Степные боги.

Глава 15.

Во дворе у Валерки стояла запряженная в телегу Звездочка. На крыльце курил дед Артем. Увидев внука, он сильно затянулся своей самокруткой. Лицо его в темноте осветилось, и на секунду он стал похож на маску китайского черта.

– Говенный твой доктор, – покачал дед Артем косматой головой. – Не может он ни хрена.

Петька на мгновение замер рядом с ним на крыльце, как будто хотел что-то спросить, но потом молча скользнул в приоткрытую у него за спиной дверь.

В комнате ничего не изменилось. Валеркина и Петькина мамки все так же сидели, сгорбившись, на своих табуретах рядом с кроватью. Хиротаро неподвижно сидел у стола. В свете керосиновой лампы казалось, что он спит, положив руки себе на колени. Единственное, что отличало его от обеих женщин, – это неестественно прямая спина. Он сидел так, словно у его табурета была высокая невидимая спинка. Ничто в комнате не нарушало мертвой неподвижности этих трех фигур, и Петька тоже невольно замер, сливаясь с ними в одно окаменевшее целое.

Потом на крыльце завозился, поднимаясь на ноги со ступенек, дед Артем, и это вернуло Петьку к жизни.

– Чего сидите-то? – сказал он. – Ему в лагерь надо.

– Так мы не знали, что с ним делать, – негромко откликнулась Петькина мамка. – Как его без тебя отпустить? Разве можно?

– А я ему нянька, что ли?

Петька толкнул Хиротаро в плечо, и тот сразу открыл глаза.

– Домой иди, слышишь. Нечего тут. Иди обратно.

Хиротаро встал, но не двинулся с места.

– Оглох, что ли? Пошел, говорю. Не нужен ты здесь.

Японец взял со стола стакан с темной жидкостью и протянул его Петьке.

– Чего? – сказал тот. – Не хочу я пить.

– Это он для Валерки отвар сделал, – сказала Петькина мамка. – Трав каких-то в огороде насобирал.

– Сам пусть пьет. Не нужны нам его припарки.

Хиротаро показал на Валерку, который неподвижно лежал на кровати, и снова протянул Петьке стакан.

– Каздый цас давать нада. Спать будет. Спать хоросо.

– Сам дрыхни. Тоже мне доктор. Вылечить не может – припарок заместо этого наварил. Иди отсюда.

Хиротаро поставил стакан на стол и молча направился к выходу. Навстречу ему со двора вошел дед Артем. В сенях они оба остановились.

– Вишь, паря, – вздохнул дед. – Нету силы в твоей науке. Хоть японская, хоть нашенская, все одно – помрет сорванец. А жалко, ети его…

Хиротаро ничего не ответил и вышел во двор.

Прогнав японца, Петька взял со стола керосиновую лампу и осторожно подошел к Валеркиной кровати. В неверном призрачном свете он не увидел стоящего на полу жестяного таза, запнулся об него, но Валерка от этого грохота даже не пошевелился.

Петька склонился над ним. Лицо у Валерки изменилось так сильно, что в первую секунду Петьке показалось, будто он смотрит на маленького сморщенного старичка.

– Это же надо, чего немочь проклятая с человеком делает, – негромко сказал у него за спиной дед Артем. – Какие тут доктора, ети их… Ему хороший бурятский шаман нужен. Бесы в ем злые. Тайлаган собрать надо, лошадь на костре пожарить – глядишь, и оклемается паренек. Плохое тут место. Ой, нечистое… Даром, что ли, буряты по всей Разгуляевке своих зеркал понавешали?

Услышав про зеркала, Петька вдруг резко выпрямился.

– Ты чего? – удивился дед Артем. – Или померещилось что?

– Зеркала? – Петька уставился на деда, лихорадочно соображая о чем-то.

– Ну да… Вона скока их тут висит, и закорючки на всех ненашенские…

Петька не стал дослушивать деда, сунул ему в руки лампу и бросился вон из дома.

– Чего это он? – удивленно посмотрел дед Артем на Петькину мамку. – Куды побежал?

* * *

Петька сумел догнать Хиротаро как раз у того дома, где вечером японец остановился из-за бурятского зеркальца. Теперь он медленно брел по улице, стараясь разглядеть огромную лужу, чтобы не угодить в нее в темноте.

Петька еще издали увидел его нелепую тощую фигуру и закричал во все горло:

– Стой! Подожди!

Хиротаро остановился.

– Зачем… зеркала… на воротах… висят? – задыхаясь от быстрого бега, прерывисто спросил Петька, останавливаясь рядом с ним, склоняясь вперед и упираясь руками в колени.

– Я не знаю.

– Врешь… Знаешь… Я видел, как ты вечером на то вон зеркало смотрел.

Петька выпрямился и схватил японца за рукав.

– Говори давай, что там написано!

– Это ницево… Ницево не написано, – замахал свободной рукой Хиротаро. – Просто знаки.

– Какие еще знаки? Зачем?

– Зрых духов прогонять… Тарисманы…

– Тарисманы? – повторил Петька.

– Нет, тарисманы.

– Ну, я и говорю… А ты эти тарисманы читать умеешь? Можешь духов своих прогнать?

– Не мои духи… Духов нет…

– Как это не твои?

Петька потянул его за руку, подводя к воротам, над которыми было закреплено зеркальце.

– Вот смотри, – он ткнул пальцем в бурятские знаки. – Ты русские буквы здесь видишь? Нету их здесь. Ваши одни закорючки. А значит, и духи ваши.

Петька запрыгнул на скамеечку у ворот, дотянулся до зеркальца и снял его с подставки.

– Пошли обратно к Валерке, – сказал он, убирая зеркало в карман. – Шаманить будешь. Чертей своих разгонять. Понимаешь меня? Чего замолчал?

Хиротаро понимал Петьку. Он смотрел на этого русского мальчика, который вбил себе в голову несусветную чушь, и просто не знал, что ему делать. Сидя еще этим утром в лагерном карцере, он даже представить себе не мог, в какую нелепую ситуацию он угодит, и самое главное – как странно эта глупая ситуация будет связана с его собственным прошлым. Ирония господина Ивая, с которой тот воспринял когда-то обряд экзорцизма и которую Хиротаро с такой легкостью тогда поддержал, извернулась теперь длинной многолетней змеей, распрямила свои давние кольца и ужалила его самого, словно только и ждала подходящего момента все эти долгие годы. Кропотливое изучение медицины в Киото, а потом в Париже, бесконечные научные поиски, сложнейшие и принципиальные споры с коллегами – все это теперь не имело никакого смысла. Перед ним стоял упрямый русский мальчик, который хотел, чтобы потомок павшего самурайского рода, доктор медицины Миянага Хиротаро изгонял злых духов.

– Чего замолчал-то? – повторил Петька. – Пошли.

– Я не могу, – покачал головой Хиротаро. – Я уценый.

– Ну и что с того, что ученый? Тебя молиться, что ли, не научили? Пошли, я тебе зеркальце подержу.

Петька снова потянул его за руку, но тут же остановился.

– Нет, стой! К бабке Дарье сначала зайдем. У меня там бог лежит ваш. Такой, знаешь, с руками. Возьмем – вдруг пригодится.

* * *

Оставив японца во дворе и строго-настрого наказав ему не двигаться с места, Петька осторожно вошел в дом. Он знал, что дед Артем сейчас у Валерки, а значит, бабка Дарья была опасна вдвойне. Без отвлекающих маневров деда она могла нанести сокрушительное поражение любому противнику. Воевать с Петькой у нее сейчас особых причин вроде не было, но хороший командир к бою готов всегда.

Стараясь не скрипнуть ни одной половицей, Петька прошел из сеней в большую комнату. Несмотря на то что на столе горела керосиновая лампа, самой бабки Дарьи в комнате не было. Петька затаил дыхание, прислушался, а потом двинул в спальню. Дед Артем держал многорукого бога под кроватью в куче шпаклевочного тряпья. К рабочим материалам деда бабка Дарья никогда не совалась, поэтому бог там был в полном ажуре. В любом другом месте он мог запросто недосчитаться пары своих китайских рук, а то, глядишь, и башки. Чужую веру бабка не уважала.

Оставленный во дворе Хиротаро послушно стоял на месте, изредка отмахиваясь от комаров. Их звонкое напористое гудение было похоже на странную музыку, в которую время от времени вплетались долетавшие издалека грубые крики, обрывки мелодии, собачий лай, чей-то смех и жалобный плач младенца. Все эти разрозненные, казалось бы, звуки по каким-то непонятным законам сливались в единое целое, и Хиротаро прислушивался к ним, неожиданно для себя наслаждаясь этой неуклюжей и одновременно восхитительной ночной симфонией.

Внезапно общую гармонию нарушили посторонние звуки, которые доносились из небольшого сарайчика. Хиротаро насторожился и различил едва слышное металлическое позвякивание, плеск воды и даже шум какой-то борьбы. В следующее мгновение от мощного удара изнутри дверь сарайчика распахнулась, и оттуда с громким перестукиванием копыт выскочили несколько перепуганных коз. Обогнув безмолвно стоявшего Хиротаро, они сначала разбежались по всему двору, а затем, белея в темноте своими хвостами, дружно кинулись в маленькую калитку.

В дрожащем свете лучины, воткнутой между бревен сарайчика, Хиротаро увидел стоявшую на коленях, безобразную, как маска демона, старуху, которая пыталась что-то утопить в большом жестяном ведре. То, что она пыталась топить, изо всех сил ей сопротивлялось, разбрызгивало во все стороны воду, рычало и тонуть явно не собиралось.

Старуха подняла голову, чтобы посмотреть, куда умчались ее козы, но вместо них вдруг увидела стоявшего посреди ее двора японца. Эта картина оказалась для нее до такой степени неожиданной, что она замерла на мгновение, всплеснула руками, из-за чего из ведра тут же выскочил большой черный щенок, и пронзительно закричала.

Так в классической пьесе театра Но кричат демоницы, сменившие маску дэйган на маску хання. Ревность или жажда мести терзает им сердце, и даже самый ужасный крик не в силах выразить обуревающую их боль.

Мокрый щенок, роль которого в этой пьесе была окончена и который мог теперь спокойно удалиться за кулисы, отряхнулся, веером разбрызгивая воду по сторонам, чихнул и неторопливо побежал к дому. Навстречу ему на крыльцо вылетел Петька. Крик бабки Дарьи пробудил в нем самые нехорошие предчувствия, поэтому, даже не будучи поклонником театра Но, он выскочил из дома как ошпаренный. В левой руке он держал фигурку многорукого бога.

– Ты чего? – заорал он на бабку Дарью, в одно мгновение охватив взглядом и своего мокрого питомца, и ведро с водой, и стоящую перед ним на коленях утомленную внезапным испугом демоницу. – Ты зачем?

– Японец! – прохрипела бабка Дарья, ткнув пальцем в сторону застывшего посреди двора Хиротаро.

– Да знаю я, что японец! Ты зачем щенка моего топила?

– Щенка? – повторила бабка Дарья, уже приходя в себя и начиная соображать в привычном для нее ракурсе. – Я те покажу щенка!

Она закряхтела и с трудом поднялась на ноги.

– Я те щас такого щенка задам – ты у меня кверх тормашками лететь будешь!

Для острастки она пнула ногой ведро, опрокинув его, а Петька подхватил свободной рукой волчонка и на всякий случай переместился ближе к воротам.

– Волка в дом приташшил, – продолжала бабка Дарья, наступая на него и угрожающе размахивая пустым ведром. – Вишь, чо удумал! Дуру себе нашел! Потапиха давеча зашла и сразу сказала – волк у тебя. Ефим-то у нее охотник был. Думаешь, если я, старая, не вижу – так никто не поймет? Захлестну засранца!

Она постепенно подобралась к Петьке на дистанцию прямого удара и широко замахнулась ведром.

– Беги! – закричал Петька японцу, ныряя в распахнутую козами калитку. – Драпай! Чего стоишь?!!

Хиротаро сорвался с места и, неуклюже раскачиваясь, побежал следом за Петькой. Позади них звонко грохнулось об землю пустое ведро.

– Захлестну! – вопила на всю Разгуляевку бабка Дарья, и крик ее поднимался удивительным по красоте крещендо в бесконечной ночной симфонии.

* * *

– Если б не ты, она бы его точно кокнула, – сказал Петька, переводя дыхание, когда они отбежали подальше. – Ты чем ее так напугал?

– Я не знаю, – сказал Хиротаро. – Я стояр…

– Ну и молодец, что стоял. Благодарность тебе от лица командования. Видал, чего у меня есть? – он показал японцу многорукую статуэтку. – Щас всех твоих духов прогоним, и будет Валерка живой.

Петька заметил невдалеке одну из бабкиных коз и засмеялся:

– Пусть теперь до утра их собирает. По всей деревне разбежались, дуры.

Они молча прошли несколько шагов, и Петька заговорил снова:

– Слышь, а этот бог как называется?

– Это богиня Каннон.

– Богиня? – удивился Петька. – А я думал – мужик.

– Он в Китае музской пол… В Индии тозе…

– Ну вот, а говорил – ничего про это дело не знаешь. Тоже любите прибедняться. Ты лучше скажи – на фига ей столько рук?

– Памагать, – отрывисто сказал Хиротаро.

– Кому помогать?

– Всем.

Петька помолчал, прикидывая, что восьми рук на всех явно не хватит и что японец крепко загнул, но вслух говорить ему об этом не стал. Тому предстояло серьезное дело, и сбивать его с правильного настроя своими сомнениями Петька не хотел. Под руку ведь только последние гады говорят, а Петька гадом никогда не был. К тому же он и сам любил прихвастнуть – с кем не бывает. Да и затея со всеми этими руками ему очень нравилась. Он быстро представил себе, кому бы он помог, окажись у него восемь рук, а кому накостылял бы по шее, и после этого, вполне довольный собой, молча зашагал дальше.

Хиротаро тоже молчал, погруженный в свои мысли. С одной стороны, он очень хотел помочь Петьке, но с другой – ему было мучительно стыдно. Он искренне страдал от осознания того, что вот сейчас он снова войдет в дом к этим отчаявшимся наивным людям и вместо лечения предложит им полную чепуху, в которой он к тому же совершенно не разбирался. Мало того, что он абсолютно не верил ни в какой экзорцизм – к несчастью, он даже не помнил деталей той высмеянной господином Ивая процедуры. Ироничные реплики отца легковерного Масахиро врезались ему в память гораздо глубже, чем сакральные жесты и действия монахов-ямабуси.

Чтобы заглушить эти неприятные мысли, Хиротаро стал размышлять о том, откуда у русского мальчика могла оказаться статуэтка богини Каннон. Строго говоря, это была не столько Каннон, сколько ее китайское соответствие Гуань Инь, но Хиротаро было легче назвать Петьке ее японское имя. Впрочем, и то, и другое божество, насколько он знал, являлись воплощением бодхисаттвы Авалокитешвара.

Хиротаро вспомнил свои ранние детские посещения храма Кофукудзи, во время которых ему рассказывали о божествах буддийского пантеона. Авалокитешвара был бодхисаттвой, давшим великий обет выслушать молитвы всех, кто обратится к нему в минуты страданий. Он решил отказаться от своей сущности будды до тех пор, пока не поможет каждому существу.

Дойдя в своих размышлениях до этой точки, Хиротаро внезапно остановился, и Петька встревоженно посмотрел ему в лицо.

– Ты чего? – сказал он. – Опять за свое? Пойдем. Близко уже.

Он подул в ухо своему волчонку, который весело прикусывал его за пальцы, а Хиротаро протянул руку к фигурке Гуань Инь.

– Дай, – сказал он, и Петька послушно отдал ему многорукую статуэтку.

Несколько секунд Хиротаро вглядывался в лунном свете в смиренное лицо божества, затем вернул его и зашагал к Валеркиному дому так быстро, что Петьке пришлось перейти на легкую рысь.

* * *

Решительно войдя в дом, Хиротаро прямо с порога потребовал чернила и куриное перо. Петька шикнул на свою удивленную мамку, чтобы та шевелилась, и через минуту японец с пером в руке приблизился к Валеркиной кровати. Дед Артем, который светил японцу керосиновой лампой, вопросительно посмотрел на внука, но тот уверенно кивнул ему.

Опустив волчонка на пол, Петька вынул из кармана бурятское зеркальце и поднял его над головой. В другой руке он держал фигурку китайского бога. Валеркина мамка, все еще сидевшая рядом с кроватью, оторвала взгляд от сына и безучастно посмотрела на Петьку. Тот стоял за спиной Хиротаро с таким серьезным лицом, как будто держал в руках не покрытое какими-то закорючками старое зеркальце и кусок деревяшки, а две противотанковые гранаты, и как будто из Валерки сейчас должны были полезть не духи, а как минимум немецкие «тигры».

Хиротаро оглянулся и тоже посмотрел на ужасно серьезного Петьку. Невольно вспомнив себя и свои собственные попытки удержаться от смеха, когда это было так важно для Масахиро, он вдруг испытал чувство безграничной признательности к этому русскому мальчику и понял, что раз уж тот встал у него за спиной со своим странным «оружием», то злым духам – неважно, есть они или нет – сейчас придется несладко. Во всяком случае, это как-то оправдывало его самого, и то, что должно было сейчас произойти, могло стать его последней и самой важной попыткой получить прощение у Масахиро.

Хиротаро откинул Валеркино одеяло и быстро написал что-то по-японски куриным перышком на его впалом животе.

– Это чего такое? – прошептал дед Артем, склоняясь к Петьке, который даже слегка покачивался от напряжения.

– Тарисманы, – едва слышно выдохнул тот.

– Чего?

– Защита от злых духов.

– А-а, – понимающе качнул головой дед Артем. – Хорошее дело, ети его. Точно тебе говорю.

Хиротаро выпрямился и перечитал иероглифы, написанные его рукой на Валеркином теле.

«Проснись… Будь снова другом моим, Уснувший в траве светлячок».

Это хокку было первым, что пришло ему в голову, когда он склонился над умирающим мальчиком. Он больше не мучился от стыда перед этими людьми. Если поэзия обладала хоть какой-нибудь силой, то она обязана была проявить эту силу сейчас.

– Бумага, – негромко сказал Хиротаро, отходя к столу.

Петькина мамка торопливо оторвала листок от настенного календаря и протянула его японцу.

Хиротаро присел к столу и в свете лампы, которую держал у него над головой дед Артем, написал прямо на каком-то рисунке еще одно хокку.

«Жаворонок в вышине… А лишь вчера резвился На том же месте другой».

Затем он повернулся к деду, снял колпак с лампы и поджег календарный листочек. Все как завороженные смотрели на этот второй огонек, а японец, дождавшись, когда он прогорит, бросил его в пустой стакан.

– Вада, – отрывисто сказал он.

Петькина мамка плеснула в стакан из ковшика, и Хиротаро помешал в нем ложкой, стараясь растворить весь пепел.

– Степь ехать нада, – наконец, сказал он. – Кагда солнце придет, эта вада ему пить нада.

– В степь так в степь, – сразу согласился дед Артем. – У меня вон и Звездочка ишшо стоит запряженная. Поехали, чего уж там.

* * *

В лагерной охране к этому моменту про Хиротаро никто даже не вспомнил. Старший лейтенант сидел за столом у себя в комнате и мучительно составлял рапорт с просьбой о переводе в действующую армию.

Днем, когда они с Аленой Нестеровой, Петькой и его матерью были у танкистов, размякший от дармового виски и от предчувствия новой победы майор Баландин не то чтобы намекнул ему, а почти впрямую сказал, что не сегодня-завтра будет наступление и что японцев ожидает очень большой сюрприз.

Одинцов уныло посмотрел на лежавший перед ним лист бумаги, обмакнул ручку в чернильницу и перечеркнул фразу: «Состояние моего физического состояния не требует дальнейшего…» Испорченный лист он аккуратно положил в стопку таких же листов и тщательно подровнял их по краям, как будто не хотел видеть того, что было написано на предыдущих. Однако стоило ему убрать руки, как налетевший вдруг из открытого окна ветер расшвырял все листы по столу. Одинцов обвел их взглядом и закурил.

«Прошу учесть мой…» – выглядывало на одном листе.

«…А также все вышепоименованные…» – смотрело с другого.

Ему хотелось в простых и ясных словах объяснить своему начальству, что, пропустив по ранению одну победу, вторую он пропустить уже совершенно не мог, но простых и ясных слов он не находил.

Наконец, перекинув папиросу из правой руки в левую, старший лейтенант снова взял со стола ручку и написал на чистом листе: «Кровь моя кипит».

В этот момент за окном прозвучал то ли смех, то ли кашель. Одинцов резко поднял голову и увидел прямо перед собой ефрейтора Соколова. Тот действительно кашлянул, чтобы привлечь внимание офицера, но Одинцову показалось, что над ним смеются.

– В чем дело, ефрейтор? – сказал он, багровея и поднимаясь из-за стола. – Вы что себе позволяете?

Но Соколов словно и не заметил его внезапного гнева.

– Убьет он ее, товарищ старший лейтенант, – обреченно сказал он.

Одинцов опешил и несколько мгновений непонимающе смотрел на своего подчиненного. В тишине, возникшей вдруг в комнате, было слышно только, как ветерок из окна шелестит исписанными листами.

– Кто убьет? – наконец сказал он. – Кого убьет?

– Муж Алену убьет… Колотит он ее смертным боем… И все из-за нас.

– Из-за нас? – от удивления Одинцов даже слегка к нему наклонился. – А я-то при чем? И откуда вам об этом известно?

– Я в Разгуляевке был, – вздохнул Соколов.

– Я же приказывал вам остаться.

– Ну, чего уж теперь-то? – Ефрейтор вынул папиросу и тоже закурил. – Я сначала не хотел идти. Вернулся даже с полдороги. А потом думаю – нет, лучше схожу. Ну, и сходил…

Соколов нахмурился, глубоко затянулся и покачал головой.

– Захлестнет он ее, товарищ старший лейтенант. Сколько в ней там здоровья?

Одинцов сел и на секунду о чем-то задумался.

– Вы сами видели, как он ее бьет? – спросил он ефрейтора.

– Ага, – невесело усмехнулся тот. – Мне еще жить охота… У баб разузнал.

– Н-да… Заварили вы кашу.

– Не я один, между прочим…

– Слушайте, вы перестаньте мне это…

Одинцов вдруг осекся и уставился куда-то за спину Соколова. Тот быстро оглянулся. В темноте недалеко от него неподвижно стоял один из японских военнопленных.

– Тьфу, напугал, косоглазый! – чертыхнулся ефрейтор. – Ты чего подкрадываешься? Кто такой? Не вижу!

– Ивая Масахиро! – вытянулся японец.

– А-а, хромой, – протянул ефрейтор. – Чего тебе? Отбой уже был. В карцер захотелось?

Масахиро молча смотрел на него.

– Ну, чего молчишь? Язык проглотил, что ли?

– Миянага Хиротаро… Два дня карцер сидер… Теперь карцер нет, барак тозе нет…

– Ушел он, – сказал ефрейтор. – Пацана местного лечит в Разгуляевке.

Японец перевел недоверчивый взгляд на старшего лейтенанта.

– Вам ведь ясно сказали, – пожал плечами Одинцов. – С ним все в порядке. Он скоро придет. Возвращайтесь к себе в барак.

Масахиро помедлил еще секунду, потом повернулся и, сильно хромая, растворился в темноте.

– Вот люди, – сказал Соколов, оборачиваясь к Одинцову. – То грызутся как псы, то уснуть друг без друга не могут. Хрен их поймешь.

Одинцов ничего не ответил, аккуратно складывая свои листочки.

– Ну, так чего, старлей? – заговорил Соколов после недолгого молчания. – Надо Алене как-то помочь… Заступиться бы нам за нее… А? Ты чего скажешь?

Одинцов поднялся из-за стола.

– Я думаю, она заслужила то, что с ней происходит, – сказал он и закрыл окно перед лицом Соколова.

* * *

До рассвета оставалось уже меньше часа. Понурая Звездочка медленно брела по степи без всякой дороги, а дед Артем напряженно всматривался в траву перед ней. Он боялся, что лошадь не заметит в предрассветных сумерках тарбаганьей норы, провалится и сломает ногу.

Рядом с ним сидел Петька, который изо всех сил старался не расплескать из стакана чудесную воду. Когда Валерку выносили из дома, дед Артем сказал, чтобы Петька отдал стакан мамке, но тот молча закинул в телегу своего волчонка, потом забрался туда сам и нахохлился в ожидании, когда усядутся остальные.

Теперь он время от времени покачивался на ухабах и всякий раз в этом случае поворачивался к деду бочком, чтобы тот не увидел, как вода из стакана выплескивается ему на руки. Петька осторожно косился на деда и не узнавал его в молочной полумгле, установившейся в степи в этот час. Белая всклокоченная борода растворялась в полупрозрачном воздухе, и от этого дед сам становился слегка прозрачным и похожим на сон. Петька оглядывался назад и смотрел на склоненные головы обеих женщин, на неподвижно лежавшего под одеялом Валерку, на Хиротаро, который, не моргая, напряженно глядел куда-то вбок, и все они тоже казались ему сном, плывущим над степью. Чтобы прийти в себя и удостовериться, что дед сейчас не исчезнет, Петька несмело протягивал к нему руку, но телегу снова подбрасывало, вода из стакана проливалась ему на колени, и он понимал, что все это не сон.

– Ну так что? Может, здесь? – сказал дед Артем, останавливая лошадь и с надеждой оборачиваясь к сидевшему позади него Хиротаро. – Ты уж давай выбирай место, ети его. Сколько можно…

Он останавливался так уже пять или шесть раз, но японец по известным только ему одному причинам отказывался приступать к ритуалу.

– Прохое место, – отрывисто говорил он, даже не оглядываясь по сторонам, и дед Артем со вздохом понукал смертельно уставшую лошадь.

Однако на этот раз Хиротаро ничего не ответил. Посмотрев на белеющие вокруг глыбы каменной соли, он молча спрыгнул в траву.

– Ну, слава те, господи, – забормотал дед, спускаясь с телеги. – Я уж думал, уморить, супостат, решил мою Звездочку. Сутки, считай, по степи ходит коняга… В райцентр вчера председатель с утра услал. Водки им для героев мало… Тоже нашли героя – Митьку Михайлова… Дрын по нему осиновый плачет… Могли бы у меня, между прочим, спиртику прикупить. Нет, поезжай, Артемка, по государственной надобности… А сена у них попросить – так сразу и шиш… Ничо-ничо, Нюрка, вернутся братья твои с Берлина – они ему покажут, где у кобылы хвост… Узнает ишшо…

Дед продолжал бормотать, заботливо кружась вокруг лошади, а Хиротаро с китайской статуэткой в руке неподвижно смотрел на восток. Небо над степью в той стороне уже посветлело, и облака вытянулись над горизонтом, как лиловые острова в розовом океане.

– Деда, – позвал Петька. – Ну так чо? Валерку снимать?

– Снимай, снимай, – откликнулся тот и подошел к внуку. – Ты чего сам не слазишь? Приехали. Вишь, японец твой успокоился наконец. А то все – вперед да вперед…

– А ты чего плачешь? – спросил Петька.

– Я-то? Я не плачу, – сказал дед Артем, вытирая со щеки слезу. – Обидно мне просто, да и все.

– Чего обидно?

– Эх, – вздохнул дед, – Не поймешь ты… Ну, оно и не надо. Подмогни лучше Валерку стащить.

Петька поставил наполовину пустой уже стакан в телегу и подхватил своего друга за плечи.

– А вы, бабы, чего расселись? – прикрикнул дед Артем. – Сымайте его.

Втроем они вынули Валерку из телеги, неловко потоптались с ним на руках за спиной у Хиротаро, ожидая каких-нибудь указаний, но японец не оглянулся, и они положили Валерку в траву между двух кусков каменной соли.

– Надо было одеяло, ети его, сперва постелить, – сказал дед Артем.

– Пусть так, – едва слышно откликнулась Валеркина мамка. – На траве лучше.

Она поставила рядом с головой сына стакан и опустилась на землю. Все замолчали. Где-то рядом проснулся первый жаворонок. Птица шумно вспорхнула к небу и застыла там, трепеща крыльями, пока еще невидимая в серой мгле.

– Ладно, Нюра, – заговорил дед Артем. – Поехали… Коз надо всех к утру по деревне собрать. Не то бабка хвост нам накрутит.

– А мы? – сказал Петька.

– Потом заберу. Японец твой все одно не торопится.

Дед Артем с Петькиной мамкой снова уселись в телегу и успели отъехать метров на пятьдесят, когда Петька вспомнил про своего питомца. Догнав их, он выхватил сладко спавшего волчонка из телеги и остановился, а дед Артем даже не заметил его, вздыхая о чем-то и беспрестанно покачивая косматой головой.

Хиротаро по-прежнему стоял неподвижно, глядя туда, где скоро должно было взойти солнце. Предрассветная степь лежала перед ним, безмолвно обещая множество путей, маня его сделать шаг, раствориться в ней, стать полынью. Воздух был неподвижен, как скорбь, как утрата близкого человека или как великий артист, которому не нужны жесты, чтобы выразить самые глубокие чувства.

Хиротаро задумался об этой неподвижности и вспомнил старуху, которая, увидев его у себя во дворе, вот так же, как этот воздух, замерла над своим ведром. Он снова увидел ее застывшее, как маска, лицо и наконец понял, что ему надо делать.

Хиротаро обернулся и посмотрел на женщину, сидевшую рядом с больным мальчиком. Взгляд его изменился. Подняв руку, он сделал ею плавное движение, а затем двинулся вокруг них быстрым скользящим шагом, негромко и нараспев произнося текст классической пьесы Но.

Разумеется, он не знал наизусть монологов из этой пьесы, но сейчас это было неважно. Древняя история об изгнании бесов сама собой пришла ему на ум, и в каком-то внезапном восторге он разыгрывал ее теперь то ли перед своими измученными усталостью зрителями, то ли перед самой степью.

Неумело, но вдохновенно повторяя движения театрального танца, он рассказывал им о страданиях госпожи Аои, которую терзал дух ревнивой и мстительной Рокуго. Хиротаро превращался то в придворного чиновника, то в колдунью Тэрухи, то в самого демона, то в монаха, которому удалось его изгнать, а Петька и Валеркина мамка не отрывали от него глаз в ожидании чуда. Они были совершенно уверены, что японец колдует.

В пьесе рассказывалось о том, как жена принца Гэндзи госпожа Аои смертельно обидела свою соперницу, не позволив ей встретиться с мужем, и та настолько разгневалась, что дух ее еще при жизни покинул тело и стал терзать беременную Аои. Знахарка Тэрухи смогла заставить злой дух явить себя, и Рокуго, отвергнутая принцем Гэндзи ради любимой жены, заявила, что будет мстить.

В этом месте Хиротаро испытал затруднение, потому что не знал, каким образом изобразить маску дэйган, свойственную в театре Но образу мстительной женщины, однако уже в следующую секунду он снова вспомнил старуху с ведром и скроил такую рожу, что Валеркина мамка вздрогнула, а Петька разинул рот и выпустил из рук своего волчонка.

Подойдя к моменту изгнания злого духа, Хиротаро был уже совершенно уверен в себе. Он исполнял даже партию хора со всеми необходимыми комментариями по ходу пьесы. Движения его стали точны, он чувствовал, что перестал ошибаться. Плавно перемещаясь вокруг своих замерших зрителей, он с легкостью передавал пластику настоящих актеров, которые способны выразить глубокое значение своего танца одним взмахом рукава. Ему казалось даже, что он на самом деле облачен в кимоно, и он самозабвенно декламировал наполовину выдуманный им прямо на месте монолог монаха, подчеркивая смысл его слов многозначительным покачиванием широких несуществующих рукавов.

Когда Рокуго появилась перед Петькой и Валеркиной мамкой в образе демона, Хиротаро решительно вступил с ней в диалог от лица монаха и победил злую волю разгневанного духа. Издав на прощание печальный крик, демон исчез, Хиротаро замер, безмолвно передавая своей позой торжество победителя, и в предрассветной степи снова воцарилась тишина.

Петька завороженно смотрел на японца и ждал, что будет дальше. Вынудив этого бесполезного доктора заняться изгнанием бурятских злых духов, он даже представить себе не мог, во что выльется его затея. Японец отчебучил такое, что духам на том свете наверняка стало тошно.

Петьке нестерпимо захотелось вскочить на ноги и самому повторить хоть что-нибудь из того, что сделал японец – с криками, с топаньем, с завыванием. Его переполняла какая-то неуемная дикая радость, и несмотря на то что Валерка даже не шевельнулся, ему все равно хотелось завыть, заорать, запрыгать.

Наверное, он бы и заорал, не удержавшись на месте, но Валеркина мамка тихонько прикоснулась к его плечу и прошептала:

– Петя, смотри…

Он оглянулся и тут же забыл про японца.

Позади них большим полукругом сидела целая стая волков. Петька сначала не поверил своим глазам и даже сморгнул, чтобы избавиться от видения, но волки не исчезали. Они сидели, разглядывая людей, и почему-то не двигались с места.

«Сожрут, – мелькнуло в Петькиной голове. – Так и не успею на танке прокатиться».

Хиротаро медленно опустился на землю, а Валеркина мамка зачем-то взяла в руки стакан.

– У тебя ворк, – прошептал японец, не отрывая взгляда от сидевшей всего в нескольких метрах стаи. – Они хотят ворк.

Петька сначала не понял его. Он даже подумал, что японец хочет скормить волкам его питомца, но Хиротаро показал на самку, которая расположилась в самом центре волчьего полукруга. Рядом с ней пушистыми шариками замерли трое волчат. Все они были примерно одного возраста с Петькиным Испугом.

– Иди сюда, – еле слышно сказал он, потянув к себе заспанного волчонка.

Два или три волка привстали, наблюдая за Петькой. Один из них оскалил клыки.

– Не надо, Петя, – прошептала Валеркина мамка. – Может, уйдут.

Петька ничего не ответил, прижимая волчонка к груди, и встал на ноги. Остальные волки тоже поднялись со своих мест.

– Петя… – умоляюще прошелестела Валеркина мамка, но Хиротаро положил руку ей на плечо, и она замолчала.

Сердце у Петьки колотилось, как барабан. Он чувствовал, как оно бьется у него даже в коленках и пальцах ног. Сделав шаг, он остановился, не в силах двигаться дальше, и смотрел на огромного переднего волка, который пригнул голову, оскалился, вздыбил на загривке шерсть и медленно, шаг за шагом, стал приближаться к нему. Когда волк уже перед самым прыжком на мгновение замер, Петька закрыл глаза.

«Прости меня, мамка», – успел подумать он и на мгновение увидел ее печальное лицо.

В этот момент где-то недалеко вдруг взревели моторы. Степь как будто вздрогнула, вздохнула и загудела от мощи танковых двигателей. Волки прижались к земле, заметались, а вожак прыгнул в сторону, уводя стаю за собой.

– Наши… – негромко сказал Петька. – Ура… Наступление…

Он без сил опустился на землю, локтем вытирая слезы и по-прежнему не выпуская волчонка из рук. Хиротаро бросился к нему, а Валеркина мамка уронила стакан, закрыла лицо руками и сидела, не шевелясь.

Внезапно волчица, которая из-за своих волчат сильно отстала от уходящей в степь стаи, повернула назад. Подбежав к Петьке и Хиротаро, она крутнулась на месте, заскулила и припала к земле. Петька протянул ей волчонка, она схватила его за загривок и понесла прочь.

В эту секунду над степью взошло солнце.

Петька вскочил на ноги, засвистел, заорал и, размахивая руками, как сумасшедший начал бегать вокруг Хиротаро. Он вопил, стараясь перекричать гул танковых моторов, а Хиротаро улыбался взошедшему солнцу. Наконец он тоже прокричал что-то гортанное и бросился следом за Петькой.

Эти двое носились по кругу между валунов каменной соли, выкрикивая что-то несуразное, махая руками, отбрасывая гигантские длинные тени на розовую траву. Неожиданно Петька развернулся и в полном восторге прыгнул на спину Хиротаро. Тот пробежал еще немного, а потом увидел, что их тени слились в одну, и остановился.

Постояв так секунду, он развел руки в стороны. Чтобы не упасть, Петька прильнул к нему, не отрывая взгляда от их общей тени, а затем сам раскинул руки. Теперь от ног Хиротаро далеко в степь убегала длинная тень с четырьмя руками, похожая на фигуру китайского бога.

Японец постоял так еще мгновение, а потом двинулся вперед. Из-под ног у него вспорхнул жаворонок, и Хиротаро закружился на месте, задрав голову, смеясь и стараясь разглядеть в сияющей высоте испугавшую его птицу.

Но жаворонок там был уже не один. Разбуженные лучами солнца, все эти птицы с шумом взлетали из густой травы и замирали, трепеща крыльями, на такой высоте, что им было видно практически все. Они видели Валерку, открывшего глаза, и его мамку, которая в слезах склонилась над сыном. Им было видно, как уходит в сторону сопок стая волков, а от лагеря к Разгуляевке по пыльной дороге бежит одинокий ефрейтор. Им было видно, как приближаются к реке ревущие танки и как спешит за ними, беззвучно что-то крича, старший лейтенант Одинцов. С высоты жаворонки видели и пожилого японца с русским мальчиком на спине, и убегавшую от этих двоих до самого горизонта смешную многорукую тень.