Степные боги.

Глава 14.

В самой Разгуляевке Хиротаро ни разу не был, поэтому, войдя в деревню, с интересом начал озираться по сторонам. Впрочем, смотреть особенно было не на что. Покосившиеся за войну заборы, позеленевшие от мха и даже проросшей на них травы крыши, заросли лопухов, разбитая – вся в колдобинах – улица, пара тощих собак да какой-то пьяный старичок, безмолвно танцующий на краю большой лужи. Кроме этого одинокого старичка, на улице больше никого не было. Деревня как будто вымерла, и только с дальнего ее конца доносился визгливый и уже слегка пьяный голос гармони.

– У Нестеровых гуляют, – сказал Петька, не сбавляя шаг. – Или у тетки Натальи. Сейчас Валерку вылечим, я тоже туда пойду. А ты домой, в лагерь. Понял? В лагерь пойдешь сам. Некогда мне с тобой. Понял?

Разговаривая с Хиротаро, Петька невольно повышал голос, и от этого посреди совершенно пустой улицы они выглядели еще более странно – пошатывающийся от измождения пожилой японец и кричащий на него мальчик.

– Понял меня? Один обратно пойдешь! Один!

В подтверждение своих слов Петька показал Хиротаро грязный указательный палец, и тот послушно кивнул.

– Один. Хоросо.

– То-то же. Только Валерку сначала мне вылечи. Не надо, чтоб умер. Понимаешь? Живой надо, чтоб был.

– Зивой, – повторил Хиротаро.

– Да-да, живой. Нельзя ему умирать. Победа у нас, видишь?

Хиротаро снова прислушался к звукам гармони, и в этот момент из дома, мимо которого они проходили, прямо им под ноги стрелой вылетел маленький белобрысый мальчик. Врезавшись на полном ходу в Хиротаро, он отлетел к большой луже, моментально вскочил на ноги и как ни в чем не бывало, даже не оглянувшись на внезапно возникшее на его пути препятствие, умчался туда, откуда доносились звуки веселья.

Опешивший от неожиданной атаки Хиротаро продолжал сидеть в пыли, впрочем, уже с любопытством разглядывая дом, откуда выскочил опоздавший на праздник мальчишка. Его внимание привлекло небольшое круглое зеркальце, закрепленное над давно не крашенной и поскрипывавшей на сквозняке калиткой. Потемневшая и треснувшая поверхность зеркала была покрыта защитными даосскими знаками.

– Буряты здесь жили, – сказал Петька, увидев, куда смотрит японец. – До войны еще. Потом все куда-то ушли. Говорят, место для них тут плохое. Таких зеркальцев еще штук пять по Разгуляевке висит… Ты давай поднимайся. Чего расселся-то?

Хиротаро с трудом встал на ноги и подошел поближе к калитке, чтобы рассмотреть знаки. Много лет назад он уже видел такое зеркальце. Это был старинный даосский оберег от злых духов.

– Пошли скорей! – нетерпеливо дернул его за рукав Петька. – Потом посмотришь.

Он быстро пошел по пустынной улице, а Хиротаро, ковыляя за ним, продолжал думать о защитных талисманах на треснувшем зеркальце. Ему хотелось зарисовать их потом в свою тетрадь, и он старался запомнить в деталях хотя бы один из них.

Буряты явно неспроста вешали над входом в свои жилища обереги от злых духов. Мутация растений в районе лагерной шахты, повышенная смертность и окончательный уход местного населения из этой зоны были каким-то образом связаны между собой. Хиротаро чувствовал эту связь, улавливал закономерность, однако понять ее природу пока был не в силах. Не мог же он поверить в то, что причиной всему действительно были злые духи.

Зеркальце-оберег он впервые увидел, когда ему было пятнадцать лет. Господин Ивая повез его тогда вместе с Масахиро в город Есино в префектуре Нара наблюдать за цветением сакуры. Сто тысяч деревьев покрывают уступы горы Есинояма на разных высотах, поэтому весной они цветут, чередуясь, и восхищенные почитатели этого цветения могут долго переходить от одной рощи к другой.

Слегка комичный в своей торжественности Хиротаро бродил среди сияющего моря падающих лепестков, а Масахиро, которому сакура наскучила в первую же минуту, заявил, что хочет посмотреть на могилу императора Го-Дайго. Хромая от рощи к роще, он незаметно забрел в город и оказался у монастыря Кимпусэн-дзи. Вряд ли он зашел бы туда по своей собственной воле или даже просто из праздного любопытства, однако именно в этот момент мимо него в храм пронесли извивающегося от боли человека, а оказавшиеся поблизости зеваки объяснили ему, что местные монахи-отшельники, следующие путем Сюгэндо, могут изгнать злых духов из тела любого страждущего.

Вернувшись домой в Нагасаки, Масахиро перерыл всю отцовскую библиотеку в поисках книг об учении Сюгэндо, и вскоре господину Ивая пришлось вызвать из монастыря Кимпусэн-дзи двух монахов-ямабуси. Масахиро уверил себя, что в его хромоте виновны коварные злые духи и что святые отшельники сумеют наконец избавить его от недуга.

Господин Ивая, который верил отнюдь не в духов, а в хороший урожай и высокие продажи своего табака, воспринял затею сына иронично, но отказать ему не сумел. Зато он настоял на своем присутствии во время обряда. Более того, он привел с собой Хиротаро.

Монахи-ямабуси первым делом потребовали маленькое зеркальце, затем исписали его защитными талисманами и прикрепили над входом в комнату, где должен был совершиться обряд. Господин Ивая тут же негромко отметил, что злые духи, очевидно, будут женского пола, раз им понадобилось зеркало.

Еще больше он развеселился, когда монахи приспустили свои одеяния и начали рисовать защитные талисманы друг на друге. Хиротаро было неловко перед отшельниками, но поскольку он был единственным зрителем помимо господина Ивая, то ему приходилось выслушивать его шутливые замечания, которые тот с абсолютно бесстрастным лицом шептал ему на ухо.

– Спорим, что им щекотно, – бормотал господин Ивая. – Просто они виду не подают. За те деньги, что они у меня потребовали, я бы тоже согласился, чтобы меня так разрисовали.

Масахиро, который лежал на циновках и терпеливо ждал, когда злые духи покинут наконец его тело, время от времени бросал в сторону Хиротаро и своего отца яростные взгляды, но господин Ивая не унимался. Он шепотом объяснил, что один из монахов собирается покинуть свое тело, чтобы войти в мир духов и как следует отмутузить тамошний сброд. Господин Ивая так и выразился: «отмутузить тамошний сброд». Хиротаро при этих словах едва не прыснул от смеха, но все-таки сумел удержаться. С одной стороны, его очень смешили замечания господина Ивая, но, с другой стороны, ему было искренне жаль своего друга. Масахиро на самом деле верил в могущество монахов-отшельников.

Когда один из них начал окружать другого разноцветными флажками, господин Ивая снова склонился к уху своего ученика.

– Флажки нужны, чтобы пустое тело не убежало без своего хозяина, – шепнул он. – В противном случае нам придется ловить его по всему дому.

Хиротаро скривился, чтобы скрыть непроизвольную улыбку, и в этот момент Масахиро посмотрел на него. Приняв гримасу своего друга за издевательство над собой, он погрозил ему кулаком, но господин Ивая продолжал шептать, и Хиротаро все трудней было сдерживаться.

– Знаешь, зачем ему нужен мешок? Я думаю, он собирается принести нам оттуда подарки. Как думаешь, можно ему заказать что-нибудь? Ты что хочешь? Я бы не отказался от маленького чертенка. Посадим его в магазине, пусть продает табак. Или твой отец будет против?

Хиротаро уже закрывал рот ладошкой, а монах, который собирался отправиться в мир духов, сердито косился на них, подвязывая к поясу огромный пустой мешок. Затем он взял в руки зонтик, раскрыл его и забрался на стол.

Очевидно, такого поворота событий не ожидал даже господин Ивая. Во всяком случае, он наконец замолчал и в настоящем уже удивлении смотрел на монаха с зонтиком.

Тот сделал несколько жестов кистями рук, сопровождая их странными и не связанными между собой словами, а затем вдруг прыгнул со стола. Приземлившись точно в центр очерченного флажками круга, он закрыл глаза и замер, как будто окаменел.

Господин Ивая с интересом разглядывал неподвижного монаха, ожидая, что будет дальше. Масахиро испуганно прислушивался к чему-то у себя внутри. Хиротаро затаил дыхание.

Неожиданно у него сильно засвербело в носу, и он испугался, что сейчас чихнет. В следующее мгновение ему пришло в голову, что злые духи, которых распугал в их собственном царстве соскочивший туда со стола монах, пытаются сбежать через его маленький нос. Хиротаро крепко зажал обе ноздри, чтобы не пропустить духов, но, очевидно, монах был с ними слишком суров. Через две-три секунды из глаз Хиротаро бежали слезы, и он не мог больше сопротивляться. Широко открыв рот, он оглушительно чихнул.

Монах открыл глаза, сердито отбросил зонтик, встал и ушел. Господин Ивая начал громко смеяться, а Хиротаро виновато посмотрел на злого как черт Масахиро и прошептал:

– Извини, я нечаянно.

Поднимаясь теперь следом за Петькой на какое-то покосившееся крыльцо, он вспоминал, как господин Ивая отсчитывал второму монаху обещанные деньги, качал головой и все еще время от времени усмехался.

– Сюда проходи, – указал ему Петька в прохладную темноту, окончательно возвращая его из мира теней. – Вон там вон Валерка, на кровати.

Хиротаро вошел в просторную комнату, где рядом с большой кроватью, сгорбившись на табуретах, сидели две молодые женщины. Петька вынул из-за пазухи пригоршню мятых купюр.

– Мамка, – негромко сказал он. – Смотри, сколько деньжищ приволок. Целую кучу.

* * *

Все то время, пока Хиротаро витал в своих невообразимых далях, Петька мучительно размышлял над одним крайне важным для него теперь вопросом. После встречи с одноногим мужиком и после слов почтальона дяди Игната у него возникли большие сомнения в своем статусе. Петька никак не мог понять – выблядок он теперь или уже нет.

Валеркина болезнь, конечно, заботила его тоже, однако новизна собственного положения занимала почти весь его беспокойный ум. Мысли его перескакивали с одного на другое, метались, плутали в каких-то новых неведомых дебрях, и от этих метаний у него время от времени сладко холодело под ложечкой. Неясно мерещилось ему туманное будущее с одноногим, и даже то, что они вместе снова пойдут на войну, и зависть Леньки Козыря, у которого отец вернулся хоть и с обеими ногами, но зато без Звезды Героя. Потом Петька вдруг спохватывался и думал – что, если одноногий его не признает? То есть признает за Петьку Чижова, нормального разгуляевского пацана, а вот сыном назвать не захочет? И от этого поворота его беспокойных встревоженных мыслей на сердце у него внезапно становилось так тяжело, как бывало только раньше, еще до Победы, когда диктор дяденька Левитан мрачным голосом говорил из черного репродуктора: «После тяжелых кровопролитных боев…» – и по одному его голосу уже становилось понятно, что отступаем. В Петькину жизнь, которая до встречи с бричками на дороге состояла из абсолютно ясных для него вещей, людей и событий, вмешалось вдруг что-то новое. Валерка с его болезнью, вечно молчаливая мамка, дед Артем с контрабандным спиртом и Ленька со своей шпаной – весь этот прочный, давно сбалансированный мир неожиданно накренился и заходил ходуном под тяжестью лишней одноногой фигуры. Поэтому, приведя японца к Валерке и отдав мамке деньги, Петька смог усидеть на одном месте не больше минуты. Выскочив из Валеркиного дома, он помчался к тетке Наталье.

Во дворе у Михайловых было столпотворение. Чтобы калитка не скрипела и без конца не хлопала, ее сначала прижали кирпичом, а потом вообще сняли с петель и прислонили к палисаднику. Народ шел валом со всей Разгуляевки. Петька прошмыгнул во двор, нырнул под стол, который со смехом вытаскивали из дома принарядившиеся девки, и юркнул в полутемные сени, где курили приезжие репортеры в городских пиджаках.

– Надымили-то, надымили! – закричала на них тетка Наталья, протискиваясь из дома с большой банкой соленых огурцов. – На дворе, что ли, места нету? Черти окаянные! Ишшо в газете работают! Тоже мне, культурные называются!

Репортеры, которые смотрели не на тетку Наталью, а на смеющихся вокруг стола девок, начали по одному протискиваться наружу, и Петька сумел проскочить в дом.

Внутри дым уже стоял коромыслом. Кто-то пел, кто-то смеялся, кого-то хватали за волосы, председатель пытался сказать речь, а одноногий выталкивал из дома взашей гармониста, которого Петька видел на бричке с теткой Аленой и ее мужем. Гармонист был не разгуляевский, поэтому не понимал, за что его прогоняют.

– Да ты знаешь, кто я? – ревел на него одноногий. – Я – Митька Михайлов! Да лучше меня в Разгуляевке на гармони никто не играл и играть не будет! Пошел отсюда! Куражится он тут передо мной со своей гармошкой!

Одноногий умудрялся не только руками выталкивать гармониста в сени, но даже каким-то невероятным образом подпрыгивал на своей одинокой ноге и, судя по всему, довольно чувствительно бил его деревянной культей по коленкам.

Петьку одноногий не заметил. Изгнав соперника на улицу, он торжественно вернулся в дом и заорал, перекрывая своим голосом общий гомон:

– А ну, тихо! Давай все во двор! Мать там на стол накрывает. Нечего тут!

Все, кто набился в дом, шумно двинулись в сени, и Петьке пришлось прижаться к печи, чтобы его не вынесли на улицу. Он хотел остаться в доме, потому что одноногий тоже не спешил выходить. Подталкивая своих гостей к выходу, тот успевал обмениваться с ними шуточками, подмигивал, весело стучал в пол деревяшкой и мимоходом прихватывал баб. Последним он вытолкнул председателя.

– А ты чего здесь? – повернулся он к Петьке, когда у выхода уже никого не осталось. – Ты чей?

В этот момент со двора его позвала тетка Наталья, и одноногий тут же забыл про чумазого, прижавшегося к печке пацана.

Оставшись один, Петька заглянул в комнату и увидел там у окна тетку с накрашенными губами, ехавшую вместе с одноногим со станции. Она почему-то не пошла со всеми к столу, а сидела теперь одна в пустой комнате, глядя не во двор, где уже радостно шумели пьяные гости, а на улицу, по которой бегала свора больших разгуляевских псов.

Услышав за спиной шорох, она обернулась и посмотрела на Петьку.

– Ты его сын? – спросила она, помолчав немного.

– Не знаю.

Петька пожал плечами и тоже замолчал.

* * *

Гости не разошлись, даже когда совсем стемнело. Шум во дворе у Михайловых стоял такой, как будто наши снова взяли Берлин. Тетка Наталья вынесла из дома керосиновую лампу, но на дальнем конце стола эта лампа никого не освещала. Оттуда, из темноты, как из преисподней, неслись крики, звенели стаканы, тянулись руки, и Петька, который умудрился примоститься к столу недалеко от одноногого, таращился туда, представляя себе то чертей, то упырей в городских костюмах с фотоаппаратами и в шляпах.

Он все ждал, когда одноногий узнает его или хотя бы расскажет про то, как получил Звезду, но тот дул стакан за стаканом, орал тосты за штрафников, плакал по убитым братьям и ничего рассказывать не хотел. Зато бабы рядом с Петькой успели порассказать друг дружке немало. Говорили они тихо, чтобы одноногий их не услышал, но Петька все разобрал. Оказалось, что тетка с накрашенными губами уже раньше была в Разгуляевке, и даже не просто была, а жила с Митькой. Только тогда она была тронутая умом. А как немного поправилась, так Митьку сразу же и отшила, потому что он был еще сопливый пацан, а потом и вовсе исчезла. А Митька с горя напился и руку сломал. Из-за чего в трактористы его и не взяли, а в райцентр учиться вместо него поехал чижовский пацан.

До этого места Петька слушал баб невнимательно, но как только услыхал про свою родню, навострил уши. Как будто почувствовал, что скоро в этой истории должен возникнуть он сам и что размалеванная тетка, которую, как разведали бабы, одноногий добыл на одном из московских вокзалов, каким-то образом связана с ним самим, и с его мамкой, и вообще с тем, что он появился на свет.

– Так вот, если бы не эта самая, прости меня господи, Настюха, уехал бы он себе тогда, окаянный, в райцентр, – негромко, но все же взволнованно продолжала одна из баб. – И не было бы никакого сраму. А теперь-то чего? Испортил со зла чижовскую девку, да еще эту вон проститутку с собой приволок. Тьфу на него!

– Тише ты! – прикрикнула на нее другая баба. – Услышит.

Петьке хотелось узнать побольше об этой истории, но бабы, сидевшие рядом с ним, замолчали и налегли на холодец. Тетка Наталья к приезду сына действительно расстаралась – такого стола Петька не видел еще ни разу за всю свою жизнь.

– Чего? – закричал вдруг одноногий, склоняясь к матери. – Громче говори, не слышу!

Тетка Наталья притянула его к себе и начала что-то быстро говорить ему на ухо, то и дело поглядывая на Петьку. Одноногий тоже уставился на него, и Петька понял, что тот наконец его узнал.

Митька привстал со своего места, покачнулся и властно махнул Петьке рукой, подзывая его к себе. Тетка Наталья тут же освободила табурет рядом с ним и пересела подальше, а Петька взгромоздился на ее место. Одноногий обхватил его за плечи рукой и жарко дыхнул ему в ухо:

– Ну так чо, обижают тебя здесь?

– Да нет, все нормально.

Петька для верности помотал головой, но одноногий ему все равно не поверил.

– Врешь. Знаю, что обижают. Но ты молодец, что не стучишь. Я стукачей, знаешь, вот так…

Одноногий взял пустой стакан и что было сил треснул им по столу. Стакан разлетелся на мелкие сверкнувшие осколки, и на секунду во дворе воцарилась мертвая тишина.

– Гуляй дальше! – крикнул одноногий, отнимая порезанную руку у тетки Натальи, которая мгновенно подскочила с полотенцем, чтобы ее перевязать.

– Понял? – спросил он у Петьки.

– Ага, – ответил тот, хотя не знал, что он должен понять.

– Вот так! И заруби себе на носу, – продолжал одноногий. – Потому что ты моя порода и, следовательно, знать должен, что русского человека так просто голыми руками не возьмешь. Это немца можно, румынца там какого-нибудь, а русский человек – его много. Он ведь почему буйный? Да потому, что он в себя целиком не помещается. Немец – тот не только в себя уместится, там еще человек пять войдет. А русскому в себе тесно, вот и рвется наружу. Сильно много русского человека. Оттого и бушует.

Одноногий слизнул кровь с порезанной ладони и подмигнул Петьке.

– А будут еще к тебе лезть, вот сюда зубами вцепись, – он ткнул пальцем в Петькину шею, на которой все еще синела полоса от веревки. – И рвани. Да покрепче рвани, чтобы кровью, блядь, своей захлебнулись. Теперь понял?

Не дожидаясь Петькиного ответа, он встал, поднял чужой стакан и крикнул на весь двор:

– За Победу!

Гости стали дружно вставать, тянуться к нему своими стаканами, но в этот момент за воротами вдруг раздался истошный вопль:

– Помогите! О-о-о-ой, господи, убивают!

Те, кто сидел ближе к воротам, кинулись на улицу. Остальные тоже побросали свои вилки и ринулись в узкую калитку. Ужом протиснувшись между ними, Петька увидел окровавленную тетку Алену, которая металась в темноте по улице, стараясь увернуться от мужа. Тот, огромный и страшный, как рассвирепевшая вдруг гора, размахивал над головой поленом и время от времени попадал им по тетке Алене, сколько бы та ни старалась отскочить от него подальше. Всякий раз, когда сучковатое полено с глухим стуком опускалось ей на плечи или на голову, она тяжело вскрикивала, но все же продолжала свой бег, понимая, что стоит остановиться – и все, уже ничего не поправишь.

– Убью, – негромко вздыхал ее муж, пытаясь оттолкнуть от себя Леньку Козыря, который висел на нем бесцветной болтающейся тряпицей.

После очередного такого толчка Ленька отлетел далеко в сторону, стукнулся головой об забор и, вытирая с лица кровь и злые беспомощные слезы, закричал из последних сил:

– Беги, мамка! Беги!

Он, очевидно, тоже успел понять, что добром для нее все это уже не кончится.

Митькины гости, на секунду замершие у ворот, наконец пришли в себя и бросились на Ленькиного батю. Тот с легкостью расшвырял их по сторонам, но этих мгновений хватило тетке Алене, чтобы шмыгнуть в проулок и скрыться за высоким черемуховым кустом.

– Все равно убью, – упрямо повторил ее муж и побежал следом за нею.

Остальные тоже кинулись в проулок.

Постояв немного у ворот и послушав, как удаляются рев, матерщина и крики, Петька повернулся к Леньке. Тот по-прежнему сидел у забора и плакал.

Чтобы удостовериться в том, что Козырь действительно плачет, Петька подошел к нему и присел перед ним на корточки. Ленька был одет в синюю нарядную рубаху, которую отец, видимо, привез ему с фронта и которая теперь была изорвана в клочья на плечах и на груди.

– Трофейная? – спросил Петька.

– Да пошел ты, – всхлипывая, ответил ему Козырь.

В этот момент из калитки, слегка покачиваясь, вышел одноногий.

– Что за шум, а драки нет? – сказал он, оглядываясь по сторонам.

– Все убежали, – ответил Петька.

– Понятно, – протянул одноногий, подходя к пацанам. – Весело, гляжу, тут живете. А это еще кто?

– Ленька Нестеров, – сказал Петька. – Тетки Алены сын. Она в лагерь к охранникам всю войну блядовать ходила, вот его папка убивает ее теперь.

– Правильно делает, – одобрил одноногий. – Блядовать нехорошо… А это, значит, и есть тот самый фраерок, который тебе спуску не давал? Это про него мне мать нашептала?

– Ага, – кивнул Петька.

– Ну так это же замечательно. Теперь поквитаешься. Давай вмажь ему хорошенько. Пусть, сука, узнает, кто в доме хозяин.

Петька нерешительно посмотрел на отца, а потом перевел взгляд на Леньку. Тот, все еще всхлипывая, исподлобья смотрел на него.

– Я не буду, – сказал Петька.

– Чего так?

– Я первым не бью.

Одноногий схватил Петьку за шиворот и с неожиданной для него силой швырнул его на землю. Затем сам быстро опустился рядом с ним на колено, ловко отбросив свою деревяшку в сторону, уцепился за Ленькину руку и ткнул ею Петьке прямо в лицо.

– Ну все, теперь ты не первый. Он тебе врезал. Давай… Я кому говорю – бей!

Но Петька медлил. Он смотрел на Козыря, который беспомощно ждал его решения, шмыгая носом и косясь на одноногого. Петька хмурил брови, морщился и, как река в половодье, наливался изнутри гневом.

– Бей! – заорал одноногий, хватая Петьку за правую руку и пытаясь ткнуть этой рукой в лицо Леньке Козырю.

Петька рванулся, освобождаясь из цепкой хватки отца.

– Еще раз, сука, меня тронешь, – закричал он ему, вскакивая на ноги, – я тебе ухо откушу!

Одноногий на секунду опешил, но потом засмеялся.

– Моя порода! – сказал он и потрепал сына по щеке.

Петька, не раздумывая, вцепился зубами ему в ладонь, стиснул их до боли в деснах, а потом рванулся в сторону и побежал к Валеркиному дому, сплевывая себе под ноги не нужную ему, чужую кровь.