Степные боги.

Глава 12.

Если бы ему была доступна такая роскошь, как отец, Петька ни за что не взял бы на эту должность Митьку Михайлова. Во-первых, потому что тот воевал в штрафной роте; во-вторых, потому что затащил его мамку в кусты за пакгаузом, когда ей было всего четырнадцать лет; и в-третьих, потому что в отцы себе Петька хотел товарища Сталина.

У Митьки, конечно, теперь на груди сверкала Золотая Звезда Героя, но вот то, что получил он ее в штрафниках, сильно меняло расклад в худшую сторону. В начале тридцатых он по глупости увязался за кордон с бывшими красными партизанами, которые время от времени по старой памяти и по пьянке ходили еще через границу в Маньчжурию, чтобы пощипать ушедших от Советской власти и зажиревших там семеновцев. Отряд их быстро разоружили, а Митька, отвечавший за лошадей, пошел под суд, потому что сердитые, но хозяйственные староверы, подстрелив командира и отпустив остальных, всю скотину, разумеется, оставили себе. На лесоповале Митька горбатился до самой осени сорок второго, а потом, когда по приказу номер 227 на фронте стали формировать штрафные роты и батальоны, написал заявление начальнику лагеря и попросил дать ему возможность искупить кровью. Просьба была удовлетворена.

Впрочем, никакой крови бы не понадобилось, если бы у Митьки в свое время хватило мозгов не лезть под юбку к Нюрке Чижовой. Но ему было обидно, что это не его, а Нюркиного брата отправили в райцентр учиться на тракториста, и поэтому, чтобы хоть как-то насолить Чижовым, он затащил однажды безответную Нюрку в кусты за пакгаузом. Отчего, собственно, и народился на свет Петька – безотцовщина, выблядок и наказание бабке Дарье на старости лет. Чижовы Митьке такой паскудности не спустили, поэтому и пришлось ему уходить в Маньчжурию с бывшими партизанами. Не ушел бы – захлестнули насмерть, и все.

В общем, была бы Петькина воля, он Митьку Михайлова себе в отцы бы не взял. А мамку бы взял. Даже если бы на выбор предлагалось еще пять тысяч мамок.

* * *

Утром он сгонял на сеновал к бабке Дарье и притащил оттуда старый журнал «Крестьянка», который давным-давно спер у почтальона дяди Игната.

– Чего это? – сказала тетка Наталья, спозаранку зачем-то сидевшая на лавочке рядом с их калиткой. – Чего такое?

Запыхавшийся Петька не стал ей ничего объяснять, а просто ткнул пальцем в обложку и выдохнул:

– Картина художника Самохвалова. Эсэмкиров принимает парад физкультурников.

Физкультурники на картине стройными рядами шли мимо С.М. Кирова, а какие-то непонятные девки липли слева к высоченной трибуне и толкали вверх никому не нужные цветы. Во всяком случае, С.М. Киров на них даже и не смотрел. Махал рукой портрету Ленина на горизонте.

Но Петьку интересовали именно эти девки в белых юбках и таких же белых носках. Ночью на станцию начали прибывать эшелоны 6-й танковой армии генерала Кравченко, и после того, что произошло с мамкой вчера, Петька решил немедленно вести ее к танкистам, чтобы она выбросила из головы всякую дурь.

Глядя на счастливых девок с картинки, он был совершенно уверен, что в таком наряде мамка от похода к танкистам ни за что не откажется. Вопрос – где все это найти.

– Юбки белой точно ни у кого нет, – отрезала тетка Наталья. – До войны у Катюхи Пестышевой была, но она ее в райцентре на новый ухват с чугунком променяла. А то, знашь, как любила раньше-то в ей форсить. Беда!

– А носки? – перебил Петька.

– Носки?.. Белые?

Тетка Наталья нахмурилась и почесала лоб под платком.

– Носки знаю у кого есть. У Томки, у председателевой жены… Он их из области ей привез после партейного совещания.

– Даст?

Тетка Наталья с сомнением покачала головой:

– Жадная она. Не знаю. Ты попробуй чего-нибудь ей услужи. Воды натаскай… По дому там что-нибудь… Да скажи – на время. Завтра вернем.

– Ага!

И Петька уже мчался в сторону дома председателя.

* * *

– С юбкой чего будем делать? – спрашивал он через полчаса. – Где возьмем? И туфли еще надо.

– Погоди, не мешай, – отвечала тетка Наталья. – Дай подумать.

Петька усаживался на скамейку и, пока тетка Наталья, слюнявя пальцы, листала журнал, вытаскивал из кармана единственные на всю Разгуляевку белые носки и бережно разглаживал их у себя на коленке.

– Не испачкай… Стой, а это чего? – неожиданно говорила тетка Наталья, отодвигая от себя журнал на вытянутую руку. – Что-то не разберу. Глянь, Петька.

– Это машины такие, – объяснял он.

– А это?

– Это дома.

– Такие вот высоченные?

– Так Москва же. Там все в таких живут. Там товарищ Сталин.

Тетка Наталья никак не могла угомониться и все спрашивала Петьку про картинки в журнале, а он, как кузнечик, без конца прыгал со скамейки и обратно, потому что журнал она отодвигала на полкилометра, и чтобы рассмотреть, про что она каждый раз спрашивает, нужен был полевой бинокль.

Петька злился, но все же помалкивал. Он понимал, что без тетки Натальи про белую юбку и туфли ему ни за что не узнать. А танкисты не сегодня-завтра могли сняться и уйти бить квантунцев.

– Там на обложке, – хитрил он, – тоже одна штука интересная есть.

– Где? – попадалась на уловку тетка Наталья и возвращалась к картине художника Самохвалова.

– Вот, – Петька неопределенно проводил рукой по обложке и быстро менял тактику. – Ну так чо? Где юбку-то белую взять?

– Нигде. Нету такой в Разгуляевке.

– А чо делать?

– Платье пошьем.

– Платье? – удивлялся Петька. – Целое платье?

– Не боись, я уже все придумала. У меня ситца белого есть кусок. Синий платок ишшо дам. Как в песне. Сдохнут твои танкисты, точно тебе говорю.

Она манерно отводила в сторону руку и начинала петь:

– Маленький синий платочек падал с опущенных плеч…

– А скока ты его шить будешь? – перебивал Петька.

– Скока-скока… Завтра к утру пошью.

– Так мне носки завтра отдавать надо.

– Значит, подождут до послезавтра.

– А туфли?

– Тьфу на тебя! Да в кого ж ты такой неугомонный?

Как будто сама не знала в кого.

* * *

На следующее утро в самом начале девятого Петька уже тащил за околицу упиравшуюся мамку. Одной рукой она придерживала роскошный тетки-Натальин платок, а другую пыталась освободить из цепкой Петькиной хватки.

– Не пущу, – повторял он и упрямо продолжал тянуть ее на звук танковых моторов. – Сама потом еще спасибочки скажешь. Тоже мне, королевна нашлась…

Петькина мамка и в самом деле выглядела как королева. Тетка Наталья, накинув ей под утро на плечи платок, отошла на два шага в сторону, оценила свою работу и даже как будто слегка всплакнула.

– Ну, надо же, Нюра… Какая красавица…

– Я? – растерянно сказала Петькина мамка и осторожно заглянула в зеркало.

Правда, с туфлями получилось не совсем ладно. Петька их по совету тетки Натальи хоть и нашел и даже успел один вечер за них отработать, но все же злился теперь, что они оказались малы. Мамка хромала в этих крошечных белых лодочках, как будто прошла в них сто километров.

– Ладно, ты их пока сними, – смилостивился наконец Петька. – Но, как на место придем, обратно наденешь.

– А может, я и там как-нибудь… Без них?

– Нет, – сурово отрезал Петька. – Босиком нельзя. Я за них еще два дня у Кирилловых на огороде вкалывать должен. Чо, думаешь, легко?

Она скинула надоевшие туфли, а Петька поднял их, оглядел и бережно сдул с них пыль.

– Налипло всякой дряни, – проворчал он, и они двинулись дальше.

Жаркое забайкальское солнце уже выглядывало из-за сосен, мягко подталкивая в спину этих двоих.

* * *

Выйдя на край оврага, в котором рычали моторы и над которым поднимался сизый выхлопной дым, Петька остановился, разинув от удивления рот. Его мамка тоже остановилась, но не от удивления, а от того, что остановился Петька.

– Американские, – разочарованно протянул он. – Не наши танки… Они на этом говне, что ли, собираются воевать?

В овраге стояло несколько новеньких танков «Шерман», полученных от союзников по ленд-лизу. Вокруг этих несуразно высоких машин с короткими смешными стволами суетилось много людей. Танкисты пихали в стволы какие-то длинные палки, смеялись, выглядывали из башен, и Петька, захваченный врасплох всей этой картиной, не сразу заметил старшего лейтенанта Одинцова.

– Эй, Петька! – закричал тот, махнув рукой. – Иди сюда!

Петьке стало обидно, что он так и не увидит настоящих «Т-34», о которых так долго мечтал, но потом он вспомнил, зачем пришел, перестал злиться и потянул мамку за собой вниз по склону оврага.

«Ладно, пусть будут американские, – скрепя сердце решил он. – Главное, чтобы она выбросила из головы свою дурь. Вон тут сколько танкистов. С ними не задуришь».

Петька еще не совсем понимал, каким образом танкисты должны помочь мамке, но чувствовал, что они могут.

– Здрасьте, – сказал он, протягивая руку Одинцову. – А это вот моя мамка. Нюрой зовут…

– Здрасьте, здрасьте, – проговорила тетка Алена, неожиданно выходя из-за ближайшего танка. – Ты погляди, кого принесло. Висельников, что ли, с кладбища отпустили?

Она прыснула со смеху, показывая пальцем на одинаковые темные полоски, которые пересекали горло у Петьки и у его мамки.

Оба они от растерянности одновременно прикрыли свои полоски рукой, а тетку Алену это развеселило еще больше.

– Дефективные, – засмеялась она. – Сидели бы на своем кладбище!

– А у меня тоже тут шрам, – густым низким голосом сказал лысый майор, подходя к ним и расстегивая верхнюю пуговицу гимнастерки. – Вот, смотри.

Он склонился к Петьке и показал ему широкий рубец, который пересекал его шею чуть ниже огромного кадыка.

– Тросом однажды прихватило. Думал, совсем башню снесет. А у тебя от чего?

– Фигня, – махнул рукой Петька, не сводя взгляда с орденов на груди майора. – Неважно.

– Понятно, – тот выпрямился и с интересом посмотрел на Петькину мамку, которая плотно закрывала свое горло тетки-Натальиным синим платком. – Позавтракаете с нами?

– Да, – сказал Петька, хотя майор смотрел вовсе не на него.

– Тогда прошу всех к столу, – майор застегнул гимнастерку и протянул широкую крепкую ладонь Петькиной мамке. – Очень приятно познакомиться. Майор Баландин.

Тетка Алена, старший лейтенант Одинцов, а следом за ними и Петька с мамкой направились в сторону сколоченного на скорую руку большого стола, а перепачканные в смазке танкисты, которые суетились вокруг своих тяжелых машин, остановились и на секунду замерли, щурясь от солнца и глядя вслед женщинам в легких платьях.

* * *

– Чего уставился? – пробурчала тетка Алена, заметив, что Петька не сводит с нее глаз. – Только попробуй кинь в меня чем-нибудь. Захлестну засранца.

Но Петька даже не собирался. Все они сидели теперь под широким длинным навесом и ели наваристые щи. Неподалеку танкисты продолжали выдавливать из танковых стволов застывший смазочный материал, который, как объяснил Петьке товарищ майор, залили туда американцы.

– Для транспортировки, – пояснил он. – Чтобы на море вода в стволы не попала.

Петька быстро доел свои щи, повертел головой, наблюдая за танкистами с их длиннющими палками, погладил свежеструганую лавку, помечтал немного о том, чтобы тетке Алене в зад воткнулась заноза, а потом стал смотреть за тем, кто как ест.

Мамка не ела никак. Просто держала в правой руке ложку и смотрела в стол прямо перед собой. Костяшки пальцев у нее слегка побелели, как будто она зажала в кулаке не ложку, а, например, гранату. Но Петька с самого начала знал, что приблизительно так и будет, поэтому расстраиваться не стал. Главное, что ему удалось ее сюда притащить.

Майор Баландин ел обстоятельно, подолгу прожевывая капусту и мясо, постукивая ложкой по дну тарелки, по-бычьи опуская огромную, как башня у танка, лысую голову. Время от времени он поглядывал на своих гостей и подчиненных. Подмигивал Петьке, смотрел на его мамку, а потом снова переводил взгляд на него и вопросительно поднимал брови. В ответ Петька делал успокаивающий жест, слегка раскрывая левую ладонь и незаметно для остальных показывая майору эту пустую ладошку, словно говорил: «Все нормально. Все хорошо».

Тетка Алена ела, жеманясь и выламывая из себя культурную. Ложку держала не всеми пальцами, а только тремя, оттопырив мизинец и даже безымянный так далеко в сторону, что Петька удивлялся, как это ей вообще удается донести до рта хоть чего-нибудь. Время от времени она томно вздыхала и культурно закатывала глаза, как артистки в трофейном кино. Правда, кроме Петьки, на нее никто не смотрел, и потому было неясно – кому она тут показывает всю эту красоту.

Поймав на себе наконец удивленный Петькин взгляд, она даже поперхнулась.

– Чего уставился?

Но Петька не стал отвечать. Скорчив ей рожу, он дождался, когда она продолжит есть, а потом покосился на старшего лейтенанта Одинцова.

Тот ел, нахмурившись, как будто отчитывал кого-то или как будто щи ему сильно не нравились, но он должен был их непременно доесть. Локоть правой руки, в которой старший лейтенант держал ложку, почти не двигался, и от этого Петька вспомнил, как однажды из райцентра в разгуляевскую школу приехал врач и всем по очереди ставил под мышку стеклянный градусник, и каждый сидел вот так же, как Одинцов, с прижатым локтем и напряженным лицом, а все остальные стояли вокруг и ждали своей очереди, потому что градусник был один.

Но старший лейтенант прижимал локоть вовсе не из-за градусника. Справа от него сидела томная Алена, и он боялся случайно коснуться ее плеча. Солдаты в лагере злились на него за то, что он запретил ей появляться на охраняемой территории, а ефрейтор Соколов этим утром на выходе из столовой сделал вид, будто не заметил его, и ушел на построение, не откозыряв. Однако по-настоящему Одинцова угнетало даже не это. Доедая густые танкистские щи, он вынужден был признаться самому себе, что его тоже волнует присутствие беспутной Алены.

– Так откуда у тебя столько японцев, старлей? – неожиданно заговорил с ним Баландин. – Мы вроде в наступление пока не перешли.

– С Халхин-Гола еще сидят, – с готовностью ответил Одинцов, обрадованный тем, что майор прервал наконец затянувшееся за столом неловкое молчание.

– С Халхин-Гола? А мне брат говорил вроде, что всех пленных тогда обменяли.

– Не всех. Кого-то не успели, кто-то сильно раненный был, кто-то сам отказался.

– И такие были? – поднял брови майор.

– Ну да. У них тоже после плена непросто к своим возвращаться.

– А-а, – Баландин слегка нахмурился и кивнул. – Понятно.

– Еще врач у меня один есть. Говорят, из-за раненых в плену остался. Японцы тогда совсем тяжелых сами брать не хотели. Ходит теперь по сопкам, травы какие-то собирает.

– А я его знаю! – встрепенулся Петька. – Старый такой. С котомкой.

– Ну да, – кивнул Одинцов. – Хиротаро Миянага зовут. Вернее, наоборот. У японцев сначала фамилия, потом имя.

– Значит, по-японски я буду Нестерова Алена, – кокетливо хихикнула тетка Алена, отодвигая пустую тарелку. – Прямо как в школе.

– По-японски ты будешь «шалава беспутная», – неожиданно сказала Петькина мамка и сняла наконец под столом измучившие ее туфли.

– Молчала бы уж! – фыркнула та.

– Он и сейчас их лечит, – продолжал Одинцов, стараясь не обращать внимания на женскую перепалку. – Только все бесполезно. Мрут они у меня.

– Почему? – спросил майор. – Плохо кормишь?

– Да нет, по рациону. Видимо, в шахтах что-то не так.

– А что, интересно, там может быть не так?

– Не знаю. Но тут еще до меня повелось, что наши охранники в забой с пленными не спускаются. Местные говорят – там нечисто.

– Точно, – поддакнула тетка Алена. – У нас вон девка одна еще до войны работала там учетчицей, когда беременная была. Так теперь пацан у нее помирает. Вылечить нет никакой возможности. Просто ужас.

Петька вспомнил бабку Потапиху, ее пироги и свисающую с кровати Валеркину руку.

– Суеверия, – хмыкнул Баландин.

– Возможно. Но то, что японцы на шахтах мрут, – это факт. И ни один врач не может установить причину. Заразы вроде никакой нет.

– А этот их Муганага?

– Миянага.

– Да мне все равно. Он чего говорит?

– Он вообще-то не особенно говорит. Понимает вроде по-русски, но сам сказать может не больше двух слов. Он чаще поет.

– Поет? – удивился Баландин.

– Ну да. Видимо, так русский язык учит. Охранники по вечерам в казарме поют, а он слушает. Я несколько раз его у них под окном заставал. Только сам он поет очень странно. Букву «л» не выговаривает.

– Смешно. И что поет?

– Разное. Но чаще всего «Эх, дороги».

При этих словах старшего лейтенанта майор Баландин неожиданно изменился в лице, вздохнул и как будто о чем-то вспомнил.

– Хорошая песня, – сказал он, помолчав.

Потом опер тяжелую голову на кулак, прикрыл глаза и негромко запел таким голосом, от которого у Петьки по спине побежали мурашки:

– Знать не можешь доли своей. Может, крылья сложишь посреди степей…

Пропев эти две строчки, он опять замолчал, и за столом некоторое время стояла тишина. Слышно было только, как смеются танкисты возле своих машин.

– Брат у меня эту песню любил, – наконец заговорил майор. – В степи тут у вас воевал на истребителе… А вот крылья сложил в Будапеште…

Майор помолчал еще немного, потом снова вздохнул, обвел всех взглядом и улыбнулся:

– Да, старшой, интересный у тебя японец…

Он хотел сказать еще что-то, но в этот момент в соседнем танке раздался пронзительный крик:

– Стой, стой! Хорош! Замри! Не толкай дальше!

Баландин вскочил из-за стола и бросился к танку.

– Отставить! – закричал он. – Немедленно прекратить!

Танкисты и техники с длинными шестами в руках замерли на месте. Майор вскочил на броню, продолжая напряженно вытягивать руку в сторону своих подчиненных, которые и без того уже стояли, не шевелясь, рядом с торчавшим из ствола шестом.

– Не двигаться, – на всякий случай еще раз предупредил их Баландин и заглянул в командирский люк.

Петька с бьющимся, как у воробья, сердцем вылетел из-за спины тетки Алены и тоже скакнул на броню.

– Куда?!! – сжав зубы, зашипел майор. – Назад!

Подбежавший старший лейтенант сгреб Петьку в охапку и отскочил с ним подальше в сторону.

– Дурак, что ли! – пробормотал он Петьке на ухо сдавленным голосом. – Чужая ведь техника. Неизвестно, чего там у них…

– Держи его! – крикнул Одинцову майор Баландин. – Отойди с ним подальше! И женщин отсюда уводи!

Затем он снова склонился над люком, но в ту же секунду отпрянул, потому что оттуда вдруг вынырнула перепачканная в смазке голова одного из танкистов.

– Я же говорил, не толкай, – расстроенно сказал тот, не замечая позади себя командира и показывая притихшим товарищам горлышко от разбитой бутылки. – В стволе была. Прямо в этом их солидоле. Подарок от американских рабочих.

Баландин выхватил у него из руки осколок, понюхал его и расплылся в широченной улыбке:

– Виски, мужики. Американская самогонка.

Затем выпрямился во весь рост и закричал в сторону остальных танков:

– Стой! Отставить чистить стволы! Отставить!

* * *

Через полчаса на столе под навесом стояло около десятка бутылок с иностранными этикетками, а личный состав танкового батальона толпился чуть в отдалении, не решаясь нарушить субординацию и в то же время не находя в себе сил разойтись. Один только младший сержант, первым обнаруживший виски, получил разрешение майора приблизиться к странным квадратным бутылкам – и то лишь для того, чтобы стереть с них необыкновенно вонючий американский солидол.

– Да ты не сильно старайся, – говорил Баландин младшему сержанту. – Донышко-то зачем трешь?

– А пятна на столе останутся, товарищ майор? Нам еще здесь пищу принимать неизвестно сколько времени. Вонять будет.

– Хорош, я тебе сказал. Горлышки протри – и нормально.

Баландин посмотрел в сторону своих танкистов и развел руками:

– Ну, чего уставились? Самогона не видели?

– Если бы самогона, – протянул один из механиков. – А это ж американский продукт, товарищ майор. Европа!

– Сам ты Европа, – махнул на него рукой Баландин. – В Германии, что ли, этих американцев не насмотрелся?

– Так, американцы-то – это одно, а самогон ихний – это уже совсем другое… Может, разрешите на пробу грамм хотя бы по пятьдесят? А, товарищ майор? А то воюешь-воюешь, а виски этого ихнего так и не попробуешь. Все только спирт да спирт. Срамота одна. Ну что мы, скоты, что ли, какие-нибудь?

Баландин, который хотел заныкать редкий продукт до лучших времен и для подарков знакомым связисткам в штабе дивизии, оглядел ждущих его решения танкистов, прищурился, подмигнул Петьке и со смехом сказал:

– Ладно. Но только по пятьдесят. И уберите говно из башен.

Петькина мамка к этому времени уже освоилась среди военных. Переполох вокруг танка и начавшееся после него веселье развлекли ее, и она уже с любопытством посматривала по сторонам. Заговорить с кем-нибудь она, конечно, еще не решалась, но про темную полосу у себя на шее почти забыла. Время от времени она даже убирала левую руку со своего горла, и тогда вдвоем с Петькой они становились весьма странной парой – словно кто-то повязал им на шею по черной ленточке. Только у Петьки на его бесконечно счастливом лице были еще две большие ссадины и синяк.

Белое платье, которое за ночь сварганила для нее тетка Наталья, сначала стесняло Петькину мамку. Ей казалось, что белое – это слишком. В белом она не ходила даже в те времена, когда учительница Анна Николаевна ласково смотрела на нее из-за своего стола и говорила: «А сейчас Нюра Чижова почитает нам стихотворение». Однако теперь, когда все неожиданно сгрудились кучей вокруг стола и начали выяснять – кто пьет, кто не пьет и кто вместо кого выпьет два раза, она вдруг заметила, с каким интересом посматривают на нее танкисты, и поняла, что Петька был прав и что художник Самохвалов не зря нарядил в белое своих физкультурниц.

– А вас, извините, как зовут? – спросил ее майор Баландин. – А то ваш пацан ведь нам ничего не сказал… И почему вы это… Ходите босиком?

Лицо и вообще весь череп у него при этом то ли от виски, то ли от смущения слегка порозовел.

– Я? – смутилась она вслед за ним и немедленно прикрыла левой ладонью горло. – Меня Чижова Нюра зовут.

– Тоже, глядь, как японцы! – захохотала тетка Алена. – Имя задом наперед говорит. Сидела бы дома, клуша, со своим выблядком.

Петька быстро посмотрел на стол в поисках чего-нибудь, что можно было швырнуть ей в рожу, но тут вмешался старший лейтенант Одинцов.

– А платье у вас такое откуда? Довоенное?

Он, в общем-то, не хотел ни о чем спрашивать Петькину мамку, а если даже и хотел, то совсем не об этом, но ему вдруг стало так стыдно за приведенную им тетку Алену, что он задал первый вопрос, который пришел ему в голову.

– Платье? – растерянно переспросила она. – Это Михайлова тетка Наталья пошила…

– Очень красивое, – неестественным голосом сказал Одинцов и посмотрел на тетку Алену.

Увидев, какими глазами смотрит на нее старший лейтенант, та не то чтобы вся обомлела – она просто готова была разорвать эту Нюру Чижову на мелкие кусочки.

«Да как же так? – думала она. – Что же это такое?».

Нюрка была для нее до такой степени не человек, что ей вообще было непонятно, кому она здесь нужна. А теперь выходило, что эту висельницу замызганную поставили не только вровень с нею, но даже выше ее. И главное – кто? Офицеры! В то время как сама она за всю войну никому старше по званию, чем ефрейтор, дать не смогла. И рожи у этих кобелей во время разговора с ней ни разу от смущения не покраснели. Сохраняли устойчивый естественный цвет.

Нет, надо было срочно что-то предпринимать.

– А у меня зато сегодня день рождения, – с вызовом сказала тетка Алена, как будто этот только что придуманный ею факт мог отменить роскошное белое платье, белые носки и белые туфли, которые Петькина мамка держала теперь в правой руке, опасаясь пропажи взятого в долг имущества.

* * *

Расплачиваться за вранье тетки Алены пришлось майору Баландину. До этого он еще надеялся припрятать для себя лично хотя бы пару бутылок, но, услышав про день рождения, экипажи немедленно потребовали «по второй», и у Баландина не осталось пространства для командирского маневра.

– За прекрасных дам! – кричали танкисты. – За победу! Даешь империалистический самогон! Ур-р-ра! С днем рожденья!

Через десять минут все, уже пустые, бутылки перекочевали под стол. Последнюю манерно убрала туда тетка Алена.

В расположении батальона царило веселье.

Петька, который знал, что никакого дня рождения нет, все равно поддался общему настроению и перепрыгивал с танка на танк, корчил рожи, кривлялся, а потом даже полез вместе со всеми на склон оврага за багульником для тетки Алены. Он, правда, предупредил захмелевших танкистов, что багульник давно отцвел, но тем было весело, и они наломали огромную охапку прутьев без всяких цветов.

– Мне Васька Геласимов про этот багульник рассказывал, – нетрезво повторял один из них. – Васька Геласимов… Помните его, мужики? Он же из этих мест… Я еще в Польше решил обязательно посмотреть на этот его багульник. Все уши, зараза, мне прожужжал… Васю Геласимова помните, мужики? Три дня до победы не дожил… В Берлине схоронили, помните?

Возвращаясь к навесу впереди сильно отставших танкистов, Петька еще издали увидел, что майор сидит за столом рядом с его мамкой и о чем-то с ней говорит. Впрочем, говорил он по большей части не с ней, а в ее сторону, потому что Петькина мамка смотрела куда-то вбок, изредка кивала и задумчиво проводила пальцем по белым туфлям, которые стояли перед ней на столе. Одинцов с теткой Аленой без всякой музыки танцевали рядом с навесом.

«Слиплись», – мрачно подумал Петька.

Танкисты шумно вручили раскрасневшейся от счастья тетке Алене огромный, но сильно ободранный веник, а после этого пошли убирать из своих башен американский солидол. Петька остался под навесом.

Через минуту он заскучал.

– А какой самый большой снаряд у танка? – дернул он майора за рукав.

– Тебе зачем? – спросил тот, не поворачиваясь к нему и продолжая глядеть на его мамку.

– Ну вот, думаю, взорвет «тридцатьчетверка» целый дом или нет?

– Смотря какой дом. Фугасным, может, взорвет.

– А два дома?

– И два дома взорвет.

– А целый город?

– Слушай, – майор повернулся к Петьке. – Ты чего такой кровожадный? Иди поиграй.

Но Петька не унимался.

– А бывает такой снаряд, чтобы взорвать луну?

Майор вздохнул и пожал плечами:

– Пушек таких нету.

– А если бомбу на самолете отвезти?

– Не долетит. Да и зачем?

– А всю Землю взорвать можно? Бывает такой снаряд?

Майор помолчал, внимательно глядя на Петьку, а потом качнул своей большой головой:

– На фига тебе Землю взрывать? – наконец сказал он. – Мы-то где будем?

* * *

Через пять минут Петька снова дернул майора за рукав:

– А про свои ордена расскажите.

Баландин замолчал, вздохнул и снова повернулся к нему.

– Может, потом? – сказал он.

Но Петька был неумолим.

– Потом суп с котом.

– Вот, брат, какой ты настырный, – вздохнул майор. – Ну, ладно. Тебе про какой рассказать?

– Про все.

Баландин немного подумал и улыбнулся.

– Давай я тебе лучше про якута расскажу.

– Я про якута не хочу. Хочу про Красного Знамени.

– Нет, лучше про якута. Или вообще не буду.

Петька нахмурился, прикинул свои шансы и с подозрением поднял левую бровь.

– Ну, и что за якут?

– О-о, брат, – засмеялся Баландин. – Это всем якутам якут! Он мне однажды три машины спас. Три новеньких «тридцатьчетверки». Прямо с завода.

– Один якут? – недоверчиво переспросил Петька.

– Ну да. Два «тигра» завалил в одиночку.

– Да ладно, – Петька хмыкнул и понимающе подмигнул майору.

Мол, сами тоже, когда надо, умеем так заливать.

– А чего ты подмигиваешь? – пожал плечами майор. – Я тебе правду говорю.

– Ага, правду. Один человек – два «тигра»? Во сне, наверное.

Петька, специально придуриваясь, засмеялся так громко, что Одинцов с теткой Аленой перестали танцевать, оглянулись и подошли к столу.

– Вот Фома, блин, неверующий. Честное партийное слово!

Петька резко примолк и насторожился.

– Честное партийное?

– Ну да. Говорю тебе – вот такой вот якут попался.

Петька помолчал.

– А чего он сделал-то? Гранатой их, что ли, взорвал?

– Да куда там гранатой? Ты думаешь, граната «тигр» возьмет?

– Нет, не возьмет, – согласился Петька. – А тогда чем?

– Из противотанкового ружья, – торжествующе объявил Баландин. – Бац! И нету, блин, «тигров». Ауфидерзейн. Пишите письма немецким мамашкам. Обыкновенное ПТРД.

– Сразу двух?

Как нормальный пацан, Петька просто не мог поверить в такую ахинею, но майор дал партийное слово и, значит, не врал.

– Ну да. Ко мне этого якута с напарником командир полка прикрепил. «На, – говорит, – Баландин. Он тебе пригодится. Только смотри, чтобы не убили. Головой за него ответишь, если что». А нам тогда новые машины пригнали. И сразу приказ – выбить из деревушки два немецких танка. Сели, поехали, а там – какие два танка? Там «тигры». Против них целым батальоном выезжать.

– Понятно, – вставил Петька.

– Ему понятно, – хмыкнул майор. – А мне в тот момент что было делать? Посидели, покурили, решили пока отойти. А этот якут говорит: «Подожди, командир, мне на охоту сходить надо». Я говорю: «Какая, на хрен, охота? Мы приказ выполнить не можем, а ты охотиться тут решил?» Но он меня не слушает. С брони соскочил – и в лес. «Добыча будет! – кричит оттуда. – С хорошей добычей домой придем». И отвалил. Я думаю – ну вот, теперь еще за ним по лесу, что ли, гоняться? Дурдом какой-то. А его второй номер мне говорит: «Вы ружье нам, пожалуйста, поближе к деревне подвезите, а то оно сильно тяжелое. Мне одному не дотащить». Я ему говорю: «Самоубийца, что ли? Мы, между прочим, тут воюем, дорогой бронебойщик, а не счеты с жизнью, мать твою, сводим». Но он опять за свое: «Подвезите ружьишко».

Слушая майора, Петька уже забыл о своих сомнениях и в ожидании неизбежного чуда слегка приоткрыл рот.

– И до того он меня заколебал, – продолжал Баландин, явно увлекаясь своей историей, – что я две машины в лесу оставил, а на третьей сам его ПТРД повез. Мне же якута надо было кровь из носу живым возвращать. Короче, подползаем к деревне. Я приказываю мотор заглушить, а этот второй номер у меня просит бинокль. Посмотрел на какие-то там сарайчики и говорит: «Вон туда». И на высокий такой дом показывает. Я говорю: «Что – туда?» Он отвечает: «Ружье туда надо доставить. Только теперь пешком. На танке нельзя по деревне». Я говорю: «Ну, спасибо, что предупредил. А то мы чуть по улице не поехали». В общем, я вижу, ему это ПТРД все равно не дотащить, и приказываю своему экипажу вернуться. «Тридцатьчетверка» моя отходит, а мы с ним вдвоем забираемся с ружьем в огород. А там, е-мое! Кашка цветет!

Баландин откинул назад голову, втянул носом воздух и мечтательно прикрыл глаза.

– Знаешь, такие мелкие желтые цветочки? Шапками большими растут. У вас тут они, наверное, по-другому как-нибудь называются. И такой от нее запах! Чистый мед. Я думаю – приятно, наверное, будет окочуриться посреди такой благодати. Короче, добрались мы перебежками до этого дома, а там на чердаке уже мой якут сидит. Я ему говорю: «Ты куда от меня сбежал, узкоглазый? Мне за тебя перед командиром отвечать». А он каску снял и ружье свое молча в слуховое окно налаживает. Я говорю: «Ты чего удумал?» Он оборачивается и спрашивает: «Танки твои на шум подойдут, командир?» Я говорю: «На какой такой шум?» А он мне отвечает: «Когда нас маленько убивать начнут». И рукой в окошко показывает. Я смотрю, но ничего там не вижу. Он говорит: «Вон туда смотри, командир. Видишь, торчит из-за сарая?» А там – ну ни хрена не торчит. Вообще ничего нету. Я ему говорю: «Ты куда стрелять-то собрался? Где танк?» Но он уже не отвечает. «Патрон», – говорит своему второму. И тот ему протягивает патрон. Короче, я присмотрелся, а там действительно кончик танкового ствола. Чуть-чуть дульный тормоз из-за стены выглядывает…

К этому моменту Петька, от которого остались одни глаза, уши и разинутый рот, уже не просто слушал майора, а буквально сам находился на том чердаке и с замиранием сердца выглядывал из-за плеча упрямого якутского бронебойщика. Он как будто своими глазами видел, как тот стреляет в ствол «тигру» и как оба взревевших немецких танка выползают после этого в проулок на прямую наводку. Петька зажмурился, представив себе, что сейчас произойдет и что останется от чердака, с которого прозвучал выстрел, но потом в какую-то долю секунды сообразил – раз майор жив, то, видимо, все обошлось – и быстро открыл глаза.

– Он поднимает вверх пушку, – замахиваясь правой рукой, продолжал Баландин. – И ка-а-ак жахнет из своих восьмидесяти восьми миллиметров! Я кричу: «Выстрел!» А у него – ни фига! Никакого выстрела! У него вместо выстрела башню сносит, как после прямого гаубичного попадания, а во втором «тигре» от взрыва детонирует боезапас. И они оба начинают гореть, как картонки от обуви. Видал? А ты говоришь – якут!

Баландин с огромным значением ткнул куда-то вверх указательным пальцем.

– Он ему, понимаешь, ствол прострелил. Как булавкой проткнул. А у того начисто потом от своего же залпа все разорвало. Физика, брат! Но как он до такого додумался?!! Прямо в хобот ему! Прямо в хобот!

Баландин радостно засмеялся и энергично потер свою большую лысую голову.

Петьке нравилось, как он это делает. Ему вообще все нравилось в майоре – как он сидит, как смеется, как хлопает ладонью по столу и как от этого звенят медали и ордена у него на синей гимнастерке.

– А потом? – нетерпеливо спросил он.

– Что потом?

– Ну, потом-то что было? Как убежали с чердака?

– А-а, – снова засмеялся Баландин. – Да никак. Сидели и отстреливались, пока мои «тридцатьчетверки» не подошли. Я думал – конец нам. Но ничего, вовремя подоспели ребята.

Петька представил себя на том чердаке и стрельнул из невидимого «ППШ».

– Ты чего? – удивился майор.

– Та-та-та, – повторил Петька. – Стреляю.

И упал под лавку.

– В коленку ранили, гады, – простонал он оттуда, схватившись за ногу. – Больно. Надо перевязать.

– Кончай придуриваться, – закричала вскочившая на ноги тетка Алена. – Посидеть людям спокойно не даст!

Но Петька уже не мог остановиться. Тетка Алена так удачно встала прямо над ним, что ему неожиданно открылись все ее женские тайны. Под платьем на ней были перехваченные резинкой синие трусы. Огромные, как парашютный купол.

– Вызываю парашютистов! – закричал Петька. – Высылайте десант! Отряд попал во вражеское окружение!

– Вот придурок!

Она попыталась отпихнуть его ногой, но он, как циркуль, оставаясь головой на одном месте, ловко перебросил свое летучее тело по широкой дуге и продолжал пялиться на ее большие трусы.

– Над нами синее небо! Противник атакует превосходящими силами!

Петьке до такой степени было весело заглядывать ей под платье, что он продолжал заниматься этим даже тогда, когда один из танкистов притащил из командирского танка трофейный патефон и тетка Алена стала учить майора Баландина танцевать танго «Утомленное солнце».

Старший лейтенант Одинцов тоже недолго усидел на лавке, и вскоре они уже вдвоем с Петькой катались по траве под ногами едва танцующей пары. Майор где-то над ними рассказывал тетке Алене о том, как его брат во время боев на Халхин-Голе атаковал однажды гигантского степного орла, приняв его силуэт на фоне солнца за японский истребитель, а Петька с Одинцовым продолжали перестреливаться из своих воображаемых автоматов, хохотали как припадочные, подмигивали друг другу, пялились на большие синие трусы и орали дурными голосами:

– Мне немного взгрустнулось, Без тоски, без печали…

Все были так заняты этими своими делами, что не заметили появления Валеркиной мамки. Она тихо спустилась в овраг со стороны Разгуляевки, прошла мимо танков, остановилась рядом со столом, посмотрела немного на то, как веселятся Петька и старший лейтенант, а потом села на лавку и сложила на коленях руки. Подол платья у нее был сильно испачкан высохшей кровью.

– Ты чего, Настя, порезалась? – испуганно спросила ее Петькина мамка. – Кровь на тебе.

– Это не моя… Валерка у меня умирает, – она замолчала, продолжая глядеть на Петьку, который ужом вертелся под ногами майора Баландина и непутевой Алены. – Горлом пошла кровь… Дай какую-нибудь Петькину рубашку, а то свои он уже все испачкал. Похоронить будет не в чем.

Петька наконец заметил Валеркину мамку и вскочил на ноги.

– Там на станции Митю Михайлова все встречают, – безучастно продолжала она. – И Аленин муж с ним вернулся. Из области даже начальство приехало… Репортеры какие-то из газет…