Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России.

Александр Мосякин. Страсти по Филонову.

Светлой памяти Евгения Фёдоровича Ковтуна и Елены Николаевны Селизаровой.

Глубокая благодарность руководству Управления ФСБ Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области, директору Государственного Русского музея Владимиру Александровичу Гусеву и его заместителю по научной работе Евгении Николаевне Петровой за оказанные мне содействие и помощь.

Моя искренняя признательность работнику администрации Серафимовского кладбища Санкт-Петербурга Софье Михайловне Щербаковой, которая откликнулась на мою просьбу и помогла мне найти место захоронения Павла Филонова.

Сердечно благодарю рецензентов этой книги — главного библиотекаря собрания редких книг и рукописей Академической библиотеки Латвийского университета, доктора филологических наук Айю Тайминя, а также члена Союза журналистов Латвии Евгению Ильиничну Подберезину.

Весной 1995 года телепрограмма «Время» сообщила сенсационную весть, которую продублировали многие российские и зарубежные средства массовой информации: в Санкт-Петербурге раскрыта организованная преступная группа, занимавшаяся хищением и подделкой произведений искусства, хранившихся в Государственном Русском музее (ГРМ). Жертвами преступников стали работы крупных мастеров русской реалистической школы, а также русского авангарда, и в их числе произведения Павла Филонова. Было возбуждено уголовное дело, о котором писали газеты. Эта сенсация стала венцом многолетней детективной истории, о которой в апреле — мае 1990 года в московском журнале «Огонек» и ленинградской газете «Смена» поведал автор этих строк. При поддержке ленинградских правоохранительных органов и музейных работников мне удалось провести журналистское расследование, основанное на следственных и архивных материалах КГБ СССР (позже ФСБ России), документах Русского музея и свидетельствах очевидцев. Работа продолжалась и далее. И сейчас, когда страсти вокруг этой криминальной истории улеглись, можно рассказать обо всем без утайки, не кривя душой. Главным героем повествования является человек, чье яркое творчество вписано в анналы русского изобразительного искусства, а трагическая судьба переплелась с судьбой страны и эпохи, в которой ему довелось жить и творить.

Биографическая справка: Павел Николаевич Филонов (1883–1941) — выдающийся русский художник-авангардист, по масштабу дарования и мастерству один из крупнейших художников XX века. Творчество Филонова при жизни подвергалось ожесточенному гонению, а после смерти было обречено на полное забвение. Первая монография о жизни и творчестве Филонова вышла в Праге в 1966 году[1]. В следующем году в Академгородке в Новосибирске по инициативе ученых состоялась первая персональная выставка мастера, не получившая широкого освещения. А в 1968 году воспоминаниями о художнике в кругу избранных поделилась в ЛОСХе[2] его сестра Татьяна. Появление работ Филонова на знаменитой выставке «Москва — Париж» в 1981 году принесло ему международную известность, вызвав у музеев и коллекционеров пристальный интерес к творчеству мастера. Но лишь через десять лет — после персональных выставок художника в Ленинграде в 1988 году и Париже в 1990-м и ряда экспозиций с участием его произведений — творчество Филонова стало широко известным и признанным. Наследие художника почти полностью хранится в Государственном Русском музее в Санкт-Петербурге. В других музеях и частных собраниях находится не более двух десятков его работ. И с этим наследием связана цепь удивительных событий, протянувшихся во времени и пространстве.

Глава 1. Завещано России.

Начнем с документов.

Документ первый:

Директору Русского музея Л. И. Новожиловой от Глебовой Е. Н., проживающей: Петровский пр., 13, Дом ветеранов сцены, корп. 2, ком. 20. Прошу принять в дар принадлежащие мне картины и рисунки моего брата художника П. Н. Филонова в количестве 300 (триста) произведений. Список работ прилагаю. 21 июня 1977 г. Ленинград. Глебова.

В левом верхнем углу директорской рукой аккуратно выведено: Принять, принести от меня благодарность Е. Н. Глебовой. Новожилова. 22. VI. 77 г.

Документ второй:

19 мая 1977 года сотрудниками Брестской таможни в багаже гражданина Афганистана Омара Мухаммеда, пользующегося дипломатическим иммунитетом, были обнаружены произведения искусства, принадлежащие жителю г. Ленинграда Белостоцкому Борису Романовичу, которые Омар Мухаммед пытался незаконно вывезти за границу, а также предметы контрабанды, которые при содействии того же Омара Мухаммеда намеревался незаконно переместить через государственную границу СССР советский гражданин Джибути Т. А., постоянно проживающий в Польской Народной Республике. В отношении Джибути следственным отделом УКГБ при СМ БССР по Брестской области 19 мая 1977 года возбуждено уголовное дело по признакам преступлений, предусмотренных ст. 15 и 75 УК БССР; а уголовное дело в отношении Белостоцкого 21 мая 1977 года выделено в самостоятельное производство и направлено в следственный отдел Управления КГБ при СМ СССР по Ленинградской области и в тот же день принято для дальнейшего расследования. (Из обвинительного заключения по уголовному делу № 72 Следственного управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области по обвинению Б. Белостоцкого, Г. Гуткиной, А. Сайкина, Б. Назаренко, Л. Шмальца, М. Амираджиби, Е. Бравого в совершении преступлений, предусмотренных статьями 15,78, 88, 173,174,228 УК РСФСР[3].).

Документ третий:

На основании изложенного обвиняется Гуткина Геня Борисовна, родившаяся 3 августа 1923 года в с. Рождество Валдайского района Ленинградской области, гражданка СССР, беспартийная, с высшим образованием, одинокая, в том, что она в феврале 1976 года передала с целью незаконного перемещения через государственную границу СССР ценности в крупных размерах: иконы «Иисус Христос», «Николай Чудотворец» (две), «Возвращение Ильи», «Богоматерь» (в окладе и без него), 2 серебряных потира, картину голландского художника, книгу «300 лет дома Романовых» в двух томах, 8 антикварных книг на французском языке, миниатюру Моро, 3 килограмма малахита, 21 лубок, медный «Сестрорецкий рубль» старинной чеканки, а также 6 произведений художника П. Н. Филонова, имеющие историческое и музейное значение, — всего на сумму 124 550 рублей. (Из обвинительного заключения по уголовному делу № 72 Следственного управления КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области.).

Ну а теперь всё по порядку.

В каталоге, изданном к выставке Павла Филонова в Русском музее в 1988 году, есть щемящая сердце фотография. На ней за могильной оградой, у гранитной стелы с надписью «Художник Филонов. 1883–1941» стоит, глубоко задумавшись, седая женщина в старомодной вязаной кофте и с цветком в руке — младшая сестра усопшего, Евдокия. Этой женщине мы обязаны тем, что творчество художника дошло до нас.

Родилась она, как и брат, на исходе XIX столетия в Москве. Их мать зарабатывала стиркой белья, отец был извозчиком и кучером, а вот дети, как тогда говорили, вышли в люди: Павел стал художником, Евдокия — певицей. Их судьба не была чем-то исключительным в пореформенной Российской империи, где более половины учащихся высших учебных заведений составляли дети рабочих и крестьян. И как детям своего времени на их долю выпало испытать все, что уготовил этому поколению жестокий XX век.

Особенно тяжкой была участь Павла. Никто из лидеров русского авангарда не подвергался при жизни таким гонениям, а после смерти не оказался в таком забвении, как Филонов. Лишь первые послереволюционные годы, когда авангардные течения в искусстве еще пользовались поддержкой большевиков, были для Филонова в творческом плане относительно спокойными. Он и участники возглавляемого им объединения «Мастера аналитического искусства» (МАИ) могли свободно творить и выставляться. Но к концу 1920-х годов, по мере укоренения в литературе и искусстве партийной доктрины социалистического реализма, положение художника-новатора и его единомышленников становилось все более трудным.

В 1930 году в Русском музее должна была состояться персональная выставка Филонова. Подготовка к ней обозначила глубочайший раскол между представителями революционных течений в искусстве и чиновниками от искусства, видевшими в художественном авангарде дух неповиновения окостеневавшей советской системе. Работы художника провисели на стенах музея целый год, но выставку всё не открывали. Каталог с одобрительной статьей, подготовленный искусствоведом В. Н. Аникиевой, был уничтожен, а взамен состряпали новый каталог, с враждебной статьей С. К. Исакова[4]. Впервые в истории искусства статья в каталоге отрицала творчество художника, чью выставку каталог представлял! А 30 декабря 1929 года в Русском музее состоялся общественный просмотр экспозиции. Организаторы выставки, «считая в целом вредной художественную продукцию Филонова», поставили на обсуждение две точки зрения:

1. Ввиду несоответствия выставки актуальным задачам музейной работы, выдвинутым на музейной конференции, выставку не открывать.

2. Не желая загонять внутрь нездоровое явление, вместе с тем являющееся одним из явлений современного искусства, выставку открыть, вскрыв до конца вредность продукции мастера.

Начались бурные дебаты, в которых столкнулись два разных взгляда на искусство: новаторский художественный и консервативно-бюрократический, повязанный с партийно-государственной идеологией, которую эти же бюрократы формировали. По сути, возник раскол между пролетарскими низами и бюрократическими верхами советского общества. Пролетарии поддержали выставку. Вот три выступления по протоколу:

Тов. Фадеев (Красный Гвоздильщик): Выставку надо открыть, широко оповестить массы, так как искусство Филонова революционное, это искусство будущего.

Тов. Волынский (Лесозавод): Я слышал из уст рабочих: «""Кто был на Германской войне, тот поймет картину Филонова "Германская война"". К картинам надо подойти и постараться понять. Выставке надо содействовать.

Тов. Леонтьева (Печатный Двор): Нельзя закрывать выставку из-за непонятности. Филоновцы много лет ведут борьбу на художественном фронте. Выставка не только должна быть открыта, но нужно сделать ее постоянной (о чем мечтал Филонов. — Л. М.), чтобы рабочие могли изучить материал — тогда поймут.

Но в итоге победила "партийная" точка зрения, которую представлял Исаков. Неоткрывшаяся выставка была закрыта. Через сорок лет сестра Павла Филонова вспоминала: "Темные силы победили. Выставка не была открыта. Русский музей даже не дал транспорта, чтобы отвезти домой работы. Павел Николаевич тащил сам огромные холсты через Неву при сильнейшем ветре. Картина глубоко трагическая! Гнусное издевательство мелких людишек над гением"[5].

После этого Филонов и филоновцы подпали под инквизиторское преследование. Искусство отчаянного правдолюбца объявили контрреволюционным, его лишили возможности работать, и он неделями голодал, а завистливые сотоварищи по кисти призывали "шлепнуть" его. От учеников Филонова требовали отречься от наставника, вызывали в НКВД. Один из них повесился, написав в предсмертной записке: "Пусть захлебнутся моим трупом". В 1938 году арестовали обоих пасынков художника и дали срок без права переписки, а с разбитой параличом жены взяли подписку о невыезде.

И все же каким-то чудом Филонов тогда уцелел. Умер он в блокадном Ленинграде от голода 3 декабря 1941 года и лежал мертвый в промерзшей квартире среди своих картин. Там же лежала изможденная голодом и болезнью Екатерина Серебрякова — его жена. Когда они поженились, ей было шестьдесят два года, ему — сорок три, они очень любили друг друга и умирали вместе. Евдокия Николаевна Глебова потом вспоминала: "Когда Филонов умер, я была еле движущаяся дистрофичка. Но все же притащилась к нему. Он лежал на столе в холодной комнате, величественный среди картин, еще висевших на стенах. Екатерина Александровна, слабая и сама еле живая, жаловалась, что Союз не помогает ей похоронить Павла Николаевича".

Филонова долго не могли похоронить — не было досок на гроб, а сестры и жена усопшего не хотели, чтобы он лежал в общей могиле. Хлопотали знакомые, и на девятый день выхлопотали. Доски дали в Ленинградском отделении Союза художников — единственная услуга, оказанная собрату этим учреждением. В последний путь близкие повезли окоченевший труп Павла Филонова на санках и в тот же день похоронили на Серафимовском кладбище, где покоятся сонмы жертв Ленинградской блокады. Вот как вспоминала об этом Е. Н. Глебова: "В день похорон мы — сестра и я — достали и привезли двое саней: большие и детские для Екатерины Александровны, так как идти за гробом она не могла. <…> Когда привезли тело брата, все было готово. Везли его так: сестра Мария Николаевна, невестка Екатерины Александровны и ее племянница Рая — попеременно: двое тело брата и кто-то один саночки с Екатериной Александровной"[6].

Таким был неизбывный ужас блокады, адская пасть которой могла поглотить не только творца, но и все его творчество. Однако участь трудов художника оказалась счастливой. Их не разметало в лихолетье революции и Гражданской войны, не скосило шальным блокадным снарядом, не рассеяло по свету в годы репрессий и опалы. Отчасти, наверное, повезло. Ведь если бы ему давали возможность свободно работать и выставляться, ездить за границу, если бы в 1930 году в залах Русского музея состоялась его персональная выставка с возможными закупками и распылением работ, то неизвестно, где бы они сейчас оказались и дожили бы до наших дней. А так, после сурового приговора уполномоченного Отдела народного образования Наркомата просвещения РСФСР: "Намеченную к открытию выставку не открывать для обозрения, а свернуть", — художник сам перетащил уже стоявшие в экспозиции вещи в свою келью на Карповке, откуда их забрала в страшную зиму 1941/42 года Евдокия Николаевна Глебова. Забота об их сбережении станет отныне смыслом ее жизни.

Хотя мужем Евдокии Николаевны был известный революционер и партийный деятель Н. Н. Глебов (Глебов-Путиловский, 1883–1948), жила она скромно, в маленькой квартирке, кормилась уроками вокала. Хранить сотни рисунков и живописных холстов умершего брата ей было негде. Единственной возможностью спасти работы и самой не лишиться их была передача наследия Павла на временное хранение в Русский музей. Она так и сделала. Первый раз — весной 1942 года, когда ее, полумертвую, вывозили в эвакуацию. Вернувшись после войны в Ленинград, Евдокия Николаевна забрала работы брата и хранила у себя, но в 1960 году вновь передала их на временное хранение в Русский музей, где они лежали в запасниках почти тридцать лет. Остаток дней Евдокия Николаевна провела в ленинградском Доме ветеранов сцены имени М. Г. Савиной — заведении привилегированном, куда ее помогли устроить дружившие с ней директор ГРМ В. А. Пушкарёв и один известный ленинградский писатель. Жила она скромно и тихо. Все знали ее как актрису Глебову. То, что она является хранительницей уникального художественного богатства, было известно немногим.

* * *

В те же 1970-е годы по Ленинграду ходила импозантного вида дама. Звали её Евгения Борисовна Гуткина. Она с отличием окончила искусствоведческий факультет Ленинградского госуниверситета и была членом Ленинградского отделения Союза художников. Ничем особым не выделялась, хотя в определенных кругах слыла квалифицированным специалистом. Если что ее и отличало, так это волевой характер и какая-то укорененная в жадности философия. Сокурсники гуткиной вспоминали, как в пору учебы она собирала всевозможные взносы, которые потом пропадали. Но это мелочи. Будем считать, что до поры Геня Гуткина мирно жила в своей квартире на улице Герцена, 31, среди небольшой коллекции миниатюр, картин и книг, и честно зарабатывала себе на хлеб. Однако с некоторых пор полноправного члена ЛОСХа стали посещать криминальные мысли. Видимо, с тех самых, когда многие ее коллеги и друзья решили оставить родные места и отправиться в края далекие — кто в Израиль, кто в Европу, кто за океан. Думала об этом и Гуткина. Но, не имея ни имени, ни покровителей, ехать в даль далекую с пустыми руками не решалась. И потому принялась собирать все, что могло иметь спрос за границей, — от старинного севрского фарфора и русских икон до марок, битых раковин и затхлых коробочек в стиле модерн, превращая свою обитель в нечто среднее между антикварной лавкой и барахолкой.

Роковым для Евгении Борисовны оказался 1974 год, когда она познакомилась с бывшим ведущим конструктором Ленинградского оптико-механического объединения Борисом Белостоцким. С некоторых пор кандидат технических наук сменил профессию и пошел в истопники, а потому имел много свободного времени для иных затей. В эмиграцию — якобы в Израиль, а на самом деле в США — уехала его теща Розалия Вассерман, за спекуляцию "оттянувшая" срок в местах не столь отдаленных. Она должна была пустить за границей корни и создать материальную базу для выезда зятю с дочкой. Посему этот технарь до мозга костей стал ценителем иконописи и изящных искусств, добыванию которых с известными целями посвящал дни и ночи.

Знакомство Гуткиной и Белостоцкого пришлось обоим как нельзя кстати. Оба были авантюрного склада, понимали друг друга с полуслова. А вскоре, как сказано в материалах уголовного дела, они "вступили в преступный сговор с Л. Заком, В. Райзбергом, А. Плоткиным, С. Луковским, Р. Гусиновой и Р. Гусиновым, Г. Кузьминовым, А. Сайкиным о совместной деятельности в составе организованной группы по незаконному перемещению через государственную границу СССР ценностей в крупных размерах, принадлежавших ей (Гуткиной. — А. М.), Белостоцкому и другим лицам". С того момента Геня Гуткина стала заядлой контрабандисткой. Кличка — Тетя Нина.

* * *

Слово "контрабанда" итальянского происхождения: contra означает "против", bando — "правительственный указ". То есть это определенного рода антигосударственное деяние. Словарь русского языка С. И. Ожегова объясняет его как "тайный беспошлинный провоз товаров через границу, а также товары, провезенные таким путем". Контрабанда существует с незапамятных времен. Еще в Древней Греции и Риме были перечни вещей, запрещенных к вывозу в те или иные города. В живописи XVII века встречаются сюжеты о контрабандистах. О них повествует Лермонтов в "Герое нашего времени". В разных странах в разные времена существовали различные формы контрабанды и борьбы с ней, В Советском Союзе контрабанда всегда рассматривалась как покушение на монополию государства во внешней торговле, и с момента постановления Совета труда и обороны от 14 мая 1920 года борьба с ней была возложена на Главное таможенное управление и органы ВЧК ОГПУ — НКВД — КГБ. В 1924 году в приветствии I съезду Высшей пограничной школы Ф. Э. Дзержинский указывал, что одной из основных задач пограничной охраны является "пресекать в корне попытки экономической контрабанды сорвать монополию внешней торговли".

В СССР контрабанда прошла несколько этапов. В 1920-30-е годы незаконным вывозом музейных ценностей, а также произведений искусства и драгоценностей, конфискованных у имущих классов царской России, занималось само советское государство и его вожди, а вырученная от продажи валюта шла на финансирование мирового коммунистического движения и советских спецслужб. В послевоенное время изменился характер контрабанды и по мере расширения международных связей значительно расширилась ее база. Своего пика контрабанда в СССР достигла к середине 1970-х годов, когда помимо "выходцев из народа" в преступную коллекционную и контрабандную деятельность оказались вовлечены многие представители высшей партийно-государственной элиты и члены их семей, деятели культуры и искусства, высокопоставленные чиновники. Советская правящая верхушка начала вкладывать "деревянные" рубли с барельефом Ильича в вечные ценности. На закате брежневской эпохи сформировались целые властно-криминальные синдикаты, занимавшиеся дерзкими кражами и контрабандой произведений искусства.

Драгоценные камни скупала и с компаньонами вывозила за рубеж дочь главы Советского государства Галина Брежнева, причем способ переправки был очень оригинальный. Используя свои связи в московском цирке (там работал ее первый муж Евгений Милаев), дочь советского вождя и ее любовник — цыганский певец Борис Буряца — вшивали драгоценные камни под кожу усыпленным хищникам и во время гастролей цирка вывозили "камушки" за рубеж. Там хищников снова на время усыпляли и "камушки" извлекали. Способ безопасный — ведь никому и в голову не приходило "щупать" тигров и львов. Тем не менее чекисты разгадали эту комбинацию. Буряца был осужден за торговлю крадеными драгоценностями и кончил дни свои в местах не столь отдаленных. А Галина Леонидовна умерла в 1998 году в психиатрической клинике.

Горы драгоценностей и произведений искусства собрал М. П. Георгадзе, четверть века работавший секретарем Президиума Верховного Совета СССР. В ноябре 1982 года — сразу после смерти Л. И. Брежнева — по личному распоряжению Ю. В. Андропова к Георгадзе нагрянули с обыском чекисты и прокуроры. Они изъяли у Михаила Порфирьевича из сейфов, подвалов и тайников 8 килограммов алмазов и бриллиантов, 100 золотых слитков (по 20 кг каждый), 40 миллионов рублей и 2 миллиона долларов, груды перстней, колец, серег, кулонов, золотых часов, а также картины великих русских и западноевропейских художников, включая работы школы Леонардо да Винчи, Рубенса и Ван Дейка. Как и на что это было приобретено, Георгадзе объяснить не смог, да и не захотел. Но чтобы не оказаться за решеткой, он согласился отдать государству все нажитое "непосильным трудом". И при этом якобы молвил: "От людей пришло, к людям и уходит". Через две недели Георгадзе неожиданно умер, а судьба изъятых у него ценностей до сих пор неизвестна.

В незаконную деятельность по коллекционированию дорогих иномарок, оружия и произведений искусства был вовлечен и министр внутренних дел СССР с 1968 года, брежневский фаворит Н. А. Щёлоков. В декабре 1982 года, после прихода к власти Ю. В. Андропова, он был снят с должности, исключен из партии, лишен звания и правительственных наград, а в декабре 1984-го покончил жизнь самоубийством, как ранее и его жена, любившая щеголять на кремлевских приемах в редких бриллиантах чистой воды. При обыске на квартире и даче Щёлоковых была найдена масса произведений искусства и антиквариата, причем некоторые вещи проходили по громким уголовным делам о кражах.

С "кремлевским" коллекционированием и контрабандой связаны многие резонансные преступления тех лет, в том числе ограбление квартиры вдовы писателя Алексея Толстого и убийство известной киноактрисы Зои Фёдоровой, которая тоже "баловалась камешками" и хранила у себя на квартире много редких ювелирных украшений и драгоценных камней. Она была знакома с Галиной Брежневой, а также с другими кремлевскими львицами и, по данным правоохранительных органов, была причастна к вывозу драгоценностей за рубеж. В декабре 1981 года Фёдорова была убита в своей квартире на Кутузовском проспекте в Москве — выстрелом в упор в затылок. В ее убийстве подозревался одесский налетчик Анатолий Бец (кличка Бес), находившийся в розыске за ограбление вдовы Алексея Толстого. Но когда московские сыщики вышли в Грузии на его след, Беца убили сотрудники местного ГАИ, и следствие забуксовало. В. И. Калиниченко, бывший следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, считает, что к убийству и ограблению Зои Фёдоровой был причастен Н. А. Щёлоков, а причиной убийства стало коллекционирование антиквариата и драгоценностей.

Мощным стимулом для контрабанды послужила третья ("еврейская") волна эмиграции, для которой культурные ценности стали ходовым товаром. Для эмигрантов они нередко служили единственным гарантом их материального благополучия на новой родине, и по мере роста цен на произведения искусства и антиквариат надежность такого гаранта только возрастала. А когда душная атмосфера брежневской эпохи породила новую волну эмиграции, подскочил спрос на контрабанду, а значит, выросло и ее предложение. Армия потенциальных эмигрантов и советских отказников стала той питательной средой, в которой контрабанда пустила свои разросшиеся корни.

Так разные слои советского общества — от кремлевских небожителей до еврейских эмигрантов — окунулись в пучину "коллекционирования за рубеж". Отсутствие закона об охране и использовании памятников истории и культуры (он был принят лишь в октябре 1976 года) способствовало росту нелегального оборота художественных ценностей, который принимал все больший размах. В 1977 году в МВД СССР был создан специальный отдел, призванный (наряду с КГБ) бороться с этим явлением. Но при Щёлокове он работать эффективно не мог, и вал контрабанды нарастал. В Советский Союз незаконно ввозилась валюта, ювелирные изделия, антисоветская и порнографическая литература, разного рода дефицитные товары. Вывозились же, помимо водки, икры и всякой экзотики, изделия из драгоценных металлов и камней, валюта, исторические реликвии, старинные книги, иконы и произведения искусства. Лишь 12 ноября 1979 года Совет министров СССР принял постановление "О мерах по предотвращению незаконного вывоза культурных ценностей за пределы СССР". И началась запоздалая работа по постановке на учет и хранение культурных ценностей, находящихся в пользовании религиозных объединений и у частных лиц, не завершенная из-за развала "нерушимого Союза". В итоге за 10–12 лет в СССР возникла обширная сеть контрабандных групп, одной из которых, причем очень дерзкой, была гуткинская.

* * *

О целях деятельности этой группы свидетель Э. С. Арм на допросе 10 июня 1977 года показал: "Гуткина вела разговоры о том, что для того, чтобы выехать за границу и обеспечить там себе жизнь, нужны средства. Для этого необходимо переправлять уже сейчас за границу иконы русских мастеров, пользующиеся там большим спросом. От реализации их за рубежом можно выручить валюту, которая будет нужна нам по прибытии туда с семьями. Евгения Борисовна предложила мне, чтобы я передал ей деньги на приобретение икон"[7]. И Арм вручил Гуткиной первоначальный капитал для покупки предметов контрабанды: 7 тысяч рублей и 36 золотых монет царской чеканки, что позволило поставить дело на широкую ногу.

Сказался и организаторский талант Тети Нины. За несколько недель сформировался костяк шайки — около 20 человек, и между ними был заключен договор о "компаньонстве". Он гласил, что после выезда за рубеж все участники сговора имели право на возмещение в валюте сумм, вложенных в приобретение предметов контрабанды, а также на получение прибыли от продажи ценностей за границей. Для пополнения оборотного капитала продавали всё — от мебели, столового серебра и хрусталя до личных ювелирных украшений и обручальных колец. Интересно формировался состав шайки. Гуткина через свою двоюродную сестру организовала курсы иностранного языка для желающих выехать из СССР, где и подбирались нужные кадры — со связями, ценностями, валютой. Среди тех, кого Гуткина втянула в преступную деятельность, были и люди весьма известные в Ленинграде, включая некоторых членов Союза писателей СССР. Тщательно подготавливался выезд каждого члена группы — отбывавшие сдавали экзамен на знание конспирации. Были четко продуманы тайники, система сигналов, каналы утечки, размеры взяток, налажены связи с коллекционерами, фарцовщиками, дельцами, иностранными туристами и дипломатами.

Гуткина похвалялась: "В Москве у меня есть солидные люди, которые осуществляют переправку грузов за границу и гарантируют нашу безопасность и сохранность ценностей внутри страны. За границей также имеются заслуживающие доверия люди, которые, согласно нашим распоряжениям, будут либо реализовывать вещи, либо сохранять их до нашего выезда на Запад" — и не лгала. Помимо советских граждан в дело были вовлечены сотрудник посольства Центрально-Африканской империи в Москве Д. Мбонджи, афганский дипломат Омар Мухаммед (в их дипломатическом багаже провозилась контрабанда), жители Вены Л. Гринберг, Л. Могилевский и В. Бергман (отсидевший в СССР три года за хищения), представитель одной из американских фирм в Москве Дональд Кеннон, гражданин ФРГ Роман Фрумсон и другие. "Пригрели" и таможню, где двое инспекторов за взятки подрядились помогать преступникам переправлять товар за границу. Все было продумано до мелочей, и это принесло свои плоды. Вот хроника только первых двух месяцев деятельности преступного синдиката:

10 января 1974 года. Б. Белостоцкий и Р. Вассерман, совместно с инспектором таможни аэропорта Пулково А. Сайкиным, за взятку в 1000 рублей[8] незаконно переместили через государственную границу СССР в багаже выехавшей за рубеж Вассерман ценности в крупных размерах: бронзовые подсвечники, изделия из старинного фарфора и хрусталя, столовое серебро.

12 февраля. Группа преступников, вручив Сайкину взятку в размере 3500 рублей, незаконно вывезла за рубеж в багаже супругов Гусиновых древнюю византийскую золотую монету стоимостью 27 000 рублей, 35 икон, альбом автолитографий художника Каплана, 5 автолитографий художника Гликмана, брелок на серебряной цепочке, золотые серьги, складной ломберный столик и другие предметы, упакованные в сундук и картонную коробку.

1 марта. Б. Белостоцкий, совместно с Р. Зоненашвили, С. Луковским и таможенным инспектором ленинградской станции "Витебская — товарная" Б. Назаренко, с сокрытием в специальном хранилище, оборудованном в матраце, незаконно переместили через границу СССР картину на библейский сюжет стоимостью 5000 рублей, вручив Назаренко взятку 350 рублей.

5 марта. Белостоцкий, Зоненашвили, Луковской, по договоренности с Сайкиным (взятка 1000 рублей), вывезли в багаже эмигрировавшего из СССР Зоненашвили 12 икон, 2 серебряных портсигара, серебряный поднос, серебряную сахарницу, 20 палехских шкатулок общей стоимостью не менее 6300 рублей.

13 марта. Назаренко, в сговоре с С. Красновым и С. Рубашкиным, за взятку в 500 рублей пропустил через госграницу СССР в багаже выехавшего Рубашкина иконы и другие ценности.

14 марта. По сговору с Сайкиным (взятка 2000 рублей) незаконно перемещено через госграницу СССР в багаже Б. Тубермана 20 икон, упакованных в картонную коробку.

Этот список можно продолжать долго. Только за март — апрель 1974 года преступниками было организовано семь провозов контрабанды в крупных размерах. Всего же за период с 1974 по 1977 год проходившие по делу семь обвиняемых незаконно переместили через государственную границу СССР 258 икон, 43 финифти, 12 картин русских и западноевропейских художников, 16 автолитографий, серебряные потиры и кресты, множество золотых монет, 3 бриллианта, 21 лубок, изделия из серебра и фарфора, а также другие предметы на общую сумму не менее 315120 рублей. Кроме того, они покушались на перемещение за рубежи СССР ценностей на сумму не менее 48 250 рублей. Кто же были эти люди?

Назаренко Борис Яковлевич, 1922 года рождения. Уроженец села Ляшковка Днепровской области.

Участник Великой Отечественной войны. Награжден орденом Красной Звезды и медалями "За отвагу", "За боевые заслуги", "За победу над Германией", "За безупречную службу" (I и II степени) и другими. Образование среднее, был женат, во время работы на таможне состоял пенсионером органов МВД в звании майора милиции.

Шмальц Леонид Исаакович, 1924 года рождения. До войны проживал в Одессе. Тоже фронтовик. Награжден медалями "За отвагу" и "За победу над Германией". Образование высшее, женат. В 1959 году привлекался к уголовной ответственности по ст. 87 УК РСФСР (фальшивомонетничество). После выхода из мест заключения работал в творческом объединении "Экран" директором рада картин. Под его патронажем был снят один из лучших музыкальных сериалов советского Центрального телевидения "Четыре встречи с Евгением Мравинским". Во время съемок фильма уже был активно вовлечен в контрабандную деятельность.

Амираджиби Михаил Михайлович, 1928 года рождения. Уроженец Батуми, образование высшее, разведен, имел двух дочерей. До ареста работал по договорам в качестве директора картин на разных киностудиях, включая "Мосфильм". Жил в Москве.

Бравый Евсей Эльевич, 1928 года рождения. Уроженец Витебска. Образование среднее техническое, до ареста работал инженером по строительству в Доме ветеранов сцены имени М. Г. Савиной в Ленинграде, где жила Е. Н. Глебова. Там же работала его жена.

Сайкин Алексей Михайлович, 1948 года рождения. Коренной ленинградец. Образование среднее, разведен. До ареста работал инспектором Пулковской таможни, имел на попечении пятилетнего сына.

Если к ним добавить Е. Гуткину и Б. Белостоцкого, а также тех, кому удалось избежать скамьи подсудимых, то получится картина, весьма характерная для контрабандных групп, занимавшихся в застойные брежневские времена незаконным вывозом культурных ценностей. Как правило, костяк этих групп составляли представители нескольких социальных слоев. Прежде всего, это были люди богемной, "околотворческой" (реже творческой) среды, обладавшие определенными знаниями, связями и имевшие родственников за границей. К ним примыкали антиквары, работники советской таможни, иностранцы (часто дипломаты) и люди с уголовным опытом. Вот и в гуткинскую компанию кроме Л. Шмальца и тещи Белостоцкого входили упомянутый выше В. Бергман, а также Г. Кузьминов, ранее осужденный за изнасилование. Преступные группы в таком составе представляли собой весьма устойчивые образования, действовавшие в течение длительного времени. Сплачивала всех банальная страсть к наживе.

Но, говоря о человеческих пороках, не следует забывать и о другом. Ведь тот же Белостоцкий — квалифицированный специалист — был уволен с работы после отъезда за границу его тещи. Друг Белостоцкого на следствии показал: "После этого Борис очень изменился, стал буквально другим человеком. Он отчаялся в своей возможности вновь обрести любимую работу, так как она связана с допуском к секретам, а из-за выезда тещи его к секретам никто не допустит. Борис долго пытался найти себе работу и в конце концов устроился кочегаром на стадион "Зенит". У него было подавленное настроение, и, на мой взгляд, это послужило причиной того, что он подал заявление с ходатайством о выезде к родственникам за границу. Ехать он в то время не очень хотел, потому что у него здесь оставались родители и сестра, которую он очень любит. Борис предполагал, что из-за его режимной работы ему будет отказано в выезде, что и получилось. После отказа я в разговоре предлагал ему попытаться начать всё с начала, на что он ответил мне, что дальше кочегарки его не пустят, а работать кочегаром — это не его дело".

Не берусь оценивать эти показания (материалы следствия свидетельствуют о том, что сговор между Белостоцким и его тещей возник еще до ее отъезда), но хочу отметить другое. Такие ситуации были типичными для тех лет, а значит, надо говорить не только о порочности людей, но и о порочности системы, загонявшей их в угол, толкавшей на преступления и — вольно или невольно — множившей ряды эмигрантов и контрабандистов. Так было и в гуткинской шайке, куда входили и жертвы советской системы, и тертые мошенники. Но крупная контрабанда, даже при наличии опыта и страховки, подобна прыжкам над пропастью. Компаньонов Гуткиной такие прыжки за полмиллиона рублей, видимо, устраивали, саму Тетю Нину — нет. Ведь по мировым меркам иконы XVIII–XIX веков по тысяче долларов за штуку, художественные поделки, антиквариат — товар не бог весть какой, а за него еще приходилось рисковать и выручкой делиться. Гуткина желала сорвать крупный куш одна. И тут ее осенила мысль, от которой захватило дух: Филонов!

* * *

Произведения мастеров русского авангарда высоко ценятся на мировом рынке искусства, хотя Запад наводнен ими. Филонова же там тогда не было, да и сейчас почти нет. Поэтому за любой рисунок художника западные музеи и коллекционеры с радостью отвалили бы десятки тысяч долларов, а за лучшие картины не пожалели бы и миллион. Гуткина знала это. Она также знала, что работы художника находятся на временном хранении в Русском музее и что на Петровском проспекте в Доме ветеранов сцены живет младшая сестра художника, являющаяся единственной распорядительницей его наследства. Войти к ней в доверие и украсть — на этом строился расчет. Задача облегчалась тем, что Гуткина и Глебова были знакомы.

Из протокола допроса Р. А. Рыбаковой, двоюродной сестры Гуткиной, 20 июля 1977 года:

Около пяти лет назад Гуткина Евгения Борисовна познакомила меня с Глебовой Евдокией Николаевной — родной сестрой художника Филонова. Евгения Борисовна была знакома с Глебовой раньше и познакомилась с ней на почве того, что собирала материалы о Павле Николаевич Филонове, по которым планировала писать книгу о его творчестве (это ложь. — А. М.). Евдокия Николаевна покорила меня своей личностью. Она прожила длинную, трудную жизнь, посвятив всю себя благородному делу: сохранению творческого наследия брата. Положительные личные качества Евдокии Николаевны произвели на меня глубокое впечатление, и я очень привязалась к ней, стремясь уделять Глебовой свое личное внимание. Я ухаживала за ней, заботилась, угощала, водила к врагам. Евдокия Николаевна ответила мне полной взаимностью и через некоторое время даже стала называть меня "доченькой". У Евдокии Николаевны я бывала регулярно несколько раз в месяц. Так же часто у нее бывала и Гуткина. За время визитов к Глебовой мы часто рассматривали имевшиеся у нее произведения П. Н. Филонова, Евдокия Николаевна и Евгения Борисовна разговаривали о его творчестве, обсуждали художественное значение его работ, Через Евдокию Николаевну я и Гуткина познакомились с ее племянницей — Емельяновой Марией Александровной. Ко времени нашего знакомства с ней она была тяжело больна. Я кагала ухаживать за ней, ходила к Марии Александровне один-два раза в месяц, хлопотала о получении ею пенсии.

Это была изощренно-тонкая игра. Ведь внимание к Глебовой проявляли многие коллекционеры и деятели культуры: поэт Евгений Евтушенко, кинорежиссер Григорий Козинцев, актер Валентин Гафт. Ей импонировало то, что творчеством ее брата интересуются столь известные люди. В знак благодарности она дарила им или продавала его работы, но, умудренная опытом, особо никому не доверялась. В разговоре с Рыбаковой она как-то сказала, что ленинградскому писателю, который вместе с Пушкарёвым устраивал ее в Дом ветеранов сцены, она "дала три работы Филонова, чтобы они висели в его квартире и таким образом могли экспонироваться, и что их в любое время можно забрать оттуда". А потом добавила: "Впрочем, все, что к нему попало, обратно не возвращается". В итоге после смерти Глебовой работы Филонова остались у писателя. Так что Глебова была отнюдь не наивной старушонкой, ей был присущ здоровый скепсис, и для того, чтобы ее обмануть, нужно было особое умение, которым обладала не только Гуткина.

* * *

В те годы еще одной "звездой" советской контрабанды был Моисей Поташинский, отсидевший срок за крупные коллективные хищения на заводе и освоивший в колонии так пригодившуюся ему профессию переплетчика. Его дело под обиходным названием "Бандероли в Иерусалим", возбужденное 17 января 1978 года, вошло в историю советской контрабанды[9]. Что и не удивительно: ведь среди прочего там фигурировала попытка переправить за границу коллекцию И. Осипова, оцененную в полтора миллиона рублей. Тогда это были огромные деньги. Автомобиль "Волга" (ГАЗ-24) стоил 15 тысяч рублей, а трехкомнатная квартира в Москве — от 80 до 100 тысяч. А тут полтора миллиона! И способ контрабанды был хитроумный, а подсказал его Моисею Залмановичу (или Захаровичу, как он любил себя величать) работник таможни. Потом, на следствии, Поташинский рассказал: "Я был знаком с таможенником и спросил его, а как определяется в книге контрабанда? Он показал мне: вот так — открывается книга, и мы смотрим, в корешке спрятано что-нибудь или нет".

Поташинский понял, что таможенники осматривают просвет в корешках книг, где бывает полость и можно вложить что-либо, а обложки книг или папок с репродукциями не вскрывают — за редкими исключениями, когда на то имеются веские основания. Во времена "железного занавеса" бандероль была, пожалуй, единственным в СССР почтовым отправлением, не подвергавшимся тщательному досмотру. И ушлый мошенник решил этим воспользоваться, тем более что имел профессиональные навыки переплетчика. Поташинский начал вшивать добытые им разным путем картины и рисунки известных мастеров — целые или разрезанные на части[10] — в дешевые деревянные панно, альбомы и папки с репродукциями картин из музеев СССР, с портретами советских писателей и прочей "белибердой" и переправлять эти бандероли в Израиль своему тестю Эфраиму Лесову. Тестем Поташинский обзавелся по расчету: чтобы получить надежный почтовый ящик в Иерусалиме, он женился на его дочери — Лидии Фреймовне Лесовой, а потом уж начал забрасывать тестя бандеролями с безобидными сопроводительными письмами.

Поначалу ничего не подозревавший тесть недоумевал: "Вчера получил бандероль, которую, видимо, прислал Миша. Это уже было видно по внешнему оформлению таким количеством чудесных марок, больше чем на 6 р. 50 коп. Это ведь очень дорого, здесь за все портреты не выручить столько, они неинтересны, разве если только есть особый смысл для Миши". Потом тесть стал горячиться: "Мне кажется, что Миша мог бы найти лучшее применение для посылки бандеролей". Затем в письмах зазвучало явное раздражение: "Не буду вдаваться в критические замечания, но мне жаль денег, которые вы тратите на авиабандероли. Ведь среди них есть такие, которые можно назвать ужасной халтурой, например "Картины Русского музея" и даже "Лесные обитатели"".

На это следовал деловой совет зятя: "Глубже вникай в содержание".

Лесов: "О каких книгах ты говоришь, советуя глубоко вникнуть в содержание? Миринка (жена Лесова. — А М), о каких таких книгах говоришь, что я не могу по-настоящему вникнуть в их содержание?".

Поташинский: "Читай внимательнее".

Лесов: "Письма Ваши читаю внимательно и полагаю, что для их понимания вовсе не обязательно быть Сократом, они доступны простому Ваньке".

Так продолжалось больше года. И вот когда тесть, добитый очередным подарком "рехнувшегося" зятя, чуть было не начал крыть его "русским слогом", он вдруг понял, в чем дело. И тогда посыпались письма иного рода: "Доченька, один сувенир я получил, жду второго. <…> Меня интересует, какую сейчас интересную работу выполняет Миша", — и т. п. А затем в переписке тестя с зятем всплыла и все настойчивее начала звучать фамилия Филонов. Лесов рекомендует Поташинскому обратить внимание на работы этого художника и указывает на его сестру — Евдокию Николаевну Глебову, которая живет в ленинградском Доме ветеранов сцены имени М. Г. Савиной. Тесть советует зятю завести с ней знакомство, войти в доверие и постараться добыть хотя бы несколько работ Павла Филонова. Повод для визита был — Поташинский мог сослаться на знакомство Лесова с Филоновым. Конечно, Лесов делал все это завуалированно, с оглядкой на советских цензоров, — но делал, и чем дальше, тем настойчивее. Переписка Поташинского и Лесова обширна. Их красочные диалоги — уникальный документ, вскрывающий психологию контрабандистов. Но ограничусь лишь избранными местами из писем тестя:

25.01.77: "Миринка и Миша, вы так и не собрались к Евдокии Николаевне, а жаль!".

11.03.77: "Я хотел еще сказать о Евд. Ник. Я думаю, что она должна быть заинтересована, чтобы хоть одна вещь его попала в Лувр при ее жизни, мы когда-то об этом беседовали, но она не проявила должного духа. Это могло быть ее подарком музею. Пусть бы хорошо подумала".

06.07.77: "Ваше посещение Евд. Ник. меня очень обрадовало, может быть и польза будет. Мне достался тогда самый маленький карандашный рисунок (по жребию). А очень хотелось бы иметь более солидное что-нибудь, которое можно было бы демонстрировать как характерную для него работу".

19.07.77: "Если бы у меня была стоящая, крупная и характерная для П. Н. вещь, то я бы мог лично отвезти ее в Лувр и подарить. А ведь на руках в частных собраниях в Ленинграде находится порядочное количество первоклассных вещей. Причем многие из них написаны на бумаге, и это упрощает дело".

14.12.77: "Из русских мастеров здесь ценятся только известные модернисты Кандинский, Ларионов, Малевич, Фальк. <…> И конечно если бы был хороший Филонов, то можно было бы вокруг этого имени создать нужную рекламу и соответствующую цену. <…> Самый большой рынок сбыта — Америка".

Откроем карты: Эфраим Лесов был учеником Павла Филонова и прекрасно понимал ценность его произведений. А зная, предал его, ибо не ради прославления имени учителя стремился поместить его в Лувр, а ради рекламы, поскольку жила в нем мечта об антикварной лавке, где — цитирую по хранящемуся в уголовном деле письму — "сгодилось бы все: и Хоббема, и японские гравюры, и Филонов". Ради этого Лесов советовал Поташинскому сходить к Глебовой и давал ценные указания, что взять и как. И тот ходил, и небезуспешно. Позднее на следствии Поташинский рассказал: "Глебова тогда жила в ленинградском Доме ветеранов сцены. Я получил через нее картину Филонова "Карл Маркс" — он там как святой, с нимбом". Однако потом в отношениях Поташинского с Глебовой что-то сломалось. Евдокия Николаевна потеряла к нему доверие. То ли внешний вид этого скользкого человечка с бегающими вороватыми глазками, то ли что-то еще насторожило ее, но она прервала контакты.

Характерен эпизод с упомянутой картиной Филонова "Карл Маркс", выполненной в редкой технике масло на цинке. Поташинский купил ее за полторы тысячи рублей у племянницы Глебовой — Емельяновой[11]. Но когда он пришел к Глебовой за атрибуцией, она разуверила его, сказав, что это работа ученика Филонова — Сергея Купцова. Поташинский страшно расстроился и перепродал картину, сильно потеряв в деньгах. А когда весной 1978 года ведший дела Поташинского и Гуткиной следователь КГБ приехал к Глебовой и спросил, есть ли у Филонова картина "Карл Маркс", Евдокия Николаевна подтвердила, что это подлинная работа ее брата. Узнав об этом, Поташинский пришел в ярость и сразу оценил картину в 50 тысяч рублей. Глебова раскусила Поташинского, так что коварный замысел Моисея Залмановича и его иерусалимского тестя сорвался.

Но виды на Глебову имели не только они. В 1976 году в деле еще одной контрабандной группы, занимавшейся сбытом на Запад произведений русского авангарда, мелькнули имена Филонова и Глебовой. Так что вокруг Евдокии Николаевны помимо достойных мужей кружился рой преступников и прощелыг, воспылавших страстной любовью к творчеству ее брата и, естественно, к ней.

* * *

Но Глебова не верила никому. А Гуткиной — поверила. Следователь, который вел ее дело, сказал мне: "Гуткина — самая большая авантюристка, какую я когда-либо встречал в своей следственной практике. Энергична, очень умна, изощренно искренна, с мужским характером". Это проявлялось и в ее интимных наклонностях (что вскрылось в ходе следствия), кои она умело использовала для дела и в повседневности. В спорах гуткина не уступала мужчинам. Однажды один из компаньонов возмутился несправедливым, по его мнению, дележом прибыли. Так Тетя Нина со словами: "Ах ты, старая сволочь!" — проломила ему голову ломберным столиком. А на суде Гуткина матом пыталась дирижировать хором свидетелей и сидевших возле нее "солидных мужчин". Ее мужская хватка и ум в сочетании с образованностью, женской хитростью и лукавством производили сильное впечатление. К тому же Гуткина была увлекающейся натурой. Ценила искусство, а Филонов действительно был ее любимым художником, о нем она могла восторженно говорить часами. Этой своей "изощренной искренностью" Гуткина и обаяла Глебову, ударив в самую незащищенную точку: она пообещала написать монографию о Филонове, для чего просила выдавать ей "на время" его работы. При этом Гуткина не подпускала к Глебовой никого. Полагаю, именно она раскрыла глаза Евдокии Николаевне на своего конкурента Поташинского, а устранив его, развернулась вовсю. Первой жертвой мошенницы стали две известные филоновские работы.

Свидетельствует Р. Рыбакова:

В доме у Емельяновой находились три работы Филонова, исполненные в реалистической манере: портрет матери Емельяновой (сестры Филонова), картина маслом на холсте с изображением букета роз и картина маслом на картоне с изображением женщины с чалмой на голове (эту картину называли "Натурщица").

Первые две после смерти Емельяновой перешли к Глебовой, а картину "Натурщица" где-то в 1975 году Емельянова продала Евгении Борисовне по ее просьбе. Какую сумму заплатила Гуткина за "Натурщицу", мне неизвестно. Однако в разговоре со мной Емельянова сказала, что после того, как она продала эту картину, у нее на сберегательной книжке лежит полторы тысячи рублей (истинная стоимость картины намного выше. — А. М.).

Вскоре после покупки "Натурщицы" Евгения Борисовна приобрела у Глебовой еще одну работу Филонова, написанную в присущей ему манере аналитической живописи, называвшуюся "Переселенцы", — на библейский сюжет "Бегство в Египет". Эта картина висела на стене в квартире Евдокии Николаевны и очень нравилась Евгении Борисовне. После того, как я и Гуткина много сделали для Марии Александровны, помогая ей лекарствами и устраивая ее к нашему знакомому врагу, Глебова как-то сказала мне: "Вы так много сделали для меня и Марии Александровны, и я дам вам "Переселенцев"". Через некоторое время, когда картина появилась в нашем доме, я спросила Евгению Борисовну: "Неужели это подарок?" Она ответила мне: "Ну что ты, это куплено, и за большие деньги". Картины "Натурщица" и "Переселенцы" около двух лет висели на стенах в большой комнате, а потом мы с Евгенией Борисовной запаковали их в клеенку и в полиэтилен и поставили за шкаф. Но когда после второго обыска (в ходе следствия. — А. М.) я посмотрела туда, то обнаружила там только рамы от обеих картин. Я была очень удивлена и напугана этим, так как Евгения Борисовна ничего мне не говорила о том, что картин нет в нашем доме. Куда делись "Натурщица" и "Переселенцы", мне неизвестно.

Судьба "Натурщицы" загадочна. А вот участь "Переселенцев" (1918, холст, масло, 71 х 89 см) прояснилась. Гуткина за крупную сумму продала картину в Москву А. И. Гринбергу (коего она шарахнула ломберным столиком), тот переправил картину в Вену своему сыну, а в ноябре 1978 года она была продана на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке под названием "Бегство в Египет" за 225 тысяч долларов (по каталогу № 3104)[12].

Потом настал черед картины, написанной маслом на фанере, под условным названием "Октябрь" (1930,53 х 42 см), которую Гуткина взяла у Глебовой якобы для оценки[13]. Затем мошенница обманным путем похитила шесть графических работ Филонова. Эти рисунки сообщница Гуткиной, Галина Ивановна Койстинен, распихала по камерам хранения на ленинградских вокзалах, а Рахиль Анатольевна Рыбакова пыталась переправить за границу. Рисунки пошли по рукам, их потом находили у разных контрабандистов, у которых — непонятно как — оказались еще четыре рисунка Филонова. Свой карандашный портрет Глебова наивно подарила Гуткиной в благодарность за "работу" над монографией о Филонове и "подвижнический труд". Впоследствии шесть вещей из этого списка удалось изъять, и в 1980 году они были переданы органами КГБ Государственному Русскому музею. А остальные ("Октябрь", "Мужики верхом", "Волисполком", "Люди и звери", два абстрактных рисунка), как следует из материалов уголовного дела № 72, вместе с партией икон, малахита и антиквариата были переданы в Москве Л. Шмальцу и М. Амираджиби. А в феврале 1976 года "были вывезены Д. Мбонджи из Советского Союза в дипломатическом багаже с сокрытием от таможенного контроля и в городе Вене вручены Гринбергу".

* * *

Гуткина торжествовала. Отправленный "товар" обещал прибыль в сотни тысяч долларов — и это только начало! Она цепко ухватила добычу и, пристроив в Дом ветеранов сцены доверенных лиц — Евсея Бравого с супругой, — намеревалась с их помощью приступить к главному. У Тети Нины были наполеоновские планы, об этом говорит тот факт, что никого из компаньонов она к Филонову не подпускала и медлила с отъездом за рубеж, чем вызывала раздражение своей двоюродной сестры. Или такая деталь: картину "Октябрь" Рыбакова и Бравый возили в Москву Гринбергу-старшему, но, по словам Рыбаковой, "Евгения Борисовна просила только показать картину Абраму Иосифовичу и ни в коем случае не оставлять ему. Видимо, она хотела заинтересовать Гринберга творчеством Филонова, чтобы он помог финансировать выставки слайдов с филоновских работ, которые Гуткина планировала осуществлять за границей после нашего выезда". Очевидно, подобные слайдотеки нужны были Гуткиной для рекламы работ Филонова, которые она намеревалась продавать.

Гуткина играла по-крупному. Даже среди акул контрабанды она отличалась особой прожорливостью. Судите сами. В те годы в этой сфере процветал супружеский тандем Людмилы и Юрия Малышевых (кличка Распылитель), сплавлявших через атташе бельгийского посольства в Москве Годфрида Букийона иконы, церковную утварь, антиквариат, ювелирные украшения.

За несколько лет им удалось переправить за границу ценностей на сумму около 250 тысяч рублей. Братья Яков и Александр Лурье промышляли контрабандой филателии и редких почтовых конвертов, которые последний похищал через подставных лиц в Центральном государственном историческом архиве СССР в Ленинграде и переправлял своему брату в США. Стоимость переправленных и заготовленных к отправке раритетов была оценена экспертами в сумму, превышающую 500 тысяч рублей. Известный скрипач С. Г. Дьяченко (преподаватель Института имени Гнесиных и Московской консерватории, лауреат международных конкурсов в Генуе и Вене) занимался контрабандой скрипок знаменитых мастеров: Санта-Серафино, Гана, Тестере, Гальяно и других. Преступная выручка — около 200 тысяч рублей. Тогда это был средний уровень солидной советской контрабанды[14]. Попытки переместить через государственную границу ценности стоимостью свыше миллиона рублей были большой редкостью. Гуткина же намеревалась заполучить обманным путем и вывезти несколько десятков живописных и графических работ Павла Филонова, что сулило ей миллионные долларовые барыши! Таким размахом за всю историю советской контрабанды не мог похвастать никто.

Масштаб замысла соответствовал ее феноменальной жадности и апломбу. Когда она начинала свой промысел, то для пополнения оборотного капитала решила продать часть своей барахольной коллекции, и не кому-нибудь, а Юрию Темирканову или Арвиду Янсонсу[15], с которыми она попыталась связаться через давнюю знакомую — режиссера Большого зала Ленинградской филармонии. Но та сказала, что не настолько близко знает этих людей, чтобы вести такие переговоры, и взамен предложила знакомство с одним "интеллигентным человеком со связями". Так в комнате администратора Ленинградской филармонии в антракте состоялось знакомство Тети Нины с Леонидом Шмальцем.

"Тетушка" безбожно, даже в мелочах, надувала своих друзей и знакомых, за что все недолюбливали ее, а вцепившись в Филонова (вернее, в грезившиеся ей миллионы), она уже не могла оторваться, безрассудно заглатывая одну приманку за другой, потеряв счет времени и чувство опасности. Трудно сказать, чем бы все это кончилось, но 19 мая 1977 года на Брестской таможне с грузом гуткинской контрабанды был задержан афганский дипломат Омар Мухаммед. Через два дня по цепочке взяли Бориса Белостоцкого. А 3 июня с санкции прокурора Ленинграда были арестованы сама неугомонная патронесса и Евсей Бравый.

* * *

Началось следствие. Его вела бригада следователей Следственного отдела Ленинградского управления КГБ. Перед ними стояла двоякая задача: обезвредить активно действующую преступную группу и перекрыть каналы утечки художественных ценностей. Первое получилось довольно скоро. Поначалу Гуткина вела себя скромно, как говорится, грех на душу не брала и только твердила в мыслях: "Лишь бы не добрались до Филонова!" Впрочем, не только в мыслях. Об этом Гуткина проболталась в камере предварительного заключения, где вместе с ней сидела опытная подсадная утка, которая расколола ее. До этого о Филонове следствие ничего не знало (даже имя художника следователям было неизвестно). Ничего не дал и тщательный обыск квартиры Гуткиной. Лишь случайно при осмотре всякого хлама, выброшенного на помойку из гуткинской квартиры, в одной из папок, среди старых журнальных вырезок и газет, обнаружились работы Филонова, чудом не погибшие под дождем. Когда их предъявили Гуткиной, она быстро оценила ситуацию и стала помогать следствию, закладывая компаньонов и тайники, дабы уменьшить размер контрабанды и скостить срок, а заодно засадить тех, кто еще оставался на свободе и, не дай бог, мог выехать из страны и насладиться плодами ее трудов. Этого она вынести не могла. "Найдите, разыщите их!" — молила она следователя. Это с ее подачи был взят прямо с самолета перед вылетом в Вену Леонид Шмальц с супругой. Сдала она и Мишу Амираджиби.

Но расколоть Гуткину было лишь полдела. Все точки над "и" могла расставить только Е. Н. Глебова, а с ней все обстояло куда сложнее. Она была из тех людей, кого называли "осколком старой русской интеллигенции". Для нее слова "порядочность", "долг", "честь" не были пустым звуком, и всех, кому доверяла, она считала порядочными, интеллигентными людьми. Арест Гуткиной стал для нее психологическим шоком. Вот как описывает ее и свое душевное состояние Рахиль Рыбакова:

На следующий день после ареста Евгении Борисовны я поехала к Евдокии Николаевне, чтобы рассказать ей о случившемся. Она была буквально поражена и несказанно взволнована сообщением о том, что Евгения Борисовна арестована органами КГБ. Она прямо-таки металась в своих мыслях и поступках: начала вырывать из перекинутого календаря листки, на которых она, как правило, делала пометки о тех людях, которые планируют сделать к ней визит. <…> Дома, после возвращения от Глебовой, я была в таком психическом состоянии, что не отдавала себе отчета в своих действиях. Я начала уничтожать попадавшиеся мне на глаза бумаги> документы и рукописи Гуткиной. Я хотела избавиться от них, как от безмолвных напоминаний о том, что мешало жить мне последние годы. Я считала и считаю, что дела Евгении Борисовны не позволяли нам выехать за границу, оттягивали и оттягивали наш отъезд. Последнее время я просто ненавидела ее дела, занятия, а также бумаги и документы, которые символизировали их. К тому же я не знала, за что арестована Евгения, и инстинктивно боялась, что хоть какая-нибудь бумага может ее скомпрометировать.

Внешне действия обеих женщин похожи, но суть разная. Если Рыбакова просто заметала следы (ибо прекрасно знала, за что взяли ее сестру), то у Глебовой пробудился "синдром тридцать седьмого года". Она видела в преступнице лишь невинную жертву "репрессивных органов" — в ее представлении тех самых, что когда-то принесли столько страданий брату и его семье. К этим органам она испытывала стойкую неприязнь, и расположить ее к следствию поначалу казалось занятием безнадежным. И все же это удалось.

* * *

В 1970-е годы в Ленинграде была раскрыта сеть преступных групп, занимавшихся контрабандой произведений искусства, икон и драгоценностей в крупных размерах. В их разоблачении принимали участие многие сотрудники Ленинградского УКГБ, спасшие для России тысячи культурных реликвий. Только по делу Поташинского было изъято из контрабандного оборота и возвращено из Израиля в СССР несколько сотен первоклассных произведений искусства. Среди них были картины "Голова старика" школы Антониса Ван Дейка, "Пейзаж с девушкой" (предположительно кисти Мейндерта Хоббемы), "Любовная сцена" Яна Стена, "У харчевни" Давида Тенирса Младшего, "Группа всадников" Алберта Кёйпа, "Водопад" Гюстава Моро, "Хутор" Джорджа Морланда, а также множество японских гравюр XVIII–XIX веков, рисунков, гравюр и акварелей западноевропейских и русских художников (включая гравюру Альбрехта Дюрера и офорт Жана Батиста Удри) и многое другое. В числе возращенных из Иерусалима произведений была и разрезанная Поташинским на части картина мастерской Лукаса Кранаха "Иисус Христос и Иоанн Креститель с детьми". До Второй мировой войны она хранилась в Германии, в музее города Линденау, потом была вывезена оттуда по репарациям, находилась в Государственном Эрмитаже, но каким-то образом оказалась у частных лиц.

Все люди, имеющие отношение к благородному делу сбережения культурного достояния, заслуживают глубокой благодарности. Я упомяну лишь одного из них — тогда старшего лейтенанта, затем подполковника госбезопасности Павла Константиновича Кошелева. Не потому, что он выделялся среди других (хотя за ним чистится возвращенных государству ценностей на миллионы рублей), а потому, что он занимался делами Гуткиной и Поташинского, и именно он смог найти тропку к сердцу Евдокии Николаевны Глебовой и подтолкнул ее совершить, быть может, главный поступок в своей жизни.

А все было просто. Он приходил к ней в Дом ветеранов сцены, всегда в штатском, с букетом цветов, иногда один, иногда с малолетним сыном, и они разговаривали. Обо всем. День за днем, неделя за неделей. Поначалу ничего не получалось. Он был следователем, она — потерпевшей, да еще невольной пособницей людей, подозреваемых в преступлениях, и это не укладывалось в ее голове. Потребовалось отказаться от многих следственных штампов, проявить величайшее терпение и такт, человеческое сочувствие к судьбе этой женщины и ее брата, умело преподнести выявленные в ходе следствия факты, чтобы настроить на доверие хрупкие струны ее души.

Постепенно Евдокия Николаевна оттаивала. Начала осознавать, что происходило вокруг нее, вспоминала отдельные эпизоды, но в то, что Гуткина контрабандистка, верить отказывалась. "Ведь писала она монографию! — восклицала Глебова. — Я сама читала ее страницы!" А Гуткина на допросах цинично призналась: "Ну что мне стоило перед визитом к старушке накропать несколько строк?!" Глебова так желала увидеть хоть что-то, написанное о своем брате, что была счастлива верить в эту ложь. И лишь когда ей показали фильм о гуткинском процессе, где эта "интеллигентная женщина" крыла матом своих подельников, фильм, в котором был растрогавший Глебову эпизод с возвращенной в Русский музей картиной брата, лишь когда предъявили изъятый у контрабандистов ее карандашный портрет, который она подарила Гуткиной, и каталог аукциона Sotheby’s с "Переселенцами", она всё поняла. Долго сидела молча. Потом спросила Кошелева: "Неужели ее интересовали только деньги?" — "Не только, — послышалось в ответ после паузы. — Она думала, что по-настоящему оценить Филонова смогут только там, за границей, и считала, что делает для него добро". Евдокия Николаевна ничего не ответила, лишь покачала головой. А через несколько дней назвала шесть украденных у нее гуткиной рисунков Филонова и сказала: "Я подумала, чтобы все было правильно. Чтобы ничто не омрачало память бра га, и решила оставить всё государству, чтобы всё осталось в России. Как это сделать?".

И тогда 21 июня 1977 года Е. Н. Глебова составила документ в адрес Государственного Русского музея, начинавшийся словами: "Прошу принять в дар принадлежащие мне картины и рисунки моего брата художника П. Н. Филонова". И это было не только ее желание. При жизни Павел Филонов не хотел разбазаривания своих работ, которые, несмотря на опалу, желали приобрести многие художники, коллекционеры и музеи. Покровительствовавший Филонову придворный сталинский портретист Исаак Бродский жаждал купить хотя бы одну его работу для своей коллекции. Третьяковская галерея мечтала пополнить фонды несколькими рисунками Филонова. Но мастер не шел ни на какие сделки, считая, что это нарушит последовательность его работ и внутреннюю логику творчества. Его не прельщали большие деньги. В 1929 году, когда готовилась выставка Филонова в Русском музее, состоялась его встреча с нью-йоркским художником Баскервилем. Гостю показали картины, приготовленные к выставке и стоявшие лицом к стене. "Он сказал, что Ф. — "величайший художник в мире". "Если Ф. поедет с картинами в Америку и Европу, он произведет фурор и разбогатеет". Ирония жизни. А я сижу и шью ему кальсоны и блузу, чтобы сэкономить пару рублей из его пенсии в 50 руб.", — вспоминала Екатерина Серебрякова. Баскервиль захотел купить у Филонова несколько работ, на что художник ответил: "Это мои дети. А детей не продают". И в том же 1929 году в "Автобиографии" Павел Филонов завещал все свои работы "подарить Советскому государству, сделать их выставку в городах Союза и в европейских центрах и сделать из них отдельный музей аналитического искусства".

Всех своих "детей" — более трехсот живописных и графических работ — художник оставил сестре, с тем чтобы они не покинули Россию. Подарив их Русскому музею, сестра выполнила завет брата. А через три года, когда было закончено дело Поташинского ("бандероли в Иерусалим"), Глебова, по совету П. К. Кошелева, подарила Русскому музею оставшуюся часть филоновского наследства — 15 работ, находившихся у нее дома. Это был разумный шаг, ибо хранить такие вещи становилось опасно. Вокруг наследия Филонова кружилась стая хищников, которые слишком близко подобрались и к Глебовой. Все могло закончиться для нее трагично. Поэтому решение Евдокии Николаевны о дарении было верным. Но, вверяя наследие брата Русскому музею, она и представить себе не могла, каким опасностям оно подвергнется уже там. Ибо ее дары увенчали лишь истории двух контрабандных дел — Гуткиной и Поташинского, но не страсти вокруг наследия Павла Филонова.

Глава 2. Двенадцать спящих дев.

Старинный пасьянс, в котором дамы раскрывают свое лицо, когда на них наложен валет одноименной масти.

Исходящий № 816/1 -4 от 16.04.1985 г.

Начальнику Управления изобразительных искусств и охраны памятников Министерства культуры СССР тов. Попову Г. П. Начальнику Управления изобразительных искусств и охраны памятников Министерства культуры РСФСР тов. Воробьёву В. П.

Государственный Русский музей доводит до Вашего сведения, что 27.03.1985 г. в журнале Cahiers, 1983 г… № II, обнаружено воспроизведение 8 графических работ П. Н. Филонова, принадлежащих Музею современного искусства Центра Помпиду[16]. В то же время в коллекции Государственного Русского музея находятся 8 графических работ Филонова П. Н., выполненных тушью, визуальное сличение которых с воспроизведенными в журнале позволяет предположить их идентичность. Название одной из них — "Пропагандист" — совпадает с названием репродукции в указанном журнале. 7 других названий не совпадают. В настоящее время создана комиссия по научной обработке всей графической коллекции П. Н. Филонова.

Директор Государственного Русского музея Л. И. Новожилова.

Главный хранитель Г. А. Поликарпова.

В истории, о которой мы говорим, немало мистического. Во дворе кинотеатра "Аврора" на Невском проспекте, в доме, где была квартира Е. Н. Глебовой, во время блокады жил мальчик Женя Ковтун. Он родился 29 февраля 1928 года в станице Марьянская в семье кубанских казаков. В 1930-м переехал с родителями в Сестрорецк, а потом в Ленинград. В 1953 году окончил исторический факультет Ленинградского государственного университета по специальности "История искусств", а в 1956-м — аспирантуру кафедры истории искусства ЛГУ. С того времени и до конца жизни Евгений Фёдорович Ковтун работал в Государственном Русском музее, специализируясь на художественных течениях конца XIX — первой половины XX века[17]. Как-то раз, еще в начале своей работы, он увидел в запасниках музея картины умершего в блокаду ленинградского художника. Фамилия — Филонов — ему ничего не говорила, но самобытность изобразительного языка и эпическая мощь образов завораживали. Это определило профессиональный выбор молодого ученого.

А через много лет научный сотрудник Государственного Русского музея, ведущий специалист по русскому авангарду Евгений Фёдорович Ковтун получил по почте информационный журнал Музея современною искусства Центра Жоржа Помпиду Cahiers с интересовавшей его статьей Жана Клода Маркаде[18] о Филонове. Ковтун и Маркаде были друзьями и обменивались информационными материалами, как это принято среди музейщиков. Но когда в тот раз Евгений Фёдорович вскрыл присланную бандероль, то обомлел: со страниц французского журнала на него смотрели восемь рисунков Павла Филонова, оказавшихся в парижском музее. Ничего странного в этом бы не было, если бы не три обстоятельства. Поразительно похожие рисунки хранились в запасниках Русского музея: название одного из них и карандашный номер 225, четко видный на фотографии оборотной стороны другого рисунка, совпадали. Но главное — они производили впечатление подлинников! Категорически утверждать этого Ковтун не мог, но он слишком хорошо знал руку художника, чтобы ошибиться. Рисунки значились как новые поступления в Центр Помпиду, однако источник поступления указан не был. Озадаченный своим открытием, Евгений Фёдорович показал журнал другому специалисту в этой области — старшему научному сотруднику ГРМ Елене Николаевне Селизаровой. Ее мнение было схожим. Но Филонов дубликатов своих работ не делал! Тогда что же?! Так родилась загадка, быть может самая интригующая в истории знаменитого музея, и Ковтун сообщил о ней секретарю парторганизации. Это было в феврале 1985 года[19].

Русский музей переживал тогда нелегкий период. Долгие годы ГРМ возглавлял Василий Алексеевич Пушкарёв — человек, глубоко преданный русской культуре. Автору этих строк посчастливилось знать его лично. В. А. Пушкарёв родился 28 февраля 1915 года в семье казаков донской станицы Анастасиевка. Рано лишился родителей. Остался с больной сестрой на руках и, чтобы как-то прокормиться, нанялся подмастерьем к сапожнику. Окончив школу, поступил в Ростовское художественное училище, а затем поехал в Ленинград, где был принят на факультет теории и истории изобразительного искусства бывшей Императорской Академии художеств (ныне Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина). С третьего курса ушел добровольцем на фронт. Воевал простым солдатом-пехотинцем на Ленинградском и Волховском фронтах. Был ранен. После войны вернулся в институт, где стал парторгом. А в 1951 году Министерство культуры РСФСР выдвинуло тридцатишестилетнего парторга-искусствоведа на пост директора Государственного Русского музея. И он возглавил музей.

Пушкарёв сразу же начал восстанавливать музейные экспозиции, основная часть которых в войну была эвакуирована в Пермь и Соликамск… А с середины 1950-х годов он стал собирать в музейных запасниках картины современных русских художников, творчество которых шло вразрез с официальной доктриной социалистического реализма. Имея "безупречный глаз", Пушкарёв находил и спасал не только творения известных мастеров (таких как Василий Кандинский, Казимир Малевич, Александр Тышлер), но и неизвестных в то время художников, впоследствии ставших знаменитыми. За четверть века возглавляемый им музей превратился в крупнейший центр сохранения, изучения и пропаганды русского искусства, за что Василия Алексеевича называют отцом Русского музея, хотя его основателем он, конечно же, не был. Мысль создать в Санкт-Петербурге общенародный музей, где были бы собраны лучшие произведения русского искусства, принадлежит императору Александру III, а основал музей его сын, Николай II[20]. Но Пушкарёв превратил Русский музей в мировой центр изучения русского искусства и создал с коллективом научных сотрудников существующую поныне концепцию музея. Кроме того, он собрал около 120 тысяч произведений искусства, вошедших в золотой фонд ГРМ. Благодаря его многолетней дружбе с Е. Н. Глебовой удалось спасти наследие Павла Филонова, которое после смерти художника в блокадном Ленинграде его сестра передала на сохранение в Русский музей.

У Пушкарёва был огромный авторитет в музейном мире. Но ершистый казак-директор, гнувший свою линию, был не по нутру власть имущим, особенно в городе на Неве. От него, как и от Аркадия Райкина и других "неудобных" ленинградцев, местная партийная верхушка мечтала избавиться. Того же жаждали и министерские чинуши в Москве. Удобный случай представился в 1973 году, когда Москву с очередным визитом посетил "давний друг Советского Союза" американский миллиардер и коллекционер Арманд Хаммер, о котором следует рассказать особо.

* * *

Арманд Хаммер родился в мае 1898 года в Нью-Йорке и был вторым сыном в семье эмигрировавших из России евреев. Его отец, Джулиус Хаммер, происходил из семьи разорившихся судостроителей, работавших на Николаевской верфи. Он жил в Одессе, а в 1875 году эмигрировал в США, где окончил медицинский колледж, занялся врачебной практикой и владел в Нью-Йорке пятью аптеками, приносившими семье стабильный доход. В 1915 году он основал фармацевтическую фирму Allied Drug and Chemical Corporation, торговавшую средствами по уходу за кожей. Семья Хаммеров жила не роскошно, но и не бедствовала. И тут случилось ЧП. Как пишут члены семейства и их биографы, в июле 1919 года Джулиус Хаммер сделал аборт жене атташе бывшего посольства Российской империи. Женщина, на тот момент болевшая пневмонией, умерла, и Хаммер-старший был осужден на два с половиной года тюрьмы.

Однако по версии, изложенной в книге Эдварда Эпстайна[21], незаконный аборт сделал не Джулиус Хаммер, а его средний сын, Арманд. Весной 1919 года он окончил Колумбийский медицинский колледж, получив степень бакалавра, а по окончании в 1921 году медицинского факультета Колумбийского университета стал доктором медицины. Но врачебной практики не имел, поэтому "напортачил" с абортом, а отец, не желая ломать жизнь сыну, взял его вину на себя. По другой версии, причиной ареста и тюремного заключения Джулиуса Хаммера была его политическая деятельность. Бизнесмен Хаммер-старший исповедовал левые взгляды[22] и был одним из основателей Компартии США, имея членский билет № 1, за что и получил тюремный срок стараниями агента (будущего шефа) ФБР Эдгара Гувера, всю жизнь следившего за семейством Хаммер.

Но, как бы то ни было, эта история сыграла решающую роль в судьбе Арманда Хаммера, который пошел по стопам отца. Еще учась в университете, он возглавил отцовскую фирму, раскрутился и стал первым в истории США студентом, заработавшим своим трудом миллион долларов. Но, даже разбогатев, Арманд, как и его отец, симпатизировал коммунизму и большевистской революции. В 1921 году он отправился в Советскую Россию, якобы чтобы получить деньги за поставки лекарственных препаратов во время Гражданской войны. Хотя, по мнению Э. Эпстайна, Хаммер-младший двинулся в дальний путь по поручению неофициального торгового представительства РСФСР в США, местных коммунистов и своего отца, чтобы наладить связь американских коммунистов с советскими вождями. Ведь перед поездкой Арманд Хаммер, как и его отец, работал в нью-йоркском офисе торгпредства РСФСР, которое возглавлял старейший соратник В. И. Ленина, германский гражданин Людвиг Мартенс, в 1895 году создававший вместе с В. Ульяновым (Лениным) Петербургский союз борьбы за освобождение рабочего класса — первую ячейку большевистской партии. Торгпредство Советской России за океаном называли "миссией Мартенса", и, скорее всего, именно по заданию ее руководителя Хаммер отправился с секретной миссией в Москву.

Свои приключения в голодной и холодной Советской России он потом красочно описал в интересной, но во многом придуманной автобиографической книге, где, впрочем, есть и правдивые эпизоды[23]. Один из них — встреча в Кремле с Лениным, которая произвела на двадцатитрехлетнего начинающего бизнесмена неизгладимое впечатление. Вождь мирового пролетариата и юный миллионер обсуждали перспективы коммунистической революции в США — в будущем — и планы сотрудничества между Советской Россией и деловой Америкой — в настоящем. Разговор удался. На прощание большевистский вождь подарил юному другу свою фотографию с надписью по-английски: "Товарищу Арманду Хаммеру от В. Ульянова (Ленина). 20.XI.1921". Этой фотографией Хаммер очень гордился. Она стояла в его калифорнийском доме на самом видном месте, среди дорогих сердцу семейных реликвий, до самой смерти Хаммера в конце 1990 года.

Встреча с Лениным открыла молодому американскому бизнесмену все двери в Стране Советов и определила его судьбу. Арманд Хаммер стал пионером делового сотрудничества Запада с Советской Россией и вошел в узкий круг персон, приближенных к советским лидерам. Почти всех из них — от Владимира Ленина до Михаила Горбачёва — Хаммер знал лично. 27 октября 1921 года Народный комиссариат внешней торговли РСФСР и хаммеровская Allied Drug and Chemical Corporation подписали договор о поставке в голодавшую Советскую Россию одного миллиона бушелей американской пшеницы в обмен на пушнину, черную икру и экспроприированные большевиками ценности, хранившиеся в Гохране. Под прикрытием этой сделки Хаммер тайно перевез деньги на финансирование Компартии США, после чего стал считаться надежным другом Советской России и СССР.

В 1922 году Арманд Хаммер ненадолго вернулся в Америку, где основал новую компанию для торговли с Советами — Allied American Corporation, а затем с младшим братом Виктором отбыл в Москву, где прожил и проработал восемь лет, В Москве у него была роскошная квартира и деловой офис на Кузнецком Мосту. Хаммер официально представлял интересы 37 американских компаний и фирм, в том числе автомобильной империи Генри Форда. В 1926 году он предложил создать первую в СССР карандашную концессию, которая в 1932 году была выкуплена государством. Впоследствии это предприятие стало известно как Московский завод пишущих принадлежностей имени Сакко и Ванцетти. А в 1927 году Хаммер женился в СССР на актрисе и певице Ольге Ван Рут (Вадиной), которая родила ему сына.

В те же годы у Арманда Хаммера и его родственников сложились тесные связи с Лубянкой. Братья Хаммеры, их отец и дядя Александр Гомберг действовали на международной арене в интересах СССР. В частности, через созданные или купленные семейством Хаммер (на деньги Лубянки) фирмы и банки в Эстонии и Латвии тайно финансировалось сотрудничество Москвы и Берлина в военной сфере, которое интенсивно шло после подписания в 1922 году в Рапалло советско-германского мирного договора. А в 1928 году с активным участием братьев Хаммеров началась эпопея распродажи культурного достояния России, включая сокровища Государственного Эрмитажа, дворцов-музеев Ленинграда и его пригородов, Гохрана. Именно Хаммеры вывезли на Запад и распродали там по бросовым ценам наследие ныне всемирно известной петербургской ювелирной фирмы Фаберже, в том числе императорские пасхальные яйца[24].

Покинув в начале 1930-х годов Советский Союз, семья Хаммер продолжала выполнять деликатные поручения Москвы, будучи тесно связана с "Амторгом" — советским торговым представительством в США, которое перебежавший на Запад секретарь Сталина Борис Бажанов назвал "базой для всей подпольной работы Коминтерна и ГПУ"[25]. А после того как в США в 1933 году был отменен сухой закон, "Амторг" помог Арманду Хаммеру наладить производство в Америке крепких алкогольных напитков, поставляя ему дубовые бочки, клепку и сырье. Партнеры были довольны друг другом: Хаммеры имели хорошие барыши от продажи "иссушенным" американцам виски, водки и коньяка, а расчеты хаммеровской фирмы с "Амторгом" шли на нужды советской разведки и Коминтерна.

Вся эта деятельность не осталась незамеченной. За Хаммерами с момента основания в 1919 году "миссии Мартенса" следило ФБР, затем Госдепартамент США и ЦРУ. Госдеп подозревал Хаммеров в сотрудничестве с советской разведкой. В апреле 1932 года секретный агент в странах Балтии Джулиус Хейман сообщил в Вашингтон, что братья Хаммеры "продолжают выполнять секретные миссии для Советского правительства и с этой целью перемещаются между США и Европой", а русская жена Арманда, Ольга Вадина, прямо названа в донесении агентом ОГПУ[26]. Эти подозрения разделяла британская разведка, а также шеф ФБР Эдгар Гувер, с 1919 года собиравший на "святое семейство" досье № 61-280 и едва не засадивший в 1952 году А. Хаммера в тюрьму.

От тюрьмы "товарища миллионера" тогда спасла изворотливость, а также то, что доказательства его деятельности были собраны ФБР незаконным путем (про-слушка, слежка без надлежащей санкции и т. п.), а потому не могли быть приняты во внимание судом. Но главное — после смерти Франклина Рузвельта Хаммер финансировал Республиканскую партию, и с приходом в Белый дом в январе 1953 года республиканца Дуайта Эйзенхауэра дело против спонсора партии тихо замяли. Но Госдеп США только в конце октября 1955 года выдал А. Хаммеру заграничный паспорт, взяв с него клятву, что он не является членом Коммунистической партии[27].

Такой наезд со стороны американских властей и спецслужб испугал Арманда Хаммера, и он на время лег на дно. Но в 1961 году, на пике первой советско-американской оттепели, он снова посетил СССР для налаживания контактов между советским лидером Никитой Хрущёвым и молодым президентом США Джоном Кеннеди. "Моя дружба с Кеннеди дала мне возможность снова приехать в Москву", — похвалялся потом Хаммер. И хотя это была не дружба, а краткое знакомство, которое устроил сенатор Альберт Гор — будущий вице-президент в администрации Билла Клинтона, — московские связи Хаммера Белый дом использовал в своих интересах[28].

Оказавшись в водовороте большой политики, Хаммер воспрянул духом. Но в начале 1963 года в ФБР поступил запрос на хаммеровское досье от всемогущего шефа контрразведывательного отдела ЦРУ Джеймса Энглтона, которое снова подрезало крылья предпринимателю. Лишь когда в начале 1970-х при республиканской администрации Ричарда Никсона в отношениях между СССР и США стала проводиться политика разрядки напряженности, Хаммер снова активизировал свою деятельность на советском направлении[29]. При его участии в 1970-е годы в СССР в городе Тольятти был построен крупнейший завод по производству аммиака — "ТольяттиАзот", а также аммиакопровод "Тольятти — Одесса". Хаммер участвовал в реконструкции Одесского и Таллинского портов. А в 1980-е годы при его участии в Москве был построен Центр международной торговли, который поныне называют хаммеровским.

Разумеется, Арманд Хаммер делал все это, исходя из своих интересов. Он не раз получал в Москве кредиты, спасавшие его от банкротства. Кроме того, советское руководство "крышевало" его международные проекты. В 1960-е годы, раздавая взятки придворным короля Ливии Идриса, Хаммер смог отхватить для своей нефтяной компании Occidental Petroleum Company[30] жирные куски ливийского нефтяного пирога. А когда в 1969-м короля свергли и к власти в Ливии пришел в недавнем прошлом зверски убитый Муамар Каддафи, "товарищ Хаммер" помог Москве сделать его своим союзником, что дало Хаммеру надежную крышу в ливийских делах. Полковник Каддафи выгнал из Ливии все западные нефтяные компании, кроме одной — хаммеровской, так как ссориться с Леонидом Брежневым из-за Хаммера не хотел. За это глава Occidental Petroleum отблагодарил советских друзей, создавая в СССР экспортную инфраструктуру и производства двойного назначения. К примеру, на заводе в Тольятти можно было производить не только химические удобрения, но и химическое оружие, что Москву очень устраивало.

На протяжении семидесяти лет Арманд Хаммер был для советского руководства фигурой особо значимой. Он был не единственным агентом влияния Кремля и посредником в тайных связях советской верхушки с политическими и деловыми кругами Запада. К примеру, его коллегой был британский медиамагнат, владелец издательского концерна Mirror Newspaper Group Роберт Максвелл (настоящее имя Абрахам Гох). Чешский еврей, он участвовал во Второй мировой войне, геройски проявив себя при высадке союзников в Нормандии. После войны сотрудничал с британской разведкой, а потом сблизился с Москвой. Был знаком с советскими лидерами и руководством Лубянки, имел почетную степень доктора МГУ. В перестройку он курировал Советский фонд культуры, который возглавлял академик Д. С. Лихачёв (его заместителем была Р. М. Горбачёва) и финансировал лучший советский историко-художественный журнал "Наше наследие", где автор этих строк имел честь публиковаться. Именно Роберт Максвелл в июле 1991 года впервые ввел Михаила Горбачёва на заседание "Большой семерки" в Лондоне: он беседовал с ним в "предбаннике" зала заседания G7, разъясняя советскому лидеру, что там и как. Максвелл открывал для советских вождей тайные счета в банках Лихтенштейна, он проторил им дорогу на офшорные Каймановы острова, с его именем связывают тайны советского "золота партии". Р. Максвелл погиб в ноябре 1991 года во время плавания на своей яхте "Леди Гизлен" у Канарских островов. Телеканал Discovery снял документальный фильм, где утверждается, что Максвелла убили на его яхте агенты МОССАДа за то, что он, оказавшись в тяжелом финансовом положении, требовал у израильского правительства денег, грозя разгласить факты своего шпионажа в пользу Израиля в Великобритании и США. Это могло вызвать громкий антиизраильский скандал, и влиятельного шпиона вдруг не стало[31].

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Н. Н. Филонон за рабочим столом. Фото. 1920-е.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Фото. 1930-е.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов с женой, Е. А. Серебряковой. Фото. 30 августа 1928 г.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Я. Ф. Ционглинский, профессор Императорской Академии художеств, у которого учился П. Н. Филонов. Фото.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Блокадный Ленинград. Фото.

Таким же был последний путь Павла Николаевича Филонова.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Могила П. Н. Филонова и Е. Н. Глебовой на Серафимовском кладбище в Санкт-Петербурге.

Фото автора.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Дворик кинотеатра "Аврора" на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Здесь была квартира Е. Н. Глебовой и во время блокады жил Е. Ф. Ковтун. Фото автора.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Портрет певицы Е. Н. Глебовой (сестры художника). 1915.

Холст, масло. 97,5 х 77,5. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

В. А. Пушкарёв, директор Русского музея в 1953–1977 гг.

Фото.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Е. Ф. Ковтун, искусствовед, специалист по русскому авангарду.

Фото.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Титульный лист каталога персональной выставки П. Н. Филонова (1988, ГРМ, Санкт-Петербург), подаренного автору Е. Ф. Ковтуном.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Картина К. С. Малевича "Динамический супрематизм" (1916), находившаяся в Государственной Третьяковской галерее (Москва), а ныне в Музее Людвига (Кёльн).

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

А Хаммер с Л. И. Брежневым.

Фото. Конец 1970-х.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Голова. 1920-е Один из восьми рисунков из собрания Русского музея, оказавшихся в Музее современного искусства Центра Помпиду в Париже.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Оборотная сторона рисунка П. Н. Филонова "Голова" с указанным на ней номером ГРМ 225, по которому Е. Ф. Ковтун в феврале 1985 г. обнаружил музейного двойника.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Пропагандист. 1924 1925 Один из восьми рисунков из собрания Русского музея, оказавшихся в Музее современного искусства Центра Помпиду в Париже.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Тайник, оборудованный под стеллажом в квартире Г.Б.Гуткиной.

Фото из материалов следствия.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Альбомы по искусству Гуткина хранила в духовке газовой плиты.

Фото из материалов следствия.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Иконы, найденные и квартире Гуткиной и предъявленные ей для опознания 14 июля 1977 г.

Фото из материалов следствия.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Отзыв руководства Ленинградского УКГБ на материал "Страсти по Филонову".

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Картина П. Н. Филонова "Мужики верхом", украденная Гуткиной у Е. Н. Глебовой и контрабандой вывезенная за рубеж.

Местонахождение неизвестно. Фото из материалов следствия.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Картина П. Н. Филонова "Люди и звери", украденная Гуткиной у Е. Н. Глебовой и контрабандой вывезенная за рубеж. Местонахождение неизвестно.

Фото из материмое следствия.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

Картина П. Н. Филонова "Октябрь", украденная Гуткиной у Е. Н. Глебовой и контрабандой вывезенная за рубеж.

Местонахождение неизвестно.

Фото из материалов следствия.

Но Максвелл, будучи британским гражданином, работал и на Израиль, и на Советский Союз, и на Ротшильдов на всех, кто ему платил или давал возможность обогатиться. Хаммер же вел такие дела только с советским руководством, которому никогда не изменял, и это в Москве очень ценили. Поэтому Хаммер имел бессрочную советскую визу, вплоть до смерти держал квартиру в Москве и мог в любое время попасть в Кремль. На сей счет ходил такой анекдот. Прилетает как-то товарищ Хаммер в Москву на личном самолете в два часа ночи. Дорогому гостю тут же подали к трапу машину и собрались везти "на хату", но неожиданно он потребовал доставить его на Красную площадь, чтобы посетить Мавзолей Ленина. Хаммеру стали объяснять, что уже третий час ночи, Мавзолей не работает и гробницу пролетарского вождя можно посетить с утра. На что гость достал из кармана бумажку, где ленинской рукой было написано: "Товарища Хаммера пропускать ко мне в любое время дня и ночи. В. Ульянов (Ленин)".

Этот анекдот недалек от истины. А вот действительный случай. В 1984 году Арманд Хаммер в очередной раз прилетел в Москву для встречи с больным генсеком ЦК КПСС Ю. В. Андроповым — единственным советским лидером, с которым Хаммер не был лично знаком. Такая встреча намечалась в начале февраля. Но когда Хаммер прилетел в Москву, Андропов умер, и американский гость лишь присутствовал на его похоронах. Поэтому собеседником Хаммера стал новый генсек ЦК КПСС К. У. Черненко, который еще "самопередвигался" и которого предстоящая встреча взволновала до глубины души. Как потом вспоминали помощники престарелого советского лидера, он перед встречей с Хаммером так сильно волновался, что у него вспотели руки. Когда Константина Устиновича спросили, что он так волнуется, он ответил: "Ну как же не волноваться, ведь я сегодня пожму ту самую руку, которую когда-то пожимал Ленин".

С магией имени Хаммера довелось столкнуться и мне. Когда в 1988 году при деятельном участии академика Д. С. Лихачёва готовился к публикации нашумевший материал "Продажа" — о распродажах в сталинские времена культурного достояния России, то помимо прочих "убойных" фактов там излагалась информация о связях А. Хаммера с Лубянкой в 1920-30-е годы. В частности, она касалось "Амторга" и финансирования Хаммером по указке Москвы предвыборной кампании Франклина Рузвельта в 1932 году. Прочтя рукопись, академик Лихачёв начертал на полях: "Хаммера — убрать!" Дмитрий Сергеевич был категорически против этого, понимая, что такая информация может вызвать грандиозный скандал и погубить очень важную публикацию[32]. Поэтому пришлось убрать компрометирующие Хаммера факты, оставив лишь сюжеты, связанные с его торговлей произведениями искусства из Эрмитажа и Гохрана, и прозрачные намеки на связь с "Амторгом". Но и они привели к скандалу.

Сразу после выхода в начале 1989 года материала "Продажа" в трех номерах журнала "Огонек"[33], племянник нашего героя, Арманд Гаммер, — тогда замдиректора московского издательства "Прогресс", где годом ранее вышла автобиография его дядюшки, — написал гневное письмо в редакцию. В нем он обвинил автора статьи в грязных инсинуациях по отношению к светлому имени человека, которого сам Ленин называл товарищем. Племянника задели фразы о том, что его дядюшка "сыграл ключевую роль" в распродаже культурного достояния России, а потом "ударился в алкогольный бизнес". Он отчитал редакцию и автора публикации за "фамильярный, полупрезрительный тон, в котором никто никогда не позволял себе говорить о докторе Хаммере — давнем и испытанном друге нашей страны".

А заканчивалось письмо словами: "Доктор Хаммер опубликовал в СССР свою биографию, где он откровенно характеризует свою деятельность в России. <…> Я постоянно получаю от соотечественников письма с теплыми словами признательности в адрес доктора Хаммера после опубликования его книги "Мой век — двадцатый. Пути и встречи". Однако тираж честной и умной книги Хаммера (100 000 экземпляров. — А. М.) по сравнению с публикацией А. Мосякина микроскопичен. Поэтому я считаю, что самый популярный и очень любимый прогрессивной публикой журнал нанес 90-летнему патриарху американо-советского сотрудничества незаслуженное оскорбление и огромный моральный ущерб".

Редакции "Огонька" пришлось это письмо опубликовать[34]. А автору материала, который потом пытался пробить в разных изданиях правдивую информацию о Хаммерах, члены "святого семейства" грозили исками и судом, что отпугивало издателей. Вопрос был снят лишь после выхода в США в 1995 году упомянутой книги Э. Эпстайна, где благодаря материалам из архивов ФБР давний друг Советского Союза предстал во всей красе. Но в советские времена даже плохо говорить о "товарище Хаммере" было запрещено. Для советского руководства Арманд Хаммер был священной коровой, задевать которую никак нельзя. Что хорошо для Хаммера, то хорошо для СССР!

* * *

И вот в 1973 году "испытанный друг" Советского Союза прибыл в Москву для важных переговоров с советским руководством о строительстве на Волге вышеназванного комплекса по производству минеральных удобрений. Предстояла дружеская беседа в Кремле с Л. И. Брежневым. А предварила ее встреча с министром культуры СССР Е. А. Фурцевой, которая решила преподнести дорогому гостю подарок. "У меня для вас сюрприз, — сказала министр американцу. — Мы знаем, что в вашей коллекции нет картин Казимира Малевича. Мы выбрали картину, которую сотрудники Третьяковской галереи считают одной из лучших работ периода супрематизма, и советское правительство просит принять ее в дар".

Арманд Хаммер, разумеется, подарок принял. Ведь это был ответный жест советских друзей — годом ранее Хаммер подарил ленинградскому Эрмитажу "Портрет актрисы Антонии Сарате" кисти Гойи, в чем некоторые специалисты сомневаются. И вот за эту сомнительную работу Гойи советское руководство решило отблагодарить Хаммера одной из лучших композиций Малевича. Решение о дарении картины возникло загодя. Но перед чиновниками Минкультуры встал вопрос: где ее взять? Поначалу решили — в Русском музее, где собрана великолепная коллекция работ классика русского авангарда. И в ГРМ последовал звонок из Управления изобразительным искусством и охраны памятников Министерства культуры СССР с требованием прислать в Москву картину Малевича. Но директор музея В. А. Пушкарёв, которому московские друзья уже кое-что сообщили, категорически отказал. "Тогда будет приказ!" — сказало Управление. "Приказ будет выполнять другой директор!" — отрезал Пушкарёв.

Приказа не последовало. И тут же нашлась замена: более сговорчивое руководство Третьяковской галереи выделило для означенной цели "Супрематическую архитектонику" Малевича, написанную в 1914 году (инв. № 11968), оставив у себя лишь рентгенограмму картины и один негатив. Приказ о проведении акции подписал заместитель министра культуры СССР В. И. Попов. Пушкарёва тогда могли снять с работы. Спасло его то, что через месяц после отъезда товарища Хаммера журнал "Америка" напечатал статью, в которой говорилось о том, что американский бизнесмен "снова обманул Политбюро". Получив полотно Малевича, Хаммер продал его в частную коллекцию в ФРГ за 4 миллиона долларов. Советской партийной верхушке эта история не понравилась, и о ней предпочли забыть. Но Пушкарёву его строптивости не забыли. Шутка ли, он осмелился щелкнуть по носу самого товарища Хаммера!

А тут, как назло, еще один случай. В 1975 году у частного лица в Англии обнаружились некие важные для советского руководства архивные ленинские документы. Срочно потребовалась валюта или ее эквивалент. В Ленинград позвонил начальник упомянутого Управления Минкультуры А. Г. Халтурин и заявил, что Министерству культуры СССР "для сравнения и атрибуционных изысканий" необходимы две лучшие картины Казимира Малевича. Картины нужно было посылать. Но Пушкарёв, заподозрив неладное, отправил в Москву две не лучшие работы художника. Более того, он изъял из инвентарной картотеки музея карточки на две действительно лучшие картины Малевича, а сами картины поместил в неприметную комнату, повесив на двери амбарный замок и табличку "Ход на чердак".

В Москве заметили подмену, и в ГРМ была направлена грозная комиссия из трех человек с наказом: найти картины Малевича. Члены комиссии трудились рьяно, обшарив все фонды и кладовые музея, но на "амбарную" дверь внимания не обратили и нужных картин, естественно, не нашли. Комиссия покидала Русский музей озадаченной, но ее председатель, прощаясь с директором, многозначительно улыбнулась.

Замену опять пришлось искать в Третьяковской галерее. Оттуда в Англию ушла картина Малевича "Динамический супрематизм", 1916 года (инв. № 11967), которая вместе с "Супрематической архитектоникой" оказалась затем в частной коллекции Людвига (ныне Музей Людвига) в Кёльне. Так Василий Алексеевич Пушкарёв снова защитил свой музей от произвола министерских чиновников. Но этих "фокусов" ему не забыли. После жесткого прессинга с участием ленинградского партийного руководства весной 1977 года строптивый директор был вынужден покинуть родной музей, любимый город и навсегда уехать в Москву.

* * *

На место профессионала, каких в мире по пальцам пересчитать, назначили Ларису Ивановну Новожилову, дотоле работавшую первым секретарем Дзержинского райкома КПСС Ленинграда и за какие-то прегрешения отправленную в почетную ссылку в Русский музей. Хотя Новожилова имела косвенное отношение к искусству — она окончила философский факультет ЛГУ и какое-то время занималась вопросами эстетики, — это было нелепое назначение, ибо жизнь огромного музея столь специфична и сложна, что возглавлять его должен музейщик-практик, квалифицированный искусствовед. Но новый директор была своим человеком в кулуарах власти, ее персона устраивала местное партийное и московское руководство, и этим все сказано. О том, как бывший партийный секретарь руководила сокровищницей России, свидетельствуют записи, сделанные мною тогда при общении с сотрудниками и руководством Русского музея. Цитирую:

Новожилова затеяла ремонт корпуса Бенуа. Власти города ее поддержали, дали деньги. Попутно была составлена смета с объединением "Реставратор" на реставрацию Белоколонного зала и анфилады залов второго этажа. Смета составлена со значительным превышением расчетных сумм. В результате двое причастных к этому делу лиц, включая заместителя директора музея по административно-хозяйственной части (фамилии опускаю. — А. М.) попали под следствие. Создали многочисленный отдел по капремонту. Но во время ремонта повредили крышу корпуса Бенуа. Из-за этого фонды корпуса — отдел народного искусства, отдел советской скульптуры, отдел советской живописи, лекторий, выставочный отдел, упаковочную, реставрацию деревянной скульптуры — пришлось переместить в директорский флигель и частично — в сам дворец[35]. В результате все оказалось уплотнено до невозможности, музей стал работать на 1/3 своих возможностей. Корпус Бенуа намечается использовать хотя бы частично под экспозиции. Но стены там отсырели из-за того, что корпус два года стоял без отопления, теперь его 2–3 года надо сушить. Размещать там картины опасно. В церкви дворца осел потолок из-за того, что пришли в негодность перекрытия в зале. Нужно открыть обходной проход по анфиладе 2-го этажа через 4-й древнерусский зал (над ним церковь). По залу ходят толпы людей, иконы гибнут. Надо отгородить леса и открыть хотя бы узкий проход, чтобы была вентиляция. Бесхозяйственность во всем. Атмосфера в музее нездоровая, люди уходят.

Новый директор самовластно стала править музеем. Трудно сказать, что тут сыграло роковую роль: характер Ларисы Ивановны или казарменный стиль руководства, усвоенный ею в райкоме, но с ее воцарением в музее началась "генеральная уборка". Сразу был смещен и. о. замдиректора по научной части. Затем ушли из музея заместители директора по АХЧ и пропаганде искусства, главный бухгалтер, начальник отдела кадров, главный инженер, заведующие издательским отделом и научным архивом, научной библиотекой, много квалифицированных специалистов и рядовых сотрудников. На их места подбирались подчас случайные люди, потом уличенные в разных проступках. Исчезла коллегиальность при принятии даже самых важных решений. Вот что поведала мне бывший замдиректора ГРМ по науке Елена Николаевна Селизарова:

Как-то возникла идея перевески вещей и экспозиции. Для этих целей важно привлечъ широкие круги специалистов, ведь это не решете одного руководителя музея, это наше общее дело. При Василии Алексеевиче Пушкарёве собирались авторитетные комиссии, куда привлекались ЛОСХ, Академия художеств, Дмитрий Сергеевич Лихачёв, ведущие искусствоведы страны, научные сотрудники музея. Создание новой экспозиции — дело не одного дня. А Новожилова всё решала сама, с наскока. Было лишь одно правильное мнение — ее, все прочие отметались.

И еще одна запись в моем блокноте:

Новожилова покупала для себя полированную мебель, цветной телевизор из музейных средств. Занимала мастерскую в 150 кв. метров, там проживала ее дочь, а содержание мастерской оплачивал ГРМ. Перед уходом Новожилова раскаялась и вернула в кассу музея около трех тысяч рублей.

Тогда это были приличные деньги. Но если бы не уголовная статья, под которую могла попасть бывший партийный секретарь, она вряд ли "раскаялась" бы и вернула деньги "родному" музею.

При Л. И. Новожиловой в Русском музее начался процесс "полураспада", при котором было возможно всё. Тут невольно вспоминаются слова профессора Преображенского из "Собачьего сердца" Михаила Булгакова о том, что разруха не в клозетах, а в головах. Вот и в Русском музее — после воцарения там Новожиловой произошла разруха в головах, и в середине 1980-х годов поднятый Пушкарёвым музей являл собою печальное зрелище. Кадровая чехарда, непродуманные действия директора (вроде ремонта корпуса Бенуа, едва не сгубившего его), самовластие, несдержанность по отношению к подчиненным создали в храме искусств нездоровую обстановку, а чиновники Министерства культуры делали вид, что ничего не происходит. К весне 1985 года атмосфера в Русском музее так накалилась, что группа сотрудников написала письмо генеральному секретарю ЦК КПСС, в советские и партийные органы, Министерство культуры СССР и редакции центральных газет, в котором обвиняла Новожилову в некомпетентности в музейном деле и требовала ее увольнения с поста директора ГРМ.

* * *

В такой атмосфере публикация во французском журнале Cahiers статьи о восьми рисунках Павла Филонова в парижском Музее современного искусства Центра Помпиду, разительно похожих на рисунки в филоновском фонде ГРМ, произвела эффект разорвавшейся бомбы. В этом нужно было срочно разобраться, и по настоянию секретаря партийной организации и научных сотрудников музея директорским приказом № 22 от 12 марта 1985 года была создана комиссия под председательством Л. И. Новожиловой для расследования ЧП. Предстояло провести сверку наличия всех графических работ Филонова с документацией их приема в музейный фонд и сопоставить рисунки из собрания ГРМ с репродукциями в журнале Cahiers и фотографиями из фотокаталога, составленного Е. Н. Глебовой и хранившегося в секторе рукописей музея.

Сверка наличия показала, что все графические работы художника, согласно названиям и инвентарным номерам, находятся на месте. А при перекрестном сопоставлении подозрительных рисунков-двойников было обнаружено "полное совпадение общего и частностей в каждом из восьми воспроизведений в журнале и фотокаталоге. В отличие от них рисунки, хранящиеся в ГРМ, имеют, по мнению большинства членов комиссии, некоторые расхождения с воспроизведенными работами в журнале и фотографиями". Стало очевидно, что несколько графических работ Павла Филонова, находившихся в Русском музее, каким-то образом оказались в одном из крупнейших музеев Франции, а их место заняли не слишком добротно выполненные копии. Вот что спустя много лет рассказала мне заместитель директора Русского музея по научной работе Евгения Николаевна Петрова, которая в середине 1980-х была научным сотрудником отдела рисунка и секретарем парторганизации ГРМ[36]:

Секретарь парторганизации был фигурой, которая определяла многое в стенах любой советской организации. А у нас это было особенно важно, потому что директором Русского музея тогда была Лариса Ивановна Новожилова — человек очень неоднозначный, сложный, талантливый, много делавший для современного искусства, тут надо отдать ей должное. Но при этом человек своенравный, своевольный. И одним из ее своенравий и своеволий, вместе с тогдашним заместителем директора музея по науке Александром Губаревым, было не раскрывать коллекцию Филонова. Она в то время находилась на территории Русского музея, но не была заинвентаризована. Много раз тогдашний главный хранитель Галина Александровна Поликарпова, научные сотрудники музея пытались провести эту работу. Ведь незаинвентаризованная коллекция — это всегда момент очень нехороший. В музее это вообще не положено, и по существующим нормам мы обязаны инвентаризировать коллекцию. А поскольку коллекция Филонова была не заинвентаризована, у замдиректора по науке было право никого не подпускать к этой коллекции, в том числе исследователей. Даже своих сотрудников не очень туда пускали, в том числе Евгения Фёдоровича Ковтуна. А Евгений Фёдорович, который, конечно, работы Филонова помнил, но не досконально — это невозможно все-таки, тем более рисунки, графику, — он понимал, что его не пустят в филоновский фонд, чтобы посмотреть, соответствуют ли наши рисунки опубликованным в журнале Центра Помпиду, хотя подозрения у него были, уж очень они похожи. У него был только один путь — прийти к секретарю партийной организации музея и сказать: вот такая ситуация, у меня есть предположение, что у нас аналогичные работы Филонова и тут надо разбираться. А как разбираться? Тогда мы с ним вдвоем, никому ничего не говоря, разработали такой план. Что я одна иду на переговоры с Ларисой Ивановной, прихожу к ней и говорю, что партийная организация решила провести свое собственное исследование коллекции Филонова, потому что коллекция очень долго не инвентаризируется. Мы должны с комиссией посмотреть, что происходит с этой коллекцией. Так и произошло. Я подошла к Ларисе Ивановне, сказала, что вот такая ситуация, мы назначаем комиссию, которая должна посмотреть, что происходит с коллекцией Филонова, которая так долго не инвентаризуется.

— То есть вы поставили ее публикацией во французском журнале перед фактом?

— Нет, про журнал я ничего не говорила. Я лишь сказала, что коллекция Филонова очень долго не заинвентаризована, это ненормально, и партийная комиссия решила проверить, всё ли там в порядке. А вы, Лариса Ивановна, приглашаетесь в члены этой комиссии, и мы будем рады вашему присутствию на нашем заседании. Собрали комиссию, там было, наверное, человек восемь. Были сотрудники отдела рисунка, был Евгений Фёдорович Ковтун, была Елена Николаевна Селизарова, которая ничего не знала про журнал. Там про журнал, кроме меня и Ковтуна, никто ничего знал. Мы попросили сотрудников отдела рисунка, чтобы они показывали нам лист за листом и документацию, по которой эти вещи поступили в музей. Началось рассмотрение этих листов, все что-то смотрят, отмечают. И вдруг мы с Ковтуном видим, что появляются те самые рисунки, которые соответствуют воспроизведенным в журнале. Сначала один лист. Мы сразу с ним переглянулись, но ничего пока не сказали. Потом другой лист соответствующий, третий…

И тут, как мы и договорились с Ковтуном, он передал мне журнал. Я достаю журнал и говорю: "Вот, вы знаете, вышла статья в журнале Cahiers, и по странности вот уже три или четыре рисунка из нашей коллекции совпадают с тем, что опубликовано в этом журнале Осматриваем дальше и находим еще аналогии, которые соответствуют журналу. Что делать? Комиссия определяет, что немедленно из ее состава выделяется несколько человек (не помню уже сколько) и они занимаются буквально дотошным сопоставлением журнальных воспроизведений рисунков Филонова и наших оригиналов. И вот в течение довольно длительного времени мы — Ковтун, я, Селизарова, Свенторжецкая, Наташа Козырева, еще кто-то — сидели и буквально по черточкам сравнивали журнальные рисунки и наши оригиналы. И тут нам стало понятно по сопоставлению воспроизведений и оригиналов, что они не соответствуют по мелочам, но, скорее всего, у нас находятся не оригиналы. Чтобы убедиться в этом, мы стали исследовать бумагу, выяснилось, что наши рисунки-двойники выполнены не на той бумаге. То есть началось исследование, при котором наши сомнения всё углублялись и углублялись. По итогам исследования был составлен документ, хотя он не являл собой окончательное заключение, потому что сравнивать нужно оригинал с оригиналом. Потом мы с Ковтуном вдвоем поехали в Париж, в Центр Помпиду, и там нам показали все эти рисунки. И мы с ним, конечно, уже очень хорошо изучив наши работы, сразу поняли, что оригиналы рисунков находятся у них, а у нас в Русском музее — не оригиналы.

Говоря музейным сленгом, в Русском музее оказались фальшаки.

История копирования и подделок произведений искусства стара как мир. Древние римляне широко промышляли этим, изготовляя с греческих бронзовых скульптур сотни мраморных копий. Копии делали с картин великих мастеров Ренессанса их ученики, чем загадали немало загадок потомкам. Когда в XVIII веке в Европе сложился рынок искусства, работы популярных художников стали подделывать, и со временем этот прибыльный бизнес обрел небывалый размах. Мошенники подделывали древние артефакты и скульптуры, шедевры старых мастеров, импрессионистов и постимпрессионистов. Были знаменитые подделки Яна Вермера и Ван Гога. Потом стали подделывать иконы, изделия ювелирного дома Фаберже, работы современных художников. Выпустили даже фальшивые дневники Гитлера. И все же коллекция филоновских "близнецов" — случай небывалый, и не только в музейной практике. Ведь это были не просто подделки, выполненные где-то и кем-то, а работы выдающегося художника, украденные с подменой в одном крупном европейском музее и перемещенные в другой. На карту была поставлена репутация двух известных сокровищниц искусства, а это требовало ответов на вопросы, как такое могло случиться и когда.

И разобраться в этом следовало безотлагательно. Но кому-то во власти в Ленинграде и Москве это было не нужно. Вопиющий факт не получил должной оценки и со стороны тогдашнего руководства ГРМ, где его попытались замолчать. Только решимость ряда сотрудников музея заставила создать внутримузейные комиссии и сообщить о ЧП в Министерство культуры РСФСР и СССР, а также в Ленинградский обком КПСС. О филоновских "близнецах" был проинформирован Центр Помпиду; информация поступила и в ленинградские компетентные органы. Но и после этого дело о филоновских двойниках не сдвинулось с мертвой точки. Некие персоны в высоких кабинетах его замяли, и вместо прояснения ситуации все затуманилось и заглохло на долгие пять лет.

* * *

Неизвестно, как бы там все сложилось, если бы не случай. В конце 1980-х годов по заданию редакции газеты ЦК КПСС "Социалистическая индустрия" автор этих строк работал в Ленинграде[37]. Задание касалось строительства дамбы, призванной защитить Ленинград от наводнений (вокруг чего в Питере кипели страсти), и никак не касалось музейных дел. Но сотрудница Русского музея, с которой мне довелось учиться в ленинградском Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, рассказала мне о детективном сюжете с филоновскими двойниками и познакомила с Е. Ф. Ковтуном, Е. Н. Селизаровой и другими сотрудниками ГРМ, вовлеченными в эту историю.

Началось журналистское расследование, материалы для которого предоставило Управление КГБ СССР по Ленинграду и Ленинградской области. Чекисты были злы на партийных бонз, которые в 1985 году не дали им раскрутить эту историю, хотя ее нити выводили на каналы "кремлевской" контрабанды произведений искусства и драгоценностей. Не афишируя своего участия, содействие в работе автору оказывал ряд сотрудников Ленинградского УКГБ. Прежде всего уже знакомый нам по делам Гуткиной и Поташинского подполковник П. К. Кошелев. Санкцию на работу дал начальник Следственного управления Ленинградского УКГБ полковник В. В. Черкесов. А курировал предприятие замначальника УКГБ генерал В. С. Новиков. Так что все необходимые следственные и иные материалы в моем распоряжении были.

Пошла кропотливая работа, в которую со временем было посвящено и руководство Государственного Русского музея (в то время его уже возглавлял нынешний директор В. А. Гусев), оказавшее автору всяческое содействие. Через несколько месяцев документальный очерк "Страсти по Филонову" был готов к печати. Он состоял из двух частей. В первой части рассказывалось о драматической судьбе творческого наследия Павла Филонова, которое едва не стало жертвой шайки алчных преступников во главе с Гуткиной. А вторая часть раскрывала сюжет о загадочных филоновских двойниках, обнаруженных в Русском музее и парижском Музее современного искусства Центра Помпиду. Материал был отдан на рецензию в Ленинградское УКГБ и ГРМ. В рецензии, полученной из Русского музея, говорилось:

Представленная для ознакомления статья "Страсти по Филонову" поднимает многие очень важные, актуальные вопросы, прямо или косвенно связанные с общим состоянием культуры, музейного дела в нашей стране.

Контрабанда произведений искусства, пути и способы их переправки за пределы страны, неэффективность расследования во многих случаях, определяемая иногда наличием в стране "телефонного права", но чаще — отсутствием правового и функционального механизма, не позволяющего доводить дело до конца за рубежом, возвращать вещи, — именно эти факты определили "открытый финал" истории с произведениями Филонова.

Можно суверенностью сказать еще об одном. Не будь в свое время нагнетания сверху страстей вокруг отдельных явлений отечественного искусства[38], не было бы создано столь "питательной среды" для всякого рода жуликов и дельцов, для сплетен, слухов, махинаций, "шумных" и "бесшумных" дел, и столь уродливая ситуация с произведениями Филонова просто не могла бы сложиться.

Многие из болезней остались и по сей день. В стране отсутствует музейное право, а следовательно, нет действенной правовой защиты не только при вывозе или ввозе, но даже при репродуцировании в стране и за рубежом произведений из музейных собраний СССР; в крайне убогом состоянии пребывает материально-техническая база музеев, не позволяющая обеспечить должный уровень учета, хранения и охраны экспонатов. Поэтому, хотя статья и основательно запоздала — 3–4 года назад она была бы гораздо действеннее, — определенные уроки из нее извлечь можно"[39].

Далее следовали замечания по тексту. Некоторые из них автор учел, хотя не все. Потому что в материале были детали, которые хоть и пачкали мундир уважаемого музея, но были важны для будущего следствия по филоновским двойникам, повод к которому должна была дать громкая публикация в московском журнале, каковым был избран "прожектор перестройки", фантастически популярный тогда "Огонек". Публикация в издании, выходившем четырехмиллионным тиражом и известном во всем мире, предала бы широкой огласке историю с филоновскими двойниками и не позволила власть имущим замолчать ее или снова (как в 1985-м) замять расследование. Кроме того, это способствовало бы возвращению на родину как филоновских двойников, так и работ Павла Филонова, вывезенных за границу гуткинской шайкой.

Официальную рецензию на очерк 20 сентября 1989 года дал и Большой дом на Литейном. В ней говорилось:

Уважаемый Александр Георгиевич! Мы ознакомились с Вашим очерком "Страсти по Филонову". Сообщаем, что приведенные Вами факты, касающиеся деятельности органов КГБ, соответствуют действительности. Отдельные замечания по тексту будут высказаны Вам в устной беседе сотрудниками пресс-группы Управления. Желаем Вам новых творческих успехов! Заместитель начальника Управления КГБ СССР по Ленинградской области В. С. Новиков[40].

Обе статьи были готовы к публикации. Однако вечером, когда я стал собираться в дорогу, чтобы отвезти исправленный материал в редакцию "Огонька", в квартире моих ленинградских знакомых раздался телефонный звонок. К аппарату попросили меня. Я взял трубку, и знакомый мне голос высокопоставленной персоны, интересовавшейся этим делом, язвительным тоном изрек: "Ну что, повезете материал в Москву? А не боитесь не довезти?" Признаться, я ждал этого звонка, хотя к неприкрытой угрозе не был готов. Поначалу опешив и помолчав несколько секунд, я собрался с мыслями и сказал: "Не надо меня пугать. А сами учтите, что про этот материал знает очень узкий круг лиц. Есть всего три экземпляра текста: один у меня, другой у руководства Русского музея, а третий в Управлении КГБ. Если со мной или с материалом что-то случится, вас тут же вычислят, а о вашем звонке я сообщу куда следует".

До Москвы я добрался без проблем, хотя, от греха подальше, изменил дату выезда и маршрут следования. А вот активно помогавший мне Павел Константинович Кошелев тогда попал в страшную автомобильную катастрофу, в которой чудом выжил. По его словам, катастрофа не имела отношения к работе над материалом, но совпадение налицо.

В редакции "Огонька", где тогда работало великолепное созвездие журналистов, материал встретили на ура. Редактировал его (как и "Продажу") в литературном отделе "Огонька" известный журналист Владимир Вигилянский. Впоследствии он стал священником и несколько лет работал пресс-секретарем Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Материал быстро прошел читку, нужные согласования и был подписан в печать. Я со спокойной совестью уехал домой, ожидая выхода "страстей" по очереди, следующей весной. Но каково же было мое изумление, когда в апреле 1990 года в "Огоньке" вышла обрубленная наполовину версия материала (вторая часть), в которой многое невозможно было понять, так как ее содержание теснейшим образом было связано с первой частью.

Когда же я позвонил в редакцию, то там мне сказали, что в последний момент уже подписанный в печать материал оказался на столе у главного редактора "Огонька" Виталия Коротича, который тогда уже в основном разъезжал по миру, а журнал вели другие люди. Но на то время он оказался в редакции, тексты моих статей попали к нему и вызвали приступ ярости. Ведь автор материала посмел в позитивном ключе написать о борьбе органов КГБ с контрабандой произведений искусства. А писать позитивно о КГБ в тогдашнем "Огоньке" (как и хорошо говорить о Владимире Путине на нынешнем "Эхе Москвы") было не принято, а точнее — негласно запрещено. К тому времени член КПСС с 1967 года В. А. Коротич, яко хамелеон поменяв свой окрас, превратил журнал из светоча исторической правды в антисоветский пропагандистский рупор, коим творцы "горбастройки" с партбилетами в карманах крушили в умах людей "родную партию" и Советский Союз. За эту деятельность американский журнал World Press Review в 1989 году присвоил Коротичу звание "Зарубежный редактор года" (International Editor of the Year), как было сказано, "за смелость в деле углубления свободы и ответственности прессы, в утверждении прав человека и за отличную и правдивую журналистику".

Свою истинную "смелость" господин Коротич явил 19 августа 1991 года, когда в первый день путча ГКЧП, находясь в США, сдал авиабилет в Москву, опасаясь репрессий со стороны путчистов. Этот поступок вызвал широкий резонанс и возмутил коллектив редакции "Огонька". 26 августа — сразу после поражения путча — по решению журналистского собрания "Огонька" за проявленную трусость В. А. Коротич был снят с должности главного редактора. После этого в журналистских кругах Коротич стал "нерукопожатным". Но в начале 1990 года он героем гарцевал на коне "горбастройки" и смело — росчерком пера — велел загубить материал про Филонова, обрезав его наполовину. Чтобы как-то выйти из положения, мне пришлось срочно поехать в Ленинград и опубликовать там в популярной молодежной газете "Смена" первую часть материала со ссылкой на статью в "Огоньке"[41].

* * *

Так музейно-контрабандная дилогия увидела свет. Это была первая публикация о драматической судьбе творческого наследия выдающегося русского художника XX века. Потом будет много других. А в конце 1990-х, при участии питерского ФСБ, об этом будет снят документальный фильм, создатели которого обратились ко мне с просьбой позволить им использовать мои публикации в "Смене" и "Огоньке". Я разрешил сделать это и даже передал машинописную копию авторского текста. Этот фильм несколько раз показали по центральному телевидению — на НТВ. За кадром диктор читал выдержки из моего текста, но ни ссылок на печатный первоисточник, ни имени автора в фильме не прозвучало и в титрах почему-то не значилось[42]. Но это так, к слову.

Возвращаясь же в 1990 год, следует сказать еще об одном. К публикации в "Огоньке" прилагались фотографии всех восьми рисунков Филонова, уплывших из Русского музея в Центр Помпиду (мне их передал Е. Ф. Ковтун). Однако в редакции журнала они загадочным образом исчезли, осталась лишь фотография рисунка "Пропагандист", которая должна была служить заставкой для статьи и хранилась отдельно. Мы с редактором материала обыскали буквально всё, но пропавших фото не нашли. Их кто-то похитил, не желая, чтобы мир увидел украденные рисунки. Ковтун потом прислал мне фото одного из них, но остальные так и не нашлись. Этот случай еще раз доказал, что история с филоновскими двойниками вела куда-то высоко в Москву, где существовали влиятельные властно-криминальные группировки, занимавшиеся кражей и контрабандой произведений искусства. Эти группировки, возникшие в закатные советские времена и расцветшие пышным цветом в "лихие девяностые", проявляли интерес к наследию Павла Филонова, хранившемуся в Русском музее. Они тормозили расследование о филоновских двойниках, не давали хода делу, избавлялись от свидетелей. Поэтому публикации в "Огоньке" и "Смене" были так важны. И они выполнили свое назначение, дав веский информационный повод для проведения расследования загадочной истории с двойниками.

Это нужно было сделать и по другой причине. В советские времена в центральных и провинциальных печатных СМИ была рубрика "Возвращаясь к напечатанному", где обсуждались резонансные материалы, опубликованные на страницах советских газет и журналов. Таким способом осуществлялась связь между советской властью, средствами массовой информации и обществом. За этим власти следили, и отклики на публикации имели подчас не меньшее значение, чем сами материалы. Как уведомил читателей "Огонек", статья о загадочном перемещении рисунков Павла Филонова из ГРМ в парижский Центр Помпиду "вызвала большой поток писем в редакцию". А в 32-м номере журнала за 1990 год под вышеозначенной рубрикой было опубликовано письмо руководства Русского музея в редакцию "Огонька", в котором отмечалось, что статья про филоновские двойники "поднимает многие очень важные, актуальные вопросы, прямо или косвенно связанные с общим состоянием культуры и музейного дела в СССР". В письме выражались определенные опасения: "Мы заботимся не о защите любыми средствами "чести мундира" и не хотим, чтобы все у нас было "шито-крыто". Но слухов, сплетен, домыслов, доходящих до прямой враждебности, в музее в связи с этим было предостаточно. Все это осталось, и статья может стать новым импульсом для конфронтации".

И как резюме: "Если компетентные органы, на которые ссылается автор статьи, обладают информацией о незаконной или вредной деятельности сотрудников музея или людей, с музеем сотрудничающих в стране или за ее пределами, то все факты должны быть обнародованы, и чем раньше, тем лучше. <…> Музей и сегодня заинтересован в том, чтобы история с произведениями Филонова была дорасследована; музей не имеет никакой информации о ходе следствия и о причинах его прекращения.

Следует помнить о том, что в Центре Помпиду состоялась большая выставка Филонова; она, наконец, открыла миру этого великого художника. Музей, не получив никакого содействия от министерств и ведомств, ведет прямые переговоры с Центром Помпиду о возвращении вещей Филонова. Французская сторона готова идти навстречу, но юридически решить этот вопрос очень непросто. Не хотелось бы, чтобы недостаточно корректная публикация этому помешала".

Письмо подписали: директор Государственного Русского музея В. А. Гусев, замдиректора по научной работе Е. Н. Петрова, замдиректора по учету и хранению Г. А. Поликарпова, секретарь партбюро С. В. Любимцев. А в постскриптуме к письму было сказано: "В настоящее время дирекция Государственного Русского музея, желая положить конец запутанной истории с пропажей филоновских рисунков, обратилась в городскую прокуратуру".

Таким образом, главная цель публикации была достигнута: криминальный сюжет предан огласке, а руководство ГРМ обратилось в прокуратуру с просьбой о расследовании. А поскольку целью публикации была не только широкая огласка истории с филоновскими двойниками и начало следствия по этому не единожды замятому делу, но и содействие возвращению похищенных работ Филонова в Русский музей, редакция журнала попросила автора статьи прокомментировать сделанные руководством ГРМ замечания. Обстоятельный комментарий был тут же дан. А заканчивался он словами: "Убежден, что статья ни в коей мере не помешает возвращению рисунков Филонова, а, напротив, будет способствовать этому. Надеюсь, следствие назовет виновных, снимет тень подозрения с остальных и поставит точку в этой запуганной истории"[43].

В итоге так и вышло, хотя не совсем. После долгих переговоров в 2000 году семь из восьми контрабандно вывезенных из Ленинграда в Париж рисунков Павла Филонова были возвращены в Русский музей. А вот предпринятые правоохранительными органами следственные действия завершить не удалось. Потому что ключевые фигуранты и свидетели этой драмы один за другим отправились в мир иной, и начатое ленинградским УКГБ следственное дознание повисло в воздухе, как и расследование в прокуратуре. А потом развалился Советский Союз, исчез КГБ, а ФСБ России ельцинские "демократы" лишили следственных функций. В итоге дело о "спящих девах" (филоновских двойниках), как в старинном карточном пасьянсе, осталось юридически не раскрытым. Но фактология-то никуда не делась. И теперь, когда истек срок давности по данному преступлению, мы можем изложить выявленные тогда факты, актуальность которых не утрачена и поныне. Ведь это страницы истории крупнейшего в мире музея русского искусства, это история культурной жизни Ленинграда — Санкт-Петербурга, которую надо знать. Не называя некоторые фамилии (презумпция невиновности) и некоторые обстоятельства совершения преступления, изложу лишь факты и обозначу связи. А читатели пусть сами сложат из мозаичных фрагментов пазл с картиной того, что происходило вокруг наследия Павла Филонова в Русском музее и вне его.

* * *

Для начала еще раз вспомним события весны и лета 1977 года: разгар следствия по делу Гуткиной, нелегкие переговоры молодого следователя КГБ с Евдокией Николаевной Глебовой, ее дарственная Русскому музею и внутримузейный акт № 4554, удостоверявший, что 56 живописных и 244 графические работы Павла Филонова поступили на хранение в Русский музей. Эти события совпали с приходом туда нового директора из райкома КПСС — на дарственной и упомянутом акте стоят ее подписи. В числе 244 должны были находиться и те восемь рисунков Филонова, из-за которых разгорелся сыр-бор.

В музейном деле есть две категории хранения: временное хранение (ВХ) — временное нахождение в фондах или на выставках музея вещей, принадлежащих частному лицу, а также поступающих на фондовую (в случае дара) или закупочную комиссию, причем владелец может забрать любую вещь и потом вернуть в музей, — и постоянные поступления (ПП), когда вещь или коллекция переходит в собственность музея и никто, кроме его сотрудников, не имеет права распоряжаться ею. В этом случае начинается комплекс работ по инвентаризации и составляется акт приема, регистрируемый директором музея. Так вот, актом № 4554 от 21.06.1977 г. удостоверялось, что находившиеся семнадцать лет на временном хранении работы Павла Филонова переходят на постоянное хранение в Русский музей и требуют документальной обработки. Сроки ее музейными инструкциями не регламентируются, но обычно на это уходит несколько месяцев, от силы год-полтора. Дар Е. Н. Глебовой произвел сильное впечатление на коллектив ГРМ. Сотрудникам музея хотелось поскорее начать документировать вещи и произвести их научную обработку, чтобы через пять лет открыть персональную выставку художника, приуроченную к его столетию. С живописью Филонова так и получилось: хранитель фонда живописи XVIII — начала XX века провела надлежащую работу. А вот судьба графической части наследия сложилась иначе.

Год графика лежала в фонде дореволюционной живописи в ожидании директорского приказа. 11 июля 1978 года по приказу и акту № 15596 рисунки Филонова были переданы в отдел советской графики на инвентаризацию. Приняла их хранитель гравюры и рисунка. Однако в начале октября по воле директора ГРМ в отделе произошла полная "смена караула", и на место "добровольно" выбывших специалистов назначили трех новых хранителей. Вскоре одна из них, заведовавшая рисунками, ушла в декретный отпуск. Ей полагалось составить на рисунки Филонова инвентарные карточки. Работа эта большая, сделать ее хранитель не успела, и в итоге на неопределенное время вся хранившаяся в ГРМ графика Филонова оказалась в положении человека без паспорта.

В том же октябре 1978 года началась крайне странная операция по передаче рисунков Филонова из постоянного фонда хранения рисунков во временный. По акту от 23 апреля 1979 года, утвержденному замдиректора по пропаганде (тогда и. о. директора) ГРМ, они были переданы. Странность манипуляции заключалась не только в том, что рисунки передавались с постоянного хранения на временное, но и в том, как это было сделано. Работы были переданы без необходимой в таких случаях поименной нумерации и не зарегистрированы поименно в книге поступлений отдела учета. Их передали списком, указав только общее число — 244. Так, списком, они лежали два года и девять месяцев. Не будем искать здесь тайный смысл, но скажем, что сие означает. Сама передача рисунков с ПП на ВХ означала более легкий доступ определенного круга сотрудников музея (и не только) к незадокументированным произведениям искусства, а передача их списком давала возможность манипулировать ими. При этом правом допускать или не допускать кого-либо к незаинвентаризованной коллекции рисунков Филонова обладали директор и замдиректора ГРМ по науке, а они, как знаем из рассказа Евгении Николаевны Петровой, не подпускали к ней никого.

В 1981 году прошла нашумевшая выставка "Москва — Париж", где работы Филонова привлекли к себе всеобщее внимание. Интерес к творчеству мастера в мире начал расти, и актуальность скорейшей научной каталогизации филоновского фонда стала очевидной. И вот 29 декабря 1982 года на производственном совещании отдела рисунка XVIII — начала XX века сотрудники отдела в присутствии директора музея Л. И. Новожиловой подняли этот вопрос, предложив подключить к инвентаризации ведущих специалистов музея Е. Ф. Ковтуна и Е. Н. Селизарову. Новожилова поначалу согласилась, но потом последовал ее устный приказ: специалистов в филоновский фонд не пускать.

А накануне имел место такой эпизод. Вышедшая из декретного отпуска хранитель фонда рисунка на свой страх и риск показала Селизаровой две коробки с рисунками Филонова. Перебирая их, Елена Николаевна вдруг обратила внимание на то, что среди массы добротных работ есть несколько откровенно плохих. Острый глаз специалиста не мог их не заметить. Она подумала: "Смотри-ка, и у Филонова могут быть слабые вещи". Значение этой мысли Селизарова оценит позже[44].

16 июня 1984 года на производственном совещании того же отдела вновь был поставлен вопрос о допуске специалистов в отдел советской графики для работы с рисунками Филонова, Итог был тот же. Поэтому, когда в марте 1985 года обнаружились филоновские двойники, ранее опубликованные в журнале Cahiers, секретарю парторганизации Е. Н. Петровой и Е. Ф, Ковтуну, чтобы получить доступ к закрытой коллекции рисунков Филонова, пришлось пойти на хитрость. Была создана партийная комиссия. И лишь по окончании ее работы, когда вскрылся факт подлога и запахло грандиозным скандалом, перед уходом на пенсию Л. И. Новожилова издала приказ об инвентаризации фонда рисунков Филонова и о создании второй комиссии, куда были включены ведущие специалисты музея Селизарова и Ковтун.

Но странные отношения сложились у бывшего секретаря райкома не только с Ковтуном и Селизаровой. Еще болезненней директор реагировала на попытки ознакомиться с фондом Филонова главного хранителя Русского музея Г. А. Поликарповой. Под любыми предлогами она старалась ее туда не пускать. Всякий, кто знаком с музейной работой, знает, что главный хранитель имеет равные права с директором в отношении музейных коллекций. Попытка отстранить главного хранителя от той или другой коллекции есть не что иное, как нонсенс и произвол. Это вызывало у Поликарповой протесты в виде жалоб, докладных и служебных записок на имя начальника Управления изобразительных искусств и охраны памятников Министерства культуры РСФСР. Но все было безрезультатно. Волей директора фонд рисунков Филонова был объявлен закрытым, а его инвентаризация из-за отсутствия надлежащего приказа директора не проводилась долгие восемь лет. Однако, как позже выяснилось, закрыт этот фонд был далеко не для всех. С разрешения директора туда пускали некоторых сотрудников музея и даже людей со стороны. Так как все делалось по устному распоряжению директора, документальных свидетельств этого почти не осталось. И все же ряд любопытных фактов есть.

Для фильма Ильи Авербаха о Ленинградской блокаде с "закрытых" работ Филонова в начале 1980-х годов были выполнены две копии (точнее, два наброска). Режиссер умер, фильм не состоялся, а копии, одну из которых видели в реставрационной мастерской в присутствии музейного руководства члены посетившей Ленинград японской делегации, куда-то исчезли.

31 мая 1984 года в отделе рисунка XVIII — начала XX века появились трое элегантных мужчин с устным указанием Новожиловой: "Показать все, что захотят". Это были представители Центра Помпиду. Поскольку нахождение в отделе без пропуска являлось грубейшим нарушением музейных инструкций, его сотрудники отказались подчиниться приказу. Тогда после скандала появился пропуск № 302, а в книге посетителей отдела рисунка — записи № 177,178 и 179, удостоверявшие, что директор и двое сотрудников Центра Помпиду были в означенном отделе, где смотрели работы Малевича, Кандинского, Шагала и Филонова. Вот их имена: Dominique Bozo, Philippe Sainctavit, Christian Derouet. Возможно, до этого они побывали в отделе советской графики. Их интерес к Филонову понятен, ведь накануне Центр Помпиду пополнился восемью рисунками художника — теми самыми, что должны были храниться в ГРМ. Видели или не видели французские гости филоновские двойники, неизвестно.

А за день до этого отдел дореволюционного рисунка ГРМ посетил еще один человек, что в книге посетителей зафиксировала запись № 175. Его зовут Джон Боулт. Это известный американский литературовед и искусствовед, основатель и директор Института современной культуры в Блю-Лагун (Лос-Анджелес, штат Калифорния). В ГРМ он бывал не раз, а 30 мая 1984 года вместе с Е. Ф. Ковтуном смотрел в отделе дореволюционного рисунка работы В. М. Ермолаевой, которые, к удивлению Боулта, "почему-то хранились там, а не в советском отделе". Но нам он интересен другим. В конце 1983 года в соавторстве с итальянским профессором современного восточноевропейского искусства Instituto Universitario Orientale (Неаполь) Николеттой Мислер профессор Боулт издал в США монографию о Филонове, где есть немало интересных деталей[45].

Там воспроизведен ряд хранившихся в "закрытом" фонде ГРМ незаинвентаризованных филоновских работ, воспроизведение которых, по словам авторов, "в этом альбоме было затруднительной и тонкой операцией". Вот что об этих трудностях в мае 1990 года написал в редакцию "Огонька" Джон Боулт: "В те времена в ГРМ мне ни разу не удалось получить доступ к работам Филонова — из-за вечных структурных изменений <…> — это строительно-ремонтные работы. Во всяком случае, это был тот излюбленный предлог, под которым мне, а также другим западным ученым многие годы отказывали в разрешении заниматься Филоновым в запасниках"[46]. Отсюда понятно, почему авторам альбома пришлось прибегнуть к "затруднительной и тонкой операции". К какой операции — авторы не поясняют; была она законной или незаконной — тоже.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Головы. 1910.

Картон, масло. 28,5 х 47,5 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Запад и Восток. 1912–1913.

Бумага, масло, темпера, гуашь. 39,5 х 46 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Пир королей. 1912–1913.

Холст, масло. 175 х 215 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Мужчина и женщина. 1912–1918.

Бумага, акварель, тушь, перо, кисть. 31 х 23,3 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Крестьянская семья (Святое семейство). 1914.

Холст, масло. 160 х 117 см. ГРМ. Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П.Н. Филонов. Германская война. 1914 1915.

Холст, масло 175 х 161 см. ГРМ. Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Цветы мирового расцвета. 1915.

Из цикла "Ввод в мировой расцвет".

Холст, масло. 154,5 х 117 с и. ГРМ. Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Октябрь. Ландшафт. 1921.

Фанера, масло. 47 х 40.5 см. ГРМ. Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Формула весны. 1922–1923.

Холст, масло. 100 х 100 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Зверь. Волчонок. 1925.

Бумага, масло. 71 х 69 си. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Козел. 1930–1932.

Бумага, масло. 80 х 62 см. ГРМ. Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Колхозник. 1931.

Холст, масло. 70,5 х 54 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Рабочий в кепке. Середина 1930-х.

Бумага, масло. 58,5 х 37,5 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Ударники (Мастера аналитического искусства). 1934–1935.

Холст, масло. 82 х 72 см. ГРМ. Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Голова. Конец 1930-х.

Бумага, масло. 37,5 х 41 см. ГРМ, Санкт-Петербург.

Страсти по Филонову. Сокровища, спасённые для России

П. Н. Филонов. Лики. 1940.

Бумага, дублированная на ватман и холст, масло.

64 х 56 см. ГРМ. Санкт-Петербург.

Далее. На странице 360 подпись под иллюстрацией № 51 гласит: "Пропагандист. 1923-24. Перо, тушь на бумаге. 11,2 х 14,4. Национальный музей современного искусства. Центр Жоржа Помпиду. Париж. (F162)". Литера F означает, что авторы монографии (по их собственному разъяснению) дают номер вещи по рукописному списку произведений Филонова, составленному самим художником и хранящемуся в ЦГАЛИ[47]; 162 — порядковый номер, который Филонов ставил карандашом на оборотной стороне каждой работы. Дубликат этого списка вместе с помеченными таким образом работами Е. Н. Глебова передала в ГРМ, и там каждая вещь помечена одним номером. Знак "F 162" доказывает, что авторы монографии работали в ЦГАЛИ, а будучи знакомы с Глебовой, не могли не знать, что вещь, помеченная таким образом, хранится в Русском музее. Между тем местонахождением "Пропагандиста" в книге назван парижский Музей современного искусства Центра Помпиду.

Тут возникает два вопроса. Откуда авторы монографии узнали о новом местонахождении "Пропагандиста"? Возможно, из публикации в журнале Центра Помпиду Cahiers, вышедшей в середине 1983 года, который указан в копирайте книги Н. Мислер и Дж. Боулта. Но тогда встает второй вопрос: почему чудесное перемещение рисунка с берегов Невы на берега Сены не вызвало у авторов научной монографии ни малейшего удивления и не удостоилось никакого комментария в тексте? Ведь просто так вещи, принадлежащие государственному музею одной страны, в собственность музея другой страны не переходят! Это сложная юридическая процедура, я даже не знаю таких примеров, кроме случаев военной реституции. А тут рисунок был собственностью ГРМ, а стал собственностью Музея современного искусства Центра Помпиду! Авторы книги обязаны были заинтересоваться этим чудесным перемещением, но они этого не сделали. Почему?!

Но самое интересное ожидает нас в предисловии к монографии и в подписях под иллюстрациями. В длинном списке лиц, коим авторы выражают свою признательность, среди прочих названы… Евгения Гуткина, Рахиль Рыбакова и некоторые свидетели, проходившие по знакомому нам уголовному делу № 72. То есть Николетта Мислер и Джон Боулт лично знали Гуткину и членов ее организованной преступной группы! Когда в апреле 1990 года в "Огоньке" вышла статья о филоновских двойниках, господин Боулт прислал в редакцию журнала и в другие инстанции[48] гневный факс, где опровергал "некоторые досадные неточности" и "некоторые необоснованные намеки" автора статьи. Не прояснив, однако, эпизод с "Пропагандистом", а главное, не ответив на вопрос, что связывало его и госпожу Мислер с Гуткиной и К° и кто давал экспертное заключение по проданной в ноябре 1978 года на нью-йоркском аукционе Sotheby’s контрабандно вывезенной гуткинцами картине Филонова "Бегство в Египет", которая воспроизведена в монографии Дж. Боулта и Н. Мислер с указанием нового владельца?! Ведущими специалистами по творчеству Филонова на Западе тогда являлись Мислер и Боулт. Так кто, если не они (или один из них), выступил на Sotheby’s экспертом контрабандной вещи, не выразив сомнения в ее происхождении? В противном случае картину не выставили бы на прибыльные торги.

В том же 1983 году в Русском музее случилась драма: неожиданно был снят с должности, ушел из музея и погиб в возрасте сорока двух лет заместитель директора по науке, оберегавший филоновский фонд от музейных специалистов. Его внезапная смерть шокировала сотрудников музея. Говорили разное, предполагая, что смерть бывшего замдиректора связана с его профессиональной деятельностью. Погибший окончил психологический факультет Ленинградского государственного университета и заведовал в ГРМ отделом социально-психологических исследований. В мае 1977 года — сразу после прихода Новожиловой — был назначен ее первым замом, а год спустя еще и заведующим отделом советской графики (по совместительству), где хранилось графическое наследие Филонова, с которым связаны многие документы, подписанные этим замдиректора. В частности, в апреле 1982 года он подписал приказ о передаче всех работ Филонова из отделов дореволюционного рисунка и живописи в отделы советской живописи и графики. Приказ противоречил музейным правилам, согласно которым наследие Филонова полагалось распределить по "четырем полкам": живопись — графика, дореволюционный — советский периоды, и отдел рисунка XVIII — начала XX века его не выполнил, как необоснованный. Без указания сверху замдиректора по науке такой приказ вряд ли осмелился бы подписать. И еще.

На рубеже 1970-80-х годов Центр Помпиду осуществил серию грандиозных выставочных проектов, посвященных модернизму конца XIX — начала XX века. Было организовано четыре выставки: "Париж — Нью-Йорк", "Париж — Берлин", "Париж — Москва" и "Париж — Париж", явивших зрителю привязанные к одному периоду времени, но разделенные в пространстве пласты изобразительного искусства. Эти выставки, быть может впервые, удивительным образом явили целостность мирового художественного процесса и произвели неизгладимое впечатление на публику. После закрытия в ноябре 1979 года в Центре Помпиду выставки "Париж — Москва" по просьбе советской стороны было решено провести ответную выставку "Москва — Париж", посвященную художественным параллелям и взаимовлиянию французского и русского (затем советского) изобразительного искусства.

Эта выставка, открытая для обозрения весной 1981 года в залах Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, стала откровением для советских людей. Причем не только для простых зрителей, но и для профессионалов, поскольку на ней впервые было выставлено множество работ русских и советских художников-модернистов, десятилетиями хранившихся в запасниках московских и ленинградских музеев. На этой выставке первоклассные работы Матисса, Пикассо, Майоля, Брака, Форе, Габо, Сутина, Кокто соседствовали со столь же великолепными работами Кандинского, Малевича, Филонова, Фалька, Ларионова, Гончаровой, Татлина, Шагала, Архипенко и других. И часто нельзя было определить "паспортную" принадлежность того или иного мастера — настолько единым было художественное пространство работ. Эти выставки вошли в историю культуры XX века. Организацией выставки "Москва — Париж" от Русского музея занимался замдиректора по научной работе, а его коллегой с французской стороны был поляк Станислав Задора.

* * *

А теперь суммируем всё вышесказанное. Восемь лет графическое наследие Павла Филонова пролежало в ГРМ без должной научной обработки и приказа на нее. С ним производили странные манипуляции с грубейшим нарушением музейных инструкций и правил, а в отделе советской графики, где оказались работы Филонова, шла кадровая чехарда. Незаинвентаризованный филоновский фонд посещали посторонние лица. За границей была издана монография о Филонове с воспроизведением его "закрытых" работ и с рядом деталей, указывавших на знакомство авторов монографии с группой контрабандистов, возглавляемой Гуткиной. И, наконец, обнаружился подлог с двойниками, а ведущих специалистов и даже главного хранителя ГРМ к графическим работам Филонова не допускали. По музею ходили слухи, будто тщеславный директор готовит диссертацию о Филонове и потому оберегает филоновский фонд от конкурентов. Вот только диссертацию эту никто не видел, а созданная Новожиловой ситуация вокруг графического наследия художника позволяла делать с ним все что угодно.

Это тянуло на толстое уголовное дело над бывшим секретарем райкома, коему благоволил сам член Политбюро ЦК КПСС, ленинградский партийный босс Г. В. Романов. Партийные консерваторы и ортодоксы видели в нем достойного претендента на пост генерального секретаря ЦК КПСС. Весной 1985 года Григорий Романов был конкурентом Михаила Горбачёва. И неизвестно, как сложилась бы судьба КПСС и советского государства, если бы тогда на главный пост в партии и стране избрали Романова. Но в момент смерти генсека К. У. Черненко Романов был в отпуске и отдыхал в Паланге. Принять участие в полуночном заседании Политбюро, на котором избирали нового лидера партии, он не смог, а опытный политик А. А. Громыко ловко протолкнул на главный партийный пост М. С. Горбачёва, о чем потом горько сожалел.

Я знал семью ленинградских стоматологов, приватно лечивших хозяина Смольного. Они рассказывали, что когда Григорий Васильевич приходил на прием, то вел себя как овца на заклании. Он тихо садился в стоматологическое кресло, снимал и ставил рядом маленькие туфли, клал на колени руки и безропотно открывал для экзекуции рот. Тщедушный человечек в зубоврачебном кресле — таким я и представляю себе ленинградского партийного босса. Хотя в местных либеральных кругах он прослыл одним из самых одиозных партийных вождей, который, по словам политолога Бориса Вишневского, "был лично ответствен за множество мерзостей, творимых под его непосредственным руководством и с его высочайшего одобрения"[49]. Этот человек обладал большой властью и имел большие амбиции. Сюжет с филоновскими двойниками в ГРМ мог стоить ему политической карьеры, и не только. Филоновское дело дамокловым мечом нависло над головой Романова, подобно тому как дело директора московского гастронома № 1 Ю. К. Соколова висело тогда над головой первого секретаря Московского горкома КПСС В. В. Гришина. Ведь сюжет с двойниками всплыл весной 1985 года, когда в Политбюро ЦК КПСС разворачивалась борьба "реформаторов" во главе с Горбачёвым и консерваторов, в лагере которых находились Романов и Гришин. Криминальный музейный сюжет выворачивал в большую политику, ведь Новожилова было креатурой Романова, и с него за нее бы спросили. Поэтому темные дела в Русском музее гасились Смольным, а когда они вышли на свет, дабы разрулить ситуацию, старшие товарищи срочно отправили проштрафившегося директора ГРМ на персональную пенсию.

13 мая 1985 года пост директора ГРМ занял В. А. Леняшин — известный специалист по русскому искусству, автор блестящей монографии о портретном творчестве Валентина Серова. При нем месяц работала вторая комиссия по изучению графического наследия Филонова в составе десяти человек под председательством В. А. Гусева (тогда замдиректора по науке, а ныне директора ГРМ). В ходе ее работы были поэтапно рассмотрены все графические произведения художника, произведена сверка с фотокаталогом, а также предварительное технико-технологическое исследование ряда работ. Вот выписка из итоговой справки:

1. Восемь работ, воспроизведенных во французском журнале, идентичны фотографиям в фотокаталоге, который составляла Е. Н. Глебова начиная с конца 1950-х годов.

2. Хранящиеся в ГРМ произведения за №№ 251, 249 (162), 247 (150), 227 (137), 225, 272, 265 (173), 242 (142) имеют множественные несовпадения в деталях с воспроизведенными в журнале и фотокаталоге.

3. Итоги предварительной технико-технологической экспертизы показали ряд несовпадений материала и техники в эталонных и указанных восьми произведениях.

4. Во всех восьми указанных рисунках комиссия отмечает низкое художественное качество, особенно — в № 265.

5. Кроме того, при просмотре всего графического наследия выявлены №№ 32,136,185,234,237,149, вызывающие сомнения по следующим причинам: (идет перечень. — А. М.).

6. Таким образом, указанные в п. 2 работы, хранящиеся в ГРМ, вызывают серьезные сомнения в авторстве Филонова (большинство членов комиссии считает их подделками или копиями). То же можно сказать по поводу рисунков, указанных в п. 5, особенно №№ 136,32.

Комиссия считает целесообразным:

1. Продолжить технико-технологические исследования, обращаясь при необходимости к внемузейным специалистам.

2. Продолжить плановую работу по научной каталогизации и инвентаризации графического наследия П. Н. Филонова.

3. Дирекции ГРМ обратиться с запросом в Центр Помпиду по поводу источника и времени поступления восьми рисунков Филонова, опубликованных во французском журнале.

Председатель комиссии Гусев[50].

А тем временем в околомузейных кругах стала гулять небезобидная версия, что подмена рисунков Филонова произошла вне пределов Русского музея — еще до составления дарственной, а в том, что фальшивки оказались в ГРМ, виновата Е. Н. Глебова — дескать, недоглядела. Говорили разное: что у сестры Филонова был подозрительный сосед по коммунальной квартире, притеснявший ее и укравший рисунки брата, что Глебова страдала глаукомой и могла что-то недоглядеть. В принципе, такое возможно. Но поскольку эти слухи распускали люди заинтересованные, то давайте посмотрим на всё непредвзято.

Да, Глебова много раз брала с временного хранения в ГРМ работы брата домой, в том числе трижды эти восемь злополучных рисунков — и трижды возвращала их обратно. Последний раз в 1975–1976 годах — накануне дарения музею. Актом № 4016 от 31.03.1977 г. зафиксировано, что новых поступлений рисунков в ГРМ и возврата от Глебовой не было. По свидетельству П. К. Кошелева, постоянно общавшегося с ней. Глебова была в здравом уме и твердой памяти. Как доказывают свидетельские показания и следственные материалы по делам Гуткиной и Поташинского, в ходе которых Глебова выступала в качестве эксперта, она великолепно знала работы брата и подмену сразу бы обнаружила. Евдокия Николаевна могла случайно пропустить какую-то вещь, но предполагать, что по акту № 4016 она сдала в ГРМ дюжину фальшаков, просто нелепо. Глебова передала в Русский музей всё в целости и сохранности, а подмена произошла в музее. В пользу этого говорит и тот факт, что в июне 1986 года при подготовке материалов к фондовой комиссии ГРМ обнаружилось исчезновение из глебовского фотокаталога фотографий, выдававших фальшивки. Не случайно сдалась без боя и ушла на пенсию Новожилова — поняла, к чему всё идет. И конечно же не случайно люди, наделенные большой властью, замяли уголовное дело по филоновским двойникам на стадии следственного дознания, которое вел питерский КГБ. Ведь все нити вели в высокие властные и криминальные сферы.

С этим нужно было срочно разбираться, ситуация требовала того. Летом 1988 года в Ленинграде состоялся суд по уголовному делу № 36 по обвинению В. Грешникова, А. Махина, И. Шура в контрабанде. Следствием было установлено, что 24 августа 1982 года эти лица незаконно вывезли из СССР две работы Филонова: "Голова" стоимостью 70 тысяч рублей и "Без названия" — с изображением людей и рыб, стоимостью 50 тысяч рублей. Обвиняемые приобрели эти работы на черном рынке и передали англичанину Джеймсу, который с сокрытием от таможенного контроля вывез их из СССР и доставил в ФРГ некоему господину Фюрсту. А в 1985 году обе работы оказались в Кёльне, у известного коллекционера Людвига. Тогда же к нему попали еще две композиции Филонова. Пятью годами раньше филоновские "Головы" появились на выставках в Лондоне, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, а еще одна композиция с таким названием выставлялась на аукционе Sotheby's.

Почти все эти произведения известны по монографии чешского искусствоведа Яна Кжиша 1966 года и новосибирской выставке Филонова, состоявшейся годом позже. Тогда они находились в СССР, но где таились столько лет и как оказались за границей — неизвестно. По рукам ходило несколько работ Филонова, а в мае 1985 года комиссией ГРМ было выявлено еще шесть подозрительных рисунков, так что возможны были новые двойники.

В те годы рынок искусства был наводнен подделками русского авангарда, имевшего спрос на Западе, и многие притоки сей полноводной реки брали свое начало в Ленинграде, где работала целая гильдия художников-копиистов, плодивших разного качества фальшивки, включая копии работ знаменитых художников из ленинградских музеев. Филоновские "близнецы" были родом оттуда. Выявив их исток, можно было вскрыть подпольную сеть контрабанды, имевшую выход на Европу и США. И, конечно, нельзя было забывать о репутации Русского музея. Ведь тень подозрения ложилась и на работавших там людей. Надо было назвать виновных и снять подозрения с остальных.

* * *

После выхода в 1990 году "Страстей по Филонову" в журнале "Огонек" и газете "Смена" дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки. Расследованием музейного детектива должны были заняться сразу два ведомства — ленинградское Управление КГБ и городская прокуратура, куда с официальной просьбой о расследовании решило обратиться руководство ГРМ, "желая положить конец запутанной истории с пропажей филоновских рисунков". Но внезапная смерть основных фигурантов криминальной истории и исторические катаклизмы, связанные с развалом СССР, не позволили довести расследование до конца. В итоге это дело из уголовно-процессуальной сферы переместилось в сугубо музейную — на уровень переговоров Государственного Русского музея и Музея современного искусства Центра Помпиду, где в конце 1989 — начале 1990 года состоялась большая персональная выставка Павла Филонова, открывшая миру творчество этого выдающегося художника.

Отношения ГРМ с Центром Помпиду развивались непросто. В 1985 году Русский музей написал письмо в Центр, оповестив его о филоновских двойниках. Но парижский музей долго не откликался на запросы с берегов Невы, а рисунки Филонова висели там в экспозиции. Лишь когда весной 1990 года после упомянутых публикаций факт воровства получил широкую огласку, украденные рисунки с музейной экспозиции сняли. В конце 1990 года в Ленинград приезжал директор Центра Помпиду. Он сказал, что рисунки поступили в парижский музей в 1983 году из частной парижской галереи, а увидев ленинградские двойники, изумленно воскликнул: "Конечно это фальшивки!" В принципе Центр Помпиду согласился вернуть рисунки в ГРМ. Но для этого нужно было доставить оригиналы в Ленинград, чтобы провести искусствоведческую экспертизу, когда подделки, положенные рядом с подлинниками, подобно дамам в старинном пасьянсе, откроют свое истинное лицо. Сделать это было довольно сложно. Тем не менее директор Центра Помпиду привез из Парижа в Русский музей рисунки Филонова, все восемь. Специалисты смогли воочию сравнить парижские оригиналы с двойниками из ГРМ, и тут всем все стало ясно. Краденые вещи надо было возвращать, хотя юридически решить этот вопрос оказалось непросто, потому что в судебном порядке не был установлен факт совершения преступления. Поэтому эпопея с возвращением рисунков Филонова законному владельцу затянулась на долгие десять лет. Но, к счастью, все разрешилось.

27 сентября 2000 года по решению французского правительства семь украденных из ГРМ рисунков Павла Филонова были доставлены в посольство Российской Федерации в Париже. Их принимал лично заместитель министра культуры РФ Павел Хорошилов. А 26 октября 2000 года, как сообщил официальный сайт ГРМ, в Мраморном дворце в Санкт-Петербурге состоялась "церемония возвращения семи рисунков Павла Филонова, похищенных из Русского музея путем подмены около двадцати лет назад и хранившихся до сентября 2000 года в Музее современного искусства Центра имени Жоржа Помпиду". Почему только семи — об этом ничего не говорилось. Один похищенный рисунок (пожалуй, лучший — "Пропагандист") пришлось оставить в парижском музее. На мой вопрос почему, Евгения Николаевна Петрова ответила: "Они попросили, и мы в данном случае не стали настаивать. У нас было и есть понимание того, что Филонова в мире пока мало знают, в частности потому, что его наследие находится в основном в одном месте. А наличие в таком крупном музее, как Центр Помпиду, хотя бы одной работы художника, будет его пропагандировать. Тем более, что "Пропагандист" — один из лучших рисунков Филонова, очень важный рисунок. И потом, они все-таки шли нам навстречу, и оставить им хотя бы один рисунок было бы справедливо. Длительность же процесса возврата была обусловлена формальностями, которые они не могли быстро решить".

В общем, была проявлена добрая воля двух крупных европейских музеев, которые поныне сохраняют партнерские отношения. Но "спящих дев" было восемь. Вот список восьми похищенных рисунков Филонова с указанием инвентарных номеров по картотеке Русского музея и личной картотеке Е. Н. Глебовой:

1) № 225. Голова. 10,4 х 9,4 см. 1920-е.

2) № 227/137. Май. 17,5 х 12,4 см. 1924.

3) № 242/142. Рынок. 10,9 х 9,5 см. 1924.

4) № 247/150. Женщина с цветами. 15,7 х 9,6 см. 1925.

5) № 249/162. Пропагандист. 11, 2 х 14,4 см. 1924-1925.

6) № 251. Голова на фоне города. 20,5 х 16,7 см. 1925.

7) № 265/173. Человек с кулаком (Голова). 15,0x10,4 см. 1924.

8) № 272. Голова. 8,5 х 5,4 см. 1926.

Казалось бы, хеппи-энд, если не считать одного рисунка, которого все-таки лишился Русский музей. Но в то самое время, когда шли переговоры с Центром Помпиду о возвращении "спящих дев", в ГРМ случилось еще одно ЧП, связанное с хранившимся там наследием Филонова. О нем я узнал в конце 1994 года, когда мне позвонили из редакции московской "Общей газеты" с просьбой позволить им опубликовать выборку из моего материала о филоновских "страстях", который уже три года лежал в редакции журнала "Наше наследие", где его не раз ставили в план, но так и не опубликовали[51]. Одновременно со мной связались сотрудники петербургского Управления ФСК (бывшего КГБ, ныне ФСБ) и попросили разрешения использовать мои статьи о Филонове в информационных целях. Мне сказали, что расследование кражи филоновских работ из ГРМ опять застопорилось. Нужен был новый информационный повод для привлечения общественного внимания к ситуации вокруг хранившегося в Русском музее наследия Филонова. Я дал согласие и на то, и на другое. В начале декабря 1994 года в "Общей газете" вышли выдержки из "Страстей по Филонову"[52], а затем питерские чекисты и тележурналисты сняли упомянутый выше документальный фильм на этот сюжет, позже показанный по НТВ. В его основу легли как публикации автора этих строк, так и новые разоблачения, связанные с кражами работ Филонова из Русского музея, о чем сообщили телепрограмма "Время" и ряд средств массовой информации.

Глава 3. Как не украли "Пир королей".

Если человек глуп, то это надолго.

И. Ильф, Е. Петров.

Павел Филонов родился в Москве. Рано осиротев, переехал в Санкт-Петербург, где в двадцатилетием возрасте в 1903 году попытался поступить в Императорскую Академию художеств, но не выдержал экзаменов из-за плохого знания анатомии. Чтобы освоить сию науку, он поступает в частную мастерскую Льва Евграфовича Дмитриева-Кавказского, где упорно занимается, пытаясь еще трижды поступить в прославленную кузницу художественных кадров второй половины XVIII–XIX века. В 1908 году Филонов наконец был принят в Академию художеств — вольнослушателем, "исключительно за знание анатомии". Но в кузнице кадров, которая пестовала художников академической и реалистической школы, Филонов оказался белой вороной. Спустя много лет художник писал: "Академическая профессура с первых же дней взяла меня под бойкот, потому что я с первого же дня стал работать по-своему". Только профессор Ян Францевич Ционглинский шумно приветствовал эксперименты молодого художника. "Не раз он кричал на весь класс, поражаясь моим упором: "Смотрите! Смотрите, что он делает! Это вот из таких выходят Сезанны, Ван Гоги, Гольбейны и Леонардо"", — вспоминал Филонов. В 1910 году художника-бунтаря исключают из Академии, потом восстанавливают, но в итоге он сам покидает это уважаемое заведение, не найдя понимания у консервативной профессуры.

В 1911 году Филонов примыкает к "Союзу молодежи", созданному в Петербурге молодыми художниками, и участвует в его выставках. Затем совершает творческую поездку в Италию и Францию. Вернувшись в Россию, в 1912–1913 годах он создает серию картин в разных техниках, заявив о себе как крупный мастер, обладающий ярким, самобытным художественным языком, органично соединяющим символизм, модернизм и нечто совершенно особое, присущее только ему, Филонову, что сам он потом назовет "аналитическим искусством". Среди этих картин были небольшая акварель на бумаге "Мужчина и женщина" и монументальное полотно "Пир королей". Эта сумрачная картина, написанная маслом на холсте в черно-багровых тонах, изображает жуткую ночную трапезу не то библейских персонажей, не то людей и зверей. Картина производит неизгладимое впечатление. Завороженный сюжетом и его воплощением, поэт Велимир Хлебников назвал картину "пиром мертвых королей". Именно она в декабре 1941 года висела в промерзшей ленинградской квартире над головой умирающего от голода художника, и в той же комнате лежала и мучилась его парализованная жена. Филонов умер, глядя на "Пир королей". Эта картина особенная в его судьбе. Как и акварель "Мужчина и женщина", она после смерти творца хранилась у его сестры, а в 1977 году, вместе с другими работами Павла Николаевича, была передана Е. Н. Глебовой в дар Русскому музею. И с этими знаковыми для творчества мастера шедеврами связана еще одна криминальная часть "страстей по Филонову", тесно переплетенная с двумя предыдущими.

* * *

Перефразируя афоризм классиков про дурака, можно сказать, что если человек — мошенник, то это надолго, особенно если это алчный мошенник. Пример тому — биография уже хорошо знакомого нам трижды судимого Моисея Поташинского, который обожал деньги больше, чем Паниковский гусей. Свой третий срок — десять лет колонии строгого режима — он получил в 1979 году по уже знакомому нам делу "бандероли в Иерусалим".

Поташинский переправил своему тестю художественных ценностей на сотни тысяч рублей. По приговору суда контрабандист мог получить до 15 лет и закончить дни свои в местах не столь отдаленных. Однако, учитывая его содействие следствию и возвращению переправленных им за границу произведений искусства[53], по ходатайству КГБ Поташинского досрочно освободили, надеясь, что на свободу он выйдет с чистой совестью. На воле бывший зэк-переплетчик купил недорогую дачу в Эстонии, но жить честной жизнью никак не мог. С его ремеслом и "знанием" эстонского языка в скучной прибалтийской республике делать было нечего. Поташинского тянуло на родину — в град Петров, который в 1991 году снова стал Санкт-Петербургом. В городе, который в воровскую ельцинскую эпоху прослыл криминальной столицей России, было где развернуться, особенно с талантами Моисея Залмановича. И Поташинский — сначала изредка, потом всё чаще — навещает Москву и Питер, где собирает на продажу новую коллекцию искусства и заводит полезные знакомства среди музейных работников, коллекционеров и разного рода дельцов. А заводить нужные связи Поташинский умел.

Физиогномически это был интереснейший тип, весьма похожий на французского комика Пьера Ришара, только ростом поменьше, да еще глаза — бегающие, плутоватые, в них прямо читалось слово "мошенник". На допросах в КГБ Поташинский держался "до последнего патрона", а когда уликами его прижимали к стене, говорил следователю сакраментальную фразу: "Ну вы же умный человек", — что в переводе означало: "Я готов колоться". Будучи неплохим психологом, Поташинский без труда находил тропки к сердцам и душам нужных людей. Среди них оказалась и научный сотрудник ГРМ Татьяна К., которая согласилась "на время" выносить Поташинскому из музея работы русских художников — то есть пошла на должностное преступление.

Мне об этом нелегко писать, потому что я хорошо знаю эту женщину — в 1980-е годы мы вместе учились на искусствоведческом факультете Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина в Ленинграде. Я бывал у нее дома — в коммунальной квартире на улице Салтыкова-Щедрина (ныне Кирочной), возле станции метро "Чернышевская". В 1988 году она первой рассказала мне историю про филоновских двойников и познакомила с Ковтуном, Селизаровой, а также другими посвященными в это людьми.

Бытовую атмосферу, в которой жила Татьяна, комфортной не назовешь. Коммунальная кухня, общие ванная и туалет, пьяница сосед, постоянные склоки — и так год за годом. Это травмировало психику горделиво-красивой ("многих кровей"), образованной женщины-искусствоведа, вынужденной ежедневно переживать ужасающий контраст между этой "бытовухой" и музейным "миром горним". И выносить это становилось все тягостней. Появились мысли об отъезде из убогого "совка", лишь бы зажить нормальной человеческой жизнью.

Кроме того, Татьяна одна растила красавицу дочь. Она в ней души не чаяла и хотела обеспечить девочке счастливую жизнь. В советские времена, худо-бедно, была некая стабильность, постоянная зарплата, возможность как-то планировать свою жизнь. Но на исходе "горбастройки" все полетело в тартарары, стало рушиться на глазах. А у Татьяны — взрослеющая дочь, которую надо было ставить на ноги. Ну а где взять деньги?

Тут-то и появился на ее жизненном пути Моисей Поташинский. Этот ловкий мошенник, словно змей-искуситель, влез в душу к несчастной женщине, убедив ее, что деньги достать очень просто. Ведь работая хранителем отдела графики в Русском музее, Татьяна, по его мнению, буквально сидит на деньгах. Любой рисунок известного русского художника можно дорого продать за валюту. Покупатель всегда найдется. Нужно только вынести из музея несколько рисунков, заменив их копиями. Продажу подлинников и изготовление двойников Поташинский брал на себя. И Татьяна клюнула на эту удочку.

* * *

Первые рисунки Маковского и Репина Татьяна вынесла Поташинскому в 1989 году. Затем последовали работы разных мастеров, заявки на которые делал "змей-искуситель". Потом на следствии Поташинский утверждал, что это не он Татьяну, а она его подвигла на эти деяния и именно она была организатором преступной группы. По гнилому своему нутру Поташинский спасал себя, топя других. Но прозрение насчет Моисея Залмановича пришло к Татьяне — увы! — слишком поздно. Поначалу их "творческое сотрудничество" складывалось весьма удачно и сулило многое. Даже скандал с филоновскими двойниками, получивший широкую огласку в 1990 году, не остановил процесс. И ясно почему. Тогда весь музей перетирал сюжет с "близнецами", а того, что творилось рядом, не замечали.

Но в 1992 году сотрудники отдела дореволюционной графики ГРМ обнаружили, что два числящихся в музее рисунка Константина Маковского, и среди них "Лесничий с ружьем", являются выполненными на скорую руку фальшивками. Эта новость просто ошарашила всех сотрудников музея, которые и без того еще не оправились от филоновских "страстей". Была назначена музейная проверка, в том числе фонда Филонова, которая вскрыла пропажу акварели "Мужчина и женщина", позже найденной в одной из московских квартир. Это был шок, поскольку акварель была украдена из музея после 1990 года, ведь раньше она там была. Значит, хищения продолжаются! На сей раз дирекция музея не стала медлить и сообщила о ЧП в компетентные органы. А те, не мудрствуя лукаво, скрытно установили в музейном помещении, где могло произойти хищение, видеокамеру.

Мне доводилось бывать в той комнате. Там сразу, как входишь, справа за дверью, — большое окно. Напротив — стеллажи с папками, где хранятся рисунки. А возле окна стоял рабочий стол, на который папку с рисунками клали для просмотра или отбора. Видеокамеру "дяди с Литейного" замаскировали в верхней части окна. При высоте помещения больше трех метров ее трудно было заметить, зато камера, направленная на стол, видела всё. И было зафиксировано, как Татьяна К., войдя в комнату и положив на стол папку с рисунками, производила манипуляции, заменяя один рисунок из папки на другой, который она приносила с собой.

Это вызвало подозрения, потому что Татьяна приносила и выносила рисунки в мешочке, с какими ходят в магазин. За Татьяной К. установили наружное наблюдение, а ее телефоны были поставлены на про-слушку. Вскоре оперативникам удалось зафиксировать контакт объекта наблюдения с Поташинским, которого в Большом доме знали как облупленного. Там его наглости удивились: вышел по милости органов на свободу, и на тебе — взялся за старое! Но классики правы: если человек глуп, то это надолго. Глупцом Поташинского сделала алчность, ибо, погнавшись за дармовыми деньгами, он потерял бдительность, ему изменил даже инстинкт самосохранения. Он встречался с Татьяной К. совершенно открыто, провожая ее от метро мимо гостиницы "Европейская" до работы! А их прогулки с деловыми разговорами снимали на видеокамеру с дистанционным микрофоном доблестные чекисты. Так было выявлено лицо, совершавшее в Русском музее кражи с подменой подлинников. А установив слежку за Поташинским, чекисты выявили подельника Моисея Залмановича, который покупал у него похищенные в ГРМ произведения искусства и сплавлял за границу. Им оказался некто Тимофеев — человек из "околобогемной" среды с дипломатическими контактами и связями в криминальном мире.

Круг замкнулся, начались аресты. Первой чекисты взяли Татьяну К., начав со слабого звена, и не ошиблись. Внезапное задержание подействовало на женщину ужасающе. Разговор с нею был откровенным. Доводы следователя с показом "кино" убедили Татьяну, и она решила сделать чистосердечное признание. Это позволило следователям выстроить схему похищения рисунков из музея и понять масштабы случившегося. Как выяснилось, в отделе дореволюционной графики ГРМ были подменены рисунки не только Маковского, но и других классиков русской реалистической школы. Процесс был поставлен на поток. Стало известно и имя копииста. Им оказалась давняя знакомая Поташинского — художница Татьяна Шнайдер. Во время бесед с оперативниками она не скрывала, что по просьбе Поташинского неоднократно делала копии с работ известных русских художников, включая рисунки Репина, Маковского и Филонова.

Теперь можно было выписывать ордер на арест мошенника-рецидивиста, который, ничего не подозревая, коротал время на своей даче в Эстонии. 14 мая 1995 года телефонным звонком через знакомых Поташинского вызвали в Петербург. На эстонско-российской границе его задержали и передали сотрудникам ФСБ. И в тот же день с санкции прокуратуры был проведен обыск на его питерской квартире. В ходе обыска были изъяты два пистолета, патроны, большое количество картин, включая работы Филонова, а также блокнот с ценами на похищенные произведения искусства.

Обыск длился до трех часов ночи. Операция была засекречена, поэтому в местном УВД о ней ничего не знали. А бдительные соседи, услышав возню и шум в квартире Моисея Залмановича, вызвали милицию. И когда сотрудники ФСБ стали выносить на улицу изъятое в ходе обыска, то у подъезда "грабителей" накрыл ОМОН с автоматами. Их положили на капот, но до стрельбы, слава богу, дело не дошло. Оперативники показали красные "корочки", ситуация прояснилась, а собранные при обыске вещдоки той же ночью были доставлены в Управление ФСБ.

* * *

Показания Татьяны К., Шнайдер и Поташинского позволили следствию полностью установить картину действий организованной преступной группы, которая с 1989 года занималась кражами в Русском музее. Поначалу Татьяна К. выносила Поташинскому рисунки дореволюционных русских художников, с которых Шнайдер делала разного качества копии. Потом эти копии через Татьяну К. поступали в ГРМ, а подлинники Поташинский через Тимофеева продавал за границу. Деньги делили по договоренности. Схема работала, так как Татьяне К. не составляло особого труда выносить из музея рисунки, числившиеся у нее на хранении.

Однако потом Поташинский стал требовать на "заклание" работы Филонова, потому что на мировом художественном рынке они стоили гораздо дороже рисунков Маковского. Но сделать это было куда сложнее, ведь фондом Филонова заведовала другая сотрудница музея — Татьяна Свенторжецкая. И все же Татьяне К. это удалось сделать. Тайно вскрыв шкаф, она вынесла из музея три работы Филонова: "Мужчина и женщина", "Две женщины и царь" и одну из лучших картин художника — "Пир королей". Копии с них были изготовлены столь тщательно, что после обнаружения первой пропажи — акварели "Мужчина и женщина" — музейная проверка подмены других работ не выявила.

Тем не менее выносить рисунки и тем паче картины из музея становилось все опаснее. Русский музей бурлил, и любая очередная кража могла стать для Татьяны К. последней. Напуганная скандалом, она решает порвать с Поташинским. На записанной чекистами встрече Татьяна просит его прекратить все отношения. Но Тимофеев, получив заказ на очередной рисунок, настаивает на продолжении махинаций. И тут уже струхнул Поташинский. Опасаясь провала, он вручает Тимофееву копию "Пира королей", а подлинник Татьяна К. возвращает в музей. Но при этих манипуляциях был случайно поврежден край картины, что и обнаружил цепкий глаз Т. В. Свенторжецкой, которая сообщила об этом по инстанциям. В Русском музее установили видеокамеру, что и помогло уличить Татьяну К.

Тимофеев же по налаженному каналу переправил фальшивый "Пир королей" на Запад, где подделку и обнаружили. Тимофеев получил взбучку от западных партнеров и в свою очередь устроил Поташинскому в Петербурге бурный скандал возле Троицкого моста, едва не закончившийся мордобоем. Эту разборку зафиксировали на видеокамеру бдительные чекисты. А наблюдая за Тимофеевым, они накрыли в Москве одну из "хаз" контрабандистов, где среди прочего нашли акварель Филонова "Мужчина и женщина".

Таким образом, в руках мошенников остался лишь один украденный в Русском музее подлинник Филонова — "Две женщины и царь". Однако после истории с продажей подделки западные заказчики перестали доверять Тимофееву. Он нервничает, пьет, ищет нового покупателя — и находит в лице одного западного дипломата. Их встречу удалось зафиксировать оперативникам ФСБ. Подельников решили взять с поличным, но внезапная смерть Тимофеева накануне ареста сорвала операцию. А через несколько дней спешно покинул Россию и дипломат, которого явно предупредили об опасности. Кто это сделал — осталось загадкой. Так завершилась история с расследованием краж произведений Филонова из Русского музея в 1989–1992 годах. Это дало возможность продвинуться и в расследовании основного филоновского дела — о краже восьми рисунков художника из ГРМ, оказавшихся в Музее современного искусства Центра Помпиду, которые, по счастью, в 2000 году вернулись в Русский музей.

5 февраля 1997 года Санкт-Петербургский городской суд вынес приговор: назначить Поташинскому Моисею Залмановичу наказание в виде восьми лет лишения свободы с конфискацией имущества и отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима, Татьяну К. признать виновной и назначить ей наказание в виде шести лет лишения свободы условно без конфискации имущества (суд учел чистосердечное раскаяние подсудимой и ее помощь следствию). А похищенные произведения искусства вернуть по принадлежности — в Государственный Русский музей.

Эпилог.

Вот, собственно, все, что я могу рассказать о криминальных событиях, развернувшихся вокруг творчества Павла Николаевича Филонова. Дополню немногое о судьбах героев и антигероев эпической драмы.

Евдокия Николаевна Глебова умерла в августе 1980 года в возрасте девяноста двух лет и похоронена на блокадном Серафимовском кладбище, в той самой могиле, где в далеком 1941-м был похоронен ее знаменитый брат. Они лежат вместе на 16-м участке, возле церкви Святого Серафима Саровского.

Нет в живых и главных филоновцев ГРМ, помогавших мне в работе. Елена Николаевна Селизарова умерла в 1993 году — в тот самый декабрьский день, когда в блокадном Ленинграде скончался от голода глубоко чтимый ею Павел Филонов. Евгений Фёдорович Ковтун проработал в Русском музее еще три года, став общепризнанным авторитетом по русскому авангарду. Он выступал экспертом работ русских художников на крупнейших мировых аукционах. Но 5 января 1996 года его не стало. Он умер от рака, немного не дожив до шестидесяти восьми лет.

Это были настоящие ленинградские искусствоведы и музейщики, светлая им память! В моей библиотеке бережно хранятся подаренные ими каталоги выставок Филонова. На титуле каталога к выставке художника, состоявшейся в начале 1990 года в Центре Помпиду, написано: "Александру Мосякину — единомышленнику-"филоновцу" — на добрую память и с пожеланием дальнейших творческих удач от одного из скромных авторов данного каталога. Е. Селизарова. 6 июня 1990 года". А на каталоге персональной выставки 1988 года в ГРМ знакомой мне твердой рукой начертано: "Дорогому Александру Мосякину от автора. Семь раз отмерь, один раз отрежь. 24 сент. 90 г. Е. Ковтун". Он имел в виду трудности и препоны, с которыми нам пришлось столкнуться при расследовании истории с филоновскими двойниками и ее публикации.

Евгения Николаевна Петрова, которая до последних дней навещала уже смертельно больною Евгения Фёдоровича, по-прежнему работает в Русском музее. Узнав, что я готовлю эту книгу, она предложила рассказать некоторые неизвестные подробности тех событий. В письме, адресованном автору, она написала: "Если Вас интересует, как это было в реальности, расскажу. Поскольку Ваша книга, скорее всего, одно из последних повествований современника тех событий, на мой взгляд, надо поставить все точки над "и". Сейчас для нового поколения, не понимающего реалии тех лет, эти важные детали еще ярче и драматичнее осветят события". Мы встретились в рабочем кабинете Евгении Николаевны 21 мая 2014 года, и она поведала на диктофон много интересного. Выдержки из ее рассказа включены в книгу.

Изгнанный из Русского музея Василий Алексеевич Пушкарёв четверть века жил и работал в Москве, где возглавлял Центральный дом художника в новом здании на Крымской набережной, превратив его из казенного учреждения в живой центр общения художников и публики. Академик Д. С. Лихачёв ввел Пушкарёва в президиум Советского фонда культуры, а сам Василий Алексеевич с юношеским задором снова начал собирать работы современных художников для создания при Фонде культуры художественного музея. Он собрал почти 700 интересных работ, но в "лихие девяностые" они никому не понадобились, так что собранная Пушкарёвым коллекция оказалась где-то в пыльном московском запаснике на Гоголевском бульваре. Пушкарёв был также ответственным секретарем МОСХа, и мы с ним не раз по-дружески сиживали в его маленьком кабинете на Беговой. Он навещал родной Русский музей, где старые сотрудницы радушно встречали его, а он, как истинный джентльмен, целовал им руку, я это видел. Скончался "отец Русского музея" в Москве 16 мая 2002 года на восемьдесят седьмом году жизни. Его отпевали в церкви Николы в Толмачах, на территории Третьяковской галереи, а гроб Пушкарёва стоял на том же месте, где более века назад люди прощались с Павлом Третьяковым. И это не случайно, ведь Пушкарёва еще при жизни называли Третьяковым двадцатого века. В память о легендарном музейщике учрежден и в 2009 году впервые вручен первый в России общественный орден для музейных работников "Василий Пушкарёв". Этот человек заслужил, чтобы одна из улиц города на Неве носила его имя. А на стене у входа в Русский музей должна висеть мемориальная доска в его честь[54].

Расследовавший дела Гуткиной и Поташинского Павел Константинович Кошелев в звании подполковника КГБ ушел в отставку, стал народным депутатом, председателем Петроградского районного совета Ленинграда, а в 1990-е годы возглавлял администрацию района. В дни августовского путча в 1991 году он вместе с группой сотрудников КГБ не позволил сторонникам ГКЧП захватить ленинградский телецентр, который стал одним из опорных пунктов сопротивления путчу. Сожалел ли он об этом потом — не знаю. П. К. Кошелев по-прежнему живет в Петербурге.

Виктор Васильевич Черкесов благодаря близости к В. В. Путину сделал большую карьеру. Когда в 1998 году Владимир Владимирович возглавил ФСБ России, Черкесов стал одним из его заместителей. Потом он был представителем Президента РФ в Северо-Западном федеральном округе. Затем в чине генерал-полковника возглавлял Государственный комитет по контролю над оборотом наркотических средств и психотропных веществ. Ныне он депутат Государственной думы РФ и, как сообщалось, вступил в ряды КПРФ, вернувшись в ту партию, идеалы которой всегда разделял.

Генерал-лейтенант В. С. Новиков после развала СССР и ликвидации КГБ ушел в отставку, более мне о нем ничего неизвестно.

Судьбы персонажей гуткинского уголовного дела сложились по-разному. Двенадцать его "героев" — гуткинских компаньонов, — хорошо заработав на контрабанде, неплохо устроились за границей. Наверное, их уже нет в живых, а их дети и внуки вряд ли знают, чем занимались их папы, дяди и дедушки на бывшей родине, зарабатывая "копеечку" на эмигрантский хлеб. Другие фигуранты уголовного дела № 72 по суду получили свое. Тетя Нина кончила дни свои в местах не столь отдаленных, и где покоятся ее бренные останки, мне неведомо. Борис Белостоцкий, отсидев срок, обосновался в Швеции и в перестроечную эпоху неплохо нажился на поставках в СССР компьютеров и прочей оргтехники. Весной 1990 года он был вновь арестован в Ленинграде органами МВД "за злостную спекуляцию", но затем амнистирован и занялся коммерцией где-то в Европе. Моисей Поташинский разделил участь Гени Гуткиной — неисправимого мошенника сгубила алчность и "проклятые рудники". Профессора Джон Боулт и Николетта Мислер написали на Западе много статей и книг по истории русского авангарда, а в 1990 году издали роскошную монографию о Филонове. Но благодарственных строк в адрес Евгении Гуткиной, ее подельников и подруг в них уже нет. Сия крамола засветилась лишь однажды — в первой монографии, изданной в конце 1983 года в городе Остин, штат Техас.

Ветеран партийной и музейной работы Л. И. Новожилова, уйдя из Русского музея на персональную пенсию, тихо умерла в 2005 году, оставив без ответа многие вопросы, на которые ей все-таки надлежало бы ответить.

Ушли в мир иной и многие чекисты, занимавшиеся делами Гуткиной, Поташинского, Грешникова, Махина, Шура и прочих "звезд" советской контрабанды. Имена этих людей из-за их профессии мало кому известны, хотя они заслуживают общественного признания, поскольку пресекли контрабанду сотен прекрасных произведений искусства, древних икон, архивных документов и раритетных книг. Это настоящие бойцы культурного фронта. Вот как оценил их работу 20 декабря 2011 года руководитель пресс-службы УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области Дмитрий Кочет-ков: "Благодаря работе контрразведки были сохранены многие культурные ценности, составляющие национальное достояние России. Эрмитаж вновь увидел украденную Египетскую чашу. А в Русский музей были возвращены рисунки художника Филонова. Эти два уникальных случая в свое время легли в основу сериала "Агент национальной безопасности"". Признаюсь: смотрел сей детективный сериал с Михаилом Пореченковым в главной роли с чувством досады уж больно блеклым и далеким от реальности оказался его сюжет, подлинная история филоновских двойников куда ярче, интереснее и драматичнее.

И наконец, Татьяна К. Она сама сломала себе жизнь. С "волчьим билетом" ее уволили из ГРМ, и позже она, как мне говорили, торговала книгами на лотках. Было ли ей больно после всего случившегося? Конечно. Было ли стыдно? Думаю, да. Вскоре после суда я попытался встретиться с ней, чтобы поговорить по душам, но она на контакт не пошла. То, что она совершила, повергло в шок коллег по работе, которые вплоть до ареста ни в чем ее не подозревали. Вот что рассказала мне Евгения Николаевна Петрова: "Как и Татьяна, я работала в отделе рисунка, мы много общались. Она всегда мне казалась очень добрым, симпатичным человеком, вполне нормальным работником. Никаких подозрений и претензий к ней не было. Единственно, что на каком-то этапе у нее возникла такая семейная, домашняя ситуация. И было понятно, что она, как женщина красивая, хотела жить как-то не так. А ей приходилось жить на зарплату, которой ей не хватало. Тем не менее никаких подозрений ни у кого не было. Но однажды, когда я заметила в первый раз поддельные рисунки Маковского, а Таня была при мне лаборанткой, она стояла рядом и поняла, что я по ее глазам всё поняла. У меня тогда было такое внутреннее ужасное состояние, потому что я никогда бы в жизни на нее не подумала. А во-вторых, потому что ситуация в музее в связи с этой историей была не очень. Я не знаю, что ее заставило сделать это, как вообще все это происходило. У меня почему-то все время такое ощущение, что кто-то здесь на нее очень давил". Что ж, возможно. Но это знает только Татьяна.

* * *

В эпопее вокруг филоновского наследия есть зловещая лакуна. Если история с эмиграцией Тети Нины и ее подельников, а также сюжеты с хищениями работ Филонова и других художников из ГРМ в начале 1990-х годов ясны и банальны, то в истории появления филоновских двойников в Русском музее и Музее современного искусства Центра Помпиду немало белых пятен. Смерть участников и свидетелей этой истории обрубила концы, и многое в ней осталось тайной. А ведь то, что происходило с наследием Павла Филонова, переданным в 1977 году его сестрой на хранение в Русский музей, беспрецедентно в музейной практике и вызывает массу вопросов. Почему переданные в ГРМ произведения художника восемь лет должным образом не документировались? Почему к ним не допускали специалистов музея, а сторонние люди имели доступ? Случайной ли была кадровая чехарда, начавшаяся в музее после ухода В. А. Пушкарёва? Кто срывал расследование по этому делу, которое трижды пыталось провести Ленинградское управление КГБ? В советские времена это нечто из ряда вон. Все указывает на то, что к истории с филонов-скими двойниками были причастны очень влиятельные персоны во власти, связанные с теневым антикварным рынком. Слияние верхушки советской партийно-государственной номенклатуры и правоохранительных органов с криминальным миром произошло в позднюю брежневскую эпоху. Подчас ее представители возглавляли организованные преступные группы, занимавшиеся хищениями и вывозом из СССР произведений искусства, ювелирных украшений, драгоценных камней, царских золотых монет, икон и прочих вещей, которые пользовались спросом на Западе. Мы назвали это специфическое явление "кремлевской контрабандой". Там были свои паханы, посредники, каналы и способы переправки ценностей, связи с акулами теневого антикварного бизнеса.

И здесь интересно вот что. Одной из таких акул был известный французский антиквар и коллекционер армянского происхождения Гарик Басмаджан, убийство которого в Москве летом 1989 года наделало много шума и до сих пор не раскрыто. Басмаджан в антикварном мире был фигурой знаковой: миллионер, владелец одной из крупнейших коллекций икон и картин, создатель галереи русского искусства в Париже. Он был знаком со многими советскими VIP-персонами и окружением Галины Брежневой, помогал им выискивать и покупать по сходной цене картины выдающихся русских художников и одновременно вывозил на Запад работы советских мастеров. Басмаджан, как говорится, ногой открывал двери высоких чиновничьих кабинетов, его экспозиции можно было увидеть в Эрмитаже и Третьяковской галерее. И вдруг, в очередной раз прилетев в Москву по приглашению Министерства культуры СССР, Басмаджан таинственно исчез. Официальным предлогом для визита было предложение Басмаджана передать советским властям пять картин из своей коллекции. Но, как позже выяснилось, теневой маршан[55] собирался также решить важные личные дела и пополнить свое собрание работами русских художников. А деловыми партнерами Басмаджана были лица, связанные с советским криминальным миром и зарубежными мафиози. Не желая афишировать эти связи, Басмаджан никому не говорил, с кем намерен общаться в Москве. 29 июля 1989 года он выпроводил из своего номера в гостинице "Россия" зашедших к нему друзей, сославшись на конфиденциальные переговоры с некими "большими людьми". После этого Басмаджан вышел из гостиницы, сел с каким-то человеком в машину — и словно испарился, даже труп его до сих пор не нашли.

Десять лет эта история была покрыта мраком. Но в августе 2000 года российские СМИ сообщили, что правоохранительные органы России, объединив собранную за эти годы информацию и сопоставив ее со сведениями, поступившими из-за рубежа, пришли к выводу, что за этим преступлением, как и за другими, стоит человек, известный спецслужбам и международному криминалу под кличкой Алик Магадан. Его имя в миру не называлось. Сообщалось лишь, что он уроженец Украины, имеет несколько паспортов и известен на родине под одной фамилией, в Израиле — под другой, в США — под третьей, а для поездок в Россию предпочитает четвертую. Российские следственные органы при содействии израильских спецслужб также установили, что в тот роковой день у Гарика Басмаджана, скорее всего, была встреча с Аликом Магаданом, так как именно с ним Басмаджан уехал тогда из гостиницы. Выяснилась и причина исчезновения: Алик Магадан и еще несколько влиятельных криминальных авторитетов решили заставить теневого антиквара поделиться хранившимися в России и за рубежом огромными ценностями. Но они якобы переборщили с пытками, и организм Басмаджана не выдержал.

Так вот, в материалах по контрабандным филоновским и другим делам тех лет фигурируют не только имена Гуткиной, Поташинского и прочих персон с криминальной галерки, но и имена зарубежных тузов теневого антикварного мира, в том числе имя Гарика Басмаджана, который интересовался работами Павла Филонова, а в начале 1980 года приватно встречался с директором ГРМ. О чем они говорили — неизвестно, но интерес Басмаджана к Филонову и музею, где хранилось его наследство, не удивляет. После того, как филоновские работы вследствие деятельности гуткинской шайки попали на Запад, они вызвали пристальный интерес теневого антикварного рынка. Особенно после того, как в ноябре 1978 года на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке была продана за 225 тысяч долларов картина Филонова "Бегство в Египет". Ее контрабандное происхождение сомнений не вызывало. Для людей масштаба Басмаджана не составляло труда выяснить судьбу наследия художника, которое годом ранее было передано на постоянное хранение в Русский музей, где лежало незадокументированным. Это открывало к нему дорогу влиятельным криминально-антикварным кругам. Нужно было только, чтобы работы Филонова как можно дольше находились в запасниках в таком вот неопределенном положении. А до 1985 года так оно и было! Уже наладили производство филоновских двойников и вывоз подлинников за границу, оставалось только поставить это дело на поток. Учитывая обстановку в Русском музее после ухода оттуда В. А. Пушкарёва, общий развал в стране в годы "горбастройки" и накануне, это было вполне возможно.

В период с 1980 по 1985 год была изготовлена целая серия копий с работ мастеров русского авангарда, хранившихся в Русском музее. Среди них была и копия картины Бориса Григорьева "Парижское кафе" (1913), которую в 2009 году за 250 тысяч долларов купил известный питерский коллекционер Андрей Васильев, отправивший ее через два года на выставку в Москву. Устроители выставки усомнились в подлинности картины, а две независимые экспертизы, проведенные в московском Экспертном центре имени И. Э. Грабаря и в Русском музее, установили, что это фальшивка, а оригинал с 1984 года хранится в запасниках ГРМ. Разразился громкий скандал, в который оказалась вовлечена известный искусствовед, бывший куратор отдела живописи XX века Русского музея Елена Баснер, составлявшая каталог живописи того периода, где описывала эту картину.

Тогда в Русском музее и вокруг него работала целая кухня по выпечке фальшаков, где выпекли и филоновские двойники. В ходе предварительного расследования выяснилось, что рисунки Филонова из ГРМ были куплены в 1983 году Центром Помпиду за 62 500 французских франков (11 тысяч долларов США) в частной парижской галерее бывшего ленинградца Лаврова, куда их принес, как записано в книге поступлений галереи, комиссар выставки "Москва — Париж" Станислав Задора. Комиссаром выставки поляк Задора не был, им был известный французский ученый и деятель культуры Понтюс Фельтен. Но рисунки Филонова в галерею Лаврова принес Задора, участвовавший в организации выставки. И эти рисунки были куплены с ценовым дисконтом, так как возникло подозрение в их музейном происхождении; недорого их купил и Центр Помпиду. Через Задору компетентные органы вышли на его подельника в ГРМ, который во время выставки "Москва — Париж" подменил оригиналы рисунков Филонова на фальшаки. База для возбуждения уголовного дела была. Ленинградского партнера Задоры ждал арест, но тут выяснилось, что он погиб. А Задору сразил инсульт, у него отнялись ноги, он оказался недееспособен и, будучи пожилым человеком, в скором времени скончался. В итоге уголовное дело по филоновским двойникам развалилось, формально не начавшись.

Имя сотрудника ГРМ, который заменил рисунки Филонова не слишком добротными копиями, прямо я назвать не могу, поскольку расследование не было доведено до суда, а есть презумпция невиновности. Скажу лишь, что это был один из руководителей музея, но не директор. Хотя вот что насчет посвященности в это дело "товарища Новожиловой" поведала мне Евгения Николаевна Петрова, которая в 1985 году, будучи секретарем парторганизации музея, создала партийную комиссию с целью сличить рисунки Филонова из незаинвентаризованного фонда ГРМ с рисунками, опубликованными в журнале Cahiers. По ее словам, во время процесса выявления двойников директор музея вела себя очень странно. При обнаружении первого филоновского двойника на ее лице не дрогнул ни один мускул. А когда всплыл второй двойник, Новожилова отошла от стола и стала отстраненно смотреть в окно. Из этого можно заключить, что появление филоновских двойников не явилось для нее сюрпризом.

Примечателен такой факт. Увольнение и внезапная смерть замдиректора по науке ГРМ совпали по времени с появлением в 1983 году в журнале Cahiers восьми рисунков Филонова, "чудесным" образом перекочевавших с берегов Невы на берега Сены. Вряд ли это совпадение случайно. Похоже, что Новожилова уже тогда узнала об этом ЧП, потому и уволила своего зама, коему дотоле всячески потворствовала. А через два года, снова увидев на партийной комиссии эти рисунки во французском журнале, она уже ничему не удивилась. Впрочем, что знала и чего не знала эта женщина и какова была ее роль в этой криминальной истории, для нас останется тайной. Это могло бы установить следствие, но его не было. Зато очевидно, что во время директорства Ларисы Ивановны с хранившимся в Русском музее творческим наследием Филонова (и не только) могло случиться все что угодно. И если бы весной 1985 года Евгений Фёдорович Ковтун не прочел присланную ему Жаном Клодом Маркаде статью о новых поступлениях в Музей современного искусства Центра Помпиду, Русский музей мог лишиться многих графических и живописных работ не только Филонова. Слава богу, этого не произошло, и почти все наследие Павла Филонова хранится там, куда его передала на вечное хранение Евдокия Николаевна Глебова.

* * *

Что же касается самого художника, то его творчеству была уготована нелегкая судьба — от резкого отторжения и полного забвения к мировому признанию. При жизни Филонова не признавали ни официозные советские художники — апологеты социалистического реализма, ни собратья по авангардным течениям в изобразительном искусстве, которые до начала 1930-х годов существовали в СССР. "Революционный авангард" поддерживал Троцкий, в 1927 году снятый со всех государственных постов, а в 1929-м высланный из СССР. Филонова считали троцкистом в искусстве. Поэтому намеченная в 1929 году персональная выставка художника в Русском музее так и не открылась, несмотря на поддержку Филонова питерскими пролетариями и Исааком Бродским — придворным портретистом сталинской эпохи, создавшим парадные портреты Сталина, Ворошилова и других советских вождей.

В 1932–1933 годах Филонов участвует несколькими работами в выставках "Художники РСФСР за 15 лет", но его художническая карьера тогда фактически завершилась. До самой смерти в блокадном Ленинграде в декабре 1941 года он больше не выставлялся, хотя о выставке своих работ мечтал.

Потом была четверть века молчания, которое пробила вышедшая в 1966 году в Праге монография чешского искусствоведа Яна Кржиша, через Евдокию Николаевну Глебову изучившего работы Филонова. Она открыла миру большого художника. А состоявшаяся через год выставка Филонова в новосибирском Академгородке стала фактом его признания советской научной и культурной элитой. Широкой публике масштаб творчества Филонова открыла состоявшаяся в 1988 году в Русском музее первая полнокровная персональная выставка художника, которую организовал Евгений Фёдорович Ковтун, составивший ее каталог[56]. А последовавшие затем выставки "Москва — Париж" (1981 год) и персональная выставка в Музее современного искусства Центра Помпиду весной 1990-го принесли художнику мировое признание[57]. После них Филонов вошел в плеяду классиков изобразительного искусства XX века. Хотя с этим связан и криминальный сюжет с филоновскими двойниками. При организации выставок "Париж — Москва" и "Москва — Париж" в 1979–1981 годах, впервые с 1920-30-х годов, когда большевики за бесценок распродавали культурное достояние России, через советские границы перемещалась огромная масса произведений искусства, контролировать которую было сложно. В таких условиях вывезти за рубеж украденные из Русского музея рисунки Филонова, подменив их копиями, не составляло большого труда.

Хорошо, что похищенные "близнецы" нашлись. Участь других рисунков и картин Филонова, контрабандой вывезенных за рубеж, неясна поныне. Прежде всего это относится к работам, проходившим по гуткинскому делу. Их было восемь: "Натурщица", "Переселенцы", "Октябрь", "Мужики верхом", "Волис-полком", "Люди и звери" и два абстрактных рисунка.

Известно только, что картину "Переселенцы" подельник Гуткиной А. Гринберг переправил в Вену своему сыну, и в ноябре 1978 года она была продана на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке под названием "Бегство в Египет". Якобы купленная Гуткиной у племянницы Филонова "Натурщица" бесследно исчезла. А последние шесть работ, как сказано в обвинительном заключении по делу Гуткиной, "вместе с партией икон, малахита и антиквариата были переданы в Москве Л. Шмальцу и М. Амираджиби", в феврале 1976 года вывезены из СССР в дипломатическом багаже африканским дипломатом Д. Мбонджи и в Вене вручены Гринбергу-младшему.

По имеющейся информации, картина "Карл Маркс" (портрет Маркса "с нимбом"), о которой говорил на следствии Поташинский, в конце 1970-х была вывезена из СССР и оказалась у Ю. И. Вейцмана — родственника министра обороны в правительстве Менахема Бегина и будущего седьмого президента Израиля Эзера Вейцмана. Возможно, она и сейчас там. А вот судьба украденной Поташинским картины "Две женщины и царь" неизвестна совсем — он кому-то ее продал, и всё. Несколько работ Павла Филонова хранится в коллекциях деятелей культуры, с которыми общалась Е. Н. Глебова. У питерского писателя находится четыре работы художника: "Нарвские ворота". "Фазаны", "Голова", "Пальцы". Со временем они могут оказаться как в Русском музее, так и на черном рынке.

Иногда на выставках всплывают неизвестные работы Филонова. В марте 1998 года в голландском городе Маастрихте открылась регулярная ярмарка искусств, в рамках которой проходит художественный аукцион, где на продажу выставляются высококачественные произведения. И в зале русского авангарда на одном из самых почетных мест тогда были выставлены пять работ Павла Филонова. Эти (по мнению экспертов, подлинные) работы художника, очевидно, когда-то находились у Глебовой, но в Русский музей не попали. Кому они принадлежали и как оказались на ярмарке в Маастрихте, остается загадкой. Хотя незаконно вывезенные работы Филонова, которые музейным работникам и компетентным органам удается найти, возвращаются законным владельцам. 7 июня 2006 года в Мраморном дворце в Санкт-Петербурге прошла церемония по случаю возвращения в Русский музей рисунка Филонова "Головы" (1924–1925). Вернутся ли другие, бог весть.

Гуляют по миру и филоновские фальшивки. Ведь с конца 1970-х годов Филонов стал популярен на мировом художественном рынке, а значит, и среди контрабандистов. Его работы пытались любым путем раздобыть или сделать с них копии на продажу. Контрабандисты заказывали копии с работ или с фотографий работ Филонова, а мастера-копиисты их делали. И занималась этим не только знакомая Поташинского Татьяна Шнайдер. Обнаруженные в Русском музее филоновские двойники сделала не она, а другой художник или художники, так как качество подделок было разным. Следствие предполагало, что некоторые копии с отправленных в Париж подлинников Филонова мог выполнить ленинградский художник Юрий Петроничев. Обвинения ему не предъявлялись, но подозрения были. А при обыске квартиры Гуткиной нашли еще одну фальшивую "Голову" а-ля Филонов. Кто ее изготовил — неизвестно. Где-то затерялись и два наброска с филоновских работ, сделанных в ГРМ для фильма Ильи Авербаха о Ленинградской блокаде. Так что, увидев ходящую по рукам работу Филонова, следует помнить, что это, возможно, добротно или не слишком добротно сработанный фальшак.

Но, слава богу, почти все творческое наследие художника, спасенное мудрыми людьми, хранится в Русском музее. Советую посетить этот храм искусств, пройти в зал Филонова и вглядеться в необыкновенные творения художника-философа, страдальца и бунтаря: "Мужчина и женщина", "Формула революции", "Формула вселенной", "Формула весны", цикл "Ввод в мировой рассвет", дилогия "Запад и Восток", кубистическая "Победа над вечностью", "Крестьянская семья" ("Святое семейство"), надрывно-трагический "Пир королей", портреты любимых сестер, "Семейный портрет", "Нарвские ворота", "Колхозник", "Зверь". Загадочная "Формула Космоса" и словно проступающие из его глубин абстрактные композиции, лики, женщины-мадонны с детьми, исполинский козел и головы, головы — много голов. Яркий, ни на что не похожий мир образов. Как и большинство авангардистов тех лет, Филонов был идеалистом. В 1923 году он написал декларацию "Мирового рассвета"[58], хотя на мир надвигался апокалиптический ужас тотального насилия и новой мировой войны. Жертвой этого насилия стал сам художник. Когда поэт-футурист Алексей Кручёных после войны узнал о смерти в блокадном Ленинграде своего давнего друга, он написал стихотворение-некролог "Сон о Филонове", где есть такие строки:

А рядом
Ночью
В глухом переулке
Перепилен поперек,
Четвертован
Вулкан погибших сокровищ,
Великий художник,
Очевидец незримого,
Смутьян холста
Павел Филонов.

Удивительно точные слова, передающие трагедию человека и художника, вся жизнь которого была крестным путем на Голгофу. Но Мастер вынес всё, будучи глубоко убежденным в истинности и силе своего аналитического искусства. Через десятилетия после мученической смерти художника счастье видеть его творения стало доступно всем, и будем надеяться, что мы его никогда не лишимся.

Примечания.

1.

Kriz J. Pavel Nikolajevic Filonov. Praha, 1966.

2.

Ленинградское отделение Союза художников РСФСР.

3.

В архивных фондах Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области это уголовное дело № 52286.

4.

Впоследствии С. К. Исаков возглавлял Управление культурнопросветительских предприятий Ленгорсовета.

5.

Глебова Т. Н. Воспоминания о П. Н. Филонове, прочитанные в 1968 г. на вечере памяти в ЛОСХ РСФСР // Cahiers du Monde Russe. 1983. № 24-3. Pp. 332–339 (публикация на франц. яз.).

6.

Цит. по: Мулина Е. Павел Филонов — "смутьян холста" и очевидец своего времени (интернет-публикация).

7.

Выписка из материалов уголовного дела № 72 (52286) Ленинградского УКГБ (здесь и далее).

8.

Месячная зарплата рядового сотрудника таможни составляла тогда около 160 рублей.

9.

В архивных фондах Управления ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области это уголовное дело № 51969.

10.

Одной из жертв мошенника стала картина Б. Д. Григорьева "Дом под деревьями" (J918), которую Поташинский разрезал на четыре части.

11.

Дочь сестры Е. Н. Глебовой и П. Н. Филонова — Марии.

12.

См.: Кriz J. Pavel Nikolajevic Filonov. 111. 24.

13.

Там же. 111. IX.

14.

См.: Молотков Г. Контрабандисты // Звезда. 1987. № 4.

15.

Главные дирижеры Симфонического оркестра Ленинградской филармонии, которым много лет управлял легендарный Евгений Мравинский.

16.

Музей современного искусства входит в состав Национального центра искусства и культуры им. Жоржа Помпиду в Париже.

17.

Е. Ф. Ковтун — автор многих исследований, статей и книг, опубликованных в России и за рубежом, по темам: русская книжная иллюстрация конца XIX — первой половины XX в.; русский эстамп и гравюра первой половины XX в.; творчество художников М. Ларионова, К. Малевича, П. Мансурова, М. Матюшина, В. Татлина, П. Филонова. Подготовил ряд выставок и каталогов, посвященных русскому авангарду.

18.

Французский искусствовед, специалист по русскому авангарду.

19.

Факты, изложенные далее в этой главе, известны автору от Е. Ф. Ковтуна, Е. Н. Петровой, Е. Н. Селизаровой, Т. В. Свенторжецкой и других сотрудников ГРМ, а также из документов ГРМ и следственных материалов Ленинградского управления КГБ СССР.

20.

Осуществляя задуманное отцом, 13 апреля 1895 г. Николай II подписал Высочайший Указ № 62 "Об учреждении особого установления под названием "Русского Музея Императора Александра ИГ и о представлении для сей цели приобретенного в казну Михайловского Дворца со всеми принадлежащими к нему флигелями, службами и садом". Указ начинался словами: "Незабвенный Родитель Наш, в мудрой заботливости о развитии и процветании отечественного искусства, предуказал необходимость образования в С.-Петербурге обширного Музея, в коем были бы сосредоточены выдающиеся произведения русской живописи и ваяния". По случаю учреждения Русского Музея Императора Александра III была выпущена памятная медаль.

21.

Эпстайн Э. Дж. Арманд Хаммер. Тайное досье. Москва; Смоленск, 1999 (далее: Арманд Хаммер).

22.

О взглядах Дж. Хаммера говорит хотя бы такой факт: своего любимого сына он назвал Арманд, чтобы сочетание Арманд Хаммер, сходное по звучанию с англ. Arm and Hammer (рука и молот), ассоциировалось с "серп и молот".

23.

Хаммер А. Мой век — двадцатый. Пути и встречи. Москва, 1988.

24.

В Советском Союзе братья Хаммеры собрали значительную коллекцию предметов искусства, частично вошедшую потом в состав Музея Арманда Хаммера в Лос-Анджелесе. Наиболее ценными экспонатами музея стали картина "Юнона" кисти Рембрандта, а также так называемый Кодекс Лестера, написанный рукой Леонардо да Винчи. В 1994 г. Хаммеры продали эту реликвию за 30 млн долларов основателю корпорации Microsoft Б. Гейтсу, чтобы погасить долг в 500 млн, оставшийся после смерти А. Хаммера.

25.

См.: Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. СПб., 1992. С. 87.

26.

См.: Мосякин А. Г. За пеленой янтарного мифа. Сокровища в закулисье войн, революций, политики и спецслужб. Москва, 2008. С. 245–246 (далее: За пеленой янтарного мифа).

27.

См.: Эпстайн Э. Дж. Арманд Хаммер. С. 212–231, 242,264.

28.

Эпстайн Э. Дж. Арманд Хаммер. С. 247–256.

29.

А. Хаммер был условно осужден по уголовной статье за незаконные пожертвования на избирательную кампанию Р. Никсона и участие в "уотергейтском деле", но был амнистирован президентом Дж. Бушем-старшим. Предыдущий хозяин Белого дома, Р. Рейган, отказался сделать это, хотя Хаммер пожертвовал в фонд президентской библиотеки Рейгана 1,3 млн долларов.

30.

Основанная в 1920 г. калифорнийская нефтяная компания досталась А. Хаммеру в конце 1950-х гг. в результате женитьбы на мультимиллионерше Ф. Толман (это был его третий брак).

31.

Вслед за Р. Максвеллом в мир иной отправились офицеры Лубянки. поддерживавшие с ним связь. Вскоре после убийства Максвелла неожиданно умер полковник КГБ Владимир Головин, многие годы контактировавший с медиамагнатом. Скоропостижно скончался работавший в Лондоне полковник КГБ Виктор Бредихин, встречавшийся с Максвеллом. При невыясненных обстоятельствах погиб еще один оперативный контакт Максвелла — полковник контрразведки КГБ Вадим Бирюков, выезжавший в европейские страны для встреч с иностранной агентурой. Жертвой не состоявшейся в ноябре 1991 г. встречи (по журналистской линии) с Р. Максвеллом едва не стал и автор этих строк.

32.

См.: Мосякин А. Г. За пеленой янтарного мифа. Гл. 39.

33.

См.: Мосякин А. Продажа // Огонек. 1989. № 6–8.

34.

См.: Огонек. 1989. № 19. С. 18–19.

35.

Михайловский дворец центральный корпус ГРМ. Построен в 1819–1825 гг. по проекту К. И. Росси для великого князя Михаила Павловича — сына императора Павла I, брата Александра I и Николая I. Корпус Бенуа — примыкающий к Михайловскому дворцу западный (левый) флигель П-образного здания ГРМ. Спроектирован в 1910–1912 гг. архитекторами Л. Н. Бенуа и С. О. Овсянниковым, построен в 1914–1919 гг.

36.

Здесь и далее приводятся отрывки из интервью Е. Н. Петровой от 21 мая 2014 г. Аудиозапись интервью хранится в архиве автора.

37.

В то время я сотрудничал с рядом московских и ленинградских изданий, проводя журналистские расследования по злободневным темам.

38.

Имеется в виду прессование в СССР авангардных течений изобразительного искусства в угоду доктрине социалистического реализма, что подогревало интерес к русскому авангарду за границей, вызывая ажиотажный спрос на произведения художников-авангардистов, включая П. Филонова.

39.

Текст рецензии хранится в архиве автора.

40.

Документ хранится в архиве автора.

41.

См.: Мосякин А. Страсти по Филонову // Огонек. 1990. № 15: Смена. 1990. 17–18 мая.

42.

Авторы сценария А. Хохлов. А. Курышев; режиссеры А. Курышев. А Карпенко (1998).

43.

Огонек. 1990. № 32. С. 20.

44.

Е. Н. Селизарова до прихода в ГРМ Л. И. Новожиловой занимала должность и. о. замдиректора по науке.

45.

Pavel Filonov: A Hero and His Fate. Translated, edited and annotated by Nicoletta Misler and John E. Bowlt. Austin, Texas, 1984. Основным автором книги была Н. Мислер, Дж. Боулт — соавтор. В письме в редакцию "Огонька" от 1 мая 1990 г. дотошный г-н Боулт написал, что книга вышла в 1983 г., который и указан в копирайте. Но в выходных данных стоит 1984 г. Так бывает, когда книга выходит в самом конце года, а продаваться начинает в следующем году. Так было и с книгой автора этих строк "За пеленой янтарного мифа", вышедшей в московском издательстве РОССПЭН в декабре 2007 г., хотя в выходных данных стоит 2008 г. Так, очевидно, было и с монографией о Филонове.

46.

Из письма Дж. Боулта от 01.05.1990 г. в редакцию журнала "Огонек" (из архива автора).

47.

Центральный государственный архив литературы и искусства, Санкт-Петербург.

48.

В Министерство культуры СССР. Советский фонд культуры, Государственный Русский музей, Государственную Третьяковскую галерею, Центр Помпиду.

49.

Вот еще две характеристики Г. В. Романова, данные в "Новой газете в Санкт-Петербурге" (2008, № 40). Журналист Нина Катерли: "Он люто ненавидел и травил всех деятелей культуры, которые "не приспосабливались". При нем в 1980 году сфабриковали дело писателя и историка Константина Азадовского — заведующего кафедрой иностранных языков в Мухинском училище. При нем из города были вынуждены уехать Сергей Юрский и Аркадий Райкин. При нем были изгнаны из страны Иосиф Бродский и Сергей Довлатов. Григорий Васильевич заявлял, что "почти все евреи — это граждане страны — потенциального противника"". Правозащитник Юрий Вдовин: "Он сделал так, что весь центр города в коммуналках — потому что в освобождающиеся комнаты заселяли посторонних людей. А когда он начал строительство дамбы и Сергей Залыгин написал в "Новом мире", что Финский залив загниет, Романов ответил: ну и фиг с ним, загниет — так засыплем. Очень многие музыканты, актеры, художники при нем перебрались в Москву — работать под Романовым было невозможно".

50.

Документ был предоставлен автору для ознакомления и выписок руководством ГРМ.

51.

Отданный в "Наше наследие" материал представлял собой обе части очерка "Страсти по Филонову", опубликованные в 1990 г. в "Огоньке" и "Смене", но дополненные рядом фактов. Материал не был опубликован по просьбе руководства ГРМ из-за опасений, что публикация может помешать переговорам Русского музея с Центром Помпиду о возвращении рисунков Филонова.

52.

См.: Мосякин А. Страсти по Филонову. Таинственное похищение рисунков из Русского музея /,/ Общая газета. 1994.2-S декабря. С. И.

53.

М. Поташинский выступал посредником в связях КГБ с Э. Лесовым, которого уговаривали вернуть в СССР незаконно переправленные зятем в Израиль произведения искусства. Сыграв на отеческих чувствах Лесова к дочери, которая жила в Ленинграде, старика удалось уговорить. А потом, в результате сложной дипломатической процедуры (у СССР и Израиля тогда не было дипломатических отношений), контрабандно вывезенные произведения искусства удалось вернуть в Советский Союз.

54.

См.: Литвина Л. П. Василий Алексеевич Пушкарёв и современная художественная культура (интернет-публикация).

55.

Торговец произведениями искусства.

56.

Ковтун Е. Ф. Павел Николаевич Филонов. Живопись. Графика. Из собрания Государственного Русского музея: Каталог выставки. Ленинград, 1988.

57.

См.: Filonov. Grande galerie. Centre Georges Pompidou, Paris. 15 fevrier — 30 avril 1990. Catalogue.

58.

Филонов П. Н. Декларация "Мирового Рассвета" / / Жизнь искусства. 1923. № 20.

Александр Георгиевич Мосякин.