор, он не мог создавать более поздние стадии развития космоса, прежде чем создал ранние. В данном случае он не был стеснен такими ограничениями.

И хотя этот новый космос был моим родным космосом, я рассматривал его с удивительной точки зрения. Он больше не выглядел, как цепочка исторических событий, начавшаяся физическим взрывом и закончившаяся всеобщей гибелью. Теперь я рассматривал космос не изнутри потока космического времени, а с совершенно другой позиции. Я наблюдал за созданием космоса из времени Создателя Звезд; и последовательность осуществляемых им актов творения была совершенно непохожа на последовательность исторических событий.

Для начала он извлек из глубин своего существа нечто (ни разум, ни материю), обладающее огромными возможностями и активно стимулирующее его творческое воображение. В течение долгого времени он размышлял над этой чудесной субстанцией. Это была среда, в которой единица и множество должны были полностью зависеть друг от друга; среда, отличающаяся взаимопроникновением всех ее составных частей и отличительных черт; среда, в которой каждая вещь должна была быть ничем иным, как частью всех других вещей; в которой целое не могло быть ничем иным, как суммой всех своих составных частей, а каждая составная часть – ничем иным, как неотъемлемым признаком целого. Это была космическая субстанция, в которой каждый индивидуальный дух мог быть, как это ни странно, одновременно и абсолютным «Я», и простым плодом воображения целого.

Вот из этой чрезвычайно сложной субстанции Создатель Звезд вытесал грубые общие формы космоса. Он создал все еще не получившее определения и совершенно не объяснимое геометрией пространство-время; аморфную физическую величину, не обладающую ни ярко выраженными качествами, ни направлением, ни сложными физическими законами; более четко Создатель обозначил направление развития жизни и эпические приключения разума; и на удивление точно он указал высшую точку духовного развития. Эта точка находилась в наиболее поздней фазе космического времени, но если говорить о последовательности творения, то она получила четкие очертания гораздо раньше любого другого фактора космоса. И мне представилось, что произошло это потому, что первоначальная субстанция сама явно продемонстрировала свои возможности в области создания духовных форм. И Создатель Звезд поначалу почти совсем забыл о физических аспектах своего создания, и не став заниматься первыми веками истории космоса, почти все свое искусство направил на формирование духовной вершины всего творения.

Только после того, как он придал четкие очертания фазе наивысшего пробуждения космического духа, он проложил сквозь космическое время ведущие к ней разнообразные психологические тропы. Только после того, как он придал четкие очертания невероятно разнообразным формам умственного развития, он сосредоточил свое внимание на конструировании сложных биологических, физических и геометрических законов, посредством которых грубо сделанный космический дух мог наилучшим образом реализовать свои самые удивительные возможности.

Но геометризируя, он вновь и вновь возвращался к духовной вершине, чтобы сделать ее еще более четкой. Однако, пока не были завершены физические и геометрические формы космоса, он не мог сделать духовную вершину абсолютно конкретной.

Пока он продолжал трудиться над деталями бесчисленных, жалких индивидуальных жизней, над судьбами людей, ихтиоидов, наутилоидов и всех прочих, – я пришел к убеждению, что к этим сотворенным им созданиям он относился совсем по-другому, чем ко всему тому, что он создавал прежде. Нельзя было точно сказать, любит ли он их, или совершенно к ним равнодушен. Да, конечно, он любил их; но он, похоже, избавился от всякого желания спасать их от последствий смертной природы и жестокого воздействия окружающей среды. Он любил их, но не испытывал к ним жалости. Ибо он видел, что их достоинства как раз и заключаются в их смертной природе, в их предельной конкретности, в их мучительном балансировании между невежеством и просветлением. Спасать их от этого всего означало уничтожать их.

После того, как Создатель Звезд нанес последние штрихи на все космические эпохи от момента истины до первоначального взрыва с одной стороны, и до всеобщей смерти – с другой, – он окинул взглядом все свое произведение. И остался им доволен.

И когда он, пусть критически, но любя, обозревал наш космос во всем его бесконечном разнообразии в мгновение полной ясности сознания, – я почувствовал, что он преисполнился почтением к созданию, которое он сотворил или извлек из тайников своего существа, сам играя роль своей же божественной повивальной бабки. Он знал, что это пусть простое и несовершенное создание – обычный плод его творческого воображения – в определенном смысле было более реальным, чем он сам. Ибо, чем бы он был без этого конкретного великолепия? Абстрактной творческой способностью! Более того, с другой стороны, сотворенная им вещь была его наставником. Ибо, когда он с восторгом и с благоговением рассматривал свое самое очаровательное и самое сложное произведение, – оно преобразило Создателя, в результате чего он стал более четко видеть свою цель. Он разбирался в достоинствах и недостатках своего произведения, и его собственное восприятие и искусство становились более зрелыми. По крайней мере, так показалось моему смятенному, преисполненному благоговейным ужасом разуму.

Так, постепенно как это случалось и прежде, Создатель Звезд перерос свое творение. Он все чаще хмурился, взирая на все еще любимый им очаровательный плод своего труда. А затем, раздираемый противоречивыми чувствами почтения и нетерпения, он поместил наш космос в один ряд со всеми своими остальными произведениями.

Снова он погрузился в глубокую медитацию. И снова его охватила жажда творения.

О многих из последующих творений я не могу сказать почти ничего, поскольку во многих отношениях они находились за пределами моего понимания. Я знаю о них лишь одно: наряду с совершенно непостижимыми для меня чертами, они обладали и теми, которые были ничем иным, как фантастическим воплощением известных мне принципов. А вот вся их новизна осталась за пределами досягаемости моего разума.

Да, я с уверенностью могу сказать, что, как и наш космос, все эти творения были невероятно сложными и обладали невероятно большими возможностями; и что в каждом творении, пусть в особой форме, присутствовали и физический и умственный аспекты. Впрочем, во многих последующих творениях, физический аспект, хотя и имел решающее значение для духовного развития, но был менее выраженным и более иллюзорным, чем в нашем с вами космосе. В некоторых случаях то же самое можно было сказать и об умственном аспекте, потому что ограниченные умственные способности, населявшие эти вселенные существ не позволяли ввести их в заблуждение и они лучше осознавали свое изначальное единство.

Я могу также высказать предположение, что, осуществляя все эти творения, Создатель Звезд поставил себе задачу придать бытию насыщенность, глубину, гармоничность и изящество. Но вряд ли я смогу объяснить, что это значит. Мне показалось, что в некоторых случаях, как и в случае с нашим космосом, он достигал этой цели с помощью эволюционного процесса, увенчанного полностью пробудившимся космическим разумом. А разум стремился вобрать в себя все богатство космического существования и посредством творческой деятельности это богатство увеличить. Но во многих случаях для достижения этой цели потребовалось гораздо меньше усилий и страданий со стороны разумных существ, и дело обошлось без невероятного разбазаривания огромного количества жизней, приводившего нас в такое отчаяние. Правда, другим вселенным пришлось перенести страдания, по крайней мере, не меньшие, чем страдания нашего космоса.

Уже в зрелости, Создатель Звезд сотворил многочисленные странные формы времени. Например, некоторые из поздних творений он наделил двумя или несколькими временными измерениями, и жизнь разумных существ представляла собой последовательность событий в том или ином временном измерении. Эти существа воспринимали свой космос довольно странным образом. Проживая короткую жизнь в одном измерении, они, пусть фрагментарно и смутно, но постоянно ощущали присутствие уникальной «поперечной» эволюции, происходящей в другом измерении. В некоторых случаях существо вело активную жизнь во всех временных измерениях. Божественная воля устроила так, что спонтанные деяния всех существ складывались в единую систему «поперечных» эволюции, далеко превосходящую по сложности даже ранний эксперимент по установлению «предопределенной гармонии».

В других вселенных существо получало только одну жизнь, которая представляла собой «зигзагообразную линию», переходящую из одного временного измерения в другое в зависимости от того, какой выбор сделан. Если существо выбирало нравственность и силу духа, оно попадало в одно измерение, если же предпочитало слабость и безнравственность – в другое.

В одном невообразимо сложном космосе, существо, оказавшись на распутье, начинало двигаться сразу по всем тропам одновременно, создавая, таким образом, разные временные измерения и разные истории космоса. Поскольку в ходе каждой эволюции космос был заселен большим количеством существ, и каждое из них постоянно оказывалось на перекрестке многих дорог, а комбинация направлений всякий раз была иной, – то каждое мгновение космического времени было моментом рождения бесконечного количества отдельных вселенных.

В некоторых вселенных существо могло чувственно воспринимать весь физический космос целиком со многих пространственных точек зрения или даже со всех возможных точек зрения. Конечно, в последнем случае все разумные существа в пространственном смысле обладали идентичным восприятием, но отличались друг от друга уровнем проницательности или озарения. Этот уровень зависел от уровня умственного развития и характера конкретных существ. Иногда эти существа обладали не только вездесущим восприятием, но и волей. Они могли предпринять какие-либо действия в любой области пространства, хотя и в этом случае сила и точность действий зависели от уровня их умственного развития. В определенном смысле они были бесплотными духами, сражавшимися в физическом космосе подобно тому, как шахматисты сражаются на шахматной доске, или греческие боги сражались на Троянской равнине.

Были и такие вселенные, которые, хотя и обладали физическим аспектом, не имели ничего общего со знакомым нам систематизированным физическим космосом. Физические ощущения существ, населявших эти вселенные, определялись исключительно их воздействием друг на друга. Каждое существо нагружало своих собратьев чувственными образами, качества и последовательность которых определялись психологическими законами воздействия одного разума на другой.

В других вселенных процессы восприятия, запоминания, мышления и даже желания и ощущения настолько отличались от наших, что представляли собой, в сущности, образ мышления совершенно иного порядка. О существах, наделенных таким образом мышления я не могу сказать практически ничего.

Точнее, я ничего не могу сказать о совершенно ином психическом строении этих существ, но один потрясающий факт я могу описать. Ибо какими бы непостижимыми для нас не были основа и образ мышления этих существ, в одном отношении я их отчасти понимал. Хотя они жили совершенно иной жизнью, в одном отношении они были мне близки. Ибо все эти космические существа, стоявшие на более высокой, по сравнению со мной, ступени развития, так относились к своей жизни, чему мне самому хотелось бы научиться. Какие бы горестные, печальные, болезненные и тяжкие испытания не подбрасывала им судьба, ее решение они всегда воспринимали с радостью. То, что такая чистая духовность стала общей для самых разных существ было, вероятно, самым удивительным и вдохновляющим из всех моих космических и сверхкосмических ощущений. Но вскоре я обнаружил, что мне предстоит узнать еще кое-что из этой области.

3. Окончательный космос и вечный дух.

Напрасно мой усталый, измученный ум отчаянно пытался постичь сложные существа, сотворенные, если верить моей фантазии, Создателем Звезд. Его буйное воображение создавало космос за космосом, и каждый космос обладал отдельным духом, проявлявшимся в бесконечном количестве разнообразных форм; и каждый космос в высшей точке своего развития достигал большего просветления, чем предыдущий; и каждый был еще менее понятен мне, чем предыдущий.

Наконец, мое воображение подсказало мне, что Создатель Звезд сотворил свой окончательный, высший и самый сложный космос, по сравнению с которым все остальные вселенные были ничем иным, как осторожной подготовкой. Об этом последнем творении я могу сказать только одно: его органическая структура включала в себя основные черты всех его предшественников и еще многое помимо этого. Оно было подобно последней части симфонии, в которой могут звучать основные темы всех других частей и еще много чего помимо этого.

Этой метафоры совершенно недостаточно, чтобы выразить всю сложность этого высшего космоса. Постепенно я был вынужден поверить, что его связь с каждым предыдущим космосом была примерно такой же, как связь нашего космоса с каждым человеческим существом и даже с каждым физическим атомом. Все увиденные мною вселенные оказались чем-то вроде огромного биологического вида или атомов одного элемента. Внутренняя жизнь каждого космоса – «атома» в такой же степени относилась (и в такой же степени не относилась) к жизни окончательного космоса, в какой жизнь клетки головного мозга или одного из ее атомов относятся к жизни человеческого разума. Несмотря на все огромные различия между ступенями этой головокружительной иерархии творений, я чувствовал потрясающее тождество их духа. По замыслу Создателя, венец творения должен был включать в себя общность и абсолютно ясный, творческий разум.

Мой изнеможенный разум отчаянно пытался хоть как-то определить формы окончательного космоса. С восхищением и ужасом я увидел лишь краешек невероятно сложного «высшего космоса»: планеты, плоти, духа и сообщества самых разнообразных индивидуальных существ, достигших высшей степени самопознания и взаимного озарения. Но когда я попытался более внимательно вслушаться в музыку одушевленных бесчисленных миров, до меня донеслись мелодии не только невыразимой радости, но и безутешной печали. Ибо некоторые из этих высших существ не просто страдали, а страдали во тьме. Они были наделены силой абсолютного озарения, но были лишены возможности применить ее. Они страдали так, как никогда не страдали существа, стоявшие на более низких ступенях духовного развития. Эти страдания были невыносимы для меня, хилого пришельца из менее развитого космоса. От ужаса и жалости я в отчаянии «закрыл уши» своего разума. Я, ничтожный, бросил своему Создателю упрек, что никакое величие вечности и абсолюта не может быть оправдано такими мучениями духовных существ. Я закричал, что даже если те страдания, отголосок которых дошел до меня, были лишь несколькими черными нитками, для разнообразия вплетенными в золотой гобелен, а весь остальной космос был сплошным блаженством, – все равно нельзя было допускать подобных мучений пробудившихся духовных существ. Какая дьявольская злобная сила, вопрошал я, не просто мучила эти величественные существа, но и лишила их высшего утешения – экстаза созерцания и преклонения, который является первородным правом всех пробудившихся духовных существ?

Было время, когда я сам, будучи коллективным разумом слаборазвитого космоса, хладнокровно взирал на разочарования и печали своих малых «составных» частей, осознавая, что страдания этих сонных существ – это небольшая плата за просветление, которое Я вношу в реальность. Но страдающие индивидуумы окончательного космоса, по моему мнению, принадлежали к тому же космическому умственному порядку что и Я, а не к тем хрупким, смертным существам, которые внесли свой печальный вклад в мое рождение. И вот этого я не мог вынести.

И все же я смутно понимал, что окончательный космос был, тем не менее, очаровательным произведением с совершенными формами, и что все мучения, какими бы жестокими они не были для страдальцев, в конце концов, вносили свой вклад в просветление общекосмического духа. По крайней мере, в этом смысле индивидуальные трагедии не были напрасны.

Но все это ничего не значило. Мне показалось, что сквозь слезы сострадания и протеста, я вижу, как дух окончательного и совершенного космоса глядит на своего Создателя. Темная сила и светлый разум Создателя Звезд находит в своем творении исполнение своих желаний. И взаимная радость Создателя Звезд и окончательного космоса, как это ни странно, дала начало самому абсолютному духу, в котором присутствовали все времена и все бытие. Ибо дух, который был порождением этого союза, предстал перед моим измученным разумом одновременно и причиной, и следствием всех преходящих вещей.

Но это мистическое и далекое совершенство ничего не значило для меня. Чисто по-человечески сокрушаясь о страдающих высших существах, Я презирал свое первородное право на восторг от этого нечеловеческого совершенства и отчаянно хотел вернуться в свой слаборазвитый космос, в свой человеческий и заблуждающийся мир, чтобы снова встать плечом к плечу с моим полуживотным видом в борьбе с силами тьмы и с безразличными безжалостными непобедимыми тиранами, мысли которых являлись разумными и страдающими мирами.

Не успел я осмыслить этот вызов, заключавшийся в том, что я захлопнул и закрыл на засов дверь маленькой темной камеры моего «Я», как ее стены рухнули под давлением ослепительного света, и мои незащищенные глаза снова были обожжены его нестерпимой яркостью.

Снова? Нет. Просто мое воображение вернуло меня к тому моменту ослепляющей вспышки, когда я распростёр крылья, чтобы лететь навстречу Создателю Звезд, и был повержен ужасным светом. Но в этот раз я более ясно осознал, что именно низвергло меня.

В этот раз, Создатель Звезд, к которому я действительно приблизился, предстал перед мной не только, как творящий и, следовательно, преходящий дух. В этот раз он предстал, как вечный и совершенный дух, который включает в себя все вещи и все времена и вечно созерцает их бесконечное разнообразие. Тот ослепительный свет, который поверг меня в состояние слепого поклонения, теперь показался мне мерцанием всепроникающего ощущения вечного духа.

С болью, ужасом и, в то же время, с некоторым признанием, и даже с преклонением, я почувствовал (или мне показалось, что я почувствовал) нрав вечного духа, когда он одним интуитивным и вечным взором окинул все наши жизни. В этом взоре не было никакой жалости, никакой помощи, никакого намека на спасение. Или в нем были вся жалость и вся любовь, но повелевал ими ледяной экстаз. Этот взгляд спокойно препарировал, оценивал и расставлял по местам наши сломанные жизни, наши увлечения, наши глупости, наши измены, наши заранее обреченные благородные поступки. Да, этот взгляд все понимал, сочувствовал и даже сострадал. Главной чертой вечного духа было не сострадание, а созерцание, Любовь не была для него абсолютом. Им было созерцание. И хотя дух знал любовь, он также знал и ненависть, ибо в его характере присутствовало жестокое наслаждение от созерцания любого ужасного события и радость от падения достойных. Похоже, духу были знакомы все страсти. Всем повелевал кристально чистый и абсолютно ледяной экстаз созерцания.

И вот этот холодный оценивающий взгляд, нет, даже не ученого или художника, и был источником всех наших жизней! И все же я ему поклонялся!

Но это было еще не самое худшее. Ибо говоря, что сутью духа было созерцание, я приписывал ему ощущение и эмоцию смертного человека, и, стало быть, утешал себя, хоть это было слабое утешение. Но истина о вечном духе была невыразимой. О нем нельзя было сказать ничего, что было бы истиной. Возможно, и духом-то его можно было назвать только с очень большой натяжкой. Но не называть его так тоже было бы ошибочно. Ибо чем бы он ни был, это было нечто большее, чем дух в человеческом понимании этого слова. Этот непонятный и страшный «больший дух» являлся для человека и даже для космического разума ужасной тайной, вызывающей восхищение.

ГЛАВА 16. Эпилог: Возвращение на Землю.

Я очнулся на холме. Свет уличных фонарей нашего пригорода затмевал свет звезд. За эхом от удара часов последовало еще одиннадцать ударов. Из множества окон я нашел наше. Волна дикой радости охватила меня. Затем пришло ощущение покоя.

О ничтожность и быстротечность земных событий! В мгновение ока исчезли сверхкосмическая реальность, мощный фонтан творения и поток миров. Исчезли, превратившись в ничего не значащий сон.

О ничтожность и быстротечность всего этого каменного зернышка с его тонкой пленкой океанов и воздуха, с его преходящей, разнообразной, нежной пленкой жизни; с его тенистыми холмами, с морем, со скрытым в темноте горизонтом; с пульсирующим, словно переменная звезда, маяком; с позванивающими трамвайными рельсами. Моя рука ласкала приятно жесткий вереск.

Исчез повелитель сверхкосмоса. Не такой, каким я себе его представлял, а бесконечно сложнее, более ужасный, и более прекрасный. И более близкий к реальному.

Однако, если я неверно представлял себе детали или даже общие очертания вечного духа, то его нрав я уловил; возможно, этот нрав даже был истиной. Реальный сам по себе, он побудил меня придумать образ, абсолютно неверный по форме, но верный по сути.

Звезды бледно мерцали над уличными фонарями. Большие солнца? Или маленькие искорки в ночном небе? Среди людей ходили неясные слухи, будто звезды – это солнца. По крайней мере, это были огоньки, помогавшие определять направление пути и отвлекать разум от земной суеты. Но они пронзали сердце своими холодными копьями.

Сидя на вереске на зернышке нашей планеты, я поежился от холодной тьмы, окружавшей меня со всех сторон и поджидавшей меня в будущем. Тихая тьма, безликая неизвестность были ужаснее всех страхов, порожденных воображением. Разум, как он ни старался, ничего не мог знать наверняка, а в человеческих ощущениях не было ничего определенного, за исключением самой неопределенности; ничего, за исключением неуверенности, порожденной густым туманом теорий. Созданная человеком наука была просто туманом цифр; его философия была просто туманом слов. Само его восприятие этого каменного зернышка со всеми его чудесами было изменчивым и неверным. Даже сам человек, этот вроде бы реальный факт, на деле был простым фантомом, настолько иллюзорным, что самый честный из людей должен был признаться самому себе, что сомневается в своем существовании. А наши родственные чувства! Сплошной самообман, непонимание, ненависть, несовершенство, и при этом отчаянное стремление их сохранить. Да сама наша любовь, какой бы полной и щедрой она не была, должна быть заклеймена, как слепая, эгоистичная и надменная.

И все же? Я вгляделся в наше окно. Мы были счастливы вместе! Мы нашли или мы создали наше маленькое драгоценное сообщество. Оно было единственным островком посреди моря ощущений. Только оно, а не астрономическая и сверхкосмическая безмерность и даже не зернышко планеты, было прочной основой существования.

Повсюду бушевал шторм, большие волны заливали наш островок. В бушующей темной воде то и дело появлялись и исчезали умоляющие лица и зовущие руки.

А будущее? Черное от грозовых туч безумия этого мира, хотя и озаряемых вспышками новых отчаянных надежд на разумный, здравомыслящий, более счастливый мир… Какой ужас поджидал нас по дороге к этому будущему? Угнетатели не уйдут покорно с дороги. А мы двое, привыкшие к безопасности и покою, годились только для жизни в добром мире; там, где никого не мучат и никто не приходит в отчаяние. Мы привыкли только к хорошей погоде, к приятной, но не слишком тяжелой работе, к отсутствию необходимости совершать подвиги, к мирному и справедливому обществу.

Вместо этого, мы оказались в веке титанических конфликтов, когда беспощадные силы тьмы и безжалостные от отчаяния силы света сошлись в смертельной схватке за израненное сердце мира, когда кризис следует за кризисом, когда нужно делать нелегкий выбор, когда уже непригодны простые или хорошо знакомые принципы.

Расположенный за дельтой реки литейный цех выбросил язык пламени. Неподалеку темные заросли утесника придавали таинственность вытоптанным лугам пригорода.

Мое воображение нарисовало протянувшиеся за вершиной моего холма другие невидимые глазу холмы. Я видел равнины, леса и поля, с их мириадами стеблей. Я видел всю круглую землю. Деревни были закреплены на сетке автомобильных и железных дорог и поющих проводов. Капли росы на паутине. Кое-где были видны туманности городов, усеянные звездами.

За равнинами кипящий, освещенный неоном Лондон был подобен стеклышку микроскопа с несколькими каплями грязной воды, кишащей микроорганизмами. Микроорганизмами! С точки зрения звезд эти существа были, конечно, микробами; но сами себе, а иногда и друг другу, они казались более реальными, чем звезды.

За Лондоном воображение рисовало темную полоску Канала, потом всю территорию Европы – залатанную ткань черепичных крыш и спящих заводов. За тополиной Нормандией раскинулся Париж со слегка наклоненными из-за округлости Земли башнями Нотр-Дам. Далее, испанская ночь сверкала убийственным светом городов. Левее лежала Германия, с ее лесами и фабриками, ее музыкой, ее военными касками. Мне казалось, что на кафедральных площадях я вижу тысячи стройных рядов возбужденных и одержимых молодых людей, приветствующих освещенного факелами фюрера. И в Италии, стране воспоминаний и иллюзий, молодежь тоже зачарованно шла за идолом толпы.

Еще левее была Россия, выпуклый сегмент земного шара, снежно-бледная во тьме, распростершаяся под звездами и облаками. Я неизбежно должен был увидеть башни Кремля, глядящие на Красную Площадь. Там покоился победоносный Ленин. Далеко-далеко, у подножия Урала мое воображение видело рыжие языки пламени и клубы дыма над Магнитогорском. За горами появились первые проблески рассвета. У меня была полночь, а день уже мчался по равнинам Азии, опережая своей золотой и розовой грудью маленький столбик дыма над Транссибирским экспрессом. Севернее, свирепая Арктика тиранила заключенных в лагерях. Гораздо южнее располагались плодородные равнины, бывшие колыбелью нашего вида. Но теперь я видел там перечеркнувшие снег железные дороги. В каждой деревне дети Азии готовили к новому учебному дню сказку о Ленине. Еще южнее были покрытые снегом вершины Гималаев, глядящие в переполненную людьми Индию. Я видел хлопок и пшеницу, священную реку, несущую свои воды мимо рисовых полей и крокодиловых лежбищ, мимо Калькутты с ее портом и конторами прямо в море. Из своей полуночи я глядел на Китай. Утреннее солнце скользило по залитым водой полям и позолоченным гробницам предков. Янцзы, тонкая, сверкающая нитка, мчалась по своему руслу. Далее были пространства Кореи и, за морем – Фудзияма, погасшая и величественная. Вокруг нее, на узком острове суетился активный народ, словно лава в кратере. Он уже отправил в Азию солдат и товары.

Воображение направилось в сторону Африки. Я видел сотворенную человеком нить воды, соединяющую Запад и Восток; минареты, пирамиды и сфинкса. В самом древнем Мемфисе звучало эхо Магнитогорска. Южнее черные народы спали на берегах больших озер. Слоны топтали урожай. Еще дальше, англичане и голландцы процветали на горбу миллионов негров, которые уже начинали грезить о свободе.

За громадой Африки, за Столовой горой, я видел черный от бурь Южный Океан, а еще дальше – ледяные утесы с пингвинами и тюленями, и снежные поля единственного незаселенного континента. Воображение рисовало полуночное солнце, пересекающее полюс, минующее Эреб, разворачивающее свою горностаевую шубу. Севернее, оно мчалось через летнее море, мимо Новой Зеландии, этой более свободной, но менее думающей Британии, – к Австралии, где зоркие пастухи собирали свои стада.

По-прежнему глядя со своего холма в восточном направлении, я видел усеянный островами Тихий Океан; а за ним – Америку, где потомки европейцев давным-давно покорили потомков Азии, благодаря огнестрельному оружию и высокомерию, которое рождается в результате обладания этим оружием. К северу и к югу раскинулся старый Новый Свет; Рио и города Новой Англии, лучистый центр нового стиля жизни и мышления. Нью-Йорк, темный на фоне полуденного солнца, был гроздью высоких кристаллов, Стоунхенджем современного мегалита. Там, словно рыбы под ногами цапель, столпились большие лайнеры. Я видел их и в открытом море, и грузовые корабли, рвущиеся сквозь закат в сиянии иллюминаторов и палуб. Кочегары потели у печей, впередсмотрящие мерзли на мачтах, танцевальная музыка вылетала из раскрытых дверей и уносилась ветром.

Всю планету, все каменное зернышко с его сонмами людей, я видел, как арену, на которой два космических антагониста – два духа – уже готовились к решающей схватке, уже приобретали земные формы, уже сошлись в борьбе за наши наполовину пробудившиеся умы. В городах и деревнях, в бесчисленных дворцах, домах, хижинах и шалашах – везде, где человеческое существо находит убежище и уют, закипала великая борьба нашего века.

Один антагонист выглядел дерзновенным стремлением к новому, желанному, разумному и веселому миру, в котором все мужчины и женщины получат возможность жить полноценной жизнью и служить всему человечеству. Другой казался близоруким страхом неизвестности. А, может быть, он был чем-то более зловещим? Может быть, он был хитрым стремлением к личному господству, разжигающим древние, неразумные, свирепые страсти толпы?

Было похоже на то, что приближающаяся буря уничтожит все самое дорогое. Личное счастье, любовь, искусство, наука И философия, полет воображения и искания разума, общественное развитие, – все, во имя чего жил нормальный человек, казалось глупостью и эгоизмом на фоне общественных потрясений. Но если мы не сумеем сохранить это, то когда оно возродится вновь?

Как пережить этот век? Где найти отвагу, если ты привык только к уюту? Как при этом сохранить чистоту разума и ни за что не позволить борьбе уничтожить в своем сердце то, чему мы стараемся служить в этом мире – чистоту духа?

Два путеводных огонька: первый – наш маленький мерцающий атом сообщества со всем, что он для нас значит; второй – холодный свет звезд, символ сверхкосмической реальности, с ее чистейшим экстазом. Как это ни странно, но в этом свете, в котором даже самая страстная любовь подвергается беспристрастной оценке и даже возможность гибели нашего наполовину пробудившегося мира рассматривается без капли сожаления, кризис человечества приобретает особую значимость. Как это ни странно, но сейчас не только можно, но нужно принять активное участие в этой борьбе, в этой коротком усилии микроорганизмов, стремящихся добиться просветления своей расы прежде, чем наступит окончательная тьма.

КОНЕЦ.

О Величине.

Безмерность сама по себе полезной вещью не является. Один живой человек стоит больше, чем мертвая галактика. Но безмерность имеет косвенное значение, поскольку способствует увеличению и разносторонности разума. Конечно, вещи считаются большими и малыми только относительно друг друга. Сказать, что космос велик, это, по большому счету, сказать, что его составные части малы относительно его самого. Сказать, что жизнь длинная, значит сказать, что в ней уместилось множество событий. Но хотя пространственная и временная безмерность космоса не имеют никакой изначальной ценности, они являются основой ценного психического накопления. Физическая безмерность создает возможность для возникновения психической сложности, а та, в свою очередь, – для появления сложных разумных организмов. По крайней мере, это истинно для нашего космоса, в котором разум обусловлен физическими факторами.

Создатель звезд (другой перевод)Создатель звезд (другой перевод)Создатель звезд (другой перевод)
Олаф Стэплдон.

Оглавление.

Создатель звезд (другой перевод). ОБ АВТОРЕ. ГЛАВА 1. Земля. 1. Отправная точка. 2. Земля среди звезд. ГЛАВА 2. Межзвездное путешествие. ГЛАВА 3. Другая Земля. 1. На другой Земле. 2. Суетный мир. 3. Перспективы расы. ГЛАВА 4. Снова в пути. ГЛАВА 5. Бесчисленные миры. 1. Разнообразие миров. 2. Странные человекоподобные. 3. Наутилоиды. ГЛАВА 6. Намеки Создателя Звезд. ГЛАВА 7. Новые миры. 1. Симбиотическая раса. 2. «Композиты». 3. Люди-растения и другие. ГЛАВА 8. Несколько слов о нас. ГЛАВА 9. Сообщество миров. 1. Суетные «утопии». 2. Межпланетные конфликты. 3. Кризис в истории галактики. 4. Триумф в субгалактике. 5. Трагедия «извращенцев». 6. Галактическая «утопия». ГЛАВА 10. Галактика. ГЛАВА 11. Звезды и паразиты. 1. Многочисленные галактики. 2. Катастрофа в нашей галактике. 3. Звезды. 4. Галактический симбиоз. ГЛАВА 12. Чахлый дух космоса. ГЛАВА 13. Начало и Конец. 1. Назад к туманностям. 2. Близится момент истины. 3. Момент истины и после него. ГЛАВА 14. Миф о Творении. ГЛАВА 15. Создатель и его создания. 1. Незрелое творение. 2. Зрелое творение. 3. Окончательный космос и вечный дух. ГЛАВА 16. Эпилог: Возвращение на Землю. О Величине.