Свадьба палочек.

Посвящается.

Айфаху,

Роджеру Пептону,

Эллен Дэтлоу,

Венди Шмальц,

Патрисии Пауэлл.

Что бы я делал без вас?

Вам, сэр, придется потрудиться:

Снег будет падать всю ночь.

Томас Люкс «Старик, Разгребающий Снег».

Часть первая.

Пес застилает постель.

В конечном счете каждый из нас может рассказать только одну историю. Но большинству людей, хотя история эта ими и прожита, рассказать ее не хватает смелости, или они не знают, как за это взяться.

Ну, а что до меня, то я уже так долго живу на свете, что теперь, когда я наконец-то могу поведать о своей жизни, мне просто незачем лгать. Ну какой в этом смысл? Впечатление производить больше не на кого. Те, кто когда-то любил или ненавидел меня, уже умерли или едва дышат. Кроме одного.

Мне теперь почти только и остается, что вспоминать. Я древняя старуха, и голова моя наполнена воспоминаниями, хрупкими, как яичная скорлупа. Но это не мешает им громко и требовательно о себе заявлять.

«Помни обо мне!» — кричат они. Или: «Помни о говорящем псе!» А я отвечаю: «Только уж будьте правдивы. Идет? Ведь вы же не захотите погрешить против истины ради того только, чтобы я в своем рассказе больше себе понравилась?».

Легко повернуться к зеркалу истории своей самой выгодной стороной. Но истории-то все равно. Я в этом убедилась.

Зеркала и карты кладов. Значком «X» помечено не начало жизни, а тот момент, когда она обретает значение. Забудь, кем были твои родители, чему ты учился, что совершал, что приобретал или терял. Где же начало путешествия? Когда ты осознал, что проходишь из зала ожидания на посадку?

В моей истории на моей карте значком «X» помечен отель в Санта-Монике, где пес застелил постель.

Мы познакомились сразу после окончания колледжа. Какое-то время, года полтора, мы искренне верили, что это будет самая большая любовь для нас обоих. Мы вместе жили, вместе впервые побывали в Европе, робко поговаривали о женитьбе и придумывали имена для наших будущих детей. Мы покупали подходящие вещи для большого старого дома у океана, который у нас когда-нибудь будет. Он был лучшим моим любовником.

Все закончилось крахом по простой причине: в двадцать один ты чертовски оптимистична. Слишком уверена, что у жизни для тебя припасено еще очень много всего самого замечательного, и поэтому сейчас ты вполне можешь себе позволить быть беспечной и расточительной. Мы относились к тому, что нас связывало, как к надежному автомобилю, который заведется и поедет при любом морозе, в самую скверную погоду. Мы ошибались.

Отношения разлаживались очень стремительно. Мы были совершенно не готовы к такому провалу, не ожидали друг от друга такой упрямой жестокости. Когда ты так молода, от любви до ненависти один шаг. Я стала называть его Псом. Он меня — Сукой. Мы оба заслуживали эти имена.

Так почему же двенадцать лет спустя тот же самый Пес сидел в номере дорогой гостиницы, когда я, обернув полотенцем мокрую голову, вышла из душа и с удовольствием отметила, что он застелил постель? Постель, которую мы с ним делили в течение последних десяти часов с прежней нашей страстью? Потому что берешь то, что можешь получить. Женщины любят поговорить. И если встречается мужчина, который любит слушать и вдобавок великолепен в постели, к черту все остальное. В твоих шкуре и сознании приходится обитать не кому-то, а тебе самой. И если ты, встретившись со своим давним любовником, можешь снова получать удовольствие от того, чем вы занимались и прежде, то все это и теперь твое, если ты этого хочешь. Хорошо ли это? Я знаю только, что жизнь — это цепь убывающих возможностей, и в самом ее конце ты обречена долгие дни просиживать в кресле, уставясь в одну точку. Я всегда это предчувствовала. Я хотела быть старухой, которая предается воспоминаниям, а не сожалениям и жалобам, до той самой минуты, пока смерть не позвонит в обеденный колокол.

В течение ряда лет Пес и я встречались, когда выпадала возможность. И почти всегда эти несколько дней были наполнены для нас обоих эгоистичной радостью. Оба мы после таких встреч чувствовали себя «дозаправленными». Его словцо, и очень точное.

Он застелил постель и прибрал в комнате. В этом весь он, Дугnote 1 Ауэрбах: человек организованный и добившийся определенных успехов. Я восхищалась им, но была рада, что мы не поженились.

Комната выглядела совершенно так же, как накануне, когда мы только переступили ее порог. Он сидел, положив руки на колени, и смотрел по телевизору какое-то шоу. Охи и ахи зрительской аудитории в этой темноватой комнате с сиреневыми стенами звучали как-то печально. Я стояла, глядя на него, вытирала волосы и прикидывала, когда мы сможем встретиться снова.

Не отводя взгляда от экрана, он сказал, что думал обо мне. Я спросила, о чем именно. Он ответил, что был женат и развелся, многое из того, что он планировал, так и осталось нереализованным и что в целом у него гораздо больше поводов для сожалений, чем для гордости. А вот у меня, мол, все наоборот. Когда я стала возражать, он поднял глаза и сказал: «Пожалуйста, не надо!» — таким тоном, как если бы я собиралась сделать с ним нечто ужасное.

Потом он выключил телевизор и попросил меня об одном одолжении — очень важном. Через дорогу напротив нашей гостиницы располагался супермаркет. Дуг хотел, чтобы я пошла туда с ним — ему нужно было купить бритву и шампунь. Он знал, что у меня оставалась еще масса дел до вылета вечерним рейсом в Нью-Йорк, но голос его прозвучал так настойчиво, что я не смогла ему отказать.

Я стала поспешно одеваться, а он сидел и наблюдал, как я металась по номеру. И дался же ему этот поход в магазин! Но при всей моей досаде я чувствовала, что ему это и в самом деле срочно нужно и очень для него важно.

Огромный супермаркет изобиловал товарами. Одной только зубной пасты было не меньше тридцати сортов, и покупатели брели вдоль полок будто сомнамбулы.

Мы присоединились к тем, кто разглядывал полки с бритвами и шампунем. Мой спутник явно не торопился приобретать то, что ему было нужно.

— В чем дело, Дуг?

Он повернулся ко мне с задумчивой улыбкой.

— М-м-м?

— Ты что, не можешь без меня купить мыло?

Он все медлил с ответом, просто смотрел на меня и, казалось, обдумывал мой вопрос.

— Знаешь, мне этого хотелось с той минуты, как мы условились о встрече. Больше, чем разговоров, секса, чего угодно. Я просто мечтал побродить с тобой по магазину, как будто мы муж и жена. Выйти всего на несколько минут, чтобы купить аспирин и телепрограмму, может, еще пару трубочек мороженого. И лучше всего поздним вечером, но вчера мне не хотелось тебя об этом просить. Я так всегда завидую супружеским парам, которых встречаю в круглосуточных магазинах. Я заглядываю в их корзинки — что они там покупают.

— Разве ты никогда не ходил по таким местам вдвоем с женой? — Я хотела было дотронуться до его руки, но передумала.

— Ходить-то ходил, но я ведь не знал тогда, что я делаю. А теперь знаю. Понимаешь, о чем я? Тогда это было одно занудство, необходимость. А сейчас, с тобой, я знал, что это будет маленькое приключение, игра, от которой мы получим удовольствие. Даже если ничего не купим, это будет…

Он взглянул на меня, но ничего больше не сказал. Я прекрасно поняла, что он имеет в виду, и мне стало его жаль. Но у меня еще оставалось множество дел, куда более важных, чем это. Мне хотелось его утешить, но еще больше хотелось уйти. Все это значило для него гораздо больше, чем для меня.

Мы купили бритву и шампунь, вернулись в гостиницу и расплатились за номер. На улице, ожидая такси, мы обнялись. Я сказала ему, что в следующий раз мы встретимся в Нью-Йорке в конце лета.

Когда подъехало такси, он сказал:

— Знаешь, есть, оказывается, знаменитый рэппер по имени Пес. Снуп Песий Песс.

— Какая разница. Ты для меня всегда будешь единственным Псом в человеческом обличье, которого я любила.

Он кивнул.

— Спасибо, что сходила со мной в магазин.

Казалось, этого должно было быть достаточно, чтобы уловить в воздухе приближение чего-то важного, присутствие, кроме кислорода, чего-то еще. Почему, только прожив жизнь, понимаешь, что предвестники грядущего так же неисчислимы, как стая птиц в вишневой кроне? Из окна такси по пути в аэропорт я увидела нечто такое, что, как я теперь понимаю, непременно должно было меня насторожить и заставить задуматься о происходящем, вместо того чтобы то и дело поглядывать на часы, проверяя, не опаздываю ли я на самолет.

Шофер, крупный пожилой мужчина в бейсболке с надписью «Сан-Диего Падрес», за все время не произнес ни звука, если не считать того недовольного мычания, с каким он засунул мой чемодан в багажник. Меня это очень устраивало, и, сидя на заднем сиденье с мобильником в руке, я коротко отвечала на звонки тех людей, от встреч с которыми уклонялась, пока была в Лос-Анджелесе. Этот метод доведен мной до совершенства — звонишь какой-нибудь знакомой и сообщаешь, что говоришь с ней из такси, по пути в аэропорт, что никак не могла улететь, не поболтав с ней. И она за пять минут выкладывает тебе все, о чем занудливо рассказывала бы часа два за дорогим обедом. Кто сказал, что терпение приходит с возрастом? У меня с годами его становилось все меньше и меньше, и я этим гордилась. Своими успехами я во многом обязана тому, что умею быть в общении любезно лаконичной и от других добиваюсь того же.

Последний из телефонных разговоров я вела с закрытыми глазами и потому не сразу осознала смысл слов, сказанных шофером. Когда я открыла глаза, мне предстало невероятное зрелище: у шоссе сидела женщина в инвалидной коляске.

Было, наверно, часов восемь вечера, и уличные фонари не горели, лос-анджелесскую тьму прорезал лишь движущийся свет автомобильных фар. Мы видели ее в течение какой-нибудь секунды, потом автомобиль промчался мимо, и она исчезла. Но она была там — сначала ее высветили фары машины, ехавшей впереди, потом нашей: женщина в инвалидной коляске у кромки шоссе, словно с небес свалилась.

— Чокнутая. В Лос-Анджелесе полно чокнутых.

Я бросила взгляд в зеркало заднего вида. Таксист уставился на меня, ожидая, что я с ним соглашусь.

— Может, и нет. Может, она там застряла. Да и мало ли что могло случиться.

Он медленно повел головой из стороны в сторону.

— Дудки. Поколесишь с мое по дорогам, еще и не такое увидишь. Хочешь узнать, насколько мир спятил, наймись в таксисты.

Меня это не убедило, и я набрала 911. Пришлось уточнить у водителя, на каком участке дороги мы видели женщину. Он отвечал отрывисто и недружелюбно. Дежурный службы спасения спросил, могу ли я еще что-нибудь добавить, какие-нибудь подробности. Я сказала, что нет, что женщина сидит в инвалидной коляске у обочины скоростной автодороги, то есть ситуация вопиющая, понимаете?

В самолете по пути в Нью-Йорк я только и думала, что о получасе в магазине да еще об этой женщине в коляске. Оба этих воспоминания действовали на меня угнетающе. Но потом мы приземлились, и вся неделя вплоть до встречи с Зоуи у меня была битком забита делами.

От одной только мысли о том, что я встречусь с лучшей своей подругой юности, и о том, что мы собирались делать, у меня начинало сильнее биться сердце. Наш класс отмечал пятнадцатилетие со дня окончания школы, и мы собирались в этом участвовать.

О таких сборищах думаешь с радостью, только пока до назначенной даты еще далеко. Но по мере приближения этого события мой энтузиазм стал сворачиваться, как скисшее молоко. Одной моей половине было любопытно узнать, что стало кое с кем из одноклассников. Но другая ужасалась и паниковала, думая о том, что ее увидят люди, которым принадлежала моя жизнь, когда мне было восемнадцать.

Это теперь меня не волнует мое прошлое, а тогда, в тридцать три, еще как волновало. В то время я куда как легко приходила в смятение. Меня очень даже волновало мнение окружающих о моей персоне. И спустя пятнадцать лет после окончания школы мне хотелось, чтобы большинство моих бывших одноклассников оценили мои успехи, порадовались за меня, позавидовали — не обязательно именно в таком порядке.

У Зоуи все сложилось по-другому, куда хуже, чем у меня. По сравнению с моей, жизнь Зоуи Холланд была настоящим тиром, в котором она исполняла роль мишени. На первом курсе, обнаружив, что беременна, она бросила колледж и выскочила замуж. Виновник случившегося, самодовольный маленький скорпион Энди Холланд, месяца через три после свадьбы стал с удручающей регулярностью (и неразборчивостью) гулять налево. Ни я, ни Зоуи не могли понять, зачем ему вообще понадобилось жениться. У них родилось подряд двое детей.

В один прекрасный день Энди внезапно заявил, что уходит. Зоуи осталась одна с двумя малышами, без специальности, без каких бы то ни было перспектив. Тот факт, что она все же выстояла, впечатлял, поскольку вся ее предшествовавшая жизнь никак не могла подготовить ее к подобным испытаниям.

В нашем классе она была королевой — отличные отметки, куча друзей, и капитан нашей школьной футбольной команды Кевин Гамильтон был в нее влюблен. При одном взгляде на Зоуи у любого перехватывало дыхание.

Но она была таким хорошим человеком, что никто не питал к ней черной зависти.

Она была неисправимой оптимисткой и даже среди своих жизненных бурь свято верила, что если много работать и оставаться доброй, дела рано или поздно пойдут на лад.

Она устроилась на две работы с почасовой оплатой, а когда дети подросли и пошли в школу, поступила в вечерний колледж. Там она познакомилась еще с одной катастрофой в своей жизни — с красавчиком, который водворившись в ее доме, через несколько месяцев начал ее поколачивать.

Вполне достаточно, чтобы признать: жизненная философия Зоуи оказалась ошибочной, и за все годы после школы плохого с ней случилось гораздо больше, чем хорошего. К тому времени, когда должна была состояться встреча одноклассников, Зоуи жила в захудалом маленьком домике в нашем родном городе; один из ее детей серьезно подсел на наркотики, другой тоже ничем пока ее не порадовал.

Мой поезд отправлялся с Манхэттена. Мои родители живут теперь в Калифорнии, и в родном Коннектикуте я не бывала уже больше десятка лет. У меня было двойственное отношение к этому путешествию в прошлое, начавшемуся в жаркий полдень пятницы.

Я много лет не виделась с Зоуи, правда, время от времени мы с ней перезванивались. Она встречала меня на вокзале, и вид у нее был в равной мере счастливый и измученный. Она прибавила в весе, но больше всего меня поразил размер ее груди. В старших классах дня не проходило без шуток на тот счет, что природа обделила нас по этой части. А теперь она стояла передо мной в черной тенниске, убедительно растянутой на ее пышных формах. Я, наверное, не очень деликатно уставилась на нее, потому что, как только мы выпустили друг друга из объятий, Зоуи отступила на шаг, подбоченилась и с гордостью спросила:

— Ну и как тебе?

Мимо проходили люди, и я не стала говорить очевидного — просто покачала головой и сказала:

— Впечатляет!

Она обхватила себя руками и ухмыльнулась.

— Класс, правда?

Мы забрались в ее старенький «субару», и Зоуи повезла меня к себе домой. Всю дорогу она пела дифирамбы своему новому возлюбленному Гектору, встреча с которым была лучшим событием последних ста лет ее жизни. Единственная проблема состояла в том, что Гектор был женат и имел четверых детей. Но жена его не понимала и… Об остальном нетрудно догадаться.

Лицо у нее было как у святой на религиозной картине. Я переводила взгляд с этого лица на бюст кинозвезды и совершенно не представляла, что сказать и что подумать. Женатый Гектор полностью подмял ее под себя, но ее это вполне устраивало. Судя по ее словам, она была счастлива уже одним тем, что кто-то захотел подмять ее под себя, снять груз с ее плеч, дать ей немного передохнуть.

Машину мы припарковали на улице — ее дом был настолько мал, что никакой подъездной дорожки не было и в помине. На первый взгляд дом напоминал иллюстрацию из биографии какой-нибудь знаменитости — родительский очаг или первое собственное жилье, купленное, когда он был еще беден, но полон надежд и планов.

Зоуи куда-то отправила своих детей на весь уикенд, так что дом был в нашем полном распоряжении.

Пока она перебирала связку в поисках ключа от входной двери, мне вдруг сделалось не по себе. Я почувствовала, что не желаю переступать порог этого дома. Не хочу видеть, какой он внутри. Не хочу видеть зримого воплощения успехов моей подруги на жизненном поприще — на каминной полке, на стенах, на кофейном столике. Фотографии детей, которые не оправдали ее надежд, сувениры из мест, где она два-три дня чувствовала себя счастливой, дешевый диван, просиженный за миллионы часов тупого сидения перед телевизором.

Но я оказалась совершенно не права, и от этого на сердце у меня стало еще тяжелее. Дом у Зоуи был замечательный. В убранстве этих нескольких маленьких комнат ей каким-то образом удалось материализовать всю свою любовь и душевное тепло. Переходя из одного помещения в другое и восхищаясь ее вкусом, чувством юмора, ее умением найти для каждой вещи подходящее место, я не переставала спрашивать себя: почему все это ничегошеньки ей не дало? Почему у такого славного человека все сложилось так плохо?

Маленький задний дворик она оставила напоследок — там меня ждал сюрприз. Туда была втиснута такая знакомая мне коричневая палатка. При виде ее я не удержалась от громкого смеха:

— Неужели наша?! Зоуи сияла.

— Она самая. Я ее хранила все эти годы. Нынче же вечером устроим пикник.

Когда мы с ней были подростками, у нас существовал незыблемый ритуал для летних уикендов: мы ставили эту палатку, запасались нехитрой готовой едой из закусочных и модными журналами и проводили там ночь в болтовне и мечтаниях вслух. Дома, в которых мы жили, принадлежали нашим родителям, а эта старая бойскаутская палатка на заднем дворе у Зоуи была нашей собственной территорией. Ее братья туда не допускались, мы решительно пресекали все их попытки вторжения. Все, о чем мы там разговаривали долгими летними ночами, было для нас жизненно важно и сугубо интимно — как движение крови по нашим венам.

Я подошла к палатке и прикоснулась к клапану. Ощущение знакомой грубой ткани между пальцами живо напомнило мне о том времени, когда жизнь была полна смысла, любые ограничения казались уделом стариков, а Джеймс Стилман являлся для меня самым главным человеком на земле.

— Загляни внутрь.

Нагнувшись, я просунула голову в отверстие. На полу были разостланы два спальных мешка, посередине стояла керосиновая лампа. А еще там лежала коробка шоколадных батончиков «загнат».

— Батончики! Бог мой, Зоуи, ты обо всем подумала!

— А как же иначе? Представляешь, их до сих пор выпускают! Господи, Миранда, мне столько всего надо тебе рассказать!

Мы вернулись в дом. Зоуи провела меня в комнату своей дочери, где я переоделась по погоде — стояла жара. Зоуи предложила до обеда покататься по нашим памятным местам.

Поездка по городу детства, где не бывал много лет, — потрясение гораздо более сильное, чем посещение замка ужасов в парке аттракционов. Что ты рассчитываешь увидеть? И что хочешь увидеть? Ведь прошло столько времени, и перемены неизбежны. И тем не менее вид этих неизбежных перемен оставляет глубокие шрамы в душе. Где оно все? Куда делись все те места, в которых я бывала когда-то?

Пиццерии Йансити больше не существовало, ее место занял магазин, торгующий компакт-дисками, с фасадом в постмодернистском стиле. Когда я здесь жила, были только пластинки, и никаких тебе компакт-дисков. Я вспомнила все ломтики пиццы с двойным сыром и пепперони, съеденные нами в Йансити, все наши мечты и подростковые гормоны, которыми полнилось это унылое местечко с заляпанными меню и целым выводком пузатых кузенов-итальянцев в футболках, разглядывавших нас из-за прилавка.

— Знаешь, иногда я проезжаю мимо всех наших любимых местечек, и мне кажется — вижу себя внутри. — Зоуи хихикнула и притормозила на желтый свет напротив банка, где когда-то работала мать Джеймса.

Я повернулась к ней.

— Но какую себя? Тогдашнюю или теперешнюю?

— Ой, ну конечно, ту! В этих местах я себя ощущаю семнадцатилетней. Мне никак не переварить тот факт, что я стала вдвое старше и все еще живу в том же самом городе.

— Тебе не бывает странно в этих знакомых местах? Например, в доме твоих родителей?

— Очень даже бывает. Но когда они умерли, тот дом тоже для меня умер. Дом — это люди, которые в нем живут, а не стены или крыльцо. Я вот только жалею, что продала его, когда цены упали. Совершенно в моем духе.

Мы миновали здание школы, выглядевшее как всегда угрюмо, хотя к нему и пристроили несколько новых корпусов, проехали городской парк, где однажды летним вечером я в возрасте пятнадцати лет чуть не потеряла невинность. Потом по Пост-роуд — к мороженице Карвела, возле которой мы с Джеймсом сидели на капоте его старого зеленого «сааба» и лакомились ванильным мороженым в вафельных рожках, политых растопленным шоколадом.

До этого самого момента я все не могла собраться с духом, чтобы задать Зоуи главный вопрос, но, увидев, что мороженица Карвела существует по-прежнему, расценила это как сигнал к действию. Стараясь, чтобы голос мой звучал совершенно равнодушно, я спросила:

— А Джеймс придет на встречу?

Зоуи взглянула на часы и демонстративно испустила глубочайший вздох — так, словно она до этого удерживала дыхание несколько минут кряду.

— Уф-ф-ф! Ты целый час продержалась — не спрашивала! Не знаю, Миранда. Пыталась разузнать у кого могла, но ничего толком не добилась. Но я уверена, он в курсе.

— Пока мы не начали кружить по улицам, я не понимала, что он тут повсюду. — Я взглянула на нее. — Я вообще плохо себе представляла, что буду чувствовать, вернувшись сюда, но пока самое главное впечатление: куда ни глянешь, всюду Джеймс! Я только и вижу, что места, где мы с ним бывали. Мы были очень счастливы.

— Миранда, он был твоей самой большой любовью.

— Это когда мне было восемнадцать! Но потом я попробовала и еще кое-что. — Я произнесла это жестко и довольно сердито. Защитная реакция.

— Меньше, чем ты думаешь. — Она усмехнулась и бросила на меня быстрый взгляд. — Все, что связано со школой — это летальная болезнь. Она или убивает сразу наповал, или годами зреет в твоей душе, а потом — раз, и нет!

— Брось, Зоуи! Ты сама в это не веришь. Уж для тебя-то школьные годы были прекрасным временем.

— Именно! Это-то меня и убило. Ничего нет в жизни лучше, чем школа.

— Ты так весело об этом говоришь. Она хихикнула.

— Я вот жду не дождусь этой встречи, потому что в глазах всех наших одноклассников, несмотря на все что со мной случилось за последние пятнадцать лет, я буду все той же счастливицей Зоуи. Отличница, чэрлидер, подружка капитана футбольной команды. А ты навсегда останешься прежней Мирандой Романак, примерной девочкой, которая в выпускном классе взяла да и отмочила номер — стала встречаться с самым скверным парнем во всей школе. — И она хлопнула меня по колену.

— И да благословит его Бог, этого парня, — сказала я, старательно подражая ирландскому выговору.

Зоуи подняла руку с воображаемым бокалом, словно предлагая тост.

— И да благословит он Кевина. Я жду не дождусь этой встречи еще и потому, что надеюсь его там увидеть. И он будет совершенно великолепен, он подхватит меня на руки и спасет от всех бед и тягот грядущей жизни.

Я едва не задохнулась от нахлынувших чувств, сердце буквально выпрыгивало у меня из груди. Зоуи произнесла вслух то, о чем я неотступно думала в течение последних нескольких недель.

Я впервые столкнулась с Джеймсом Стилманом на уроке геометрии. Видит бог, я знала о нем и прежде, у него была репутация миль в пятнадцать длиной. Он чуть ли не гипнозом завлекал невинных девушек в свою постель. Однажды он украл пару лыж из спортивного магазина, и у него хватило наглости вернуться туда на следующий день, чтобы заострить кромки. Поговаривали, что он вместе с дружками сжег дотла заброшенный дом Броди, в котором они обычно устраивали свои дикие оргии. Все указывало на отсутствие у Джеймса малейшего желания превратиться в достойного гражданина.

По школе обычно слонялась группка типичных юных головорезов в навороченных кожаных куртках и с немыслимыми прическами, похожими на мотоциклетные шлемы; но этим ходульным клише до стилмановских представлений о плохом было как до Луны. Его неповторимый стиль произвел на меня неизгладимое впечатление в ту пору, когда я еще не очень-то понимала значение этого слова. Несмотря на свою отчаянную репутацию, одевался он как ученик дорогой частной школы: в твидовые пиджаки, роскошные брюки, мягкие замшевые ботинки. Он был поклонником европейских рок-групп — «Сплифф» и Геш Патти — и говорили даже, что он любит готовить. Когда он одно время встречался с Клаудией Бичмэн, на ее день рождения он заказал букет желтых роз, который доставили в школу и вручили ей в спортзале. Как и большинство старшеклассниц, я издалека наблюдала за ним, и мне было любопытно, правда ли все то, что про него говорят. Я задумывалась, а каково это — быть с ним знакомой, встречаться, целоваться? Но это любопытство носило чисто теоретический характер, я знала, что он никогда не обратит внимания на такую бесцветную особу, такую примерную ученицу, как я. У него даже мысли подобной не возникнет.

— Что он сказал?

Только когда у меня что-то стукнуло в голове изнутри, я поняла, что это ко мне он обратился с вопросом. На уроке по геометрии он сидел позади меня, но только потому, что нас рассаживали по алфавиту. Прежде чем я пришла в себя от изумления, он повторил вопрос, на сей раз обратившись ко мне по имени:

— Миранда, что он сказал?

Так он, оказывается, меня знал. Знал, как меня зовут.

Учитель только что сообщил, что Земля — сжатый у полюсов сфероид, и я добросовестно записала это в тетрадь. Я обернулась к нему и ответила:

— Он сказал, что Земля — сжатый у полюсов сфероид. Джеймс смотрел на меня так пристально, словно мои слова были ответом на его давние тайные мечтания.

— Какой-какой?

— Уф-ф-ф… Сжатый у полюсов сфероид.

— А что это такое?

С моих губ уже готово было сорваться: «Вроде яйца, на которое кто-то облокотился», — но внутренний голос велел мне заткнуться. Я лишь пожала плечами.

Его губы медленно раздвинулись в улыбке.

— Знаешь, но скрываешь.

Я не на шутку испугалась. Неужели он догадался, что я готова разыграть из себя дурочку, только б ему понравиться?

— Много знать — это классно. Я тоже знаю кой-чего. — Он отвернулся, загадочно улыбаясь.

После урока я, не поднимая глаз, как можно медленнее укладывала книги, чтобы только не столкнуться с ним при выходе из класса.

— Прости.

Я оцепенела и зажмурилась. Он был позади меня. Я не знала, что сказать. Пока я собиралась с мыслями, он обогнул парту и встал передо мной.

— За что — прости? — Я не могла себя заставить посмотреть на него.

— За мои слова. Послушай, как ты насчет того, чтоб куда-нибудь со мной сходить?

Я отчетливо помню, что в это самое мгновение почувствовала, как где-то в глубине моего существа повернулось колесо судьбы. За долю секунды перед тем, как ответить, я поняла, что все теперь переменится и ничто не в силах этому помешать.

— Ты, никак, меня приглашаешь на свидание? — Я постаралась произнести это как можно непринужденнее и с ноткой сарказма, чтобы подыграть ему, если это была шутка.

Его лицо было непроницаемо.

— Да. Ты не представляешь, как мне хочется с тобой поговорить.

До конца года мы были неразлучны. Мы с ним были полными противоположностями. Впервые в жизни я поняла к своей безмерной радости, что иное может не отторгать, а дополнять. У каждого из нас был свой мир, которым мы хотели поделиться друг с другом. Каким-то образом эти совершенно разные миры прекрасно сосуществовали.

Примечательно, что мы не стали любовниками; я до сих пор считаю это одной из величайших ошибок всей моей жизни. Джеймс был первым мужчиной, любовь к которому стала для меня вполне зрелым, настоящим чувством. До сего дня я не перестаю сожалеть о том, что первым моим любовником был не он, а смазливый пустой дуралей, которому я сказала «да» через месяц после поступления в колледж.

Я никогда не спрашивала его о девушках, которые были у него до меня. И вопреки своей репутации, Джеймс никогда не пытался делать то, против чего я возражала. Он был нежным, любящим и уважительным. Овца в волчьей шкуре. И в довершение всего он умел целоваться так, что ты забывала обо всем на свете. Не поймите меня превратно — если мы не занимались тем самым, то это отнюдь не означает, что мы не проводили бесчисленных восхитительных часов в горизонтальном положении — распаленные и голодные.

Поскольку мы были такими разными, он вроде не возражал против моих строгих, старомодных взглядов. Он знал, что я хочу выйти замуж девственницей, и не пытался взять меня силой или переубедить. Может быть, ему надоели слишком доступные девицы, у которых он не знал отказа, и я на их фоне казалась чем-то редким, заслуживающим пристального изучения.

Наши взаимоотношения, как это часто бывает, прекратились, когда мы поступили в разные колледжи в разных штатах. В первые месяцы разлуки я забрасывала его безумными, страстными письмами. Он время от времени отвечал на них двумя-тремя глупыми фразами на почтовых открытках, и в этом проявлялась худшая часть его натуры. По мере того как колледж и новые знакомства, новая жизнь во всем ее многообразии вытесняли воспоминания о прошлом, поток моих писем превратился в тоненький ручеек. Мы увиделись вновь только во время рождественских каникул, и отношения внешне оставались теплыми и нежными, но к этому времени у каждого из нас была своя жизнь. Наши встречи были всего лишь данью ностальгии, а не прологом совместного будущего.

В течение следующих нескольких лет до меня то и дело доходили самые разные сведения о Джеймсе, но я никогда не знала наверняка, что было правдой, а что — испорченным телефоном. Одни говорили, что он работает на лодочной станции, другие — что он закончил колледж и поступил на юридический факультет. Если последнее было верно, то он стал совершенно не тем Дж. Стилманом, которого я знала. По одним слухам, он жил в Колорадо, по другим — в Филадельфии. Был женат и был холост. Иногда, в часы бессонницы или депрессии, или просто перебирая в памяти все несбывшееся, я размышляла о моей первой любви и пыталась представить себе, как сложилась его жизнь. Первый, о ком я подумала, прочитав приглашение на встречу одноклассников, был Джеймс Стилман.

Отдавая дань прошлому, мы с Зоуи отправились обедать в стейк-хаус Чака. Как-то во время летних каникул мы обе подрабатывали там официантками. Домой мы возвращались поздними теплыми вечерами с щедрыми чаевыми в карманах, чувствуя себя очень взрослыми. Сам Чак умер несколько лет тому назад, но ресторанчик унаследовал его сын, и все в нем осталось как в прежние времена.

Зоуи собиралась о многом мне рассказать, но с того самого момента время вдруг решительно повернуло вспять, и мы обе с наслаждением погрузились в прошлое и с гораздо большей охотой говорили о том, что было тогда, чем о теперешних своих заботах. Получаса нам хватило, чтобы обозначить, кем мы стали и чего добились в жизни. Все шло к тому, что этот уикенд будет отдан воспоминаниям, фотоальбомам, вопросам вроде «А что сталось с?..» и вздохам — при мысли о том, какими мы были. За обедом разговор о том, чего мы сумели добиться и к чему стремимся в будущем, у нас не клеился. Возможно, это придет после встречи: повидал старых друзей, разобрался с впечатлениями, а там уж естественно и итоги подвести. Но как впоследствии оказалось, подведение итогов уже имело место — без нашего участия.

После обеда мы вернулись в дом Зоуи. Нам обеим просто до смерти хотелось поскорее забраться в палатку, в прошлое, в те наши настроения. Мы наскоро приняли душ, надели пижамы и под пришептывающий свет лампы проговорили до двух часов ночи.

На следующее утро Зоуи проснулась раньше меня. Первым, что я ощутила в этот знаменательный день, был резкий рывок за руку. Не понимая, что стряслось, я помотала головой, одновременно пытаясь сесть. Я совсем забыла, что нахожусь не у себя в постели, а в спальном мешке, который окутывал мое тело, словно кокон. Я стала метаться из стороны в сторону, отчего мешок затянулся на мне еще туже. Когда мне наконец удалось из него выбраться, волосы у меня на голове торчали дыбом, лицо полыхало жаром, пуговицы на пижамной куртке расстегнулись сверху донизу.

— Миранда!

— Что? Что случилось?

— С тобой все в порядке?

Несмотря на внезапность пробуждения, я мгновенно приняла защитную стойку.

— Что ты имеешь в виду?

— А то ты не знаешь. То, как ты сейчас металась. И все, о чем ты говорила прошлым вечером, твои нынешние взгляды… У тебя все так здорово складывается. Ты добилась успеха, тебе все удалось. А счастья тебе это не принесло. Ты говоришь так, будто…

— Как я говорю, Зоуи?

— Как будто ты уже старуха. И не ждешь больше ничего хорошего, ни на что не надеешься, потому что уже слишком долго живешь на свете. Я счастливее тебя. Я не считаю, что жизнь меня балует, но я, по крайней мере, знаю, что надежда нам подконтрольна. Мы можем ее усиливать и убавлять, как струю воды, поворотом крана. Свой я стараюсь всегда держать открытым до предела.

— Легко сказать! Но что, если все идет наперекосяк? Если ты раз за разом разочаровываешься?

— Это тебя убивает! Но ты продолжаешь идти вперед, и, когда поднакопишь сил, снова появляется надежда. Мы сами делаем выбор. — Она потянулась и взяла меня за руку. Я почувствовала себя очень неуютно.

— А что, если я просто научилась осторожности?

— А что, если у тебя теперешней, осторожной, кишка тонка влюбиться в Джеймса Стилмана?

Ее вопрос попал не в бровь, а в глаз, я даже расплакалась. Зоуи не шелохнулась, только еще крепче сжала мою руку.

— На прошлой неделе я видела женщину в инвалидной коляске на обочине хайвея. Прямо у кромки лос-анджелесского шоссе, а мимо с жутким ревом мчались машины. Я так за нее испугалась. Откуда она там взялась? Что делала? Как это случилось? Я все время о ней думала, и вот только теперь поняла почему. Это была я, Зоуи.

— Ты? Как это?

— Не знаю. Ее беспомощность, грозившая ей опасность. Ненормальность того, что она там находилась. Чем дольше я живу на свете, тем больше во мне осторожности. Знаешь, это как если перестаешь пользоваться какой-то своей конечностью, потому что можешь без нее обойтись или потому что она была нужна тебе только в детстве, когда лазал по деревьям. И в один прекрасный день вдруг понимаешь, что больше не можешь даже шевельнуть этой ногой…

— И оказываешься в инвалидной коляске.

— Вот именно, но и это не так уж плохо, потому что все окружающие тоже в колясках. Никто из тех, кого мы знаем, больше не лазает по деревьям. Но рано или поздно мы оказываемся на шоссе, в одиночестве, помочь некому, а нам необходимо перебраться на другую сторону. Мы пригвождены к месту, мы завязли, и это опасно.

— Так ты завязла?

— Хуже. Я осторожна, и мне непонятно, как с этим быть. Я теперешняя точно не влюбилась бы в Джеймса. Я бы только разок его нюхнула и сбежала куда глаза глядят. Или изо всех сил крутила бы колеса своей инвалидной коляски, чтобы поскорее унести ноги. Он слишком опасен.

— Потому что у него-то ноги целы?

— И ноги, и руки, и… хвост! Имея хвост, он запросто перескакивает с ветки на ветку. Вот это-то и было в нем самое замечательное, и те времена потому были замечательные: я на все сто использовала свои руки и ноги, и мне это нравилось. А теперь я слишком боюсь любого риска. Хотелось бы мне узнать запах моего счастья.

Она смотрела на меня, а я продолжала плакать. Чудесным летним днем на заднем дворе дома моей лучшей школьной подруги жизнь для меня остановилась. Мне больше не хотелось идти на встречу с одноклассниками, даже если там будет Джеймс. Встреться я с ним, и все стало бы еще только хуже.

О чем говорят мертвые.

Ты когда-нибудь задумывалась, о чем говорят мертвые?

Мы стояли вплотную друг к другу перед зеркалом в ее крошечной ванной, нанося на лица последние штрихи макияжа.

— Что ты имеешь в виду?

Она повернулась ко мне. Один глаз полностью накрашен, другой совсем без косметики и очень молодой. С макияжем или без него, глаза Зоуи были слишком невелики, чтобы в них могла отразиться вся прожитая ею жизнь. Из радиоприемника, стоявшего в углу, гремела «Белая свадьба» Билли Айдола.

— Я вспомнила о своих родителях…

— Нет уж, не перескакивай на другое. Ты спросила, задумывалась ли я, о чем говорят мертвые.

Она ткнула в мою сторону кисточкой для туши.

— В общем, я верю в загробную жизнь. Нас там что-то ожидает, не знаю только, что именно. И если так оно и есть, то это место должно быть такое большое, правда? И ты там встречаешься с людьми, которых знала? Представь на минуту, что это именно так. Вот я и вспомнила своих родителей. Что, если они сейчас видят, как мы готовимся к этой вечеринке. Что бы они об этом сказали?

— Сказали бы, что это классно.

— Может, и так. Но теперь они знают куда больше, чем мы. Представь, стоит мне увидеть похоронную процессию или услыхать, что кто-то умер, это первое, что приходит на ум: теперь они знают. Каждый раз самая первая мысль. Теперь они знают.

— Ну и ну.

— Даже самый ничтожный, никудышный… какая-нибудь жалкая козявка, а не человек. Какой-нибудь попрошайка, всю свою жизнь просидевший с протянутой рукой на базаре в Калькутте, умирает и сразу узнает ответ на самый важный вопрос.

— Много же ему от этого проку, когда он умрет. Почему мы вообще об этом говорим, Зоуи? Или ты таким способом хочешь поднять себе и мне настроение перед встречей с одноклассниками?

— Просто делюсь сокровенными мыслями со своей самой старой подругой.

Тут настала моя очередь взглянуть на нее в упор.

— Много у тебя сейчас друзей? Таких, с которыми можно поговорить по душам, обсудить то, что считаешь важным?

— Нет. Чем старше делаешься, тем с этим труднее. У тебя все меньше терпения, а для хорошей дружбы оно необходимо.

— Ага, так вот теперь ты мне и ответь, оптимистка ты наша, а хоть что-нибудь меняется ли в жизни к лучшему с возрастом? Морщин все больше, терпения все меньше, считается, что знаешь больше, но ведь это совсем не так. По крайней мере в том, что касается действительно важных вещей.

Она ответила не раздумывая:

— Появляется умение ценить момент. Я теперь больше радуюсь самым, на первый взгляд, обыденным вещам. Моим детям, когда они рядом. Или посидеть с Гектором в баре, где пахнет плесенью и старьем… всякие такие вещи. Когда мы были детьми, я как-то и внимания не обращала на запахи, понимаешь? Слишком была занята тем, как я выгляжу или что произойдет в ближайшее время. Теперь я просто радуюсь каждой спокойной, нормально прожитой минуте. Когда все вокруг дышит покоем и когда мне не хочется оказаться в каком-нибудь другом месте. А раньше мне все время хотелось перенестись куда-нибудь подальше — даже когда меня все вполне устраивало. Я всегда была уверена, что в других местах лучше.

Мы взглянули друг на друга и словно по команде медленно покачали головами.

— А тебе никогда не хотелось вернуться в прошлое и рассказать себе тогдашней все, что ты теперь знаешь? Сказать: «Зоуи, нигде тебе не будет лучше, чем здесь и сейчас, так что наслаждайся моментом, ради всего святого».

— Я тогдашняя не поверила бы. Я все время твержу это своим детям, а они смотрят на меня как на чокнутую.

Покончив с макияжем, мы придирчиво оглядели друг друга с ног до головы.

— Почему это нас так волнует, как мы выглядим? — спросила она. — Увидишь, все парни будут одеты в клетчатые брюки и белые замшевые туфли.

Подражая низкому голосу Лорен Бэколл, я возразила:

— Джеймс Стилман никогда бы не надел — белые туфли. — И добавила: — Уж мне-то не о чем беспокоиться — не в старшем же классе!

— Черт побери! — Мы рассмеялись. — Пошли!

Машина Зоуи весь день простояла под палящим солнцем и, хотя уже наступил вечер, в ней было жарко, как в духовке. В дороге мы почти не разговаривали, мысленно настраивая себя на любые неожиданности.

На стоянке у клуба было много машин, но и свободных мест оставалось предостаточно. У меня по спине пробежал холодок.

— Что, если кроме нас никого не будет?

— Исключено. Посмотри, сколько машин.

— Но их же совсем немного, Зоуи! Вдруг кроме нас явились только Боб Цартелл и Стефани Олинка?

Произнеся вслух имена этих двух самых жутких личностей нашего класса, я рассмеялась. Это было ужасно, но я ничего с собой не могла поделать.

— У Боба Цартелла теперь денег куры не клюют.

— Иди ты!

— Нет, правда! Он владелец огромной компании по производству презервативов.

— Презервативов? Надо же! Выходит, недаром его в школе дразнили «резиновой башкой».

Мы припарковались и вышли из машины. Я так вспотела, что платье прилипло к спине, пришлось, перекособочившись, отдирать его.

Промокшее от пота платье — вот то, чего мне как раз не хватает для торжественного появления среди собравшихся. Ну почему я в предвидении этого события не обзавелась загаром? Или сногсшибательным нарядом, который без слов говорил бы о деньгах и успехе?

Прежде чем я успела углубиться в эти счастливые мысли, Зоуи взяла меня под руку.

— Пошли.

До этого мне лишь однажды случилось побывать в загородном клубе Спенс-Хилл; я тогда училась в десятом классе, и знакомая девушка пригласила меня провести здесь летний вечер. Лицо у нее было цвета мокрого цемента, да и характер под стать. Несколько часов кряду я терпела ее нытье и наконец, досыта наслушавшись, как она ненавидит все на свете, извинилась и поспешила домой. Помню, в тот день я была так счастлива очутиться у себя дома, что уселась в кухне и говорила с матерью до самого ужина.

— Нам сюда, Миранда.

— Где здесь туалет? Мне надо привести себя в порядок.

— Зоуи? Зоуи Холланд?

Мы оглянулись. К нам спешил Генри Баллард, самый славный парень в нашем классе, и выглядел он совершенно так же, как пятнадцать лет назад.

— И Миранда. Обе пришли. Вот здорово!

Вечер начинался наилучшим образом. Генри и Зоуи были всеобщими любимчиками. Мы втроем остановились у входа, и другим людям приходилось протискиваться в дверь мимо нас. Некоторые с нами здоровались, другие просто улыбались, кое-кого мы даже узнали. Впервые за весь этот день я смогла расслабиться. Может быть, все будет нормально.

— Может, лучше пойдем внутрь?

Он кивнул, но не тронулся с места, а повернул голову, ища кого-то глазами.

— Сейчас, я жду… А-а, вот и он!

Какой-то парень в нарядном синем костюме помахал рукой и заторопился к нам. Мы с Зоуи недоуменно посмотрели друг на дружку.

— Извини, задержался. Выронил ключи от машины, они отскочили от коленки — и прямо под машину. — Парень улыбнулся, и по взгляду, которым они обменялись, мы поняли все.

Почему это так меня расстроило? Потому что в школе Генри играл в футбол и встречался с сексапильной Эммой Бриджес? Потому что я однажды сходила с ним в кино и до сих пор помню, как нежно он меня целовал? Или потому, что какая-то гадкая часть меня не могла смириться с тем, что он живет жизнью, в которой научился любить мужчин и теперь целуется с ними так же нежно, как когда-то со мной?

— Зоуи, Миранда, это Расселл Лоури.

Зоуи и я пожали ему руку, и все вчетвером стали неторопливо продвигаться к двери, ведя на ходу разговор. Генри все норовил дотронуться до Расселла, как это бывает, когда новизна отношений еще не прошла и от каждого прикосновения мурашки пробегают по всему телу. Никогда не могла понять, для чего новоиспеченные любовники постоянно дотрагиваются друг до друга — чтобы убедиться, что другой или другая все еще здесь или просто из удовольствия, которое доставляет сам факт близости, позволяющий в любое время прикоснуться к любимому человеку.

— Генри мне о вас рассказывал. Он меня подготовил, чтоб я не допустил серьезной fauxpasnote 2.

Я остановилась.

— Что же он сказал вам обо мне?

Расселл прищурился, сделав вид, что просматривает некий умственный файл.

— Миранда Романак. Умна, скорее привлекательна, чем смазлива. Серьезно ею увлекался в десятом и одиннадцатом классах. Несколько раз встречались после школы. А главное, Генри сказал, вы были самой первой девушкой, с которой ему нравилось бывать вместе.

— Ух ты! Вот это комплимент!

— Именно так он и сказал.

Внезапно я оказалась окружена знакомыми лицами, и на меня волной нахлынули воспоминания пятнадцатилетней давности. Я старалась отыскать среди собравшихся Джеймса, но его нигде не было видно.

Кое-кто выглядел просто великолепно, некоторые — ужасно, а были и такие, кого мне никак не удавалось узнать, пока они не называли себя или их не представляли. Войдя в танцевальный зал, мы все четверо прямиком направились к бару. Мы стояли с бокалами в руках, улыбаясь неестественными, вымученными улыбками — точь-в-точь как северокорейские дипломаты.

Прежде чем куда-либо идти и с кем-либо общаться, я решила провести визуальную разведку местности. Неторопливо скользя глазами по лицам собравшихся, я вспоминала, как много значили когда-то для меня иные из этих людей. Вот красавица Мелинда Шеп, которая спасла мне жизнь на алгебре, дав списать свою контрольную. А Линда Олсон однажды вечером — мы тогда учились в десятом классе — проявила необыкновенную доброту, ответив на все мои вопросы и объяснив, что в действительности происходит, когда ты оказываешься в постели с мужчиной. Это стало для меня своего рода поворотным пунктом, так как после ее слов я расслабилась и перестала бояться. А Стив Соломон был первым человеком на земле, дотронувшимся до меня ниже спины.

Мне было приятно встретить даже тех бывших одноклассников, с которыми я почти не общалась, — их вид вызывал у меня теплые ностальгические чувства. За столиком в углу сидели Терри Уэст и Эрик Максвелл, любители развлечься, оба туповатые и добродушные, как телята. Теперь у обоих по солидному брюшку и красные, одутловатые щеки. Они были совершенно счастливы вновь оказаться в компании друг друга. Интересно, общались ли они все эти годы? Хорошо ли у них сложилась жизнь?

Танцевали всего две-три пары. Этот опасный вечер только еще начинался. Большинство, подобно нам, натянуто улыбались или старались держаться незаметнее, осваиваясь с обстановкой.

— Смотри-ка, похоже, это Майк Сесич и Кэти Ароли?

— Угу.

— Какой он старый! Неужели и мы выгладим не лучше?

— Надеюсь, нет. А она хороша. Слишком уж хороша. Я допила свой бокал и заказала еще. Неужели мы так и простоим здесь остаток вечера, с трудом или с легкостью узнавая одноклассников, завидуя одним и ужасаясь при виде других?

Генри и Расселл, извинившись, вышли, чтобы побыть наедине.

— То, что они влюблены и счастливы, не дает им права нас бросать!

— Что ты об этом думаешь? Ну, о Генри и Расселле?

— Они восхитительны, но я не могу забыть, как мы с Генри обнимались в кино. Странно.

— Что-то мой гироскоп шалит. Я в порядке, не беспокойся, но, пожалуй, загляну в дамскую комнату. Не двигайся. Оставайся на месте.

Я кивнула и проводила ее взглядом. К стойке подошел Брэндон Брайнд и заказал выпивку. Он мне всегда нравился. Несколько смущенно обменявшись короткими приветствиями, мы завели разговор о всяких пустяках. Он неплохо преуспевал. Он производил впечатление человека, довольного жизнью, здравомыслящего, с надеждой смотревшего в будущее.

Время летело незаметно. Я и не подозревала, что мы с ним так долго проговорили, пока Зоуи не вернулась из дамской комнаты с совершенно потерянным видом. Она была любезна с Брэндоном, задала ему несколько вопросов, но было ясно — ей срочно нужно что-то мне сообщить. Я извинилась, и мы поспешили к выходу.

— Надо же — мчимся с такой скоростью в туалет, чтобы посекретничать. Что такое? Что случилось?

— Ой, Миранда, ты не поверишь…

— Да в чем, наконец, дело?!

Мы уже собирались открыть дверь дамского туалета, как вдруг неведомо откуда раздался самый жуткий из человеческих голосов, какие мне доводилось слышать. При звуках такого голоса инстинктивно понимаешь, что обладатель его здорово не в себе. Голос карлика? Нет, еще выше, пронзительнее. Может, просто шутка, записанная на пленку? Голос раздавался из-за моей спины, и у меня не было ни малейшей возможности повернуться, не увидев лица Зоуи: оно сперва окаменело, а потом исказилось от ужаса.

— Что, опять приспичило? Что у тебя с мочевым пузырем?! Да что вообще с тобой такое, Зоуи? — Начал этот голос игриво, но к концу тирады уже звучал агрессивно.

Потом я услышала:

— Привет, Миранда.

Я обернулась. Первое, что я увидела, — его прическу. Хуже не придумаешь. Даже в Улан-Баторе не смогли бы подстричь хуже. Волосы у него были местами густые и не-расчесанные, а местами обкорнанные чуть не до корней. Впечатление возникало такое, будто кто-то начал выстригать у него пряди как бог на душу положит, а потом просто устал и бросил.

И только тут я узнала это лицо, в особенности глаза, потому что в них все еще светились прежние искорки. Правда, теперь в этих глазах было и кое-что другое — безумие, ярость и замешательство, как ни в одних других. В них невозможно было долго смотреть.

Да и желание такое вряд ли могло у кого-то возникнуть, потому что все в этих глазах говорило о болезни, ненормальности — их выражение, то, что они ни секунду не оставались на месте: то стреляли в сторону, то снова возвращались к вам, потом опять в сторону…

— Кевин?

Он заулыбался и, мелко тряся головой, склонил ее набок, как делают озадаченные собаки. Кевин Гамильтон, Зоуи по нему с ума сходила. Капитан футбольной команды Дартмутского колледжа, воплощение здоровья. Теперь же вид у него был такой странный, что мои глаза просто отказывались верить, а мозги словно застопорились.

— Ага! Я знал, что ты придешь! Я сказал Зоуи, когда ее увидел, что Миранда Романак наверняка тоже здесь. И я был прав. Я был прав.

Я онемела. Я перевела взгляд на Зоуи. Она смотрела на него с ужасом — как загипнотизированная.

— Я приехал только ради встречи с нашим классом. Мы теперь живем в Орандже. Знаете, где это? В Нью-Джерси. Мы туда перебрались после смерти моего батюшки. Но я забыл твой номер телефона, Зоуи, поэтому не мог тебе сообщить, что я приехал. Моя сестра говорила, что и незачем звонить-то, но я ей сказал: «Слушай, мы ведь с ней столько лет встречались…».

Он говорил без умолку своим неестественно высоким, скрипучим и одновременно гнусавым голосом — о себе, о встрече выпускников, о Зоуи, о своих «исследованиях». Я была рада его болтливости: это позволило мне справиться с потрясением и пристально разглядывать его, но не казаться при этом невежливой.

С первых секунд было ясно, что он страдает психическим расстройством, но каким именно — трудно было сказать. При всей бессвязности его речи то, о чем он рассказывал, складывалось в целостную картину и звучало вполне разумно. Глядя на него теперешнего, мне приходилось все время напоминать себе, что Кевин Гамильтон был в нашем классе одним из лучших по успеваемости. Мы все были уверены, что он далеко пойдет. Я за все эти годы почти ничего о нем не слыхала. Говорили, что он окончил Дартмут и поступил в Уортонскую школу бизнеса, но чего-то в этом роде и следовало от него ожидать. Даже когда ему было всего восемнадцать, никто не сомневался, что лет через десять его можно будет увидеть по телевизору дающим интервью или прочитать о нем в журнале «Тайм».

Похоже было, остальные участники знали про Кевина, потому что, пока мы стояли с ним, никто к нам не подошел. Пару раз я улыбалась, завидев вдали знакомое лицо, и мне улыбались в ответ, и шли поздороваться, но, заметив Кевина, поворачивали назад. А он все продолжал говорить.

Постепенно перед нами развернулась вся картина случившегося. Кевин был старшим из четырех детей. Его отец, с которым он был очень близок, скоропостижно умер, когда Кевин еще учился в институте. Кевину пришлось бросить учебу и вернуться домой, чтобы заботиться об осиротевшей семье. Ему здорово досталось, и в конце концов его психика не выдержала такого напряжения — Кевин попросту сломался. Он прошел курс лечения и с тех пор сидел на лекарствах. Целыми днями он просиживал в библиотеке, занимаясь исследованиями, но когда я спросила, какими именно, он бросил на меня подозрительный взгляд и заговорил о другом.

Я просто не могла себе представить, что чувствует Зоуи. Все, с чем она пришла на эту встречу — все ее мечты, ожидания, — было с места в карьер уничтожено этим кошмаром в человеческом обличье, все полетело кувырком, было разрушено. В который раз бедная моя подруга проиграла.

— Извини, Кевин, но нам надо идти. — Если я и задела его чувства, мне было наплевать. Я схватила Зоуи за руку и потащила ее в дамскую комнату. Он продолжал говорить и после того, как за нами захлопнулась дверь.

К счастью, кроме нас в туалете никого не оказалось. Мы уставились друг на друга, не в силах сказать ни слова. Словно хрустальная ваза упала на каменный пол и разлетелась на мелкие осколки. В конце концов ты сметаешь их веником, но прежде надо освоиться с мыслью, что вазы больше нет и никогда не будет.

Зоуи подошла к раковине и повернула ручки обоих кранов. Нагнулась и, сложив ладони лодочкой, принялась брызгать водой себе в лицо. Потом выдавила из висячей мыльницы жидкого мыла и тщательно смыла всю косметику, которую час назад так старательно накладывала.

Жаль, что я не такая мудрая, как мне бы хотелось, — я бы нашла какие-нибудь правильные слова, чтобы хоть на несколько мгновений рассеять мрак, воцарившийся в ее сердце, увы, надолго.

— И откуда только я набралась всех этих азбучных истин? — Она смотрела на себя в зеркало. Лицо у нее было пустое, покрытое сверкающими водяными каплями.

— Ты о чем?

— Любовь сильнее смерти. Надежда умирает последней. Уж давно бы пора начать пользоваться ремнем безопасности для сердца. Дорога опасна, а мы, идиотки, никогда не пристегиваемся.

— Зоуи…

— В жизни не забуду, как однажды он мне сказал: «Когда нам стукнет по сто четыре, тогда и начнем предаваться воспоминаниям, а до этого мы будем слишком заняты». А я ведь хотела взять с собой Гектора. И он был не прочь прийти. Но я подумала про Кевина — может, есть шанс, что между нами что-нибудь… И не позвала его.

Ну почему у меня такие неповоротливые мозги? Я нервно облизывала губы и напрягала голову, но нужные слова не приходили на ум. Она продолжала тупо смотреть в зеркало, будто впервые видела свое лицо.

Дверь приоткрылась, и в нее проскользнула Кэти Херлт. Она выглядела как всегда великолепно, и от нее по-прежнему веяло таким высокомерным презрением ко всем и ко всему на свете, что любой в ее присутствии рисковал замерзнуть насмерть.

— Видели Кевина Гамильтона? Ему следовало бы сменить лоботомиста! Стоит посреди коридора и несет какую-то ересь — настоящий клингон. Да и внешне похож.

Это прозвучало так жестоко и точно, что Зоуи издала хриплый смешок. Я тоже рассмеялась. Кэти передернула плечами.

— Я так и знала, незачем было сюда приходить. Все это действует угнетающе. Уж вы-то сегодня получили по полной программе. Кевин спятил, Джеймс умер. Вот и конец этой главе, да?

— Что? — Я произнесла это слово медленнее, чем хотела. Я собиралась было смахнуть с лица выступившие от смеха слезы, но так и застыла с поднятой рукой. Я уставилась на эту руку, и тут Кэти снова заговорила. Пальцы сами собой сжались в кулак. Но я этого не почувствовала. Я ничего не чувствовала.

Вид у нее был удивленный.

— Ты о чем? Что — что?

— Джеймс…

— Джеймс? А что Джеймс? Боже мой, Миранда, да ты что же, выходит, не знала?! Он мертв. Погиб три года назад. В автокатастрофе.

Внезапно все вокруг приобрело какую-то невероятную четкость и выразительность: вздох Зоуи, похожий на всхлип, звук льющейся из кранов воды, стук каблуков Кэти по выложенному плиткой полу. Выражение их лиц: по-прежнему холодное, но заинтересованное — у Кэти, потрясенное еще сильнее, чем после встречи с Кевином, — у Зоуи. Я видела все это на удивление четко, но какая-то важная часть моего существа уже покинула меня. Выскользнув из моего тела, она вознеслась под потолок и бросила на меня прощальный взгляд, прежде чем исчезнуть навсегда.

Это была та часть моей души, которая любила Джеймса Стилмана со всем пылом и простодушием юности. Которая выкуривала по два десятка изумительных сигарет в день, слишком громко смеялась и не ведала страха. Которая спрашивала себя — каким он будет, секс, и кто станет первым. Которая слишком подолгу задерживалась перед зеркалом, чтобы полюбоваться единственным на свете безупречным лицом.

Бесстрашный подросток, я так верила, что когда-нибудь встречу спутника жизни, с которым буду счастлива до конца своих дней. Мужчину, который прирастет ко мне, как моя собственная кожа. Джеймс научил меня этому, показал мне, что счастье возможно с самого начала. Теперь он мертв.

— Господи Иисусе, Миранда, я думала, ты знаешь. Это ведь давно случилось.

— Как… — Я умолкла, чтобы проглотить комок в горле. — М-м-м, как это случилось?

— Не знаю. Мне Диана Вайз сказала. Но она сегодня здесь! Ты у нее спроси. Я ее только что видела.

Не сказав больше ни слова, я вышла в коридор. Зоуи что-то говорила мне вслед, но я не остановилась. Мне нужно было немедленно найти Диану Вайз. Без подробностей, без достоверных деталей смерть Джеймса останется для меня чем-то расплывчато-эфемерным, а надо, чтобы она стала совершенно реальным фактом.

Разве стены в зале, до того как я пошла в дамскую комнату, не были нежно-голубыми, цвета бильярдного мелка? Голубыми с белым бордюром? Ведь точно были, но теперь они стали грязновато-оранжевыми, как молодая морковь. От этой жуткой новости даже цвета переменились.

По залу бродили люди, разговаривали, смеялись, танцевали. Сегодня всем им было одновременно по восемнадцать и по тридцать три. Все было замечательно. Белозубые улыбки, чувственные языки. Я шла сквозь густой град слов. Я чувствовала себя инопланетянкой.

— Они переехали в Доббс-Ферри…

— Я не виделась с ним… боже мой, сколько же лет…

— И во всем доме не ковры, а какая-то жуткая коричневая тряпка…

Когда нам было по восемнадцать, грампластинки были еще в ходу. Слушать их можно было на трех скоростях: 33, 45 и 78 оборотов в минуту. Но на 78 мы их ставили, только когда хотелось поприкалываться. Ставишь пластинку, на которой указано «45 оборотов», на диск проигрывателя, передвигаешь рычажок на отметку «78», и знакомые голоса делаются уморительно тоненькими и скрипучими. Я все ускоряла шаги в поисках Дианы, думая о Джеймсе, представляя его мертвым, и весь окружающий мир переключился на 78 оборотов. Голоса слились в пронзительную какофонию. Этот визгливый хаос достиг такой силы, что мне пришлось остановиться и закрыть глаза. Я несколько раз глубоко вздохнула, приказывая себе не поддаваться панике. Открыв глаза, я увидела перед собой Зоуи.

— Как ты?

— Плохо. Ты не видела Диану? Я ее везде ищу.

— Давай вместе. Никуда она не денется — найдем. Она взяла меня за руку, и мы пошли рядом. Позже, когда в голове у меня прояснилось, я подумала: как она добра. Ведь Зоуи всего несколько минут назад пережила свой собственный кошмар, и тем не менее сразу пришла мне на помощь. А ведь могла бы после встречи с Кевином Гамильтоном замкнуться в своем горе и ни на что больше не обращать внимания.

— Вот она! Вон там.

В отличие от большинства одноклассников, Диана Вайз почти не изменилась со школьных лет. Интересное лицо, длинные темные волосы, сексуальная улыбка итальянской кинозвезды. В старших классах мы стали— почти подругами, настоящей дружбе мешало то благоговение, с которым мы к ней относились, поскольку она была куда взрослее нас.

— Диана!

Она разговаривала с мужчиной, которого я не узнала. Услыхав свое имя, она обернулась и увидела меня. И тотчас же легким прикосновением к рукаву своего собеседника простилась с ним и взяла меня под руку.

— Миранда. А я тебя искала. — Голос у нее был сильный, уверенный. По выражению ее лица я поняла: она знает, что мне нужно. Я была рада, что мне не придется задать ей этот вопрос. Произнести эти слова вслух, чтобы весь мир услышал: это правда? Он в самом деле мертв?

Втроем мы вышли через вестибюль в тепло и красоту летнего вечера. В воздухе стоял густой, сладковато-чувственный запах жимолости. Я была опустошена и испугана. Я знала, что сейчас произойдет. Хотя мне и нужны были ответы, но я понимала, что, когда услышу их, для меня уже не будет возврата в ту часть моей жизни, которая существовала еще несколько часов назад.

— Диана, что случилось с Джеймсом? Как это прои… — голос мне изменил, и я замолчала.

Она неторопливо отвела рукой назад прядь волос.

— Я случайно встретила его несколько лет назад в Филадельфии. Он работал в компании, которая имела какое-то отношение к живописи — то ли продавала картины, то ли посредничала. Точно не скажу. Может, это были аукционисты вроде Сотбис. В общем, мы с ним столкнулись на улице. Ему нравилась его работа. Он был в таком восторге! Помнишь ведь, как он в момент заводился, если ему что-то было по душе?

Я хотела сказать ей — уж кому, как не мне, помнить это: он загорался, просто весь светиться начинал, стоило чему-то вызвать его интерес.

— Мы оба ужасно спешили и наскоро выпили по чашке кофе в ближайшем кафе. Он выглядел совершенно счастливым, Миранда. Сказал, что наконец-то, впервые в жизни ему удалось встать на правильный путь. Все складывалось так, как ему хотелось. И подруга у него была. Он находился в полном смысле на подъеме, понимаешь?

— Как он выглядел? — Мне нужна была картинка, образ взрослого Джеймса, за который я могла бы зацепиться.

— Естественно, стал старше, похудел, если сравнивать со школой, но эти его чудесные глаза, улыбка были все те же. — Она на миг запнулась. — В общем, выглядел, как Джеймс.

Я заплакала. В ее словах было все, что я желала и не желала услышать. Зоуи обняла меня. Мы втроем стояли на лужайке, в нескольких футах — и в сотне световых лет — от того счастья и благодушия, которые царили сейчас в стенах клуба.

Когда первый приступ моего горя утих, я попросила Диану продолжать.

— Мы обменялись телефонами и договорились не терять друг друга из виду. Пару раз созванивались, но я больше не бывала в Филадельфии, а уж он в Каламазу и подавно не заезжал… И вот три года назад, очень поздно вечером, раздался этот звонок. Женщина два раза перезванивала. Она была так расстроена, что мне пришлось убеждать ее, что я та самая, кто ей нужен. Она сказала, что знает — мы с Джеймсом были друзьями, а потому ставит меня в известность: он погиб в автокатастрофе. Он поехал по делам в Нью-Йорк, и его подруга позвонила ему туда из Филадельфии. Сказала, что хочет с ним порвать, потому что встретила другого человека. По-видимому, разговор был короткий — она, мол, с ним кончает, и больше говорить не о чем… Повесив трубку, он тут же вскочил в машину и помчался к ней. Был гололед, дороги в ужасном состоянии. Он добрался до Филадельфии, но так гнал, что, когда пытался свернуть с магистрали, машину занесло, он потерял управление. Она сказала, смерть была мгновенной.

— Мгновенной?

— Так она сказала.

— Кто она такая?

— Не знаю. Я спрашивала, но она себя не назвала. Наверное, та самая подруга. Он о тебе спрашивал, Миранда. Когда мы сидели в кафе, он спросил, знаю ли я что-нибудь о тебе.

У меня сжалось сердце.

— Правда?

— Да. Он огорчился, когда я сказала, что ничего не знаю.

В наступившей тишине звуки музыки из клуба заполнили воздух.

— И больше ничего?

— Ничего. Я у нее спрашивала, но она не назвалась. Сказала то, что сказала, и сразу же повесила трубку.

Зоуи вздохнула и опустила глаза. Этот вздох словно подвел черту под нашим разговором.

— Спасибо тебе, Диана. Теперь все ясно.

Мы с ней обнялись. Она отступила назад, все еще сжимая ладонями мои локти, и задержала взгляд на моем лице. Потом повернулась и пошла к двери.

— Диана! — Да?

— Он правда был счастлив?

Она лишь кивнула в ответ. И это было лучше всяких слов. Благодаря этому я могла выбирать определения для его счастья из своего собственного словаря.

— Спасибо.

Порывшись в сумочке, она выудила визитку и протянула мне.

— Позвони, если захочешь поговорить или если попадешь в Каламазу, штат Мичиган.

Мы с Зоуи остались посреди лужайки. Через несколько минут я сказала:

— Не хочу туда возвращаться. Возьму такси. Ты доверишь мне ключ от дома?

— Давай куда-нибудь поедем и напьемся.

Вместо этого мы снова стали ездить по городу. По тем же самым местам, где побывали днем, а теперь казалось — миллион лет назад. Я включила радио и, словно угадав наше настроение, все станции транслировали песни, которые мы любили в юности. Так и должно было быть, ведь этим вечером наша юность закончилась, и, прощаясь с ней навсегда, нужно было погрузиться в нее в последний раз.

Я не следила за дорогой и поняла, где мы, только когда Зоуи сбросила скорость и повернула к парковке у мороженицы Карвела.

— Хорошая идея!

— Не напились, так потолстеем.

Мы заказали, как в стародавние времена, ванильные трубочки, облитые растопленным шоколадом, и вернулись к машине. В своих вечерних туалетах уселись мы на капот и принялись за мороженое.

— По-прежнему необыкновенно вкусны.

— Я их сто лет не ела. Мы с детьми прежде часто здесь бывали, пока они были маленькие, но теперь оба скорей умрут, чем покажутся со мной на людях.

Мы следили глазами за посетителями, сновавшими туда-сюда. В клубе наши одноклассники сейчас танцевали и заново переживали свои счастливые годы. Там же остался и Кевин, и Джеймс тоже.

— Что же мы теперь будем делать, Зоуи?

— Надеяться, дорогая. Я это всегда говорила.

— Хреноватенько как-то сегодня с надеждой.

— Послушай, я тебе не рассказывала, как однажды нашла у Энди пистолет?

Я опешила.

— Ты шутишь! У твоего бывшего муженька, у этого слизняка?

— Угу. Еще и года не прошло после свадьбы. Я складывала чистое белье в ящик шкафа. И нашла пистолет. Он лежал поверх его трусов.

— Ему-то он зачем мог понадобиться?

— Самое интересное, что, когда я наткнулась на эту штуковину, единственной моей мыслью было не то, что у него, оказывается, есть пистолет, а совсем другое: мир — удивительное место. Ты же знаешь, каково это, когда влюблена и все только начинается. Кажется, все о нем тебе известно, до мелочей. И вот в один прекрасный день открываешь ящик шкафа, а там… старое любовное письмо, дневник, пистолет. Что-то такое, что ну никак не вяжется с человеком, которого ты вроде бы знаешь как себя… Это было необыкновенное чувство, Миранда. Я поняла, что жизнь, как бы она ни сложилась, никогда не перестанет нас удивлять.

— Потому что ты наткнулась на пистолет?

— Нет! Потому что это тоже было частью Энди. Я на самом деле совсем его не знала, и это меня взволновало. Я подумала: сколько еще всего нового мне предстоит открыть. Мы в конце концов развелись, но тогда жизнь со всеми предстоящими открытиями еще была впереди. И меня это волновало. И продолжает волновать. Ты тоже должна это почувствовать. Должна позволить этому чувству завладеть тобой.

Йогуртовая трилогия.

— Ты воровка, Миранда! Я закатила глаза.

— Да, Жако.

Наморщив нос, он засопел, как будто в комнате воняло, и продолжал, словно и не слышал моего ответа:

— Ты едва ли не самый бессовестный человек из всех, с кем я имел дело.

Я постучала ногтем указательного пальца по переднему зубу.

— Жако, я уже не раз все это от тебя слышала. Заладил одно и то же: я мошенница, сука:.. Все одна и та же песня. Скажи, разве не я нахожу книги, которые тебе нужны? Тебе захотелось иметь первое издание «Галереи» с автографом — я его для тебя достала. Захотелось письмо Элиота, я тебе его нашла…

— Да, но ты меня обдираешь как липку — у меня совсем денег не осталось.

— Тебе, чтобы потратить все твои денежки, нужно прожить еще лет четыреста. И потом, не хочешь — не покупай! Не купишь ты — купит Дагмар.

Это был удар ниже пояса, но он меня так разозлил, что я не смогла сдержаться.

Как всегда, при звуках этого ненавистного имени он резко выпрямил спину и прищурил свои жадные глазки.

Дагмар Брис. Немезида Жако Бриса. Мне достаточно было помахать у него перед носом, как красной тряпкой, этим именем, и гадкий старик начинал сопеть, как бычок Фердинанд.

У Дагмар и Жако Брисов было две страсти — кашемир и писатели двадцатого века. Это не вызывало никаких осложнений, пока они жили в браке и сорок лет совместно руководили компанией по изготовлению свитеров. Бизнес приносил неплохие деньги, у них было двое детей, которые выросли и покинули родительское гнездо, они с упоением занимались коллекционированием. Но вот в возрасте шестидесяти лет Дагмар влюбилась в другого и быстренько съехала от мужа. Счастливое избавление!

Гораздо больнее, чем уход жены, Жако задели ее слова, что собранную общими усилиями за долгие годы коллекцию редких книг и рукописей он может оставить себе. А она начнет собирать другую, в чем ей поможет ее богатый любовник.

Вот как я с ними познакомилась. За несколько лет до этого, когда они еще состояли в браке, Дагмар зашла в мой магазин и купила рукопись Эдварда Дальберга, значившуюся у меня в каталоге. И после этого я не раз находила для них то, что они искали, и пока они были супружеской парой, и когда разошлись. Дагмар мне нравилась, а Жако — нет. Абсолютно.

Стоя там и наблюдая, как он кипятится, я пыталась себе представить, как бы он воспринял сообщение о том, что сегодня вечером я обедаю у Дагмар.

— Что еще новенького?

— Несколько писем Рильке…

— Да они у всех есть. Он их слишком много написал.

— Жако, ты ведь спросил, что у меня нового. Я тебе говорю — есть письма… Хотя погоди! У меня есть кое-что еще — тебя это заинтересует!

Магазинчик у меня маленький — до шкафа всего три шага. Мне никогда не нравились помпезные интерьеры большинства магазинов редкой книги — все эти стеллажи и полки темного дуба, кожаные кресла. Поэтому свой я обставила светлой «хейвуд-уэйкфиддовской» мебелью пятидесятых годов, а пол покрыла китайским ковром с очень теплым красно-белым орнаментом. Это сочетание делало торговое пространство светлым, уютным, немного странноватым и, я надеялась, придавало ему дружелюбный и гостеприимный вид. Сама я очень любила книги и все, что с ними связано. Мне хотелось, чтобы покупатели понимали это, едва переступив порог моего магазина.

От коллег — торговцев редкими книгами и рукописями меня отличало еще и то, что я торговала также и другими вещами.

Выдвинув ящик, я достала из него длинный узкий футляр крокодиловой кожи. Своим видом он напоминал портсигар, именно в таких джентльмены викторианской эпохи носили сигары. Однако в моем было кое-что получше. Открыв футляр, я это вынула и выложила на стол перед Жако. Я не сомневалась, что когда он поймет, что это такое, его хватит инфаркт.

— Я не собираю авторучки, Миранда.

— Это не ручка. Это «Мэби Тодд».

— Тодд да не тот.

— Очень смешно. Да ты посмотри на корпус.

Он взглянул на меня, давая понять, что не позволит себя провести, но потом все же взял самую большую авторучку, какую я когда-либо видела.

— Ну и что? Ручка как ручка.

— Жако, поверни ее. Смотри внимательней.

Он принялся послушно вертеть ручку, пока не заметил гравировку золотыми буквами на черной поверхности корпуса. Голос его, когда он обрел дар речи, превратился в свистящий шепот, словно язык внезапно распух и не умещался во рту.

— Нет! Не может быть!

— У меня и сертификат есть, — кивнула я.

— Как же это тебе…

— На прошлой неделе, на аукционе Сотбис. Просматривала их каталог и вдруг наткнулась. Думаю, она к ним поступила из поместья лорда Эшера.

— Рольфе, — с благоговением прочитал он выгравированное имя. — Я по биографии Саймонса помню: Рольфе всегда писал огромной авторучкой.

— Совершенно верно.

Он был в полном восторге и впервые за весь разговор улыбался, покачивая головой.

— Миранда, как это тебе удается? Как ты отыскала ручку Фредерика Рольфе?

— Просто я очень люблю дело, которым занимаюсь. Искать всякие вещицы, какое-то время владеть ими. Мне нравится их продавать людям вроде тебя, настоящим ценителям и знатокам.

— И ведь ты никогда ничего себе не оставляешь!

— Никогда. Тут уж или одно, или другое. Или ты продаешь, или коллекционируешь. На коллекционирование у меня не хватило бы терпения. Я не знаю меры. Мне бы постоянно хотелось все больше и больше. А так я успеваю сполна насладиться обладанием этими вещицами, прежде чем их продать настоящим собирателям.

— Вроде Дагмар?

— Вроде Дагмар и тебя. Ну как, берешь?

— Она еще спрашивает!

* * *

Я выждала с полчаса после его ухода, прежде чем позвонить Дагмар. У Жако была обескураживающая привычка неожиданно возвращаться и с пеной у рта требовать снижения цены на только что купленную вещь. В начале нашего знакомства ему удавалось брать меня на испуг, но я давно уже научилась давать ему отпор.

— Алло. — Голос звучал мягко и изысканно и на редкость сексуально.

— Дагмар? Это Миранда. Жако сейчас был у меня. Ручку он купил.

— Еще бы он ее не купил, дорогая! Это именно то, что ему должно нравиться. Поэтому я ее и приобрела. Великолепная вещь.

— Но зачем было продавать ее ему? Разве тебе не хотелось оставить ее себе?

— Хотелось, но его она больше порадует. Барон Корво — один из немногих его кумиров.

— Не понимаю. Ты его оставила после стольких несчастливых лет, но продолжаешь отдавать ему коллекционные веши?

— Не отдавать, а продавать. Любить Жако было все равно что сидеть на холодном камне: ты отдаешь ему все свое тепло, а взамен не получаешь ничего. В результате остаешься с отмороженной задницей. Мне это в конце концов надоело. Но то, что было, из жизни не выкинешь. Я все еще его люблю кое за что и всегда буду любить. И не потому, что хочу этого. Просто трудно бывает контролировать свои чувства, мы над ними не властны.

— Но ты счастлива, что от него ушла?

— Безумно! Я один только раз оглянулась на прошлую жизнь — убедиться, что заперла за собой дверь. Расскажи, как Жако себя повел, когда понял, что это за авторучка. — Я чуть ли не слышала, что, произнося это, она улыбается.

— Едва не умер от счастья. Он был просто на седьмом небе.

— Этого и следовало ожидать. Его любимая книга — «Адриан Седьмой». Ничего удивительного — история о ничтожном, совершенно недостойном человеке, которого избрали папой. Вылитый Жако.

— Я сегодня принесу тебе чек.

— Можешь не торопиться. Все равно мне сегодня не до этого. Ресторатор позвонил и сказал, что не сможет приготовить на десерт йогуртовую трилогию, а без нее весь обед насмарку. Но что поделаешь, надо быть стойкими в несчастьях.

— Йогуртовую трилогию?

— Не будь циничной, Миранда. Одна ложка — и ты поверишь в Бога. Плюс к этому в квартире у нас воняет мокрой тряпкой, и мне надо сделать прическу. Иногда так и хочется стать мужчиной. Для них стрижка — это девять долларов. А для нас — священнодействие. Так что мне надо поторапливаться, милая. Если я переживу сегодняшний день, то стану бессмертной. Приходи к семи. Я пригласила к обеду три ракеты «Скад» и каждой из них сказала, что ты — явление века.

— И как же мне себя вести, чтобы этому соответствовать?

— Но ведь это правда!

Случайных посетителей, заходивших просто полистать книги, в моем магазине почти не бывало. Большинство клиентов хорошо знали, чего они хотят. Я много времени проводила в разъездах, выполняя их сложные и порой дорогие заказы. Со мной всегда можно было связаться по пейджеру, вмонтированному в наручные часы, и по самому миниатюрному из мобильных телефонов, какой мне удалось отыскать. Я бывала счастлива, если мне случалось проработать в магазине хотя бы несколько недель кряду, наводя порядок в делах, оплачивая счета, прочитывая каталоги и факсы. Но не менее счастливой я себя чувствовала и в аэропортах, гостиничных номерах, ресторанах, где подавались блюда местных кухонь, о каких я и слыхом не слыхивала. Мужчины в моей жизни не было. Я могла уезжать и возвращаться, когда пожелаю.

Моей специальностью в колледже была социология, но еще на первом курсе я поняла, как мало общего с реальной жизнью имеют демографические таблицы, как расплывчаты и неточны термины вроде gemeinschaft иgеsе11sсhаftnote 3. Денег не хватало, и я стала подрабатывать в букинистическом магазине. Однажды мне повезло — какой-то мужчина сдал туда две картонные коробки книг. Среди прочего там оказалось издание фолкнеровской «Деревушки», выходившее ограниченным тиражом, и к тому же с автографом. Книга эта значилась в списке рекомендованной литературы по курсу, который я изучала. Понимая, что она являет собой некоторую ценность, я ее показала владельцу магазина. Он сказал, чтобы я оставила ее себе — в награду за мою честность и за хорошую работу. Я взяла ее с собой в колледж и показала профессору. У того глаза чуть не вылезли из орбит, и он спросил, не продам ли я ее ему за сто долларов. Но что-то в его тоне меня насторожило. В справочнике я нашла телефоны нескольких торговцев редкими книгами и обзвонила их, чтобы узнать реальную стоимость книги.

В жизни нет ничего вечного, но книги принадлежат к числу тех немногих вещей, над которыми время почти не властно. Выяснив, какой большой ценностью является это издание Фолкнера, я поняла, что стала причастна к одной из маленьких жизненных тайн: поняла, что существуют вещи, за которые большинство людей и гроша ломаного не дадут, зато другие готовы отдать за них все на свете. Более того, начав всерьез заниматься этим предметом, любой довольно быстро приходил к выводу, что собирание редких книг — это едва ли не единственный сохранившийся в нашем веке вид охоты за сокровищами.

Потому что старые книги есть буквально повсюду, и большинству людей совершенно на них наплевать. А те немногие, кто ими интересуется, готовы ради обладания ими на все.

По мере накопления опыта я все яснее осознавала, что дело это мне по душе, и это само по себе было прекрасным вознаграждением. Мне нравилось волнение и радость моих клиентов, когда я находила нужные им книги. Мне нравился сам процесс охоты с его неожиданными удачами и открытиями. Мое сердце всегда начинало учащенно биться, если случалось в какой-нибудь жалкой лавчонке, в комиссионном магазине, на складе Армии Спасения обнаружить уникальную или редкую книгу. Я медленно брала ее в руки, испытывая ни с чем не сравнимое наслаждение. Открывая книгу, я просматривала первые несколько страниц, чтобы убедиться, что я не ошиблась — это именно та книга, которую я ищу. Да, доказательство обнаруживалось сразу же, если только знаешь, что искать — буква «А» или нечто еще более очевидное — надпись: первое издание. Прочие указатели, эмблемы, знаки… тайный алфавит и язык собирателей книг. На внутренней стороне обложки какой-нибудь несведущий горе-продавец успевал нацарапать карандашом: «1 д.» или «50 ц.». Как-то в Луисвилле я заплатила десять центов за самое прелестное первое издание «Великого Гэтсби», какое когда-либо держала в руках. Пять долларов за «Огромную камеру». Я никогда не могла понять, почему другие не занимаются этим. Даже если не очень сведущ в данном предмете, ведь это все равно что искать и находить золото повсюду.

Прочитав дневники Эдварда Уэстона и Пола Стренда, я заинтересовалась фотографией. Это открыло для меня новый дивный мир, не говоря уж о неоценимой помощи в бизнесе. Однажды в Лос-Анджелесе на дворовой распродаже я наткнулась на большую коробку фотографий. Большинство запечатленных на них людей были мне незнакомы, но там же оказалось и несколько снимков знаменитых кинозвезд тридцатых и сороковых годов. Меня поразило великолепное, мастерское освещение на этих давних снимках и естественные позы артистов. На обороте каждой из этих фотографий стоял штамп с именем мастера — Харрелл, и его адрес. Я их купила и никогда не забуду выражения лица женщины, которая их продавала, когда я протянула ей деньги: оно сияло и лучилось торжеством. Ты дура, было написано на нем, а я умная. Но даже тогда, не зная ничего о великом фотографе Джордже Харрелле, я понимала, что она не права.

— Миранда?

Этот возглас прервал поток моих воспоминаний, и я очнулась, увидев на пороге одного из самых любимых мною на свете людей.

— Клейтон! Прости, я грезила наяву.

— Признак недюжинного ума. Обними же своего старого босса.

Мы обнялись. Как всегда, от него исходил запах какого-то нового, изысканно-прекрасного одеколона, от которого у меня закружилась голова.

— Что на тебе сегодня налито?

— Французская штучка. Называется «Диптих», что, по-моему, вполне годится для книготорговца, ты не находишь?

— Безусловно. Где ты пропадал, Клейтон? Вот уже несколько месяцев о тебе ни слуху ни духу.

Я взяла его за руку и провела к креслу. Он уселся и, прежде чем заговорить, медленно обвел глазами помещение. Ему было лет под шестьдесят, но выглядел он намного моложе. Никакого намека на лысину, а морщины появлялись, только когда он улыбался. Я начала работать у него в Нью-Йорке после окончания колледжа. Он научил меня всему, что знал сам о торговле редкими книгами. В основе его личности лежали две замечательные черты — энтузиазм и щедрость. Когда я решила начать собственное дело, он одолжил мне десять тысяч долларов.

— У тебя еще не купили твоего замечательного Сти-венса? У меня есть покупатель, сайентолог из Юты.

— Сайентолог, читающий Уоллеса Стивенса?

— Вот именно. Я ездил на запад, расширял свой бизнес. Интересный там попадается народ. Один чудак, к примеру, существует на строжайшей морковной диете и собирает исключительно Уиндема Льюиса. Вот поэтому я так долго не давал о себе знать. Не знаю, как у тебя, но у меня в последнее время книги не улетают. Поэтому пришлось попутешествовать. А ты-то как?

— Не очень чтобы. То густо, то пусто. Пару месяцев назад продала целую коллекцию книг Роберта Дункана в Лос-Анджелесе. Немножко поправила дела. Знаешь, кого я там встретила? Дуга Ауэрбаха.

— Пса? Чем он занимается?

— Делает рекламу. Зарабатывает кучу денег.

— Но ты, помнится, говорила, что он хотел бы стать Ингмаром Бергманом. Не думаю, чтобы реклама собачьего корма отвечала этому желанию. Он все еще тоскует по тебе?

— Думаю, да. По-моему, он тоскует по тем временам, когда жизнь изобиловала возможностями.

— Как и все мы, верно? Послушай, Миранда, я приехал с тобой повидаться, но еще и по делу. Слыхала ли ты когда-нибудь о Франсес Хэтч?

— Если нет, то мне должно быть стыдно?

— Ни в коей мере. Она — большая тайна для всех, кроме очень немногих. Франсес Хэтч в двадцатых-тридцатых годах за что только ни бралась, но так ничего толком и не сделала. Что не совсем верно — она состояла в связи с неимоверным количеством знаменитостей. Представь себе этакую безумную смесь Альмы Малер, Кэресс Кросби и Ли Миллер и ты получишь представление о Франсес Хэтч. Она родилась в богатой семье в Сент-Луисе, но взбунтовалась против родителей и сбежала от них в Прагу. И попала в то время да не в то место. Там тоже шла жизнь, разумеется, как и повсюду в Европе в двадцатые годы, но куда менее интересная, чем в Берлине или Париже. Она прожила там год, изучая искусство фотографии, а потом перебралась в Бухарест с одним румынским чревовещателем. Его сценическое имя было «Чудовищный Шумда».

— В Бухарест с Чудовищным Шумдой? Я ее уже люблю.

— Согласен — несколько странные географические пристрастия. Но ее постоянно брал на буксир кто-нибудь из любовников, и она не возражала прокатиться за чужой счет. Ну, из Бухареста она вскоре сбежала и очутилась в Париже, одна.

— Но ненадолго, верно?

— Правильно. Такие, как Франсес, не остаются подолгу одни. — Он расстегнул портфель и вытащил оттуда фотографию. — Вот ее автопортрет примерно тех лет.

Я всмотрелась в фотографию. Замечательный черно-белый снимок, чем-то напоминающий работы Вальтера Петерханса или Лионеля Файнингера: несколько угловатый, подчеркнуто резкий, очень германский. Я засмеялась.

— Так это шутка! Признайся, Клейтон, ты пошутил! — Я снова перевела взгляд на фотографию. Я не знала, что сказать. — Говоришь, это автопортрет? По тому, как ты ее описывал, я было решила, что она обыкновенная пустышка. Я представить себе не могла, что она так талантлива.

— И? — Он кивком указал на фотографию и, подмигнув, улыбнулся.

— И у нее внешность шнауцера.

— Скорее уж эму.

— А кто это?

— Что-то вроде страуса:

— И ты хочешь меня убедить, что эта эму была любовницей кучи знаменитостей? Она безобразна, Клейтон! Посмотри на этот нос!

— Ты слыхала когда-нибудь французское выражение bellelaide?note 4.

— Нет.

— Оно означает «достаточно безобразный, чтобы быть желанным». Уродство добавляет сексуальности.

— Никакое belle к этой женщине неприменимо!

— Может, она была замечательно хороша в постели?

— Что ей еще оставалось? Не могу этому поверить, Клейтон. В глубине души я уверена, что ты меня разыгрываешь. С кем она была в связи?

— Казандзакис, Джакометти. Ее закадычной подругой была Шарлотта Перриан. Другие, Она прожила интересную жизнь. — Он забрал у меня фотографию, еще раз на нее взглянул и спрятал в свой портфель. — И она до сих пор жива! Обитает на Сто двенадцатой улице.

— Сколько же ей?

— Должно быть за девяносто.

— Откуда ты ее знаешь?

— Ходят слухи, что у Франсес Хэтч хранятся письма, рисунки, книги от людей, при звуках имен которых у любого торговца редкостями слезы появляются на глазах. Такой товар, Миранда, лежит без пользы и потихоньку желтеет от времени. На протяжении многих лет она то и дело заявляла о своей готовности все продать, но до сих пор не решалась на этот шаг. Ее компаньонка умерла несколько месяцев назад, и Франсес боится оставаться одна. Хочет переехать в дорогой дом для престарелых в Брайярклиффе, но на это у нее не хватает денег.

— Будет здорово, если ты уговоришь ее продать все эти ценности тебе. Но почему ты мне об этом рассказываешь?

— Потому что в возрасте девяноста с лишним лет Франсес больше не любит мужчин. Она в конце жизни получила что-то вроде откровения и стала лесбиянкой. Имеет дело только с женщинами, единственное исключение — ее адвокат. Я много лет с ней знаком, и она уверяет, что теперь действительно готова продать, но только не мужчине. Если она в очередной раз не передумает и согласится продать тебе, половина твоя. — Он сделал мне это предложение с отчаянием в голосе, которого даже не пытался скрыть.

— Ничего мне не надо, Клейтон. Я рада буду помочь, если смогу. А кроме того, всегда мечтала познакомиться с эму. Когда мы к ней поедем?

Он взглянул на часы.

— Можем прямо сейчас, если хочешь.

— Поехали.

Прежде чем поймать такси, Клейтон сказал, что сперва ему нужно найти супермаркет, но не объяснил зачем. Я ждала снаружи. Через несколько минут он вынырнул из двери с пакетом, полным всякой съедобной дряни — «Хостесс сноуболлз», ярко-оранжевые «Читос», «Твинкиз», «Динь-дон», «Девил доге», «Янки Дудль»…

— Надеюсь, это ты не себе накупил?

— Другого Франсес не ест. Каждый, кто ее посещает, должен приносить пакет этого дерьма.

— Неудивительно, что она дожила до девяноста! Если она всю свою жизнь так питалась, то теперь процентов на восемьдесят состоит из всяких консервантов. А после смерти период полураспада ее тела не уступит плутонию.

Он приоткрыл пакет и заглянул внутрь.

— Когда ты в последний раз лакомилась «Динь-доном»? Названия все как на подбор непотребные — «Девил доге», «Динь-дон»… — Он разорвал обертку, и мы не без удовольствия жевали эту гадость, держа путь к городским окраинам.

Мисс Хэтч жила в одном из похожих на старую крепость прекрасных домов рубежа столетий. Он пережил всех своих соседей, но и сам порядком обветшал. Перед фасадом, украшенным горгульями, располагался уютный дворик с неработающим фонтаном в центре. Такое здание заслуживало покоя и тишины, но из открытых окон на нас обрушились звуки сальсы и рэпа. Где-то ругались мужчина и женщина. Слова, которые они выкрикивали, хоть кого могли вогнать в краску. Как всегда в подобных ситуациях, меня поразило, насколько люди в наше время не стыдятся говорить во всеуслышанье о чем угодно. Недавно в метро рядом со мной сидели две женщины, громко разговаривавшие о своих менструациях. Ни разу ни одна из них не оглянулась — не слышен ли их разговор окружающим, а ведь очень даже был слышен.

Когда я сказала об этом Клейтону, он ответил:

— Люди утратили чувство собственного достоинства. Все хотят или быть победителями, или, по меньшей мере, жить комфортно. — Он жестом указал на окна, из которых неслась брань. — Им наплевать, что ты их слышишь. Как в телевизионных ток-шоу: эти идиоты не возражают — пусть все знают, что они спят со своей матерью или собакой. Думают, это делает их интересными. Ну вот, мы почти пришли. Это здесь.

В коридоре пахло несвежей пищей и мокрой бумагой. Почтовые ящики были покрыты неразборчивыми граффити, размашистыми росчерками черного аэрозольного баллончика. В углу стояла желтая детская коляска без колес. Лифт не работал.

— На каком этаже ее квартира?

— На четвертом, но она никогда не выходит из дому. Я иногда задумываюсь, сколько же стариков в этом городе живут в своих квартирах как в заточении. Боятся выходить или не могут подниматься по лестнице. Думаю, их должно быть очень много.

По лестнице мы поднимались молча. Повсюду были заметны следы былой роскоши. Перила из дорогого клена, под ними — сложный, изысканный узор кованой решетки. Ступени были сделаны из темно-зеленого камня с кружевами черных вкраплений, наводившими на мысль о замерзшем вихре.

Шум стоял ужасающий. Из-за дверей доносились звуки музыки, всевозможные голоса, равномерный гул множества телевизоров, включенных на полную громкость. Тут-то я и оценила преимущества моего дома, где жильцы вели себя хотя и не слишком дружелюбно, зато тихо.

Взобравшись на четвертый этаж, мы прошли в самый конец длинного коридора. Дубовая дверь квартиры Франсес Хэтч, в отличие от многих других в этом здании, сохранилась в идеальном состоянии — остальные, по-видимому, время от времени вышибались полицией. На ней была укреплена маленькая медная дощечка с именем владелицы. Ее недавно надраили до блеска. Клейтон позвонил. Довольно долго никто не открывал.

Наконец дверь распахнулась, и от удивления мы оба, кажется, отступили на шаг. На пороге стоял лысый коротышка с лунообразной головой, без какого-либо намека на подбородок, в черном костюме и белой сорочке с черным галстуком. У него была физиономия семидесяти-восьмидесятилетнего старика, но, судя по прямой осанке, ему могло быть и меньше.

— Что вам угодно?

— Я Клейтон Бланшар. Мисс Хэтч меня ждет.

— Проходите.

Старик повернулся и направился в глубь квартиры на негнущихся ногах, словно готовясь принять участие в параде оловянных солдатиков. Я вопросительно взглянула на Клейтона.

— По-моему, ты говорил, что она имеет дело только с женщинами.

Прежде чем он успел ответить, солдатик крикнул нам:

— Так вы идете?

Мы поспешили вслед за ним. У меня не было времени хоть что-либо рассмотреть, но мой нос уловил приятнейший запах.

— Чем это пахнет?

— Яблоками?

— Сюда, пожалуйста.

Голос старичка звучал так повелительно, что я на секунду почувствовала себя старшеклассницей, которую вызывают в кабинет директора.

Свет я увидела еще до того, как войти в комнату. Он ослеплял и проникал сквозь дверной проем белым потоком. Мы вошли в комнату, и я влюбилась, прежде чем успела это осознать. В гостиной Франсес Хэтч было полно персидских ковров, натуральной баухаузовской мебели, а еще я увидела там самого большого кота, какого мне когда-либо доводилось видеть. Ковры были самых разнообразных оттенков красного: ржаво-коричневатые, светло-вишневые, рубиновые. Что великолепно сочеталось со строгой хромированной мебелью. Яркость ковров смягчала строгость мебели и вместе с тем позволяла каждому предмету щеголять своей чистой простотой, создавая иллюзию парения над красной пестротой. В комнате было несколько высоких окон, и сквозь них внутрь проникало почти столько света, сколько его было снаружи. На стенах висело множество фотографий и картин. Я не успела даже бегло их рассмотреть, поскольку другой властный голос произнес:

— Сюда! Я здесь!

Словно поняв смысл слов своей хозяйки, кот встал, томно потянулся и прошел туда, где сидела Франсес Хэтч. Он стоял, глядя на нее, и помахивал хвостом.

— Как поживаешь, Клейтон? Подойди сюда, дай на тебя посмотреть.

Он подошел к ее креслу и пожал протянутую ему крупную костлявую руку.

— Холодная. Вечно у тебя холодные руки, Клейтон.

— Это у меня наследственное.

— Ладно-ладно. Говорят ведь, холодные руки — горячее сердце. Кого это ты с собой привел?

Он жестом предложил мне подойти.

— Франсес, это мой друг Миранда Романак.

— Привет, Миранда. Тебе придется подойти ко мне поближе, я почти ничего не вижу. Ты хорошенькая?

— Привет. Выгляжу сносно.

— А я вот всегда была страшилищем, тут и к бабке не ходи. Некрасивым людям приходится прилагать больше усилий, чтобы мир их заметил. Ты вынужден доказывать, что к тебе стоит прислушаться. Ты знакома с Ирвином?

Я взглянула на человечка с важным голосом.

— Ирвин Эделыптейн, это мои друзья Клейтон и Миранда. Садись. Я теперь тебя лучше вижу. Ага. У тебя в самом деле рыжие волосы! Я так и думала. Здорово. Люблю этот цвет. А ты обратила внимание на мои ковры?

— Обратила. Мне нравится, что вы сделали со своей гостиной.

— Спасибо. Это мой ковер-самолет. Когда я здесь, мне кажется, что я летаю. Итак, вы с Клейтоном друзья. Это хороший знак. А чем ты еще занимаешься?

— Я книготорговец, как и он.

— Замечательно! Потому что сегодня я хочу говорить именно о книготорговле. Ирвин будет мне советовать, что я должна, а чего не должна делать. У меня есть очень ценные вещи, Миранда. Знаешь, почему я решила их продать? Потому что всю жизнь я хотела быть богатой. Через месяц мне стукнет сто. По-моему, это будет прекрасно — разбогатеть к ста годам.

— И что вы будете делать с этими деньгами?

Вопрос был невежливый, в особенности через несколько минут после знакомства, но Франсес мне сразу же понравилась, и я чувствовала в ней отменное чувство юмора.

— На что потрачу? Куплю красный «кадиллак» с откидывающимся верхом и стану гонять на нем, подбирая мужчин, которые мне понравятся. Господи, когда же я в последний раз была с мужчиной? Знаешь, в мои годы начинаешь задумываться, кем ты была прежде. Если повезет, то можешь и полюбить этого человека. Большинство мужчин, которых я знала, особым умом не блистали, но характера им было не занимать. А порой они проявляли такое мужество, о каком можно только мечтать. Мужество — это самое главное, Миранда. Так мне говорил Казандзакис. Бог дал нам отвагу, но слушать эту музыку опасно. Этот человек не ведал страха. Знаешь, кто был его кумиром? Блонден! Величайший канатоходец всех времен. Он прогулялся по канату над Ниагарским водопадом и сделал остановку посередине, чтобы приготовить и съесть омлет.

— Клейтон сказал, вы видели и знаете столько, что хватило бы на три жизни.

— Так оно и было, но только потому, что я была безобразна и мне приходилось брать чем-то другим. Я была отменной любовницей и порой проявляла смелость. Старалась говорить правду, когда считала это важным. Всем этим я горжусь. Мне предлагали написать автобиографию, но ведь пришлось бы пересказывать мою жизнь. Не хочу делить ее с другими, с теми, для кого она значит куда меньше, чем для меня самой. Но я к тому времени была уже так стара, что не знала, сумею ли рассказать обо всем правдиво, а это очень важно. Но Ирвин подарил мне вот эту штуковину, которой я с удовольствием пользуюсь. — Она вытащила из кармана и продемонстрировала мне маленький диктофон. — Сижу вот как сейчас и чувствую под ногами ворс моего ковра-самолета, в окна проникает теплый свет, и если меня посещает какое-нибудь особенно приятное воспоминание, мне надо только нажать эту кнопочку. И я рассказываю этой машинке такое, о чем не вспоминала долгие годы… Как раз сегодня утром, накануне вашего прихода, мне вспомнился пикник с Хемингуэями в Отейе. Льюис Галантьер, Хемингуэй и безумный Гарри Кросби. Что этих двоих связало, ума не приложу, но день прошел замечательно. Мы ели вестфальскую ветчину, и Гарри проиграл на скачках три тысячи франков.

Я потрясенно воззрилась на Клейтона и безмолвно, одними губами спросила:

— Хемингуэй?

— Я часто думаю о Хемингуэе. Знаете, люди не перестают говорить о нем и о Джакометти, только их всегда описывают совершенно неправильно, просто до безобразия искаженно. Всем хочется верить, что они были загульными развратниками — это соответствует романтическому образу. Но Галантьер незадолго до смерти произнес слова, которые стоит запомнить: «Все великие художники, когда мы жили в Париже, ни дня не проводили без работы. Людям хочется верить, что все эти книги и картины возникли из ничего, готовенькие. Но мне больше всего запомнилось то, как все они усердно трудились. Джакометти? Он убил бы вас на месте, войди вы к нему в студию, когда он работал».

Клейтон за время нашего знакомства сделал для меня немало хорошего, но больше всего я ему благодарна за то, что он познакомил меня с Франсес Хэтч. Никогда, до последнего своего часа я не забуду этого первого утра, проведенного в ее квартире. После этого мы с ней часто виделись, чего требовали совместные наши дела по продаже ее коллекции, а кроме того, мне очень нравилось проводить время в ее комнате — вместе с ней и ее многочисленными воспоминаниями. Как-то в колледже я прочла поэму Уитмена о старике, удившем рыбу из лодки. Он прожил большую жизнь, а теперь, усталый, мирно ждет смерти. А пока она не пришла, он с удовольствием удит рыбу и предается воспоминаниям.

Даже в детстве, когда энергия бьет ключом, я мечтала прожить жизнь настолько полную, чтобы успеть переделать все дела и со спокойной совестью ждать смерти.

Когда в тот день мы вышли из ее квартиры, у меня было такое ощущение, будто я побывала в комнате, где бытуют полная ясность и понимание, если только такое возможно. Словно это были осязаемые субстанции, которые мне позволили пощупать руками, чтобы я почувствовала их вес и фактуру. Оказалось, что такое вполне вероятно, и это меня вдохновило.

В магазин я вернулась полная впечатлений. Остальную часть дня я слонялась без особых дел, жалея, что рядом со мной нет рассудительного человека, с которым я могла бы поделиться своими переживаниями. Я была рада, что звана на вечеринку, где можно будет потусоваться с людьми и напитаться того обыденного волшебства, которое всю свою жизнь умела находить Франсес.

Я уже несколько раз бывала на званых обедах у Дагмар Брис. Среди ее гостей попадались как интересные, так и странноватые. В противоположность Жако, который не терпел, чтобы не он играл первую скрипку, у Дагмар и ее бойфренда Стенли хватало скромности и хорошего вкуса, чтобы зазывать к себе массу интересных личностей и не мешать им править бал. А еще мне у них нравилась полная свобода для приглашенных по части выбора нарядов и поведения. Никакая показуха не поощрялась, однако тем, кому и вправду было чем щегольнуть, никаких препон не строилось.

В пять я поехала домой, чтобы сменить наряд. Телефон зазвонил, как раз когда я одевалась. Это была Зоуи — ей хотелось поболтать. Мы проговорили слишком долго, и у меня едва хватило времени, чтобы закончить мой туалет. К счастью, Дагмар и Стенли жили всего в нескольких кварталах от меня, хотя и в гораздо более фешенебельном микрорайоне.

Мне нравилось жить на Манхэттене помимо всего прочего еще и потому, что город с легкостью перенимает твое настроение в ту самую минуту, когда ты выходишь из дому. Если ты торопишься, все вокруг тоже спешат, даже голуби. И ты вливаешься в этот ритм, проникаешься сознанием того, что тебе нужно успеть туда, куда ты торопишься.

Но когда тебе нужно убить время, он выставляет напоказ всякие интересные вещицы, на разглядывание которых может уйти несколько дней. Я не согласна с теми, кто считает Манхэттен холодным и бездушным. Конечно, он порой грубоват, но это не мешает ему быть игривым и порой очень забавным.

На всех перекрестках по дороге к Дагмар мне приветливо светил зеленый глаз светофора. Свернув к ее дому, я произнесла слова благодарности. Несколько секунд спустя мимо вразвалочку прошел сумасшедший, который толкал перед собой детскую коляску, набитую всяким хламом. Не говоря ни слова, он улыбнулся мне и приложил пальцы к полям воображаемой шляпы, так, словно он был представителем муниципалитета, принявшим мою благодарность.

В заднюю стенку лифта было вделано большое зеркало. Войдя в кабину, я в него заглянула. Мои волосы были короче, чем месяц тому назад. Почему чем старше становится женщина, тем она короче стрижется? Потому что лень ухаживать за прической? Или оттого, что существует не так уж много лиц, которые после определенного возраста не выглядят нелепо в таком роскошном обрамлении? Пристальнее вглядевшись в зеркало, я обнаружила у себя гораздо больше седых волос, чем, по моему мнению, было допустимо в тридцать три года. Морщинки вокруг рта были едва заметны, однако мне приходилось пользоваться все более дорогой косметикой, потому что нагрузка на нее возрастала. Я подняла руки и повертела ими, чтобы посмотреть — сиськи-то как поживают. Лифт остановился. Опустив руки, я быстренько развернулась.

Двери разъехались в стороны, и я вышла в коридор. К моему изумлению, Дагмар стояла за порогом своей квартиры, держа в каждой руке по бокалу шампанского.

— Миранда! Вот и ты.

— А почему это ты здесь?

— Прячусь от мужчин. Они там спорят о боксе.

— А женщин что — нет?

— Пока нет. Мужчины стараются пораньше приходить на вечеринки, если знают, что туда приглашены шикарные женщины.

— Но ты, надеюсь, и других женщин пригласила.

— Разумеется. И супружеские пары. Неужто я отдала бы тебя на съедение львам?

— Похоже, я начинаю нервничать.

— Глупости. Снимай с себя все и смело входи. Давай-давай. — Она протянула мне один из бокалов, и мы вместе вошли в квартиру.

В отличие от жилища Франсес Хэтч, мебели в квартире Дагмар и Стена почти не было. Жако, однажды здесь побывавший, язвительно заметил, что всю квартиру можно за считанные секунды вымыть дочиста при помощи пожарного рукава и трех упаковок «брилло». Он, конечно, преувеличивал, но уюта в квартире не чувствовалось, и я не могла понять, как двое таких милых, сердечных людей могут обитать в этом холодном, безжизненном углу в стиле хай-тек. Проходя по коридору, я услышала взрыв смеха из гостиной. Смеялись мужчины.

В комнате было полно народу, и оказалось, что все же приблизительно половина из них — женщины. Я окинула сборище быстрым взглядом, некоторых узнала, кое-кому помахала рукой. Незнакомые мужчины на первый взгляд показались мне милыми, но совершенно неинтересными. У всех волосы были либо гладко зализаны назад и блестели от геля — этакий гангстерский стиль, у других по последней моде ниспадали на плечи. Я понимала, что мое суждение было несправедливым, но так уж я устроена: виновны, пока не докажут, что интересны.

Дагмар по-приятельски пожала мне плечо и направилась к ресторатору. Ко мне подошел мужчина, которого я видела несколько месяцев назад, и представился. Он был брокером — специализировался на акциях железнодорожных компаний. Несколько минут мы с ним говорили о маршрутах поездов, которые знали и любили. Меня это устраивало, потому что говорил в основном он, а я могла продолжать свои наблюдения.

К нам подошел официант — в руках поднос с закусками. Их восхитительный запах напомнил мне, что за весь день я съела только «Динь-дон» и выпила чашку кофе, когда мы с Клейтоном ехали в такси. Железнодорожный брокер и я взяли по тартинке с икрой и яйцом, как мне показалось, и отправили их в рот.

Тартинки были такими острыми, что взрывались от одного к ним прикосновения. Но у меня хватило присутствия духа зажать ладонью рот, из которого уже готов был вырваться пронзительный вопль, какой издает смертельно раненный заяц. Брокер сделал почти то же самое. Мы уставились друг на друга, от боли и неожиданности потеряв дар речи. К счастью, он тотчас же сунул руку в карман, вытащил пакетик бумажных носовых платков и протянул один мне. Мы без малейших колебаний выплюнули бомбы в салфетки и вытерли губы. Я надеялась, что наши действия остались незамеченными, но оказалось, что некоторые из гостей все видели и с любопытством за нами наблюдали. Брокер, взглянув на меня, издал звук, похожий на свисток паровоза:

— У-у-у-у, у-у-у-у-у!

Я расхохоталась и легонько толкнула его. У меня слезы текли из глаз, во рту полыхало пламя, к тому же я ужасно неловко себя чувствовала, но не могла сдержать смеха.

— На нас все смотрят!

— Ну и что прикажете делать? У меня сейчас вся жизнь пронеслась перед глазами.

На нас и вправду смотрели все, но от этого мы еще пуще развеселились. К нам подошел Стен и спросил, что случилось. Мы ему объяснили, и этот миляга немедленно пошел к официанту распорядиться, чтобы тот никому больше не предлагал этих закусок.

Кто мог знать, что после этой огненной минуты все в моей жизни переменится?

Обед подали через полчаса. Все потянулись в столовую. Ко мне подошел незнакомый мужчина и поинтересовался, как я себя чувствую. На вид ему было за сорок, копна густых, непокорных темно-каштановых волос придавала ему сходство с Джоном Кеннеди, а широкая добродушная улыбка сразу к нему располагала, кем бы он ни был.

— Спасибо, мне уже лучше. Я имела неосторожность попробовать закуску, которую доставили прямиком из преисподней, и меня парализовало.

— У вас был такой вид, будто вы вдруг увидели козла. Я замерла.

— Козла? Добродушная улыбка в ответ.

— Да-да, будто вы увидели, как в комнату входит козел. Вот такой. — На его лице появилось такое идиотское выражение, что я прыснула.

— Это в самом деле выглядело настолько ужасно?

— Напротив, очень впечатляюще! Я Хью Оукли.

— Миранда Романак.

— А это моя жена — Шарлотта.

Эта сногсшибательная женщина была потрясающе красива. Такая красота с годами не блекнет. Глаза цвета берлинской лазури, очень светлые локоны взбиты наподобие безе. Мое первое впечатление о Шарлотте Оукли: вот типичная нордическая женщина, к тому же… беспорочная. Потом оказалось, что губы у нее полные и сексуальные. Сколько мужчин мечтали об этих губах?

— Привет. Мы за вас переволновались.

— Мне показалось, я проглотила бомбу.

— Не забудьте сегодня перед сном прочесть краткую благодарственную молитву святому Бонавентуре Потен-цийскому, — сказал Оукли.

— Что-что?

— Это святой, к помощи которого следует взывать при болезнях пищеварительного тракта.

— Хью! — Шарлотта легонько дернула его за мочку уха. Но она при этом улыбалась, улыбка — высший класс! Будь я королем, отдала бы за нее все свое королевство. — Это одно из хобби моего мужа — изучение святых.

— Мои недавние фавориты — Годелева, помогающая при першении в горле, и Гомобонус, святой покровитель всех портных.

— Пойдем-ка поедим, святой Хью.

— Не забудьте: святой Бонавентура Потенцийский.

— Я ему уже молюсь.

Он прикоснулся к моему рукаву и удалился вместе со своей женой. Все понемногу рассаживались за столиками. Мы с Хью по странному стечению обстоятельств оказались за одним столом, хотя между нами и село несколько других гостей.

К несчастью, мой сосед решил за мной приударить и за двумя первыми блюдами засыпал меня вопросами личного характера, на которые мне не хотелось отвечать. Иногда я скашивала глаза и видела Хью Оукли — он разговаривал с владельцем знаменитой галереи в СоХо. Казалось, оба получают огромное удовольствие от общения. Мне было жаль, что я говорю не с ними.

Поскольку я не обращала внимания на то, что говорил этот тип справа от меня, я даже не заметила, как он для убедительности своих слов начал прикасаться ко мне. Все в рамках приличий — ладонь на моем запястье, через несколько предложений — пальцы на моем локте, чтобы подчеркнуть сказанное. Но мне это решительно не нравилось, и, когда его рука слишком долго задержалась на моей, я уставилась на нее и не отводила взгляда до тех пор, пока он ее не убрал.

— О-па. Прошу прошения.

— Ничего. Я проголодалась. Давайте есть.

Каким приятным оказалось последовавшее за этим молчание! Еда была отменной, а я и в самом деле очень проголодалась, Я отдана должное какому-то сложному блюду из курятины и рассеянно слушала обрывки разговоров, доносившиеся до меня с разных концов стола. Не заставь я своего назойливого соседа умолкнуть, мне не удалось бы расслышать слова Хью.

— Джеймс Стилман был бы одним из самых лучших! Его смерть — ужасная трагедия.

— Да брось, Хью, парень был неуправляемый. Только вспомни этот скандал с Эдкок.

Голос Хью звучал громко и зло.

— Это была не его вина, Деннис! Муж Эдкок всех нас обвел вокруг пальца.

— Ага, и прежде всего твоего дружка Стилмана.

Я так подалась вперед, что чуть не легла грудью на стол.

— Вы знали Джеймса Стилмана?

Хью и его собеседник обернулись ко мне. Хью кивнул. Другой уничижительно хмыкнул.

— Еще бы, кто ж его не знал? Да после истории с Эдкок его половина Нью-Йорка знала.

— Какой истории?

— Расскажи ей, Хью. Ты же его главный защитник.

— В самую точку! — Хью вспыхнул, но, обращаясь ко мне, заговорил своим обычным голосом. — Вы знаете художницу Лолли Эдкок?

— Конечно.

— Так вот, несколько лет назад ее муж заявил, что у него есть десять ее картин, которых никто еще не видел. Он решил их продать и обратился к «Бартоломьюз»…

— Это аукционисты?

— Да. Эдкок хотел, чтобы они продали картины с аукциона. Джеймс с ними сотрудничал. Они его очень высоко ценили и потому поручили ему поехать в Канзас-Сити и проверить подлинность полотен.

Другой мужчина покачал головой.

— И мистер Стилман в приступе энтузиазма оформил покупку у этого мошенника мистера Эдкока, только вот потом выяснилось, что картины были подделками.

— Это было добросовестное заблуждение!

— Это было дурацкое заблуждение, как ты прекрасно знаешь, Хью. Ты бы никогда не позволил так себя провести. Стилман был известный лопух, вот он и тут лопухнулся. Этот глагол точно для него и придумали.

— Тогда объясни, как ему удалось отыскать «Мессершмидтовскую голову», которая сотню лет считалась утраченной?

— Повезло, как всякому новичку. Мне не помешает еще немного выпить. — Он сделал знак официанту, и, пока отдавал распоряжения, я не упустила своего шанса.

— Вы хорошо его знали?

— Джеймса? Да, очень хорошо.

— Не могли бы мы… М-м-м, простите, вы не могли бы поменяться со мной местами? Мне очень бы хотелось задать Хью пару вопросов.

Владелец галереи передвинул свою тарелку и, пересаживаясь на мое место, спросил:

— Так вы тоже поклонница Джеймса Стилмана?

— Он был моим бойфрендом в школе.

— Правда? Вот уж не думал, что у него было прошлое. Тут я взъерепенилась.

— Он был хорошим человеком.

— Не имел возможности в этом убедиться. У меня никогда не возникало желания познакомиться с ним поближе.

Я так обозлилась на него, что, сев рядом с Хью, не могла вымолвить ни слова. Хью похлопал меня по колену.

— Не сердитесь на Денниса. Святой Убальд — вот кто ему нужен.

— А что это за святой?

— Он предохраняет от бешенства. Расскажите о себе и Джеймсе.

Мы проговорили до самого конца обеда. Я больше ничего не ела.

Хью Оукли был искусствоведом. Он ездил по всему миру, объясняя людям, чем они владеют или что им следовало бы приобрести. Слушая его, я поняла, почему он так молодо выглядит. Он занимался своим делом с прямо-таки заразительным энтузиазмом. Рассказывая о поисках редких и дорогих полотен, он становился похож на мальчишку, раздобывшего карту зарытых сокровищ и преисполненного надежд. Ему нравилась его работа. А мне нравилось слушать, как он о ней рассказывает.

За несколько лет до этого он читал курс лекций в Тайлеровской школе искусств в Филадельфии, где и познакомился с Джеймсом. Хью охарактеризовал его как потерянного молодого человека, впрочем, уверенного в том, что его ждет нечто очень важное. Оно появится в один прекрасный день невесть откуда, и все станет на свои места.

— Когда я закончил последнюю лекцию, он подошел ко мне с таким недоуменным видом, что мне стало не по себе. Я спросил, все ли с ним в порядке. Он только и сумел выдавить из себя: «Я хочу об этом знать. Я должен узнать об этом побольше». Я сам пришел когда-то в такое же исступление после лекций Федерико Дзери в Колумбийском университете. Слыхали о его книге «За пределом образа»? Вы должны ее прочесть. Дайте-ка я запишу вам название. — Он достал из кармана кожаную записную книжку и серебряный цанговый карандаш. Имя автора и название книги он написал четкими печатными буквами. Позднее я узнала, что этот шрифт называется «бремен». Среди многочисленных хобби Хью Оукли было и такое: различными шрифтами он переписывал понравившиеся ему стихи и рассказы и, как средневековый монах, расцвечивал их красками, которые сам и готовил из крахмала.

Я была так поглощена его рассказом, что даже не сразу осознала — я ведь лишаю его общества остальных собравшихся. Да и возможная реакция его жены меня тоже стала беспокоить. Оглядевшись по сторонам, я с облегчением увидела, что она оживленно беседует с Дагмар Брис.

Разговор у нас шел уже о чем-то другом, но мне нужно было узнать о Джеймсе все, чем Хью мог и желал со мной поделиться.

— Но что именно произошло с Джеймсом?

— Сердце глупое.

— Это вы о чем?

— «Надежда сияет сердцу глупому». Это строка из стихотворения Маяковского. У его девушки эти слова — «сердце глупое» — были вытатуированы на внутренней стороне запястья, наподобие браслета. Представляете? Но ведь мы живем в век татуировок, разве нет?.. Ее звали Кьера Стюарт. Она училась на последнем курсе в Темпле. Красивая шотландка из Абердина. Джеймс был от нее без ума, ну а мне так с первого взгляда стало ясно, что она — просто океан неприятностей. От женщин вроде нее в первые несколько месяцев ты на седьмом нёбе, а потом, по мере развития отношений, опускаешься ниже и ниже. Приходит время, и ты начинаешь сомневаться, а был ли ты и в самом деле на небесах. Но к этому моменту ты уже у них на крючке, а кроме того, они кой-когда балуют тебя деликатесами. В общем, попадаешь в зависимость сродни наркотической. Самое ужасное, что в ту пору, когда они встретились, Джеймс как раз начал вставать на ноги. Он уже твердо знал, чего хочет от жизни. У него все здорово получалось, и нужные люди уже помогали ему идти в нужном направлении… Хорошее всегда враг великого. С самого начала у него обнаружился редкий дар улавливать различия между тем и другим. Беда в том, что в нашем деле чутье оттачивается медленно, в процессе кропотливой изыскательской работы. А Джеймсу всегда хотелось мгновенного успеха, вот сейчас, в эту секунду. — Хью покачал головой. — Он однажды сказал, что ему многое нужно доказать, только вот он не знает, кому. Итак, все у него случилось сразу. Немногие способны такое выдержать. Звезда его восходила, он встретил эту бешеную красотку, которая сводила его с ума, и в довершение всего работодатели послали его провести экспертизу полотен Эдкок. Джеймс считал себя неуязвимым. Какое-то время казалось, что это так и есть… А потом наступил полный крах. Он допустил большую ошибку. Муж Эдкок оказался хитрым жуликом, но все же недостаточно хитрым. Сделка была расторгнута, Джеймс скомпрометирован. Уже одного этого хватало, а тут еще Кьера почуяла, куда ветер дует. Она позвонила ему и сказала, что между ними все кончено. Позвонила! Высокий класс, а? Подлая сучка. Он посреди ночи сел в машину и помчался к ней в Филадельфию, но так и не доехал. Вот и вся история, Миранда. Жаль, что мне нечего больше добавить. Он был мне очень симпатичен.

— Вы даже не притронулись к десерту! Почувствовав чью-то твердую руку на своем плече, я подняла голову — Дагмар смотрела на нас свирепым взглядом.

— Прости. Мы разговаривали…

— Извинения не принимаются! Это же йогуртовая трилогия, я человека замучила, чтобы ее приготовили. Так что ешьте без разговоров!

Она не сдвинулась с места, пока мы не вооружились ложками и не стали вычерпывать хваленый десерт из вазочек. На мой вкус — йогурт как йогурт. Все остальные гости уже закончили обед и вставали из-за стола. К нам подошла Шарлотта Оукли.

— О чем это вы двое так увлеченно беседовали? Можно подумать, атомными секретами делились. — Говоря это, она улыбалась. Голос ее звучал дружелюбно. Красивая и милая женщина. Да и о чем ей было тревожиться? Она затмевала всех присутствующих. Когда бы я на нее ни взглянула, всякий раз оказывалось, что ею любуются по меньшей мере двое из присутствующих мужчин. Да и кто удержался бы?

— Шарлотта, ты не поверишь! Джеймс Стилман был школьным бойфрендом Миранды.

— Правда? Я любила Джеймса. Он мне напоминал Хью в молодости.

Вот оно в чем дело! А я-то никак не могла понять, почему мне сразу так понравился Хью Оукли. Но стоило Шарлотте произнести эти слова, как я поняла, что моя симпатия к ее мужу в значительной мере объясняется тем, что у него такой же, как у Джеймса, неуемный дух и любопытство.

— После школы мы с ним не виделись. А недавно у нас была встреча одноклассников, и там я узнала, что он погиб.

Она нахмурилась.

— Совсем неподходящее место для таких известий. Джеймс был блудным сыном, который всегда возвращался назад, протискиваясь сквозь собачий лаз. Типичный плохой мальчик и всегда славный парень! В его присутствии мое нижнее белье просто плавилось. Я готова была сбежать с ним на край света. Но эта его подружка Кьера! Ей хватало пары секунд, чтоб из ничтожества превратиться в суку!

— И что с ней было потом?

— Минутку, у меня есть их фотофафия.

— Не может быть! — Хью был удивлен не меньше моего.

— А как же! Мы тогда все вместе ездили на Блок-Айленд. — У Шарлотты в маленькой сумочке оказался офом-ный бумажник, порывшись в котором она извлекла на свет божий фотофафию. — Вот, пожалуйста.

Я взяла карточку, но никак не могла заставить себя взглянуть на нее.

— Что-нибудь не так?

— Очень тяжело… Жизнь, которую я не прожила, она вот здесь. На этой бумаге.

— Смелее, Миранда. И призраки перестанут вас преследовать.

Я сделала глубокий вздох и посмотрела на фотографию. Джеймс, Шарлотта и Кьера улыбались в объектив. Волосы у него были коротко подстрижены, и меня это потрясло, потому что когда мы были вместе, они у него ниспадали на плечи. Он постарел. У него появились морщины, и лицо его, прежде худое, пополнело. Но улыбка осталась все та же — с белыми, белыми зубами. Тонкие кисти рук с длинными пальцами художника.

Слезы навернулись мне на глаза.

— Нет, не могу.

— Он был замечательный. Вы бы в него влюбились.

— Я и влюбилась. — Я подняла взгляд на Шарлотту и попыталась улыбнуться.

Маленькая голова Бейба Рута.

Следующий месяц я нечасто вспоминала об Оукли. Мой бизнес процветал, и я познакомилась с человеком, который всего за четыре свидания прошел путь от «Перспективного!» до «Полного ничтожества!». Приезжал Дуг (Пес) Ауэрбах, и мы ублажали друг друга в течение всего уикенда, проведенного им в Нью-Йорке. Франсес Хэтч дважды приглашала меня на чай. Во второй мой приход она объявила, что у меня кроме приятной внешности есть еще и мозги и что я ей нравлюсь. Это привело меня в прекрасное настроение. Я сказала, что она мне тоже нравится. Она игриво ответила:

— А что бы ты предпочла, любить или быть любимой? — И этот вопрос долго тревожил мое сознание, он бился во мне, словно птица, залетевшая в комнату.

Дуг рассказал, что во время поездки в Германию видел по телевизору документальный фильм о людях, испытывающих сексуальное влечение к инвалидам. Материал был подан в спокойной, информативной форме, без обозначения позиции авторов. Показывали отрывки из порнофильмов с участием инвалидов, журналы, клубы, где собираются такие любители, и даже комиксы.

— Я человек современный. Ты же знаешь, стараюсь не судить других, быть максимально открытым. Но когда я это увидел, у меня просто челюсть отвалилась. Я все спрашиваю себя, неужто я живу на одной планете с этими людьми?

Франсес любила поговорить о сексе, и я ей об этом рассказала.

— Что с тобой такое, Миранда?

— Вы о чем?

— Откуда в тебе это ханжество? Ты что же, не легла бы в постель с мужчиной, у которого нет руки или ноги, если б его любила?

— Конечно легла бы.

— А с женщиной?

— Вряд ли я полюбила бы женщину такой любовью.

— А с ребенком?

— Франсес, вы меня просто провоцируете.

— До какого возраста, по-твоему, человек остается ребенком? Сколько ему должно быть, чтобы ты могла с ним переспать?

— Не представляю. Семнадцать?

— Ха! Знала бы ты, сколько мужчин со мной переспали до того, как мне исполнилось семнадцать, и это было восемьдесят лет назад!

— Да, но у вас и жизнь особенная — не похожая на других.

— Ну так что же? Знаешь, когда по моему мнению человек становится достаточно взрослым для занятий любовью? Как только он делается интересным. — Она сжала в руке свою палку и с силой стукнула ею об пол.

— Вы вряд ли стали бы президентом с такой платформой, Франсес. За такие речи вас чего доброго на костре бы сожгли.

— Знаю. Я слишком стара. Мое сердце здесь больше не живет. Тем и хороши воспоминания: проснешься утром и окунаешься в них, как в целебную ванну. Так вот и спасаешься от старения… Послушай, Миранда, я вот о чем хочу тебя спросить. Слыхала ли ты о художнице Лолли Эдкок?

Перед моим мысленным взором немедленно возникло лицо Хью Оукли.

— Забавно, что вы о ней заговорили. Совсем недавно один человек рассказывал мне о ней.

— Несчастная женщина, но художница отменная. У меня есть маленькая акварель ее кисти, хочу продать. Не смогла бы ты продать ее для меня подороже?

Я рассказала ей о нас с Джеймсом Стилманом, о его сделке с мистером Эдкоком и о том, что с ним случилось после.

— Как скверно, что вы встретились в такой ранней юности, будь вы постарше, наверняка поженились бы и счастливо прожили жизнь, народив кучу детишек. Но так бывает: люди и события возникают в нашей жизни в неподходящее время. Самой большой моей любовью был человек по имени Шумда, но я это поняла, только когда поумнела на десяток лет. А с ним я была еще совсем девчонкой, жадной до страстных признаний, кто бы из мужчин их ни делал. Я искала огня, а не света. Мы все то и дело оглядываемся назад и говорим: «Ах, какой же я была идиоткой в семнадцать!» А если наоборот — представь, что семнадцатилетняя Миранда заглянула в будущее и увидела тебя теперешнюю. Что бы она о тебе сегодняшней подумала?

— Что подумала бы обо мне семнадцатилетняя Миранда? — Я засмеялась.

— Вот именно. Она бы пришла в ярость от того, что ты не вышла за этого Джеймса и не спасла его.

На ужине у Дагмар Хью вручил мне свою визитку. Я позвонила ему в офис, и мы условились о встрече. Франсес дала мне работу Эдкок, чтобы я ему показала. Я была удивлена тем, что она доверила мне такую дорогую вещь.

— Предположим, ты ее украдешь. Но тогда тебе навек будет заказана дорога сюда. По-моему, для тебя предпочтительней знаться со мной, чем меня грабить.

За день до нашей встречи Хью позвонил мне, чтобы предупредить, что срочно вылетает в Дублин. Он предложил мне либо перенести разговор на другой день, либо решить мой вопрос с одним из его помощников. Я согласилась иметь дело с помощником. А с ним самим, если это потребуется, мы могли бы увидеться после его возвращения. Положив трубку, я испытала некоторое разочарование, но не более.

За час до назначенной встречи я повздорила с мужчиной, с которым встречалась перед этим. Он вошел ко мне в магазин с только что купленной видеокамерой, сияя от радостного возбуждения.

Уже через пятнадцать минут он принялся меня оскорблять. Сказал, что я холодна и расчетлива. Что я выжала его, как тюбик зубной пасты, а потом вышвырнула в мусорное ведро. Я позволила ему продолжать, пока он не выплеснул все.

— У меня назначена встреча. Мне пора.

— И все?! Ты мне больше ничего не скажешь?!

— Ты уже все сказал за нас обоих. — Я встала.

Не знаю, что в тот момент было написано на моем лице. Мои сердце и желудок на происходящее не реагировали. Слава богу, что все это кончилось, думала я. Больше мне не надо выписывать вокруг него дипломатические пируэты. Наверно, выражение опустошенности — вот, что преобладало на моем лице. Кто знает? Что бы там ни было у меня на лице, но глаза у него вдруг расширились, и он влепил мне пощечину.

Отпрянув, я натолкнулась на металлическую этажерку с папками. Острый угол пришелся мне как раз в поясницу. От боли я вскрикнула и рухнула на колени. Я увидела его ноги — он направлялся ко мне. Я откинулась назад, чувствуя, что он меня сейчас ударит.

Он расхохотался.

— Посмотри на себя! Самая подходящая поза для такой бляди, как ты, — на коленях. Я это должен снять. На память.

Послышалось жужжание, и я, опасливо подняв глаза, увидела, что он снимает меня, прижав объектив к глазнице.

— Я это сохраню. Какое воспоминание!

Это продолжалось целую вечность, но я больше не шелохнулась, чтобы его не злить.

— Миранда, дорогуша, поднимись с колен. Зачем же так передо мной унижаться? Ведь ты свободная женщина с прогрессивными взглядами. — Он выключил камеру и ушел, хлопнув дверью.

В детстве мать меня била. Много позднее, став достаточно взрослой для подобных разговоров, я ее спросила, почему она это делала. Она заявила, что ни разу и пальцем меня не тронула. Я возразила:

— Неужели ты не помнишь, например, как отлупила меня, когда я сломала застежку на твоей сумке?

— Ну, тогда был особый случай. Ведь эту сумку подарил мне твой отец.

— Я знаю, мама, но ты меня побила!

— Ты это заслужила, дорогая. А раз так, то это и битьем назвать нельзя.

А теперь я, уже взрослая, в ужасе стояла на коленях — не вернется ли он, чтобы сотворить со мной еще что похуже. Может, я и это заслужила? — спрашивала я себя.

Можно было обратиться в полицию, но что он потом сделает со мной? Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. В бизнесе я была жесткой и целеустремленной и в большинстве ситуаций могла за себя постоять, но в большинстве ситуаций страх не пронзает тебя до потаенных глубин души, где все еще живет ребенок, который сжимается в комочек от страха при виде настоящих чудовищ, обитающих на этой земле.

Офис Хью Оукли находился на Шестьдесят первой улице. Я отправилась туда, несмотря на случившееся. Я понимала, что если бы не сделала этого, то умчалась бы домой и сидела там, поджав хвост от страха. Мне нужно было чем-то заняться. Эта встреча была не очень важной, и если я вдруг разрыдаюсь посреди разговора, то просто встану и уйду.

Выйдя из лифта, я пару раз глубоко вздохнула и постаралась успокоиться. В течение следующих нескольких минут я смогла бы быть сдержанной, холодной и профессиональной. Попытаться преодолеть страх. Но когда это закончится, мне придется вернуться в тот мир, где живет он. Что можно с этим поделать?

На двери оказалась табличка с простой надписью «Оукли ассошиэйтс». Шрифт бы такой же, каким Хью записал для меня название книги на обеде у Дагмар. Прикоснувшись к медной дверной ручке, я услыхала бодрую мелодию, которую кто-то выводил на скрипке в глубине офиса. Мне вдруг стало легко и радостно. Эти веселые звуки в столь неожиданный момент говорили, что в жизни еще остается много хорошего. Я толкнула дверь и вошла.

Приемная была обставлена антиквариатом, на стенах висели картины, но секретарь отсутствовал. Телефонный аппарат на столе был подсвечен мигающими лампочками.

Музыка сделалась слышнее. Кроме скрипки, я различила звуки флейты и бас-гитары. Я была мало знакома с ирландской музыкой, но по дерганому ритму поняла, что это именно она.

Сделав несколько шагов в глубь офиса, я крикнула: «Есть кто живой?» Ответа не последовало. Еще шаг-другой, еще один крик. Музыка продолжала звучать, веселая и ритмичная, похожая на танцевальную. Что за черт, подумала я и пошла вперед. Комнат было несколько. Дверь одной из них оказалась открыта, и я в нее заглянула. Там разместилось что-то вроде лаборатории. Пробирки, штативы, спиртовки… Мне она напомнила школьный кабинет химии, и я пошла дальше.

В самом конце коридора видна была еще одна приоткрытая дверь — оттуда-то и доносилась музыка. Мелодия вдруг прервалась, и женский голос произнес:

— Проклятье!

— Все было замечательно! Почему ты остановилась?

— Потому что снова сфальшивила в этом чертовом пассаже!

— Подумаешь! Великое дело! — сказал Хью.

— Для меня великое.

Я подошла к двери и постучала костяшками пальцев о косяк.

— Эй!

Осторожно просунув голову внутрь, я увидела Хью в компании мужчины и женщины. Все трое сидели на стульях с прямыми спинками, перед каждым был установлен пюпитр с нотами. Скрипка Хью лежала у него на коленях, у женщины была какая-то из разновидностей флейты, а у мужчины — электрическая бас-гитара.

— Привет, Миранда! Заходите.

— Я вам помешала?

— Нет, что вы, мы просто развлекаемся. Миранда Романак, а это Кортни Хилл и Ронан Маринер. Мы вместе работаем.

— Вы замечательно играете.

— В обеденный перерыв. Давайтс-ка садитесь. Еще разок сыграем сначала, а потом поговорим. Это «Папоротниковые горки». Знаете такую вещицу?

— К сожалению, нет.

— Вам понравится. Ну, начали.

И они заиграли. А я заплакала. Я этого даже не чувствовала, пока Кортни не посмотрела на меня расширенными от изумления глазами. Тогда только я ощутила слезы на щеках и жестом дала понять, что это из-за музыки. В основном, так оно и было. Вряд ли сейчас сыскалось бы более действенное лекарство для моих свежих ран. Ирландская народная музыка — самая, на мой слух, шизофреничная на свете. Возможно ли, чтобы печаль и радость изливались одновременно в одной и той же ноте? Простая, незатейливая мелодия убеждает тебя: да, мир полон скорби, но вот способ ее пережить. Пока звучит эта музыка, ты защищен от всякого зла. Играли они безупречно. Те несколько минут, пока я, плача, слушала их, я чувствовала себя как никогда спокойной и умиротворенной.

Доиграв мелодию, они взглянули друг на друга, словно дети, возвратившиеся из опасного путешествия без единой царапины.

— Это было восхитительно.

— Неплохо, а? Ну, а теперь займемся делами. Посмотрим, что вы нам принесли. — Хью взглянул на меня в упор и наверняка заметил слезы на моем лице, но промолчал. Мне это понравилось.

Я развязала шнурки, сняла с картины обертку и подняла ее, чтобы все трое могли ее видеть одновременно. Они посмотрели на полотно, потом друг на друга.

— Это то, что я думаю? Лолли Эдкок? — Да.

Хью взял у меня картину. Они склонились над ней, негромко переговариваясь и указывая друг другу на какие-то детали.

— Хью не говорил, что вы принесете работу Эдкок.

— Я сказал бы, если бы поехал в Дублин, как собирался, — сказал Хью.

Ронан потер губы.

— Знаешь, что мне нутро подсказывает? Держись от этого подальше к чертям собачьим, Хью. Даже если она подлинная, после истории со Стилманом каждый, кто подтверждает подлинность работ Эдкок, оказывается под прицелом.

Хью поднес картину к лицу и шмыгнул носом.

— Подделкой не пахнет.

— Это не смешно, Хью. Ты прекрасно знаешь, что он прав.

— Знаю, Кортни, но это ведь наша работа, или как? Мы что видим, то и говорим. Если ошибаемся, то ошибаемся. Кто знает, может, при проверке мы и выявим, что она поддельная.

— И все-таки прав Ронан. То, что мы сможем на ней заработать, не окупит наших хлопот. — Взглянув на картину, она покачала головой.

— Справедливо. И все же, будь добра, начни эту экспертизу для меня. — Говорил он спокойно. Двое других быстро поднялись и зашагали к двери.

Мы сидели и прислушивались к звуку удалявшихся шагов. Где-то вдалеке хлопнула дверь.

— Почему вы плакали?

— Мне показалось, вы хотели спросить, откуда у меня эта картина.

— Об этом потом. Так почему вы плакали?

— Не все ли равно?

— Нет, не все. Судя по вашему лицу, когда вы вошли, вы были где-то в другом месте. В плохом месте.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы этого совсем не ожидали. — Он приподнял свою скрипку. — И выражение вашего лица совершенно для этого не годилось, вам пришлось спешно его изменить. За эту секунду я успел разглядеть тот ужас, который вы принесли с собой оттуда, снаружи. И слезы это подтвердили.

— Вы настоящий детектив, Хью.

— Только потому, что вы мне небезразличны.

Что я могла на это ответить? Несколько неловких мгновений прошло в молчании.

— Один тип меня ударил.

— Вам нужна помощь?

— Нет, пожалуй.

— Почему он это сделал?

— Он меня считает сукой.

Хью вынул из нагрудного кармана два желтых леденца и протянул один мне. Я развернула бумажку, он сорвал свою и сунул леденец в рот, потом взял в руки скрипку и стал что-то тихо наигрывать.

— И никакая я не сука. Он улыбнулся.

— Кто этот тип?

— Человек, с которым я встречалась.

Он кивком предложил мне рассказывать дальше и заиграл песню «Битлз» «Ни для кого».

Я говорила сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Описала наше знакомство, наши встречи, рассказала, о чем мы разговаривали и что я о нем думала вплоть до того, как он отвесил мне пощечину.

— Музейный лизун.

— Это что такое?

— Есть один тип в Англии — ходит по музеям и лижет картины, которые ему нравятся. Смотреть ему мало. Хочется более интимного общения с любимыми полотнами, поэтому, когда поблизости нет музейной охраны, он их лижет. Собирает коллекцию открыток всех картин, какие ему удалось полизать.

— Чокнутый.

— Конечно. Но я могу его понять. С вашим приятелем почти та же история: он не мог вас заполучить и от этого рассвирепел. И сделал единственное, что было в его силах, чтобы завладеть вами: напугал вас. Это всегда срабатывает. Сегодня и пока вы будете его бояться, он и в самом деле будет вами владеть.

— Черт бы подрал! Черт бы подрал эту мужскую силу. Если им что-то не по нраву, они всегда могут ударить. Вам никогда не понять этого чувства. Комок страха в самой глубине души.

— Не все мужчины бьют женщин, Миранда.

— Но все они это могут, поймите!

В комнату вбежал маленький белый бультерьер и с порога кинулся к Хью.

— Изи! Миранда, это Изи. Стоит нам начать играть, как она бежит и прячется. Не знаю другой собаки, которая так активно ненавидела бы музыку.

— Я этой породы всегда боялась.

— Бультерьеров? Да Изи просто сливочное суфле. У нее только вид разбойничий.

Она больше напоминала свинью с выгоревшей щетиной, но физиономия ее сияла дружелюбием, а хвост с невероятной скоростью мотался из стороны в сторону. Трудно было удержаться, и я протянула руку, чтобы ее погладить. Она тут же переместилась поближе ко мне и камнем привалилась к моим ногам.

— А почему вы зовете ее Изиnote 5?

— Это дочка так решила. Почему — не знаю. Когда я привез ее из питомника, Бриджит, едва на нее взглянув, сказала, что ее зовут Изи. Вот так, коротко и просто.

— Сколько у вас детей?

— Дочь и сын. Бриджит и Ойшин. Ой-шин.

— Ойшин? Это ирландское имя?

— Да. Оба родились в Дублине.

— Кстати, почему вы не в Дублине?

— Потому что вы должны были прийти. Когда вы сказали, что согласны встретиться с моим помощником, я подумал: «О-хо-хо, когда же в таком случае я ее снова увижу?» И понял, что должен остаться.

И снова я не знала, что ответить.

— Хью, вы меня смущаете.

— Все говорят, что я слишком прямолинеен. Я не поехал в Дублин, потому что хотел с вами увидеться. Все очень просто.

Из холла донесся голос Кортни — она звала его. Он встал, положил скрипку на стул и направился к двери.

— Я сам собирался вам звонить, но вы меня опередили. Мне надоело ждать. С той первой встречи все мои дни, похоже, наполнены только вами.

Он оставил нас вдвоем с Изи, которая по-прежнему сидела, прижавшись к моей ноге. Не сразу, но меня начала бить дрожь, а когда начала — мало мне не показалось. Меня так отчаянно трясло, что собака очнулась от дремоты и подняла на меня взгляд. Я закрыла глаза. Сердце неистово колотилось в своей костяной клетке. Я не могла дождаться, когда он вернется.

И вот я, старуха с дешевой авторучкой в дрожащей руке, сижу и пишу о сексе. Что может быть забавнее этого? Зачастую мне не вспомнить даже, что я ела вчера. Как же я собираюсь вспомнить и правдиво описать этот мимолетный акт пятьдесят лет спустя?

Я встану и пойду на кухню. По пути буду думать, что мне с этим делать. Там осталось шоколадное печенье. Хочу съесть пару штук и выпить стакан холодной воды. Еда для нас, стариков, — секс.

Это мой дом, и в последних его комнатах — все, что осталось от моей жизни. Фотографии родителей. Мы с Хью. Зоуи на крыльце этого дома. Единственный предмет мебели, который я храню все эти годы, — кресло Хью. Обивку на нем дважды перетягивали, и все же теперь оно снова выглядит истрепанным, но я ни за что с ним не расстанусь. На столе рядом с креслом фотография Франсес Хэтч в ее нью-йоркской квартире. На снимке она окружена всеми своими сокровищами — картинами и коврами, такое щедрое изобилие цвета — неотъемлемая часть ее бытия. Разница в том, что Франсес хотела обо всем помнить. А я нет. Надо, чтобы обстановка, в которой я проведу остаток дней, была простой. Надо избегать роковых воспоминаний или зловредных ассоциаций со всем тем, что спит беспокойным сном в глубине моего сердца и что лучше бы не пробуждать.

Кое-что непременно должно быть здесь. Прежде всего стопка сухих палочек в камине. Важен каждый из этих кусочков дерева. На каждом начертаны дата и событие. Я их не считала, но думаю, что теперь их десятка два. Коллекция Хью была намного богаче, но ведь и собирать ее он начал гораздо раньше, чем я свою.

Это он меня научил: если в твоей жизни происходит что-то по-настоящему важное, отыщи палочку вблизи того места, где это случилось, и нацарапай на ней, что именно произошло и когда. Храни эти палочки в одном месте, береги их. Их не должно скапливаться слишком уж много, каждые несколько лет их следует перебирать, оставляя только те события, которые важны по-настоящему, и отсеивая те, которые утратили свое значение. Кому как не тебе самой об этом судить. Остальные выкини.

Когда станешь совсем старой и немощной или просто поймешь, что тебе не так уж много осталось, сложи их вместе и сожги. Свадьба палочек.

Через час после того, как я появилась в его офисе, мы с Хью Оукли шли по Центральному парку. Он рассказал мне о свадьбе палочек и посоветовал немедленно начать собирать собственную коллекцию. Я ужасно нервничала из-за того, что неминуемо должно было случиться, и подчинилась, не рассуждая, машинально. Первым моим трофеем оказалась ветка медного бука. Я тогда плохо разбиралась в породах деревьев. Листья, саженцы, растут себе и растут. Я была городской девушкой, торопившейся в гостиницу, чтобы заняться сексом с мужчиной, который, как мне было известно, состоял в счастливом браке и имел двоих детей.

— В чем дело? — Он остановился и развернул меня к себе лицом. Мы держались за руки. Мгновение назад мы спешили к гостинице. Я подумала, что он, наверное, бывал там прежде. Сколько других женщин он вот так же тащил за собой, сгорая от желания поскорее уложить их в постель?

— У тебя несчастный вид.

— Я не несчастна, Хью, я нервничаю! Сегодня утром меня ударили по физиономии, а теперь я здесь, с тобой. — Я вперила немигающий взгляд в наши сцепленные ладони и не отводила его, пока не закончила говорить. — Я никогда не занимаюсь такими вещами. Тут все вместе, целый букет. Опасно, хорошо, плохо… Все вместе. Я была уверена, что ты в Ирландии. Что картину оценит твой помощник, и я вернусь домой. Но уж никак не это. Для меня это нечто совсем новенькое.

Он огляделся по сторонам и, увидев садовую скамейку, потянул меня к ней.

— Сядь и послушай меня. То, что ты делаешь, хорошо. Твое сердце и та часть твоей натуры, которая жаждет открытий и приключений, говорят тебе: иди! Наши сдержки и противовесы не позволяют нам рисковать. Не слушай их, Миранда! Сделай это. В любом случае ты потом вспомнишь об этом и скажешь себе: пусть это было безумием, но ты рада, что решилась.

Глаза у меня были закрыты.

— Можно тебя кое о чем спросить? Только отвечай честно.

— Конечно.

Я выпрямилась.

— Ты этого стоишь?

Я слышала, как он вобрал в легкие воздух, чтобы ответить, но долго не произносил ни звука.

— Думаю, да. Надеюсь.

— Ты часто ходишь с женщинами в гостиницы?

— Нет. Иногда.

— Значит, я — не что-то особенное.

— Не собираюсь извиняться за человека, с которым ты до сегодняшнего дня и знакома-то почти не была.

— Это все слова, Хью. Для меня это очень серьезный шаг.

— Я сделаю все, что ты хочешь, Миранда. Мы можем остаться здесь и разговаривать сколько угодно. Можем пойти в кино или отправиться куда-нибудь, чтоб заняться любовью. Мне все равно. Только бы быть с тобой.

Мимо пронеслась парочка на роликах, за ними — стайка подростков в лихо заломленных шапочках и с огромным магнитофоном.

Мы проводили процессию взглядами, потом я сказала:

— Знаешь, чего бы мне хотелось? Прежде всего остального?

— Чего?

— Сходить в «Гэп» и купить пару хаки.

Это был тест, простой и безошибочный. Мне важно было, как он отреагирует.

Лицо его просветлело, он улыбнулся. Видно было, что от чистого сердца.

— Раз так, то пошли!

— Ты же хотел в гостиницу.

Он помедлил, потом заговорил медленно и тщательно выбирая слова:

— Ты не понимаешь, да? Мне ведь не двадцать лет, Миранда. И я не ношусь со своим членом, как ведьма с помелом. Я хочу быть тобой. Если в постели — чудесно. Если нет, все равно где, лишь бы вместе.

— Тогда почему мы шли в гостиницу?

— Потому что я хочу прикасаться к тебе. Мне казалось, что ты тоже этого хочешь. Но я ошибался. Ну и ладно. Пошли купим тебе брюки.

— Правда? — испуганно прошептала я. Он провел ладонью по моей щеке.

— Правда.

Мы вышли из парка столь же поспешно, как и вошли в него. Я отдала бы месяц жизни, чтобы узнать, что он на самом деле думал обо всем этом. Он снова взял меня за руку, мы то и дело сжимали ладони друг друга, словно говоря: я здесь, я с тобой. Я знала, что чем бы ни кончился этот день, я долго буду перебирать в памяти каждую его минуту.

Мне не нужны были новые брюки. Я о них заговорила только потому, что незадолго до этого заметила рекламу «Гэпа» на автобусе.

— Ну вот мы и пришли.

Я так напряженно думала о происходящем, что не заметила, как мы подошли к двери магазина.

— Выбирай себе хаки, а я куплю шапочку. На память о сегодняшнем дне. У тебя останется твоя первая папочка, а у меня — бейсболка.

— Ты злишься на меня, Хью? Скажи правду.

— Я в восторге. — С этими словами он распахнул дверь и жестом предложил мне войти.

— В каком смысле?

— Позже скажу.

Мы вошли в магазин. Он оставил меня и выбрал себе зеленую спортивную фуфайку.

Мне ничего не оставалось, как искать эти дурацкие брюки. Ко мне подошла продавщица и вежливо поинтересовалась, чем она может быть полезна. Я сердито пробормотала:

— Хаки! Я ищу хаки, ясно?

Продавщица попятилась. На лице ее читалось: так-так!

Мне было все равно. Я торчала в «Гэпе», выбирала себе хаки, тогда как могла напропалую заниматься сексом с обаятельным мужчиной. Почему я вдруг оказалась такой трусихой? Прежде ведь я без раздумий так поступала. Как-то однажды возле ресторана «Чайна Мун» в Сан-Франциско. И с манекенщиком в Гамбурге на кровати со сломанной пружиной. Я ложилась в постель с другими мужчинами, и все было чудесно. Воспоминания об этом приносили мне удовольствие, и никакого чувства вины я не испытывала.

Я огляделась по сторонам и увидела Хью, примерявшего бейсболки перед зеркалом. Симпатичный мужчина за сорок в темном костюме, натягивающий мальчишеские шапочки на свою крупную голову. Почему не с ним?

Потому что его я могла бы полюбить.

Я это почувствовала в его офисе, когда он сказал: «Потому что вы мне небезразличны».

Честно и просто, как лист белой бумаги, на которой крупными буквами напечатаны эти слова. Мне нравилась его прямота, и тем самым она меня тревожила. Все, что он говорил, было либо честно, либо увлекательно, а обычно и то и другое. Он так много знал, и даже если предмет его рассуждений прежде был для меня неинтересен, стоило ему заговорить, и мне становилось любопытно. Халхасские слова, которые он выучил, когда изучал историю Чингисхана в Монголии, сравнительные достоинства Джеймса Эйджи и Грэма Грина как кинокритиков, водопроводная система, которую изобрел Томас Джефферсон для своего поместья в Монтичелло…

Лицо его было чрезвычайно оживленным, горело, глаза блестели. У него был квадратный подбородок и желтоватые зубы курильщика. По углам рта шли две глубокие морщины. Когда он улыбался, они почти исчезали. Ресницы у него были густые и длинные. Самой мне еще не хотелось его целовать, но я не сказала бы «нет», попытайся он поцеловать меня. Я ответила согласием, когда он пригласил меня на ленч. Мне было плевать, что его коллеги глазели нам вслед, когда мы вместе выходили из офиса. И когда, стоя посреди улицы, Хью сказал, что хочет меня, я согласилась без колебаний.

В магазине я подошла к нему сзади и заговорила с его отражением в зеркале. На голове у него была зеленая бейсболка, слегка сдвинутая набок.

— Хочешь, пойдем со мной, посмотришь, как они на мне сидят? — Я показала ему брюки. Я не знала, какого они размера. Схватила первую попавшуюся пару с полки.

— Конечно. Ты знаешь, что у Бейба Рута была слишком маленькая голова для его размера? Семь и три восьмых. — Выражение его лица не изменилось. Я спросила у проходившей мимо продавщицы, где примерочная. Она жестом указала, в какую сторону идти, и я взяла Хью за руку и потянула за собой.

У примерочных стояла еще одна продавщица. Она нисколько не удивилась, когда мы вошли в кабинку вдвоем. Внутри было очень тесно. Я задернула занавеску, бросила брюки на пол и повернулась к нему. Стоя на расстоянии фута от него, я впервые вдохнула его запах. Мы никогда еще не находились так близко друг от друга. Одеколон, пахнувший апельсином и корицей, табак, еще что-то кисловато-терпкое, очень приятное.

Поднявшись на цыпочки, я сорвала у него с головы кепку и поцеловала его. Губы его оказались мягче, чем я думала. Он не ответил на поцелуй, потому что теперь только я могла решать, и мы оба понимали, что так и должно быть. Я обхватила руками его талию, но не придвинулась к нему.

Он протянул руку и погладил меня по затылку. Мы долго молча смотрели друг на друга.

— Будем ли мы еще и друзьями? — Я провела пальцем по морщинке в уголке его рта. Она была такой глубокой.

— Я только так все себе и представляю. — Он ухватил мой палец и поцеловал.

— Мне хочется лизнуть тебе спину.

Больше ничего не произошло. Мы провели в примерочной еще пару жарких минут и вышли оттуда, улыбаясь, словно выиграли в лотерею. Хью решил купить бейсболку на память. Он не снимал ее все то время, что мы бродили по городу, погружаясь в жизнь друг друга.

Мрачные мысли, приходившие мне в голову, — о его жене, о детях — были какими-то невесомыми. Светлые мысли, надежды, волнующие перспективы казались неколебимыми, как горы. Я понимала, что надвигающиеся события были началом плохих времен для всех, кого это касалось, к каким бы изощренным оправданиям ни прибегать. Я никогда еще не вступала в связь с женатым мужчиной, хотя таких возможностей было пруд пруди. Я верила, что ничто не остается безнаказанным. И если я пересплю с чужим мужем, боги наверняка жестоко меня покарают.

Мы остановились у входа в метро. Наш день подошел к концу. Он собирался вернуться в свою другую жизнь, где его ждала ничего не подозревавшая семья. Мы смотрели друг на друга со все возраставшим вожделением, которое близкая разлука всегда обостряет.

— Ты заберешь свою собаку?

— А как же. Выгуляю ее по дороге домой и буду думать о тебе.

— А я думаю о твоей семье. Он покачал головой.

— Вот это ни к чему.

— Но для меня все это внове. Рано или поздно все может открыться.

— Миранда, рано или поздно мы умрем. Я много размышлял об этом «рано или поздно», и знаешь что? Рано вдруг превращалось в поздно, и я понял, что, вместо того чтобы жить, тратил время, беспокоясь об этом «рано».

— Меня недавно спросили, чего бы я больше хотела, любить или быть любимой. Я бы хотела любить.

Он кивнул.

— Выходит, ты выбрала такой ответ. Мне надо идти. Мы поцеловались, он провел кончиками пальцев по моей шее, повернулся и стал спускаться в подземку. На середине лестницы он повернулся, лицо его осветилось самой лучистой улыбкой.

— Где же ты была? Где же ты была все это время?

Два дня он не давал о себе знать. Представьте, каким оглушительным было для меня это молчание. На третий день, обеспокоенная и обиженная, я заглянула в свой почтовый ящик по дороге в магазин. Внутри как всегда оказалась кипа счетов и рекламных объявлений, зато последний конверт оказался джекпотом! Мои имя и адрес были написаны рукой Хью. Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

Внутри была почтовая открытка.

На фотографии Уокера Эванса была запечатлена убогая комната с кроватью и маленьким столиком у стены, на котором стоял кувшин для воды. Обои давно выцвели, повсюду на них были сырые пятна. Резко скошенный потолок над кроватью указывал на то, что комната, по-видимому, находится под самой крышей. Без кровати она выглядела как жилище проститутки из «Тропика Рака» или из раннего рассказа Хемингуэя о парижском житье с хлеба на воду.

Но неправдоподобная белизна простыней и наволочек волшебно преображала ее, превращая в обитель плотских радостей и счастья. Именно в такую комнату пойдешь с тем, с кем хочется трахаться снова и снова. А потом вы заснете, сплетясь телами. Ничем особенным эта комната не отличалась, если не считать идеально выглаженных и сверкающих белизной простыней и наволочек на кровати. В столь невзрачном окружении взбитые подушки походили на два накрахмаленных облака. Покрывало было лоскутное. Глядя на фотографию, я словно вдыхала затхлый воздух этой комнаты, чувствовала своей кожей ее температуру, ощущала прикосновения того, кто меня сюда привел. На обороте открытки ничего не было написано, а на отдельном листке бумаги я прочла:

Вот где мне сейчас хотелось бы оказаться вместе с тобой: в простой комнате с единственной лампочкой на длинном шнуре посреди потолка, какие бывают в дешевых доходных домах и гостиницах, которых никто уже и не помнит. По вечерам печальный слабый свет не достигает сумрачных углов. Он расплывается по комнате, полной теней. Ему все равно.

Но для нас свет не имеет значения. Днем комната чистая и яркая. Наверное, из окна открывается замечательный вид. Вот такая комната мне и нужна, с кроватью, достаточно широкой для нас двоих. Чтобы лежать лицом к лицу и чувствовать дыхание друг друга.

Твоя кожа раскраснелась. Я провожу пальцем по твоему подбородку и шее, по плечу, руке. От этого ты улыбаешься и дрожишь. Почему ты дрожишь, ведь в комнате так жарко?

Я хочу в эту комнату. Я хочу туда попасть вместе с тобой, чтобы ты лежала обнаженная рядом со мной. Не знаю, где мы. Может, у моря. Или в городе, где шум, доносящийся сквозь окно, такой же неугомонный, как мы.

День принадлежит нам одним. Вечер и ночь тоже. К этому времени мы будем утомлены, но все же отправимся в ресторан и наедимся до отвала. Твое тело будет все еще напоено сладостной истомой. И по пути в ресторан на твоем лице будет играть улыбка. Я посмотрю на тебя и спрошу, как ты себя чувствуешь. Ты ответишь, что хорошо, и сожмешь мою ладонь. Нам нужно будет провести какое-то время вне этой комнаты, чтобы не забыть о том, что в мире сегодня, кроме нас, этой комнаты, наших тел, есть и кое-что еще.

Мы будем тихонько разговаривать в шумном ресторане. После стольких часов в постели голоса и лица у нас помятые. Всякий, кто нас видит, понимает, что мы только что трахались. Это так очевидно.

Потом, вернувшись в нашу комнату, когда уже ничего не хочется, я засну на несколько часов, а проснусь, почувствовав тепло твоего тела, прижимающегося ко мне. Возможно, я снова захочу тебя. А может, просто прикоснусь к твоему запястью и почувствую твой тайный сонный пульс. Остальное подождет. Времени у нас хватит.

Сохрани эту открытку. Положи ее на стол, чтобы была перед глазами. Если кто-нибудь спросит, зачем она у тебя, скажи, что в этой комнате ты была бы счастлива. Посмотри на нее и помни, что я жду. Посмотри еще раз.

Я вышла из дому нетвердой походкой. Ноги мои были как две разваренные макаронины. В мире со вчерашнего дня ничего не переменилось, но, только миновав два или три квартала, я немного пришла в себя и поняла, что все еще нахожусь на планете Земля. Придя в себя, я обнаружила, что бреду по тротуару, крепко сжимая письмо за спиной обеими руками. Чтобы продлить счастье, переполнявшее меня, я остановилась, закрыла глаза и громко произнесла: «Я должна это запомнить. Я должна помнить до конца дней».

Первое, что я увидела, открыв глаза, был Джеймс Стилман.

Мое сердце узнало его первым. И оно было спокойно. Оно говорило мне: «Вот он, Джеймс Стилман, на другой стороне улицы». Он выглядел в точности так же, как пятнадцать лет назад, когда я его знала. Я не могла ошибиться, не могла его ни с кем спутать даже в этом потоке людей.

На нем был костюм с галстуком. Мои ноги приросли к тротуару. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, потом он поднял руку и медленно помахал мне. Так машут на прощание отъезжающим в автомобиле, если вы хотите, чтобы было видно до самой последней секунды.

Я машинально выскочила на проезжую часть, и тут же раздался визг тормозов и сердитые гудки. Я еще не добежала до середины дороги, когда он пошел прочь. А когда я оказалась на другой стороне, он уже был на довольно приличном расстоянии. Я бросилась вдогонку, но расстояние между нами удивительным образом не уменьшалось. Он свернул за угол. Когда повернула и я, он оказался уже вдвое дальше от меня, чем прежде. Мне теперь было его не догнать. Когда я остановилась, остановился и он. Он повернулся и сделал нечто абсолютно в духе прежнего Джеймса Стилмана: прижал правую ладонь ко лбу, потом ко рту и послал мне воздушный поцелуй. Он всегда так делал при прощании. Он подметил этот жест в старом фильме по мотивам «Тысячи и одной ночи» и пришел от него в восторг. Ладонь ко лбу, к губам, воздушный поцелуй. Мой арабский рыцарь, вернувшийся с того света.

— Я видела привидение и влюбилась в женатого.

— Нашего полку прибыло.

— Зоуи, я серьезно.

— Женатые мужчины всегда лучше одиноких, Миранда. Вот в этом-то вся прелесть. А в привидения я верю, сколько себя помню. Но прежде расскажи мне про твоего женатика, я ведь по этим делам, можно сказать, эксперт.

Мы обедали. Она приехала в Нью-Йорк на один день. Женатый бойфренд Гектор бросил ее, и она как раз заканчивала оплакивать эту потерю. Несколько недель кряду я уговаривала ее навестить меня — устроить этакий девичник, чтобы она отвлеклась от грустных мыслей. И вот наконец она согласилась. Я была вдвойне этому рада, надеясь, что она сумеет хоть немного осветить мои сумеречные зоны.

— Я видела призрак Джеймса Стилмана.

— Вот это да! Где?

— На улице, недалеко от моего дома. Он простился со мной, как прежде. Помнишь? — Я повторила его жест, и она улыбнулась.

— Довольно романтичный субъект, это уж точно.

— Но Зоуи, я видела его. Он выглядел точно как в школе.

Она свернула салфетку в несколько раз и положила на край стола.

— Помнишь, как мы устраивали спиритические сеансы и вступали в контакт со всеми этими древними духами или уж не знаю с кем? А моя мать верила, что души умерших некоторое время находятся в пространстве между жизнью и смертью. Поэтому и можно с ними общаться на сеансе. Они одновременно и здесь и там.

— Ты в это веришь?

— Зачем еще отираться рядом с миром живых, если для тебя все это уже кончилось?

— Он был совершенно реален. Осязаем. Не какая-нибудь там эктоплазма или Каспер, доброе привидение, парящее над землей в белой простыне. Это был Джеймс. Собственной персоной.

— Может, так все и было. Ты бы посоветовалась со специалистом. Но почему он вернулся именно теперь? Почему не раньше?

Дальше подобных рассуждений по данному вопросу мы с ней не продвинулись. Ни она, ни я не знали, что все это могло значить, поэтому не было смысла продолжать дискуссию.

— Расскажи мне о своем новом приятеле. О живом. Я все ей рассказала, до мельчайших деталей, и пока длился мой рассказ, мы то и дело подливали себе выпивку, которая помогала нам всесторонне анализировать мое новое положение.

— Знаешь, что мне сейчас пришло в голову? А вдруг Джеймс вернулся, чтобы предостеречь меня от этого шага?

Зоуи патетически воздела руки к потолку.

— О, бога ради! Если тебе так уж хочется чувствовать себя виноватой, то при чем здесь призраки? Уверена, у них есть дела поинтереснее, чем приглядывать за твоей сексуальной жизнью.

— Но я с ним еще не спала!

— Миранда?

Услыхав мое имя, произнесенное знакомым голосом, я обернулась и увидела позади себя Дуга Ауэрбаха. Он не отрываясь смотрел на Зоуи.

— Пес! Какими судьбами? Почему без звонка?

— Я до вчерашнего дня не знал, что буду в Нью-Йорке. Собирался позвонить позднее. Я здесь должен обедать с клиентом.

Я представила его Зоуи, и он подсел за наш столик. Вскоре стало ясно, что он интересуется только моей лучшей подругой. Сначала она всего лишь улыбалась и вежливо посмеивалась над его остротами. Но, убедившись, что завладела его вниманием, Зоуи мгновенно превратилась в сексуальную кошечку. Я никогда ее такой не видела. То, как ловко она управлялась с Дутом и своей новой ролью, бесспорно впечатляло.

Разумеется, я впала в замешательство. Какая-то часть меня ревновала, не желая расставаться со своей собственностью. Да как они смеют! Но другая часть напоминала, сколь мало значит в моей жизни Дуг Ауэрбах и какая замечательная Зоуи. Поэтому, выбрав подходящий момент, я «внезапно вспомнила», что у меня назначена встреча, и не будут ли они возражать, если я их покину?

Ловя такси на улице, я вдруг почувствовала себя в шкуре Шарлотты Оукли, третьей лишней. От этой мысли меня пробрала дрожь, и я прибавила шагу.

Однажды, когда его семья уехала куда-то на уикенд, Хью пригласил меня в свою квартиру. Бультерьер Изи бродила за мной по пятам из комнаты в комнату. На мне были теннисные туфли, и при нашем передвижении слышался лишь стук ее длинных коготков по паркету.

Вот где он живет. Где живет она. Каждый предмет имел значение, с каждым были связаны воспоминания. Я рассматривала вещи и спрашивала себя, почему они здесь и что значат. Это была странная прижизненная археология. Человек, который мог бы все это для меня расшифровать, сидел в соседней комнате и читал газету, но я не собиралась ни о чем его расспрашивать. Фотографии детей, Шарлотты, всего семейства. В желтой яхте, на лыжной прогулке, под огромной наряженной елкой. Это был его дом, его семья, его жизнь. Почему я оказалась здесь? Зачем мне изображать интерес, слушая его рассказы, разглядывать подарки, которые он привозил из поездок своим любимым? На фортепиано стояла хрустальная сигаретница.

Я взяла ее в руки и прочитала на донышке — «Уотерфорд». Возле нее лежал большой красно-белый каменный шар. Хрусталь и камень. Я провела по шару ладонью и пошла дальше.

Когда я попросила Хью показать мне его квартиру, он согласился без малейших колебаний. У них был еще дом в Ист-Хэмптоне. Там они обычно проводили летние уик-энды. Как только Шарлотта и дети отправились туда без него, Хью позвонил мне и сообщил, что путь свободен. Ох уж этот путь — они жили на востоке, я на западе. Будь я его женой, я бы пришла в ярость, если бы мне стало известно, что он приводил в наш дом другую женщину, которая разглядывала мою жизнь, прикасалась к ней.

Так почему я оказалась здесь? Если я имела виды на Хью, не лучше ли было бы держать два его мира на как можно большем удалении один от другого и довольствоваться тем, что я имела? Но я была ненасытна. И мне хотелось узнать о нем как можно больше. В том числе и о том, как и чем он живет, когда меня нет рядом. Я рассчитывала, что, побывав в его квартире, стану меньше опасаться соперничества его другой жизни.

Я оказалась права: переходя из комнаты в комнату, я становилась все спокойнее, все больше убеждалась, что здесь живут самые обыкновенные люди, а никакие не боги, с которыми мне было бы бесполезно состязаться в силе и героизме.

Ребенком я прочитала великое множество сказок и волшебных историй. Любой рассказ, начинавшийся словами: «Давным-давно, когда животные говорили на человеческом языке и даже деревья умели разговаривать…» был для меня словно шоколадный пудинг. Больше всего мне хотелось, чтобы и в моем маленьком мире нашлось место для чудес. Но, взрослея, понимаешь, что чародейства на свете не бывает, что животные умеют разговаривать только друг с другом, а наша жизнь катится под горку и никакого волшебства нет.

Но с детских лет не покидало меня тайное убеждение, что чудеса существуют где-то рядом. Драконы и феи, дивы, Кухулин, Железный Генрих и Мамадрекья, прародительница ведьм… Мне хотелось, чтобы они были, и я, затаив дыхание, смотрела телевизионные шоу про ангелов, снежного человека и тому подобное. Я покупала и с жадностью прочитывала номера «Нэшнл Инквайрер», обложки которых оповещали то об овечке с лицом Элвиса, то о контурах лика Богородицы, проступивших в Орегоне на витрине ларька, в котором продавались сувлаки. Внешне я была типичной деловой женщиной, но душа моя жаждала обрести крылья.

Они ждали меня в его кабинете, но я об этом узнала лишь много лет спустя. Эта комната была большой и почти пустой, если не считать соснового стола, за которым работал Хью. На столе громоздились кипы бумаги, стопки книг и стоял компьютер. Напротив стола на стене висели четыре небольших портрета одной и той же женщины.

— Как они тебе?

Я была настолько поглощена разглядыванием портретов, что не услышала, как он вошел.

— Не знаю. Не могу понять — то ли очень мило, то ли страшно.

— Страшно? Почему? — Он нисколько не удивился.

— Кто она?

Он обнял меня за плечи.

— Не знаю. Незадолго до нашей встречи ко мне в офис пришел какой-то мужчина и предложил их купить. Сам он тоже ничего о них не знал. Он приобрел дом в Миссисипи и нашел их на чердаке среди всякого хлама. Я даже торговаться с ним не стал.

— Почему мне кажется, что я ее знаю?

— Представь, мне тоже. Что-то в ней есть очень знакомое. И ни на одном портрете — ни подписи, ни даты. Не знаю, кто автор. Пытался это выяснить, потратил кучу времени, но все зря. От этого они представляются еще более загадочными.

Она была молода — лет двадцати с небольшим, и носила прямые ниспадающие волосы, но не на какой-то особый манер, который позволил бы определить время написания портретов. Лицо привлекательное, но не до такой степени, чтобы задерживать взгляд.

На одном из полотен она сидела на кушетке, глядя прямо перед собой. На другом художник запечатлел ее в саду с лицом, слегка повернутым вправо. Он был безусловно талантлив и сумел уловить ее настроение. Как часто мне случалось смотреть на картины, даже самые знаменитые, и ощущать их безжизненность, словно в какой-то невидимый миг изображаемый умер и стал картиной. В данном случае дела обстояли иначе.

— Хью, ты хоть понимаешь, что после нашего знакомства я получила по физиономии, встретила привидение, сделала покупку в «Гэпе», а теперь вот разглядываю портреты женщины, которую никогда не видела, но знаю, что знакома с ней?

— Это как в сказке о Циттербарте. Ты ее слыхала?

— Нет.

— Zitterbart означает «дрожащая борода». Это немецкая сказка, но не братьев Гримм. Жил-был король по имени Циттербарт, который получил такое прозвище, потому что стоило ему рассердиться, и у него начинала дрожать борода, да так, что поднимался ветер, который ощущали подданные всего королевства, вплоть до самых дальних окраин. Он был злобен и беспощаден, головы рубил направо и налево за сущие пустяки. Единственной его слабостью была дочь Зенга. Принцесса была по уши влюблена в рыцаря по имени Блазиус. Циттербарт не возражал против их брака, но однажды Блазиус отправился на поединок, и был убит другим рыцарем, которого звали Корнельц Бром.

— Блазиус и Бром? Звучит совсем как название желудочных пилюль.

— Зенга пришла в отчаяние и поклялась, что убьет себя не позднее новолуния. Король перепугался, велел созвать всех самых красивых юношей королевства и любому из них, кому удалось бы понравиться принцессе, обещал отдать ее в жены. Но ничего из этого не вышло. Перед принцессой провели чередой всех до единого красавцев королевства, но она, едва взглянув, отворачивалась к окну — не появилась ли молодая луна… Циттербарт совсем пал духом. Он обещал руку принцессы любому, кто ей сумеет понравиться, и издал соответствующий указ. Узнал об этом и Корнельц Бром. Он много слышал о красоте Зенги и решил на нее взглянуть. Сам же он был на редкость невзрачен. Лицо его было таким невыразительным, что люди прерывали разговор с ним посредине, потому что забывали о нем. Им начинало казаться, будто они говорят сами с собой. В этом и таился секрет его воинских успехов: он ведь был почти невидим. Еще ребенком он понял, что ему придется в совершенстве овладеть каким-нибудь искусством, чтобы оставить в жизни след. Так он и стал лучшим воином. К тому же, когда он участвовал в поединках…

— Его противники забывали, что сражаются с ним. Хью улыбнулся.

— Именно. Но Зенгу его воинские доблести не интересовали, а к тому же от его руки погиб Блазиус! Бром был неглуп, и с такой неприметной внешностью ему не составило труда пробраться в город, чтобы посмотреть на принцессу. Каждый вторник принцесса с одной из фрейлин ходила на рынок за продуктами. Бром стоял почти вплотную к ней, наблюдая, как она перебирала помидоры, торговалась из-за огурцов и наполняла свою корзину. Сердце Брома затрепетало от жалости, а ведь для любви нет начала хуже. Он понял, что она взаправду готова себя убить, он не раз видел такую же обреченность на лицах воинов, желавших только одного — обрести успокоение смерти. Такое глубокое отчаяние охватывает только тех, кто однажды потерял и никак не может снова найти путь к собственному сердцу. С Зенгой это случилось по вине Брома, и он искренно раскаивался в содеянном. Будучи человеком благородным, он поклялся помочь горю принцессы, чего бы ему это ни стоило… Неподалеку от города жили три мелких беса Непомук, Кнуд и Гангольф. Они промышляли исполнением желаний, беря в уплату части человеческих душ. Если тебе было что-то нужно, ты отправлялся к этим сучатам и говорил: «Хочу разбогатеть». Они открывали свой гроссбух и требовали: «За это ты отдашь нам свою радость. Мы заберем твое уменье радоваться и взамен сделаем тебя богачом». Большинство людей на это соглашались, не понимая, что расстаются с качеством, которое стоит любого богатства.

Услыхав из его уст «сучата», я громко рассмеялась и потерла ладони, предвкушая продолжение. Хью сел рядом со мной.

— Бром пошел к бесам и заявил, что хочет вернуть принцессе счастье. Это их озадачило. Они-то ожидали, что с такой внешностью он наверняка попросит сделать его красавцем. Потом они заспорили между собой. Непомук считал, что надо отобрать у Брома неприметную внешность — пусть станет уязвимым на поле боя. Гангольф хотел лишить его чувства юмора, без которого не может обойтись ни один настоящий воин. Кнуд уверял, что нужно взять у него чувство страха, ведь тот, кто его не ведает, становится либо дураком, либо покойником. В конце концов они предложили ему расплатиться храбростью. Бром не стал колебаться. «Возьмите мою отвагу в обмен на счастье принцессы». В углу их дома висели большие часы. Все три беса подошли к ним и дунули на циферблат. Часы остановились, не докончив очередного «тик-так», и сделка была заключена. Принцесса, находившаяся в это время в своем замке, отвела взгляд от луны, приложила руку к сердцу и вдруг запела. Она не понимала, что произошло, отчего ей вдруг стало так хорошо и легко… А Бром стоял в дверном проеме бесовского дома и не мог себя заставить переступить порог, ведь он теперь всего боялся. Он не догадывался, что бесы вселили в его душу страх Зенги, который заставлял ее искать смерти. Жизнь полна сюрпризов, но если ты уверен, что все они будут из разряда неприятных, какой смысл ее продолжать? Хью соскочил со стола и, подхватив меня на руки, стал вальсировать по комнате.

— И?..

— Что «и»?

— И что было дальше с Бромом?

— Не знаю. Еще не решил.

— Так ты все это выдумал?!

— Ну да. — Он повел меня назад.

— Но какое это имеет отношение ко мне?

— Стоит отыскать обратный путь к своему сердцу, как вокруг начинают происходить чудеса. Ты видишь призраков, влюбляешься, все становится возможным. Я пытался придумать грандиозный финал для этой истории, в котором все это было бы отражено, но не знал, как дальше построить сюжет, и… Миранда, я хотел сочинить историю, которая убедила бы тебя, что время пришло. Время дать волю чувствам и начать мне доверять. Пусть это случится.

— Я тебе доверяю. Просто мне страшно. — Я отстранилась и взмахом руки обвела комнату, и он понял, что я имела в виду его дом, семью. — Но я готова. Поехали ко мне.

Не ласкайте горящего пса.

Где-то по соседству жил пес, который мне нравился. Имени его я не знала, и, когда он заглянул ко мне во второй раз, я стала называть его Изи в честь бультерьера Хью. Пес, похоже, не возражал. Это была дворняжка, расцветкой напоминавшая корову — на теле его чередовались белые и коричневые пятна. Среднего размера, короткошерстный, со спокойными карими глазами, — вот уж поистине, всем псам пес. Он забегал ко мне два-три раза в неделю во время своих прогулок по окрестностям. Настоящий джентльмен, он останавливался у крыльца, ожидая, когда я приглашу его войти. Я всегда бывала ему рада. К людям моего возраста гости наведываются нечасто.

Обычно я сидела в кресле-качалке с журналом или книгой или просто со своими старушечьими мыслями. Одно из достоинств этого дома — большая веранда, на которой можно проводить целые дни, грезя наяву и с удовольствием наблюдая, как появляется и исчезает этот крохотный лоскуток вселенной. Дом мой находится у самого каньона Бичвуд в Лос-Анджелесе. Днем большинство моих соседей на работе, их дети в школе, и трудно поверить, что всего в каких-нибудь десяти минутах расположен Голливудский бульвар — так здесь тихо и покойно. Обычно единственные звуки, которые достигают моего слуха, — это случайные обрывки разговоров, шипение воды в дождевальной установке, рев садового пылесоса и приглушенный, но никогда не затихающий гул машин, мчащихся по голливудскому шоссе в миле отсюда. Хорошо проводить старость в таком доме. Он одноэтажный, комнат немного, порядок поддерживать легко. С веранды открывается вид на тихую улицу и приветливых соседей, которые, проходя мимо, улыбаются или машут рукой.

Каждый раз, когда появлялся Изи, я угощала его двумя печеньями «Орео». Он знал, что больше не получит, и, даже если при мне была целая пачка, никогда не просил добавки. Пес вел себя с достоинством, никогда не просил еще и не смотрел на меня глазами, в которых читалось бы «дай еще». Мне это нравилось. Как нравилась и его манера ненадолго усаживаться рядом со мной на веранде после того, как он неторопливо съедал свое печенье. Он посвящал мне малую толику своего дня, мы вместе наблюдали проходящую мимо жизнь, и я рассказывала ему, о чем в тот момент думала. Кому интересно тебя слушать, когда ты уже стара? Славный пес лучше пустого кресла. .

Порой случались странные вещи. Однажды птица пролетела так низко, что едва не задела его крылом. А как-то раз ребенок упал с велосипеда прямо напротив нас. Изи при этом поглядывал на меня, словно спрашивая, все ли в порядке в мире. Я говорила: «Не волнуйся, ничего особенного», и он продолжал наблюдать или спать, положив голову между лап. Собаки существуют на свете, чтобы мы помнили, насколько проста жизнь. Ешь, спи, гуляй, писай, когда приспичит. Вот почти и все. Они быстро привыкают не лаять на тех, кто заходит к ним во двор, и ждут от всех только хорошего.

Когда я узнала, что кто-то облил этого пса бензином и поджег, я поняла, что больше не могу тебя ждать. Все эти долгие годы твой приход был моей единственной надеждой. Я искренне верила, что когда-нибудь это случится. Хотя я понятия не имела, что произойдет после нашей встречи, я постоянно о ней думала. Но когда убили Изи, я поняла, что должна как можно скорее закончить эти записи, потому что мы можем и не встретиться до моей смерти. Суждено нам увидеться или нет, но этот дневник будет здесь, и он тебе поможет. Расскажет правду, кто ты и откуда. Возможно, это убережет тебя от многих тяжких испытаний, которым подверглась я, потому что незнание собственной истории сломало мне жизнь.

Что же такого особенного в смерти собаки после всего случившегося за эти годы? Могу сказать только одно: после нее я поняла, что совершенно неважно, буду я продолжать жить или нет. Мне казалось, что этот момент настанет много лет назад, но я ошибалась. Старость подступает, как осень. Однажды утром ты смотришь на небо или чувствуешь в воздухе что-то неуловимое и понимаешь, что все переменилось. Думаю, свою смерть мы ощущаем точно так же. Внезапно она оказывается так близко, что мы чувствуем ее запах.

Но как бы там ни было, а я должна продолжать рассказ. Буду ли я жива, когда ты его прочитаешь, или нет, но тебе необходимо знать, что произошло на самом деле и почему.

Можно ли толком рассказать о первых месяцах после того, как мы с Хью стали любовниками? Это означало бы описывать счастье, а никакие слова не могут выразить истинного счастья. Я могу рассказать вам о наших совместных обедах и поездках на уикенды, о разговорах, которые мы вели, бредя по улице Блок-Айленда августовским вечером, когда летний воздух из-за приближавшегося дождя вдруг стал влажным, как дыхание, и яркий дневной свет сменился предгрозовым пурпуром.

Сердца наши были переполнены. Но что это означает? То, что у каждого из нас были свои неосуществимые надежды, которые мы принесли с собой, как тайные дополнительные чемоданы.

Его легкие прикосновения к моей руке, волосам, плечу всегда напоминали мне стайку серебристых рыбок, которые всплывали на поверхность, влекомые любопытством, но, стоило мне шевельнуться, тотчас же исчезали в глубине. Но я всегда двигалась навстречу Хью, а не прочь от него, и спустя некоторое время он, прикоснувшись ко мне, больше не отдергивал руки.

Я никогда еще не чувствовала себя такой любимой. Поначалу я просто не могла в это поверить. Подобно черепахе, я то и дело втягивала голову под панцирь, ожидая неминуемого удара. Но по мере того, как наша связь делалась прочнее, я все дольше оставляла голову снаружи, понимая, сколько же теряла в своей жизни.

Самым большим сюрпризом оказалось то, как быстро мы научились понимать друг друга. Какими бы распрекрасными ни были прежние мои увлечения, что-нибудь всегда умалчивалось или оставалось непонятым. Как бы вы ни владели языком, возникают ситуации, когда вам не удается точно выразить то, что вы хотите сказать. Находясь рядом с Хью, я всегда отыскивала нужные слова, что в свою очередь помогало мне лучше узнать саму себя. Доверившись ему, я открылась совершенно по-новому.

В постели он был великолепен, потому что имел по этой части богатейший опыт. Он не скрывал, что в течение ряда лет женщины в его жизни были подобны благовониям — приходили и уходили с легкостью ароматного облачка. Его жена была в курсе большинства этих связей, но у них существовало нечто вроде соглашения: Шарлотта смотрит на все сквозь пальцы до тех пор, пока он держит себя в определенных рамках и не тащит свои интрижки в дом. Значит, его брак превратился всего лишь в формальность? И у нее тоже были любовники? Нет. Она никогда себе такого не позволяла, ей это претит. Нет, брак для нее важен.

Но если все это правда, почему он позволил мне прийти в их дом?

— Потому что я уже был по уши в тебя влюблен. Как никогда прежде. Я готов был все для тебя сделать. Я нарушил все свои правила.

— Почему, Хью? Почему после всех этих женщин ты выбрал меня! Некоторые, судя по твоим описаниям, были просто бесподобны.

— На такой вопрос нельзя дать удовлетворительный ответ. Что бы я ни сказал, это тебя не убедит и не рассеет твоих сомнений. Любовь невозможно объяснить, она подобна ребенку, страдающему аутизмом. Иногда мы любим в других то, о чем они сами и не догадываются. Или считают это своей странностью, причудой. Мне нравится твоя сумочка.

— Моя сумочка? Почему?

— Никогда не встречал женщины с такой «дзенской» сумочкой. Ты там держишь только очень нужные или очень красивые вещицы. Это так много говорит о тебе, о том, чем я в тебе восхищаюсь и что люблю. Я люблю твою привычку прижиматься лбом к моей шее, когда мы спим. И то, как ты обнимаешь меня за плечи, когда мы гуляем по улицам. Как приятели.

— Так ты и есть мой приятель. Мой самый дорогой приятель. Если я буду тебе писать письма, то начну с этих слов: дорогой мой приятель.

Что я чувствовала по отношению к его жене? То, чего и следовало ожидать, и это лишь усугублялось еще одной особенностью Хью, которая мне очень нравилась: он всегда говорил о Шарлотте только хорошее. По его словам, она была любящей, щедрой женщиной, старавшейся облегчить жизнь всем вокруг.

Люди, состоящие в браке, часто едва ли не долгом своим почитают выставлять своих супругов в смешном свете перед новыми любовниками. Я об этом знала от друзей, в частности, из рассказов Зоуи о ее бывшем любовнике Гекторе. Разумеется, это можно понять и объяснить, но такое поведение никому не делает чести. Ведь заводить интрижки нас заставляет не что иное, как жадность. Так зачем же обвинять в своей жадности кого-то другого. Люди блестяще умеют находить себе оправдания. Это один из омерзительнейших наших талантов. Хью и я хотели друг друга и готовы были причинять боль всем, кто стоял у нас на пути. Существовали и другие объяснения и оправдания, в которых не было бы ни слова истины. Нами двигала обыкновенная жадность.

Когда Шарлотта узнала о нас? Думаю, через пару месяцев. Хью не сказал напрямую: «Она знает», но по некоторым его словам и недомолвкам я поняла, что это так. Странно, но чем крепче становилась наша связь, тем больше я уподоблялась Шарлотте в своем нежелании знать что-либо о его другой жизни. Вначале я настойчиво стремилась выпытать, что и как они делают вдвоем. И вообще, какая она, его жена. Но однажды мое любопытство внезапно иссякло. Я что было сил старалась изгнать ее из своих мыслей и игнорировать сам факт ее существования.

Какое-то время это срабатывало, но через шесть месяцев я сняла трубку зазвонившего телефона и чуть не бросила ее, услыхав спокойный голос, который произнес:

— Это Шарлотта Оукли.

— Здравствуйте.

— Думаю, вам известно, почему я звоню. — Да.

Я тоже старалась быть спокойной. Чтобы по моему голосу было ясно: я к этому готова, готова говорить с тобой и ничто из того, что ты скажешь, не изменит моих чувств.

— Мой муж сказал мне, что влюблен в вас. Я ответила, что позвоню вам. Он заставил меня пообещать, что я этого не сделаю, но кое о чем необходимо сказать, прежде чем все это слишком далеко зайдет. По-моему, вам не мешает узнать о некоторых вещах… Он был очень честен, говоря о ваших отношениях. Я вас совсем не знаю и могу судить о вас только с его слов. Хью вообще женолюб, и любовниц у него за годы нашего брака было не счесть.

— Он мне рассказывал.

Вот, значит, какую тактику она решила избрать. Попытаться унизить меня, поставив в один ряд с его прежними пассиями. Внезапно мне стало легче дышать. Я отбросила назад прядь волос, которая упала мне на глаза за минуту до этого, когда я села, опустив голову под бременем своей вины.

— Не сомневаюсь, что рассказывал. Он всегда так поступает. Женщины любят моего мужа за то, что он такой честный. А еще веселый, и такой заботливый, что вы чувствуете, будто он ваше второе «я». Одного вы не знаете, Миранда: он неизменно выбирает себе женщин одного и того же типа. Хорошеньких и очень умных. Таких, которым есть, что сказать. Которые умеют сделать свою жизнь интересной. Но одно из его малозаметных прекрасных качеств состоит в том, что его женщины непременно должны быть несчастненькими. Хью хочет спасти вас от ваших драконов. Он настоящий рыцарь. Уверена, что вы нуждаетесь в помощи, и он готов ее вам оказать.

— Я сейчас повешу трубку.

В голосе ее впервые за весь разговор прорезалось раздражение.

— Я вам позвонила, чтобы всем нам сэкономить массу времени и нервов! Если вы такая же, как и остальные его приятельницы, то вы его любите, потому что нуждаетесь в нем, а никак не наоборот. Вы будете все глубже увязать в этих отношениях, пока не станете чувствовать себя без него совершенно беспомощной. Быть может, этот момент уже наступил. Но имейте в виду, когда это произойдет и когда ему наскучит ваша слабость, он вас бросит. Он всегда так поступает. Это в его привычках. Он будет это делать очень мягко, и вы будете думать — ах, как он страдает, даже себя будете считать виноватой, но на самом деле это будет не так…

— Как вы можете говорить такое о своем муже? Она засмеялась, и ее смех напугал меня — спокойный, знающий. Она говорила о предмете, который хорошо изучила. Ей доставляло удовольствие беседовать со мной — с новичком.

— Он вам еще не давал почитать автобиографию Казандзакиса? «Отчет для Греко». Обязательно даст. Там есть одна фраза, которая ему особенно нравится: «Они были воробьями, а я хотел сделать их орлами».

Я повесила трубку. Никогда прежде этого не делала. Мне хотелось забыть об этом разговоре, но я не могла, потому что чувствовала ее правоту: я была слаба. И я в самом деле в нем нуждалась.

В течение нескольких минут я ненавидела в равной степени Хью и себя. Почему это не могло быть просто интрижкой? Мне бы этого хватило. Почему нам было не остановить машину, доехав до этого участка дороги? И по чьей вине нас так далеко занесло?

Я все еще сидела в том же кресле, когда он позвонил час спустя. Я рассказала ему о разговоре с его женой и добавила, что больше не желаю его видеть.

— Подожди! Подожди, Миранда! Пожалуйста! Тебе следует знать еще кое-что. Она пересказала тебе весь наш разговор? Сказала, как это было? Я ей сообщил, что хочу уйти.

— Что?!

— Я сказал ей, что полюбил тебя настолько, что хочу от нее уйти.

Я отвела трубку от уха и ошеломленно посмотрела на нее, словно это был он.

— Что это ты такое говоришь, Хью? Я от тебя ничего подобного не слышала!

— Слышала, но не поверила, что это всерьез.

— Нет, ничего подобного ты не говорил. Я не знаю, что происходит вокруг меня. Я и в самом деле одна из многих в ряду твоих подружек. Шарлотта права: я еще одна беспомощная пичужка в твоей коллекции поклонниц. Почему ты вдруг решил, что хочешь уйти?..

— Потому что я люблю тебя!

— И ты готов бросить жену, с которой прожил два десятка лет, и детей и… Дерьмо это собачье! Я не желаю взваливать на себя такую ответственность. И такую вину. Я ухожу.

— Нет, прошу тебя… Я повесила трубку.

Я постаралась вернуться к жизни, какой она была до встречи с Хью Оукли, и почти в этом преуспела. Загрузить себя до предела работой можно всегда. Проблемой остаются промежутки между делами, когда непрошеные мысли и воспоминания взрываются в голове, как шрапнель.

Я съездила в Калифорнию, Бостон и Лондон. В невзрачном букинистическом магазинчике возле галереи Хейворда я совершила едва ли не самую выгодную в своей жизни покупку, приобрела ценнейшую книгу за пять фунтов. В другое время я от радости принялась бы делать кульбиты. Теперь же у меня на глазах выступили слезы, потому что единственным, с кем мне хотелось бы разделить радость этого приобретения, был Хью Оукли.

Он все время звонил. Если я оказывалась дома, то заставляла себя не мешать включаться автоответчику. Его сообщения были разными по тону — от спокойных до мучительных. Он посылал письма, цветы и трогательные подарки, при виде которых у меня перехватывало дыхание. Чего он не делал, так это не появлялся ни у меня дома, ни в магазине. Я была ему за это благодарна. Вот уж что мне нужно было меньше всего — видеть его. Он это наверняка понимал и принимал, слава богу.

Я рассказала обо всем Зоуи и Франсес Хэтч. Они разошлись во мнениях насчет того, что мне следовало делать. Зоуи сама наелась женатыми любовниками и к вероятности ухода Хью от жены относилась еще более скептически, чем я.

— Забудь об этом! Они все обещают развестись, пока ты снова не окажешься в их власти. А тогда опять начинают вилять. Женатому мужчине нужны острота и новизна любовной интриги плюс комфорт и устои семейной жизни. Сочетание невозможное и несправедливое. Ты не можешь дать ему то и другое, ведь вы и знакомы-то всего несколько месяцев. Кто-то сказал, что первая жена мужчину объезжает, а вторая только снимает сливки. Но я в это не верю. Все как раз наоборот. Если даже он и оставит жену, на ваши отношения до конца твоих дней всегда будут давить десять тонн вины… Знаешь анекдот, как мужчина заказывает себе новый костюм? Портной снимает мерку и говорит, чтобы тот пришел через две недели. Заказчик появляется в срок и примеряет костюм. Вид ужасный. Левый обшлаг длиннее правого на пять дюймов, лацканы совершенно несимметричные, клинышек в паху болтается, как у шаровар. Худший костюм в мире. Парень так и говорит портному, а тот ему: «Все, что вам надо, это подтянуть один рукав и придерживать его подбородком. Еще поднимите правое плечо на пять дюймов, чтобы лацканы стали ровными, а правую руку суньте в карман и поддерживайте клинышек…» В общем, ты поняла. И вот заказчик делает, что ему говорят, и становится похож на горбуна из «Собора Парижской богоматери». Но когда он смотрится в зеркало, костюм сидит безупречно! Портной уверяет: «Так теперь все носят, это модно». И вот парень расплачивается и выходит от портного в новом костюме. Хромая, как Квазимодо, он проходит по улице мимо двух мужчин. Они оборачиваются ему вслед, и один говорит: «До чего жалко таких вот калек!» Другой отвечает: «Да, но зато костюм просто сказочный!» По-моему, это самая блестящая метафора того, как мы пытаемся вдохнуть жизнь в подобные отношения. Или того, что мы вытворяем с собой, дабы вдохнуть жизнь в любую мало-мальски важную для нас вещь. Не делай этого, Миранда. У тебя и так столько всего. Он тебе не нужен, какими бы замечательными ни казались эти отношения…

— Но если это оно и есть, Зоуи? Что, если я откажусь от него, а потом выяснится, что это была самая большая любовь в моей жизни? Что, если эти воспоминания раздавят меня своей тяжестью?

— Если нам повезет и мы встретим своего Единственного, то процентов на семьдесят-восемьдесят все уже есть с самого начала. Остальные двадцать приходится создавать самой. В твоем случае, Миранда, это гораздо больше двадцати. Но если надо так надо, — действуй. Только не забудь надеть шлем на голову и научись заранее распознавать звук летящих в тебя снарядов. А они полетят, и полетят один за другим — только успевай уворачиваться!

От Хью пришло письмо.

Прошлой ночью я видел сон и понятия не имею, что он означает. Но я хотел тебе о нем рассказать, потому что, мне кажется, он о нас с тобой.

Я в Лос-Анджелесе, и мне нужна машина, я иду в комиссионный магазин и покупаю «олдсмобил-88» выпуска 1960-х.

Он канареечно-желтого цвета и в хорошем состоянии, особенно радио. Но что в нем совершенно необычно, так это мотор — огромная картофелина! Кто-то заменил двигатель этим чудовищным клубнем. По какой-то непонятной причине работает он замечательно. Я езжу по Лос-Анджелесу в моей старой новой машине с двигателем-картошкой и прекрасно себя чувствую. У меня единственного в мире машина, чей мотор можно сварить и съесть, если проголодаешься.

Однажды я останавливаюсь на красный свет, и двигатель глохнет. Это меня беспокоит, тем более что пробег у машины гораздо больше сотни тысяч миль. Оттолкав машину к заправке, я объясняю механику, что случилось. Он открывает капот и разглядывает то, что под ним, без всякого удивления. Он говорит, чтобы я заехал в гараж. Там он вместе с другим парнем вывинчивает картофелину из машины и швыряет на землю. Она распадается на две половины. Я в ужасе.

Внутри картофелина, как и любой поработавший двигатель, покрыта слоем отработанного масла и нагара. Я спрашиваю, сколько будет стоить ремонт. Они отвечают, что смогут сделать только одно — поставить новый нормальный мотор, но это обойдется недорого — всего несколько сот долларов. Перед тем как проснуться, я все не мог решить, что мне делать. Я все думаю, почему они не вставили туда другую картофелину. Мне не нужен обыкновенный мотор. Что все это значит, Миранда?

Понятия не имею, что это значит, Миранда! — сказала Франсес Хэтч. — Я ведь не Карл Густав Юнг!.. Твой любовник видел во сне картофель, а ты меня просишь растолковать этот сон? Я всего-навсего старуха. Состариться — это еще не значит больше узнать. Это значит больше прожить на свете. В мое время у людей не было психиатрии. И если тебе снился дурной сон, то считалось, либо ты что-то не то съела на ужин, либо у тебя чересчур богатое воображение. Я не верю в толкование снов. И тебе верить не советую. Вот тебя заботит, что там говорит сон твоего Хью, да ты лучше послушай, что он сам говорит, когда у него глаза открыты. И если его не снедает тревога о жене и детях, то и тебе о них печься не стоит. Кто ты в конце концов — его любовница или совесть? По-моему, это просто здорово, что он хочет отказаться от всего и всех ради тебя. Такой и должна быть настоящая любовь!.. Слишком самонадеянно думать, что ты знаешь, как нужно. Нравственность по большей части просто маскировка трусости. Мы избегаем дурных поступков не потому, что считаем их аморальными; на самом деле нас пугает незнание — сколько там до дна. Ох, много; упадешь с такой высоты — расшибешься насмерть. Но иногда после этого падения удается выжить, и мир там внизу оказывается в миллион раз лучше, чем тот, в котором ты живешь сейчас.

Когда я позвонила, чтобы сказать, что хочу его видеть, Хью спросил, почему я передумала. Я ответила, что жизнь без него стала пустой и мне этого больше не вынести.

Мы встретились на нейтральной почве — в нашем любимом ресторане, — но не прошло и часа, как мы оказались в моей постели.

Если у меня и были опасения, что он меня оставит, они рассеялись без следа. Не прошло и двух недель, как он перебрался в мою квартиру. Вещей у него было так мало, что это меня встревожило; я подумала: это пока лишь пробный переезд — ведь все его вещи остались в прежнем жилище, чтобы вернуться туда, если у нас ничего не выйдет.

Но вот однажды в субботу, когда он был у себя в офисе, раздался звонок в дверь. Из мебельного магазина привезли большое мягкое кресло, которого я не заказывала. Когда они сообщили мне, что заказ сделан неким Хью Оукли, я всплеснула руками. Хью любил читать по вечерам, но говорил, что для этого нужно идеальное кресло. Теперь он купил его для своего нового дома.

Шарлотта не позволила мне видеться с их детьми. Она была убеждена, что я лишь дурь ее мужа — чего только ни творит с мужиками кризис среднего возраста. И когда это затмение пройдет, они помирятся, а я стану вчерашней новостью. Так что знакомить со мной детей совершенно ни к чему.

Хью мало заботило ее мнение — он-то как раз очень хотел, чтобы дети могли с нами встречаться. Я сказала нет. Они обитали в параллельной вселенной, частью которой я еще не стала. На это еще будет время. Втайне я очень страшилась встречи с ними. Я представляла себе гневные взгляды, которыми его сын и дочь испепелят меня, прежде чем я успею их уверить, что готова на все, лишь бы с ними подружиться.

Хью очень скучал по детям, и я настаивала на том, чтобы он виделся с ними как можно чаще. Я понимала, что Шарлотты ему тоже во многом недостает. Я не сомневалась — между ними происходили разговоры и встречи, о которых он мне не говорил. Его чувства устремлялись то в одну, то в другую сторону, как яхта на ветру.

Чем я могла ему помочь? Быть ему другом. Делать все, чтобы он знал, как я люблю и ценю его. Придерживать язык, когда нужно; пытаться быть тактичной, когда первая реакция, если чего-то не понимаешь или боишься, — огрызаться и рявкать. Хью прожил в браке столько, сколько длилась вся моя взрослая жизнь. Для меня супружество было чужим незнакомым государством. Вообразить себе, что это за страна, было нетрудно, но воображать — все равно что перелистывать брошюру в бюро путешествий. Любую местность узнаешь по-настоящему, только побывав там.

* * *

— Ты слыхала когда-нибудь о Крейнс-Вью? Франсес улыбалась с закрытыми глазами. Она сидела у окна в своей гостиной, застланной красными коврами, и утреннее солнце освещало ее лицо. Когда за несколько минут до этого я вошла, поздоровалась и поцеловалась с ней, ее щека была почти горячей.

Мы пили быстрорастворимый чай и ели английские булочки — ее любимый завтрак.

— Что за Крейнс-Вью?

— Городок на Гудзоне, в часе езды отсюда. Я его открыла тридцать лет назад и обзавелась там домом. Он небольшой, зато с отличным видом на реку. Поэтому я его и выбрала.

— Вот не знала, что у вас есть дом, Франсес. Вы там бываете?

— Теперь нет. Мне там становится грустно. В этом доме у меня были два неплохих романа и славный пес. Однажды я прожила там почти год, я тогда разозлилась на Нью-Йорк и объявила ему бойкот. Я думала об этом своем доме на прошлой неделе. Дома не должны пустовать: или живи в них, или продавай. Хочешь его получить?

Я покачала головой и поставила чашку на стол.

— Вы не можете вот так взять и подарить мне свой дом. Вы что — с ума сошли?

Открыв глаза, она медленно поднесла булочку ко рту. Мармеладная капелька стала сползать через край булочки. Франсес осторожно подцепила ее большим пальцем и вернула на прежнее место, на верхушку. Меня она окинула холодным взглядом, но ничего не сказала, пока не закончила жевать.

— Извини, дорогая, но я могу делать все, что пожелаю. Не будь занудой и не говори со мной как с выжившей из ума идиоткой. Если я захочу отдать тебе свой дом, я отдам тебе свой дом. Ты не обязана его брать, но уж это дело твое.

— Но…

— Миранда, ты раза четыре уже говорила, как вы с Хью хотели бы куда-нибудь переехать. У тебя крохотная квартирка, и вам нужно жилище, где вы могли бы начать новую жизнь с нуля. Я с этим согласна. Не знаю, понравится ли тебе Крейнс-Вью. Городок маленький. Делать там особо нечего. Но вы оба смогли бы ездить оттуда на работу в Нью-Йорк. Всего-то час на электричке, и дорога чудесная — все по берегу. Съезди хоть взглянуть. Что ты теряешь?

В воскресенье мы взяли напрокат машину и вместе с Франсес отправились в Крейнс-Вью. Впервые за многие месяцы она покинула пределы своей квартиры. Этот выход в большой мир одновременно волновал и пугал ее. Почти все время она держала меня за руку и от возбуждения не умолкала ни на минуту.

Франсес и Хью понравились друг другу с первого взгляда. Ее жизнь, люди, которых она знала, очаровали его. А самым большим ее удовольствием было рассказывать о пережитом тем, кто ее с интересом слушал. Между ними то и дело возникали споры, но Франсес любила словесные перепалки. Несмотря на почтенный возраст, в душе ее горело яркое пламя интереса к жизни, которое нуждалось в топливе. Хью сразу это почувствовал и, к моему недоумению, с первой же встречи стал с ней спорить. Лицо ее приняло выражение совершенного блаженства. В самый разгар стычки Франсес хлопнула ладонью по своему тощему, как птичья лапка, колену и воскликнула:

— Не скажи этого вы, кто-нибудь другой сказал бы непременно. Вот в чем разница между умным и великим.

Хью досадливо крякнул и заявил, что будет молиться святому Гилдасу, который защищает людей от собачьих укусов.

Когда мы собрались уходить, она отвела меня в сторону и сказала:

— Он совсем не такой, каким ты его описывала, Миранда. Гораздо лучше и намного несноснее!

После этого мы стали заходить к ней вдвоем. Отправляясь за покупками для нас, Хью обязательно прихватывал множество «Динь-донов», «Пинвилс», «Твинкиз» и прочей сладкой дребедени для Франсес. Когда я сказала ей, что это Хью закупает ее любимые лакомства, на глаза ее навернулись слезы. Но плакат навсегда завоевал ее сердце.

Увидев его впервые, я оторопело спросила, где он сумел этакое раздобыть. Хью в ответ буркнул лишь, что ему повезло. Позднее его помощница Кортни рассказала, как он дал задание всем своим европейским партнерам и как те несколько месяцев искали требуемое, пока не обнаружили один экземпляр во Вроцлаве. Это был большой цветной плакат театра Ронахер в Вене, датированный 1922 годом и оповещавший о представлении Чудовищного Шумды, «всемирно известного» чревовещателя, в которого была без памяти влюблена Франсес Хэтч. На афише он был изображен стоящим со скрещенными руками — огромный, уверенный и загадочный, одетый в смокинг и длинную мантию. Красивые черты, напомаженные черные волосы зачесаны назад, козлиная бородка придает лицу нечто зловещее. Увидев плакат, Франсес прижала ладони к щекам и воскликнула:

— Эта его бородка! По утрам он первым делом смачивал ее туалетной водой, а потом уже — все остальное. От нее исходил самый изумительный в мире запах.

Когда мы в тот день выехали из Нью-Йорка, она опять о нем заговорила.

— Шумда непостижимым образом подарил мне Крейнс-Вью. Не в буквальном смысле. Мы расстались задолго до того, как я впервые сюда приехала. Но здесь жил Тин-далл, а он был большим поклонником Шумды.

Я обернулась и взглянула на нее на заднем сиденье в шубке, знававшей лучшие времена, и шерстяном берете цвета спелого помидора.

— Тиндалл, нефтяной магнат?

Франсес кивнула.

— Да. Мы с ним познакомились в Бухаресте в двадцатых. Тогда он был всего лишь одним из поклонников Шумды. Долгие годы мы поддерживали отношения. В начале пятидесятых он пригласил меня на уикенд в Крейнс-Вью. Я влюбилась в городок и с удовольствием стала туда ездить. Идеальное место для побега из Нью-Йорка, а Лайонел всегда был рад меня видеть… В прошлом году там произошло убийство…

Франсес замолчала. Обернувшись, я увидела, что она спит. Это был один из немногих бесспорных признаков ее глубокой старости: я не знала никого, кто засыпал бы так быстро.

Мы долго ехали в приятной тишине. Я смотрела в окно, как городской пейзаж сменяется пригородным, а потом почти сельским. Хью положил ладонь мне на колено и нежно сказал:

— Я люблю тебя. Ты знаешь об этом? Я взглянула на него и сказала:

— На свете нет никого счастливее, чем я сейчас, в эту минуту. Никого.

Мы не будили Франсес, пока не увидели на дороге указатель, обозначавший первый съезд на Крейнс-Вью. По правде говоря, нам вообще не пришлось ее будить. За милю до поворота мы оба едва не подпрыгнули от неожиданности, когда она скомандовала:

— Следующий — направо!

Я повернула на себя зеркало заднего вида, чтобы ее увидеть.

— Как вам удалось так вовремя проснуться? Она зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Лайонел Тиндалл просто голову из-за меня терял. Он был страшней войны, но это бы еще полбеды. Я в этом смысле тоже не подарок. Но я совершила ошибку — переспала с ним несколько раз. Он плохо понимал, что делает. Зато я прекрасно это понимала, и он из-за этого становился невменяемым. Этот тип не чувствовал разницы между своей головой и своей головкой. Теперь опять направо, Хью. Ну вот. Мы почти приехали.

Мы подъезжали к городу, и Франсес говорила не умолкая. Я не знала, чего ожидать, но то, что я увидела, точно соответствовало моим фантазиям. Что-то в этом роде я нарисовала в своем воображении еще прежде. Крейнс-Вью был милым, маленьким городком. Магазины, находившиеся в центре, торговали самым необходимым: едой, одеждой, посудой, газетами. Была также и пара специализированных магазинчиков. Город расположился на холмах, с вершин которых порой можно было заметить поблескивающие внизу воды Гудзона. Проезжая по улицам в тот первый день, я не переставая думала: да, прелестное местечко, типичный провинциальный городишко 50-х годов. Но в нем не было ничего примечательного. Интересно, почему он так понравился Франсес. Крейнс-Вью являл собой все, что не было свойственно самой Франсес: покой, неторопливость, предсказуемость.

— Остановитесь здесь! Мы тут позавтракаем. У них лучшая пицца в стране.

Хью резко затормозил и свернул к парковочной площадке у невзрачной пиццерии. Мы вышли из машины и направились ко входу следом за Франсес. Едва переступив порог, я учуяла восхитительный аромат поджаренного чеснока. Парочка местных жеребцов, которые стояли, облокотясь на стойку, быстро, но внимательно осмотрели нас. Мы заказали себе по ломтю пиццы; когда их подали, оказалось, что размером они с граммофонную пластинку. Франсес обсыпала весь свой кусок острым молотым перцем. Мы взяли из холодильника лимонад и уселись за столик с поцарапанной столешницей.

Пока мы ели, в пиццерию вошел красивый мужчина в дорогом двубортном костюме. Увидев нас, он остановился, и лицо его осветила широкая радостная улыбка.

— Франсес! Какими судьбами?

— Фрэнни!

Он подошел к нашему столу, и они обнялись.

— Я так рад вас видеть! Почему вы не позвонили? Я бы устроил обед в вашу честь.

— Хотела увидеть, какое у тебя будет лицо, когда ты убедишься, что я еще жива. Фрэнни, это мои друзья Миранда и Хью. А это Фрэнни Маккейб, начальник полиции. Я с ним знакома уже двадцать пять лет. Как поживаешь, начальник?

— Прекрасно! Я теперь снова женатый человек. Мы с Магдой наконец-то решились, хотя мне и пришлось силком тащить ее к алтарю.

— Я за тебя рада. Магда Маккейб, говоришь? Звучит что надо. Слушай, мы сейчас доедим пиццу и отправимся в мой дом. Там все в порядке?

Скрестив руки, он с тяжелым вздохом возвел глаза к потолку.

— Франсес, разве мы с вами обо всем не договорились? Я же присматриваю за вашим домом! Сколько раз можно повторять? Неплохо бы краску подновить, но это вам и без меня известно. А насчет остального можете не беспокоиться. Собираетесь туда переехать насовсем?

— Я — нет, а они может быть. Поэтому мы и приехали. Маккейб придвинул стул и подсел к нашему столику.

— Дом славный, но если собираетесь там жить, надо сделать кое-какой ремонт. Покрасить все заново, проверить, отчего в подвале так сыро. Могу вам порекомендовать ребят, которые все сделают на совесть и не запросят лишнего.

Франсес покончила со своей пиццей и протерла руки.

— Фрэнни в Крейнс-Вью — король. Он всех здесь знает. Они тут все ему либо родня, либо орудовали в его шайке. Он в свое время был трудным подростком, на учете у полиции. Тогда-то мы и познакомились: когда ему было пятнадцать, он проник ко мне в дом, но я оказалась там. — Она повернулась к Фрэнни. — Почему бы тебе не составить нам компанию?

— Я бы с удовольствием, но времени нет ни минуты. Сегодня заседание земельного комитета, и я должен на нем быть. Компания, купившая особняк Тиндалла, продала его после того убийства в прошлом году. И я их в этом не виню. Теперь вот какой-то консорциум здесь что-то вынюхивает. Хотят дом снести и построить отель или что-то в этом роде. А на что нужен отель такому скучному городишке, как наш? Кто в нем остановится, Рип ван Винкль?.. Ну, мне пора. Если вам, ребята, что-нибудь понадобится, у Франсес есть мой телефон. Жаль, что вы сами не возвращаетесь, Франсес. Я бы лучше ходил к вам в гости здесь, чем в эту вашу жуткую квартиру в Нью-Йорке.

Они с Франсес поцеловались, а мы с ним обменялись рукопожатиями. Он уже направился к двери, но тут его окликнул ухмыляющийся официант, державший тарелку с заказанной порцией пиццы. Маккейб с улыбкой вернулся.

— Здесь высокий уровень преступности? Вы только что упомянули убийство.

Его улыбка погасла, и, прежде чем ответить, он некоторое время молча смотрел на меня без всякого выражения.

— Это был единичный случай. К тому же там имеются смягчающие обстоятельства. А вообще в Крейнс-Вью очень спокойно. По большей части скука смертная. Тут много «синих воротничков», некоторые ездят на работу в Нью-Йорк. Все вкалывают не покладая рук, а по выходным стригут свои газоны да смотрят телевизор. Я в полиции давно. Самые тяжкие преступления, какие здесь бывают, это кражи из машин. Вот и все… А теперь мне и правда надо торопиться. Миссис Хэтч, до скорого. А вы, если соберетесь переезжать, дайте мне знать. Я пришлю ребят, чтоб привели дом хоть в мало-мальски жилой вид.

Официант выкрикнул с переливами на манер йодля:

— Пока-а-а-а, начальник!

Маккейб, улыбаясь, выставил вверх средний палец.

— Вот как меня здесь уважают.

Потом он ушел. Я видела через окно, как он уселся в шикарную серебристую машину и укатил.

— Слишком у него шикарная машина для полицейского.

Хью, тоже глядевший ему вслед, кивнул.

— А ты обратила внимание на его часы? Это «Да Винчи»! Такие часики стоят больших денег.

Франсес пожала плечами.

— Чего-чего, а денег у него хватает. Мог бы не работать, но ему нравится быть полицейским. Сделал себе состояние еще в первом браке. Какие-то дела у них были с телевидением. Он мне рассказывал, да я забыла.

— Мне он нравится. Крепкий мужик. — Хью сжал кулаки и произвел несколько боксерских выпадов.

— Правда? А мне он напоминает гангстера из «Славных парней». Не хотела бы я с ним поссориться.

Франсес похлопала меня по руке.

— И не надо. Если его разозлить, он может стать опасен, как гадюка Расселла. Но он верный друг и человек очень надежный, на которого всегда можно положиться. Ну, пошли? Мне не терпится увидеть мой дом.

На этот раз Франсес села на переднее сиденье и указывала Хью дорогу. Пока мы петляли по улочкам Крейнс-Вью, я представляла, что живу здесь, хожу по этому переулку, делаю покупки в том магазинчике. Письма для нас будут приходить в почтовое отделение — неприметный серый домик в конце Мейн-стрит. Пройдет время, и мы будем знать имена мужчин, сидящих сейчас в ярко-оранжевом мусоровозе, который остановился на углу. Ребятишки беззаботно петляли по тротуарам на своих велосипедах. Собаки неторопливо переходили улицы. Две молодые девушки скучали у тележки с лимонадом под раскидистыми деревьями. Сквозь листву проглядывало солнце, слепившее им глаза, и, когда мы проезжали мимо, девушки щурились, разглядывая нас.

— Хью, смотри!

Симпатичная девочка-подросток вела на поводке бультерьера, похожего на Изи. Они явно никуда не торопились. Пес принялся обнюхивать край тротуара, медленно покачивая хвостом. Девочка слушала плеер и, сложив руки на груди, дожидалась, когда он с этим покончит. Она посмотрела вслед нашей машине и помахала рукой. Франсес махнула ей в ответ.

— Это Барбара Флад. Хорошенькая, правда? Ее дед служил у Тиндалла садовником. Теперь направо.

— Первая чернокожая, которую мы здесь встретили. Франсес слегка толкнула Хью локтем.

— Только не надо впадать в либеральный пафос. Черных в Крейнс-Вью предостаточно. Мэр, между прочим, из их числа.

Хью поймал мой взгляд в зеркальце и подмигнул.

— Я просто поделился своим наблюдением.

— Понятно. Оно весит десяток фунтов. Приехали. Останови здесь.

— Этот дом? Да вы шутите!

Голос Франсес стал скрипучим, как несмазанная дверь.

— Что же тебя в нем не устраивает?

Я наклонилась к окну, чтобы было виднее.

— Все устраивает. Просто он большой. А вы говорили про маленький домик. Этот дом никак нельзя назвать маленьким, Франсес.

Он был выкрашен в синий цвет. В синий с белой окантовкой. Но за долгие годы краска выцвела до мутноватой голубизны линялых джинсов. Белая краска вокруг дверей и окон пожелтела и повсюду обваливалась. Маккейб был прав — дом прежде всего нужно было покрасить. Он был двухэтажным, квадратным, как шляпная картонка, с большой верандой у парадного входа. За ужином накануне этой поездки мы с Хью строили всевозможные предположения о том, каким он окажется. Но мы не могли себе представить ничего, хотя бы отдаленно походившего на увиденное.

БРОДВЕЙ, 189//КРЕЙНС-ВЬЮ, НЬЮ-ЙОРК.

— Ну же, Хью, открой дверь, я хочу посмотреть, что и как. — Франсес протянула ему ключи и зашагала к ступеням веранды. Наклонившись, она поцеловала деревянную балясину перил. — Давненько я тебя не видела. — Она стала медленно подниматься по ступеням и при этом похлопывала перила сморщенной ладонью. Подойдя к двери, она нажала рычажок звонка. Внутри раздалась громкая трель.

Хью обнял меня за плечи.

— Ты слышишь? Настоящий колокольчик! Динь-дон! Я спросила, понизив голос:

— Ну, что скажешь?

— Мне нравится! Напоминает дом с картины Эдварда Хоппера. Хотя, конечно, нужен ремонт, и серьезный. Это с первого взгляда ясно. — Он подбоченился и посмотрел на дом оценивающим взглядом. — Он конечно же намного больше, чем я думал. Я ожидал чего-то вроде просторного бунгало.

Франсес дошла до края веранды и остановилась. Она стояла к нам спиной и долго не оборачивалась.

— Что это она делает?

— О чем-то вспоминает, наверное. Пойдем внутрь. Мне не терпится увидеть, какой он. — Хью вставил ключ в замочную скважину и повернул его дважды. Прежде чем толкнуть дверь, он несколько раз провел ладонью по ее поверхности. — Хороша, правда? Дуб.

Дверь распахнулась. Навстречу нам вырвались первые запахи нашего нового жилища: пыль, сырость, старая одежда и что-то еще, резко контрастировавшее с запахами пустующего дома. Хью вошел внутрь, а я остановилась в дверном проеме, пытаясь определить, что это был за аромат. Свежий и сладковатый, он просто не мог возникнуть в помещении, в котором никто не живет, которое стояло запертым в течение долгих лет. Он был свежий, сочный. Но я никак не могла понять, что же это такое.

— Миранда, ты идешь?

— Минутку. Я тебя догоню.

Я слышала удалявшиеся шаги Хью, скрип внутренней двери. Негромкое «ух ты», снова шаги. Что же это был за запах? Я сделала несколько шагов в дом, огляделась и закрыла глаза.

Когда я открыла их мгновение спустя, холл оказался полон людей. Вернее, детей. Немногие взрослые стояли у стен и наблюдали за происходящим. Ребята бегали, скакали, строили друг другу гримасы, играли. Они носились из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице, поедали многослойный сине-желтый кекс (вот что это было — запах исходил от кекса), дудели в пластмассовые дудки, тузили друг друга. У большинства на головах красовались праздничные бумажные колпаки. Я поняла, что здесь отмечали детский день рождения.

Меня это нисколько не удивило. Я повторю, потому что это очень важно. В течение одной секунды пустой дом Франсес Хэтч наполнился радостной суетой детского праздника, но я этому не удивилась. Я просто смотрела и принимала все как есть.

Маленький мальчик стоял в холле посреди этого безумия и смотрел, как резвятся остальные. Он был одет в белую сорочку, новые жесткие джинсы и полосатые теннисные туфли. Он был уменьшенной копией Хью Оукли вплоть до цвета волос, и прически, и широкой улыбки на лице. Улыбки, которую я успела так хорошо узнать и полюбить. Мальчик мог быть только сыном Хью.

Он посмотрел на меня в упор и сделал удивительную вещь. Медленно закрыв глаза, он задрожал всем телом.

Я поняла, что так он выражал свою радость. Ведь это был его праздник, его день рождения.

Его звали Джек Оукли, и ему исполнялось восемь лет. Он был сыном, который появится у нас с Хью, когда мы поселимся в этом доме. Мы много говорили о наших будущих детях, шутили по поводу их имен. Джек и Киара. Святая Киара из Типперэри молитвой пожар прогнала за двери. И вот он, наш Джек Оукли, — стоит напротив меня, празднует свой восьмой день рождения и выглядит в точности, как его отец. В нем было что-то и от меня. Высокий лоб и крутые изгибы бровей.

Я не шевелилась, опасаясь, что от малейшего колебания воздуха эта изумительная картина нашего будущего исчезнет. Мальчик снова посмотрел на меня и, все еще улыбаясь, вытянул руки вверх и разжал ладони, словно они были полны конфетти.

— Миранда?

Вздрогнув, я повернула голову влево. Ко мне подходил Хью, улыбаясь в точности как его сын. Наш сын. Я оглянулась туда, где только что стоял мальчик. Но все уже исчезло — Джек, гости, праздник.

— Что с тобой?

— Нам надо здесь поселиться, Хью. Мы должны жить в этом доме.

— Но ты его еще не видела! Даже с места не сдвинулась. Пошли, я тебе что-то покажу.

Он обнял меня за плечи и мягко, но настойчиво повлек за собой. Я повиновалась, но оглянулась раз-другой, в надежде, что Джек вернулся. Мальчик, наш малыш, покажись еще разок, чтобы мы себе представили, какое счастье ожидает здесь нас всех.

Отель «Тарзан».

Я остановилась на нижней площадке лестницы и набрала полную грудь воздуха. Тридцать четыре ступени. После тридцати четырех ступеней можно себе позволить остановиться и немного передохнуть. И рукам отдых не помешает, они стали плохо меня слушаться, словно сделаны из жевательной резинки, над которой изрядно потрудились чьи-то челюсти. В руках у меня была тяжелая картонная коробка. Сверху на ней было написано: «Небесное усреднение». Бесполезно меня спрашивать, что это означает; коробка и ее содержимое — собственность Хью. За это утро я уже перенесла наверх, в комнату, которая будет служить ему кабинетом, «Понтус Хармон», «Отель „Тарзан“», «Чудовищное вуаля», а теперь вот настал черед «Небесного усреднения».

Когда я еще в Нью-Йорке застала его за написанием этих странных названий на коробках, я внимательно на него посмотрела, потом — на коробку и снова — на него.

— Или я чего-то не понимаю? Как ты запомнишь, что внутри?

Он надел колпачок на толстый маркер и сунул его в задний карман брюк.

— Я пакую вещи под настроение. Свободная форма. Складываю в коробку подходящие друг к другу предметы, но иногда добавляю и что-нибудь неожиданное, чтобы удивиться, когда открою ее снова.

— И что же означает «Отель „Тарзан“»?

— В детстве у меня была такая игра. Я взял коробку от туфель «Бастер Браун», прорезал в ней дверцу, раскрасил ее. Мне было семь лет. Так появился отель для некоторых моих любимых игрушек.

— И ты ее хранил все эти годы?

— Нет. — Подняв на меня глаза, он пожал плечами.

— Так этот твой «Отель „Тарзан“» не лежит в коробке, на которой ты написал «Отель „Тарзан“»?

— Нет.

— Хью, кажется, у нас обоих поехала крыша. Может, пора вернуть ее на место?

— Пусть ее. Передай, пожалуйста, скотч. В отеле «Тарзан» я хранил свои любимые вещи. И в этой коробке тоже сложены мои любимые вещи. Моя коллекция складных ножей, авторучки, лучшие книги. Этот роман, что ты мне подарила, — «История Гарольда». И всякое другое тоже, но описи я не составлял, чтобы потом удивиться.

— Ты странный тип, но ты мне нравишься.

Благодаря Хью переезд показался мне делом не таким уж и невыносимым. Прежде мне не нравилось переезжать с места на место. А кому нравится? Но его присутствие и неизменный энтузиазм делали это занятие вполне сносным, а порой даже приятным. Иногда я вдруг начинала сходить с ума, мне казалось, что мы должны все сделать-сложить-упаковать к определенному дню и часу. Хью относился ко всему гораздо спокойнее, и его настроение передавалось мне. Он часто подходил ко мне с каким-нибудь предметом в руках — настольной лампой, статуэткой, немецким биноклем — и требовал, чтобы я рассказала ему историю этой вещи. Он не шпионил и не задавал нескромных вопросов — он просто хотел лучше меня узнать через вещи, которые мне принадлежали. Я нередко ловила себя на том, что, рассказывая в мельчайших подробностях истории разных предметов, отрешаюсь от сиюминутных тревог и беспокойства и с удовольствием погружаюсь в пережитое. Устав от сборов, мы, грязные и усталые, принимали ванну и шли куда-нибудь перекусить. Наш разговор неизбежно вращался вокруг того, какой будет наша жизнь в Крейнс-Вью. И не только этого. Какой вообще будет наша совместная жизнь. Однажды вечером после ужина он вытащил из кармана листок бумаги и прочел мне стихотворение. Я этот листок сохранила и поместила в рамку под стекло. В течение долгих лет я повторяла эти стихи сотни и тысячи раз:

Когда я полюблю тебя, входи ко мне без стука, но все-таки сперва подумай хорошо. Я уложу тебя на свой тюфяк, где пылью дышит звонкая солома.

Я принесу тебе кувшин воды студеной и башмаки от пыли оботру, и нам с тобой никто не помешает, — ты можешь спину гнуть и штопать наше платье.

Какая тишина великая настала. Устал ты, так садись на этот стул единственный, сними воротничок и галстук, А если голоден, возьми листок бумаги взамен тарелки, что-нибудь поесть возьми, коли найдешь, и мне оставь немного. И я отменно голодна всегда.

Когда я полюблю тебя, входи ко мне без стука, но все-таки сперва подумай хорошо, затем что, если вдруг, придя однажды, ты больше не придешь ко мне ни разу, мне будет больно.

Подхватив коробку с надписью «Небесное усреднение», я стала взбираться наверх. Коробка заслоняла мне обзор, так что приходилось считать ступени. Я обнаружила, что если вести обратный отсчет, подниматься не так тяжело. Когда я добралась до шестнадцатой ступени, сверху раздался голос Хью. Я продолжала подъем и дошла до седьмой, когда снова услышала его голос.

— Погоди минутку!

Я услышала его шаги, потом коробка была взята из моих рук. У меня так закружилась голова, что я чуть было не опрокинулась назад. Ухватившись за перила, я удержалась. Хью поднимался по лестнице с коробкой в руках и не видел, что произошло. Я была этому рада. Во второй раз за утро у меня случился приступ головокружения, и меня это обеспокоило. Мы переработали.

Тремя днями раньше мы арендовали желтый грузовичок и наполнили его своим имуществом. Покончив с этим, мы остановились на тротуаре у моего дома и заглянули внутрь. Хью сказал, что это очень грустное зрелище — видеть вещи, накопленные за две жизни, аккуратно сложенные в кузове небольшого грузовичка. Я поцеловала его в плечо — за дипломатичность. В квартире Шарлотты у него оставалось вещей как минимум еще на одну жизнь, ими можно было доверху набить несколько грузовиков, но он об этом не вспомнил. Он немало брал с собой в Крейнс-Вью, но если подумать о том, сколько он мог бы взять, то получалось не так уж и много.

Узнав, что мы переезжаем в пригород, Шарлотта впала в неистовство. С этого момента она стала делать все, чтобы отравить Хью жизнь. И весьма в этом преуспела. Во время последнего разговора с ним, после которого вокруг остатков имущества начали смыкать круги адвокаты, она нанесла ему ряд болезненных ударов в самые незащищенные места. Как насчет их брака, его ответственности, их детей? Понимает ли он, как все это на них отразится? Да как он может? Откуда в нем такой эгоизм? Или ему наплевать, что будет с тремя близкими ему людьми?

— Миранда? — Он стоял на верхней площадке лестницы, засунув руки в карманы, и смотрел на меня. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Я думала о тебе и Шарлотте. У него на лице появилось жесткое выражение.

— И что именно думала?

— Что никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты переехал сюда со мной.

— Нет никакой надобности меня благодарить, просто люби меня.

— Я так боюсь, что не сумею это сделать, Хью. Иногда мне кажется, что сердце у меня вот-вот разорвется, — так я хочу, чтобы у нас все получилось. Как нужно любить, чтобы правильно?

— Клади побольше масла. — Он вытащил низ футболки из-под брюк и стянул ее через голову. Потом он швырнул футболку на пол, все это время не сводя с меня взгляда. — И никакого маргарина. Некоторые пытаются схитрить и подмешивают маргарин, но это сразу чувствуется. — Расстегнув ремень, он спустил джинсы.

— Мы вроде собирались распаковывать вещи. — Я скрестила руки на груди, потом опустила их.

— Мы это и делаем, но ты ведь спросила, как правильно любить. А я тебе отвечаю.

— Клади побольше масла. Я начала расстегивать блузку.

— Именно.

Он стоял в одних коротких белых трусах, положив руки на бедра. Он поманил меня пальцем — поднимайся, мол, ко мне. Когда я подошла к нему, моя блузка была расстегнута. Он ухватил мои груди.

— Женщины всегда будут побеждать, потому что у них есть груди. Неважно, велики они или малы, сам факт их наличия делает вас победительницами. — Он медленно увлек меня на пол.

Спиной я ощутила холодную деревянную поверхность. Я выгнула спину дугой, прижимаясь к нему.

— Зато у мужчин есть фаллосы.

— Фаллос — глуп. — Он коснулся губами моей шеи. — Слишком примитивен. А груди — это искусство.

Я прижала ладонь к его рту. Осторожно провела пальцами по языку, вытерла влагу о его щеку. Поцеловала блестящий мокрый след. Зазвонил телефон. Я просунула руку ему между ног и зашептала:

— Нас сейчас нет дома, но оставьте сообщение и мы вам перезвоним, как только вернемся.

Телефонная трель не умолкала.

— Что бы ты сделала, ответь я на этот звонок?

Он улыбался и вздрогнул от боли, когда я слишком сильно сжала его в своих пальцах.

Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Некоторые из щетинок на его подбородке были золотистыми, большинство черными. Я провела ладонью по колючей щеке. Потом моя рука замерла.

Он смотрел на меня. Что-то его отвлекло, и он поднял голову. Глаза его расширились. На лице появилось выражение, какого я никогда у него не видела: ярость. Злость. Он резко вскочил. Прежде чем я успела что-либо сказать, он помчался по холлу.

— Сукин сын!

— Хью! — Я подтянула брюки и встала слишком поспешно. На меня опять накатила волна тошноты. Лишь только мне немного полегчало, я отправилась следом за ним.

Он стоял в нашей спальне — оглядывался со свирепым выражением на лице.

— Здесь кто-то был! Он подсматривал за нами. Я поднял голову и увидел мужчину — он стоял в дверном проеме и смотрел на нас!

— Куда он делся?

— Мне показалось, что забежал сюда. Но здесь его нет. Окна закрыты… Я не знаю. Черт побери!

— Заявим в полицию?

— Это ничего не даст, если он уже успел убраться. Когда он заметил, что я его увидел, он бросился сюда, но теперь… Никаких следов. Что за чертовщина…

— Как он выглядел?

— Не знаю. Мужчина. Он стоял в тени. Не знаю. Хью продолжал поиски. Заглянул в кладовку. Подошел к окну, открыл его и, высунув голову наружу, осмотрел все подступы к дому.

Мы долго обыскивали дом. Хью был огорчен куда больше моего. Возможно потому, что он видел этого незнакомца, а я нет. Меня гораздо больше беспокоило, что вот уже во второй раз в доме Франсес случаются странные происшествия, а мы ведь еще даже толком не переехали. Пока мы обыскивали дом, я думала о мальчугане и его дне рождения. О прелестном мальчугане.

— Ты только посмотри!

Час спустя, когда я готовила обед на кухне, Хью подошел ко мне, сжимая в руке что-то большое. Вернее, пальцами держа этот предмет как можно дальше от себя, словно предмет вызывал у него брезгливое чувство. Мне пришлось принюхаться, прежде чем я поняла, что это такое. Кость. Наподобие тех мослов, какие хозяева дают грызть собакам.

— Где ты это взял?

— Под столом в моей комнате! Но ты потрогай — вот что самое непонятное!

Я кивком указала на еду на столе.

— Хью, я готовлю ленч. Не хочу пачкать руки об эту кость.

Он покачал ее на ладони, словно пытаясь определить вес.

— Она еще теплая. Теплая и скользкая. Как будто минуту назад ее кто-то грыз.

— В твоей комнате?

— Под моим столом. Никаких собак я здесь не видел. Но эта кость теплая. Кто-то ее грыз в моей комнате. Совсем недавно.

Я положила нож на стол.

— Думаешь, это имеет отношение к тому мужчине, которого ты видел утром?

Он опустил глаза и пожал плечами.

— Хочешь сказать, что пес жевал эту кость, пока его хозяин за нами подглядывал? Не знаю. Я тоже об этом подумал. Если с ним была собака, это выглядит еще более странно.

Снова раздался телефонный звонок. Я взяла трубку и с облегчением услышала скрипучий голос Франсес Хэтч. Она интересовалась, как у нас дела. Я рассказала ей о вторжении и о теплой кости.

— Этот дом долго пустовал, Миранда. Кто знает, кто сюда мог наведываться. Маккейб говорит, он за домом присматривал, но он же не может стеречь его круглыми сутками. Я ему позвоню и все расскажу. А вы там поосторожнее.

Она хотела поговорить и с Хью. Я передала ему трубку и вернулась к приготовлению еды. Через некоторое время я накрыла на стол. Хью и за едой продолжал говорить с Франсес. Я уже готова была сесть за стол, когда почувствовала, что мне надо отлучиться.

Одним из немногих досадных недостатков этого дома было отсутствие туалета на первом этаже. Я снова поднялась по лестнице и побрела по коридору. Приблизившись к ванной комнате, я остановилась — изнутри доносился звук льющейся воды. Дверь была приоткрыта. Поколебавшись несколько секунд, я ее открыла и потянулась к выключателю на стене. Загорелся свет, и я увидела, что из крана тонкой струйкой течет вода. Я подошла, повернула кран и посмотрела на себя в зеркало. Что-то еще. Что-то еще было не так, но я не сразу сообразила что. Дверная ручка. Старинная фарфоровая дверная ручка, когда я до нее дотронулась, была теплой. Чтобы в этом убедиться, я, снова подойдя к двери, прикоснулась к ручке двумя пальцами. Теплая. Но это было невозможно — к ней никто не прикасался в течение нескольких часов! Я набрала в грудь воздуха, хрипловато произнесла: «Черт!» и принялась обследовать комнаты верхнего этажа. Хотя Хью и был рядом, мне не очень улыбалось заниматься этим в одиночестве, но я знала, что должна это сделать. Мне здесь жить, я не могу бояться этого дома, но страх будет преследовать меня, если я сейчас струшу и позову Хью. Открывая дверь нашей спальни, я задержала ладонь на дверной ручке, чтобы определить ее температуру. Холодная. Никаких проблем. Спальня, кабинет Хью, будущая комната для гостей и та, которая когда-нибудь станет детской, были забиты коробками и беспорядочно стоящей мебелью. Больше ничего. Никаких призрачных мужчин и собак, грызущих кости. В комнате Хью я даже опустилась на колени и провела рукой по полу под его столом, где, по его словам, лежала кость. Ничего.

Потом я сделала нечто странное, но в тот момент казавшееся мне совершенно правильным. Я склонилась так низко, что лоб мой коснулся пола. И стала молиться. Вернее, обратилась к кому-то могущественному, важному, сильному: «Пожалуйста, сделай так, чтоб все у нас было хорошо. Пожалуйста, храни нас от всякого зла».

А потом я спустилась вниз, чтобы закончить ленч с моим любимым.

* * *

Я наблюдала, как посередине листка промокательной бумаги медленно проступает и наливается цветом красный крестик. Хотя я знала, предчувствовала, ощущала это в течение нескольких дней, увидев физическое подтверждение, я была просто потрясена. Я была беременна. Аптекарь сказал, что достоверность этих домашних тестов достигает 98 процентов.

Я купила его в аптеке поблизости от моего магазина. Положила в сумочку и носила в ней три дня, не решаясь использовать, — слишком была напугана и волновалась. Всякий раз, вынув коробку и прочитав инструкцию, я вертела ее в руках, подносила к уху и встряхивала, словно она могла мне что-то сказать, в конце концов говорила: «Потом» — и бросала ее на дно сумки.

Когда все эти странные вещи стали множиться — непрекращающееся головокружение, усталость, внезапная тошнота при запахе кофе, — я поняла, что необходимо выяснить, что происходит у меня внутри. У Хью был медицинский справочник с описанием симптомов различных болезненных состояний. Прочитав о симптомах беременности — головокружение, усталость, тошнота, — я захлопнула книгу и прикусила губу. Что он скажет, узнав, что это случилось сразу же после нашего переезда? Во время всех этих разборок с Шарлоттой по поводу детей. Какой будет его реакция?

В тот день, когда я решила провести этот домашний тест, мы вместе поехали поездом на Манхэттен. Когда мы миновали Спуйтен Дуйвил, я перевела наш разговор — обычную утреннюю болтовню ни о чем — на детей. Хью просматривал «сотбисовский» каталог редких музыкальных инструментов, выставленных на продажу.

Он побарабанил пальцами по глянцевой обложке.

— Люблю фильмы Феллини. Особенно — эпизоды семейных сборищ, когда большая семья празднует свадьбу или день рождения. Столы накрыты посреди поля, все жуют и наслаждаются жизнью. Играет никудышный местный оркестрик, повсюду резвятся детишки. И всегда дует ветер, летают шарики и гофрированная бумага, листья… — Повернувшись к окну, он дохнул, и стекло сразу же запотело. Он стер пятно тыльной стороной ладони. — Иногда слышно, как вдали проходит поезд. Один-два печальных гудка… Я хочу быть на этих праздниках с моими пятью ребятишками. Они объелись сладким и устали сидеть смирно. А может, они мои внуки, а я весь седой и меня клонит в сон, потому что я выпил слишком много вина. Люблю итальянцев. Эти их большие семьи с кучей детей. Люблю детей. Я был бы счастлив, если бы они у нас были. Но конечно, только если ты тоже этого хочешь.

Я не отрываясь смотрела на красный крестик и вдруг поняла, что напеваю битловскую «Мне хорошо». У меня созрел план. Я положила бумажку в полиэтиленовый мешочек и сунула его в ящик стола. Потом пошла в магазин и купила бутылку их лучшего шампанского. Первой моей мыслью было пойти в офис Хью и обрадовать его, но я рассудила, что его помощникам лучше пока ничего не знать. Вместо этого я ему позвонила и спросила, как насчет того, чтобы вместе пообедать. К моему огромному огорчению, он сказал, что не сможет. Весь день он будет встречаться с клиентами и домой вернется поздно. Я чуть было все ему не выложила, но удержалась, потому что это было бы неправильно. По телефону? Но ведь это величайшее событие в нашей жизни, и отношение к нему должно было быть соответствующим. С сюрпризом придется немного обождать.

Я стояла посреди Восемьдесят первой улицы с бутылкой шампанского и самой потрясающей на свете новостью, но поделиться ею было не с кем. Если бы мои родители были живы!

Мало того, футах в десяти от меня на тротуаре хорошо одетая женщина средних лет внезапно начала кричать:

— Куда они все идут?

Она снова и снова выкрикивала эту фразу таким пронзительным голосом, который и мертвого разбудил бы. Как и всегда в Нью-Йорке, прохожие обходили ее стороной, и только я одна стояла как зачарованная и не двигалась с места. С прижатыми к щекам кулаками она была похожа на сумасшедшую с картины Эдварда Мунка. Разумеется, в конце концов она остановила свой взгляд на мне — единственной своей слушательнице. Я вышла из транса, но не знала, что делать — сбежать или постараться ей помочь.

— Куда они идут? — с мольбой в голосе повторила она, словно я должна была знать, кто эти «они» и куда направляются. Она продолжала смотреть на меня с надеждой.

Единственное, что я могла ей ответить:

— Не знаю.

— Но вы должны знать, вы здесь пробыли дольше, чем любой из нас! — И с этими словами она дерганой походкой зашагала по улице. Это зрелище было не менее жутким, чем выражение ее лица.

Удостоверившись, что она не собирается возвращаться, я снова зашла в телефонную будку и стала звонить Зоуи, но посреди набора повесила трубку, вспомнив, что она два дня назад улетела в Лос-Анджелес к Дугу Ауэрбаху.

Франсес! Франсес, слава богу, всегда дома. Она ответила после пятого гудка. Когда я спросила, можно ли к ней зайти, она радостно ответила:

— Ну конечно!

Я зашла в магазин деликатесов и купила баночку паштета, русской икры, изумительно свежий французский батон и коробку бельгийских шоколадных конфет.

Когда я садилась в такси, солнце ярко светило на безоблачном небе, но пока мы ехали по городу, сгустились тучи и в отдалении послышались удары грома. Дождь начался чуть прежде, чем я снова увидела сумасшедшую.

Сейчас она быстро и целеустремленно двигалась вперед, и весь вид ее, казалось, говорил: «Прочь с дороги, я спешу!» Какой резкий контраст между нею теперешней и той, какой она была несколько минут назад, когда стояла на тротуаре с таким видом, словно инопланетный корабль совершил посадку в ее черепной коробке. Теперь она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, и руки ее ритмично двигались в такт шагам — раз-два, раз-два.

Но когда мы проезжали мимо, ее голова резко дернулась в нашу сторону, лицо обратилось ко мне. Она подняла руку и погрозила мне пальцем. Потрясенная до глубины души, я отвернулась. Дождь серебряными струйками побежал по стеклу. Асфальт блестел черным глянцем. Покрышки несущихся машин шуршали в лужах. Повсюду зонтики. Я хотела еще раз на нее взглянуть, но не осмелилась. Остальную часть пути я старалась держать глаза закрытыми. Я прислушивалась к шуму дождя и негромкому постукиванию автомобильных шин о дорожные выбоины. Я думала о ребенке. Думала о Хью.

Подъехав к дому Франсес, я расплатилась с таксистом и пробежала через двор к ее подъезду. Бумажный мешок, набитый деликатесами, размок от дождя и в любой момент мог развалиться. Я остановилась перед лестницей и опустошила его. Держа все эти припасы в руках, я начала подниматься по ступеням. То, что я несла, весило совсем немного, но внезапно эта ноша показалась мне непосильной. Меня затошнило и бросило в жар. Мне с трудом удалось сесть на ступеньку, а не упасть на спину. Я положила продукты рядом с собой и спрятала лицо в ладонях. Неужели так будет продолжаться всю беременность? Девять месяцев невыразимого счастья, перемежающегося с ощущением, что вот сейчас ты рухнешь навзничь?

Обычно в этом здании бывало шумно, как на вокзале. Дети с криками носились по лестнице, собаки лаяли, из квартир громко вопили радиоприемники и телевизоры.

Сегодня здесь царила тишина, если не считать шума дождя, доносившегося снаружи. Я сидела, пытаясь справиться с тошнотой, чтобы подняться к Франсес и поделиться своей радостной новостью.

И в то же время мне было приятно сидеть в одиночестве на этой прохладной ступеньке и слушать, как снаружи дождь позвякивает по металлу, шлепает по камням, настырно журчит в водостоках. Прежде я и не догадывалась о таком разнообразии звуков дождя. Дождь всегда был для меня только дождем — его следовало либо избегать, либо задумчиво наблюдать за ним сквозь закрытое окно. Он ненадолго делал знакомый мир мокрым и блестящим, а потом о нем можно было забыть до следующего раза. Но теперь, оставшись с ним наедине, я находила в нем все больше и больше оттенков: дождь по дереву, дождь, сползающий по стеклу, капли, настигающие капли. Да, даже у этого был свой звук, хотя и едва слышный, потаенный.

Я подняла голову и громко сказала:

— Это неправильно. Никто не может такого слышать.

Но я уже начала различать и другое: разговоры, переключение телевизионных каналов, кто-то мочился в туалете, и я слышала звук струи, бьющей в унитаз. Более того, я совершенно безошибочно угадывала природу каждого из этих шумов. Вот чьи-то ноги шагают по полу, мурлычет кот, кто-то облизывает во сне пересохшие губы, кто-то стрижет ногти на ногах.

Я оглянулась — убедиться, что поблизости нет открытой двери. Не было. Только дождь снаружи и теперь этот неумолимый каскад звуков, обрушившийся на меня. Из-за закрытых дверей, из квартир в двадцати-тридцати футах. Звуки, которых я не должна была слышать. С такого расстояния это было невозможно.

В одной из спален за закрытыми дверями два маленьких мальчика, два брата, которых уложили спать, тихо перешептывались, накрывшись с головой одеялом. Еще где-то в этом здании женщина негромко подпевала включенному радио и мыла посуду. Это была песня «Дикси Капе» «Часовня любви». Я слышала шум аэрированной воды, льющейся из крана в раковину, звук намыленной губки по стеклу, ее тихий меланхоличный голос.

— Классно я тебя трахаю? Классно?

— Сильнее, еще сильнее.

До меня доносились звуки их хриплого дыхания, чмокания поцелуев, шелест ладоней по голым телам. Я все это слышала. Но где были эти люди? И как это возможно?

Я поднялась на ноги. Я не хотела больше слышать. Но какофония звуков не прекращалась. Снаружи шуршали машины и раздавались гудки, в подвале всхлипывала труба отопления, в оконном проеме ворковали голуби, шипело масло на чьей-то сковороде, где-то ссорились, молилась старуха: «О Боже, ты знаешь, как мне страшно, но не хочешь мне помочь пройти через это». Все звуки дождливого дня в Манхэттене окружили меня плотной стеной, и я ничего не могла с этим поделать. Я заткнула уши пальцами и потрясла головой, как вымокшая собака. На секунду звуки мира стихли. Наступила тишина. Великолепная, пустая тишина вернулась.

Но потом послышалось это и звучало оно громче, чем что-либо. Мое сердце. Гулкое, оглушительное биение моего сердца заполонило все пространство вокруг меня. Я могла только стоять и слушать в ужасе. Хуже всего было отсутствие четкого ритма. Бум-бум-бум, потом ничего в течение нескольких секунд. Вот оно снова начало биться, остановилось, застучало, и все это без всякой системы, нечетко и нерегулярно. Оно билось, когда и как хотело. А потом останавливалось. У него без конца менялось настроение. И оно делало что хотело. Но это было мое сердце, которое должно было работать без малейших перебоев.

Я знала, что слышу биение именно моего сердца, потому что всю жизнь страдала аритмией. Несколько лет тому назад все стало так серьезно, что мне пришлось провести целый день в больнице, где меня тщательно обследовали и сняли двадцатичетырехчасовую кардиограмму. Самый громкий звук, какой я когда-либо слышала, то и дело прекращался и возобновлялся, без всякой системы, без какого бы то ни было ритма. Может быть, он раздастся снова. А может, и нет.

— Миранда! Что это с тобой?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сфокусировать внимание на ее голосе и лице. Франсес стояла на лестнице несколькими ступенями выше меня. На ней был красный халат и такого же цвета домашние тапочки, отчего ее бледная как снег кожа светилась в полумраке подъезда.

— Что случилось, дорогая?

Ее голос вывел меня из ступора. Я попыталась ответить, но язык мне не повиновался. Она медленно спустилась ко мне. Подойдя вплотную, она ухватила меня под локоть.

— Я сидела у окна и видела, как ты появилась. Ждала звонка в дверь и уже стала беспокоиться.

Она помогла мне преодолеть оставшиеся ступени. Без ее помощи я вряд ли бы с этим справилась.

— Это я во всем виновата.

— Не выдумывайте, Франсес. Если только все это не ваших рук дело. — Я старалась говорить шутя, но в голосе моем невольно проскальзывали нотки жалости к себе.

— Ты не понимаешь. Все гораздо сложнее, чем тебе кажется. — Она расхаживала взад-вперед по гостиной.

Я как раз закончила свою историю. С того момента, когда я увидела на улице призрак Джеймса Стилмана, до той минуты, как услыхала на лестнице все эти немыслимые звуки. Стоило мне начать, и все вырвалось на свободу, словно дикое животное, долго томившееся в клетке. Рассказав обо всех странных происшествиях последнего времени, я почувствовала себя лучше.

Франсес выслушала меня молча и заговорила только после продолжительной паузы:

— Я знала, что ты беременна, в тот день, когда мы ездили в Крейнс-Вью. Не знаю, помнишь ли ты, как я остановилась на веранде моего дома и сказала, что хочу побыть одна, а вы оба вошли внутрь.

— Помню. Хью обратил на это внимание.

— Я не хотела, чтобы вы видели мое лицо. По нему можно было обо всем догадаться. Вот тогда я уже знала.

— Но как, Франсес? Вы разве медиум? Она покачала головой.

— Нет, но когда я в молодости жила в Румынии, то встретилась с этими людьми… Шумда нас познакомил, и они кое-чему меня научили. Тогда-то я и допустила величайшую свою ошибку: они хотели, чтобы я узнала гораздо больше, а мне это было неинтересно. Ужас. Ужас как глупо. Шумда был румын. Вырос в деревне, а для тамошних деревенских жителей практическая магия — это вовсе не из ряда вон. Да такие вещи вообще-то и не должны быть чем-то из ряда вон. Они для нас такие, потому что мы слишком уж умные, слишком уж скептики и считаем себя выше всех этих примитивных фокусов-покусов. Но иной мир есть, Миранда. Большинство из нас отказывается это признать, потому что боится. Это угрожает нашей уверенности в себе. Но оно все равно никуда не исчезает. Дай-ка я тебе прочту кое-что. — Она подошла к столу и выбрала одну из многочисленных тетрадей, которые лежали у нее повсюду. Она называла их дневниками и исписывала их своими мыслями и понравившимися ей цитатами из книг, которые она прочла. Полистав тетрадь, она кивнула: — Вот, послушай: «Возможно, столкнувшись с пришедшим не отсюда, я буду делать всякие глупости; быть может, этот невидимый мир полон бесов и его следует ликвидировать. Я не могу знать того, чего не вижу; я боюсь того, чего не знаю; я ненавижу то, чего боюсь; я хочу уничтожить то, что ненавижу».

— Но я-то во все это верю. И всегда верила. Просто никогда до сих пор не сталкивалась с этим. Неужели вы и в самом деле уже тогда знали, что я беременна? Каким образом?

— По твоему запаху. И по цвету кончиков твоих пальцев.

— Чем пахнет от беременных женщин?

— Надеждой.

Я улыбнулась. На душе у меня просветлело.

— Разве можно почуять надежду? Она кивнула.

— Если знаешь как.

— А что с кончиками пальцев?

— Посмотри на них.

Я поднесла к глазам левую руку, но поначалу ничего не увидела. Потом у меня перехватило дыхание. Кончики моих пальцев стали менять цвет — теперь у них был цвет облаков в небесах. Словно свежий ветер гнал по небу перистые облачка — белые, пурпурные и красно-оранжевые. Они стремительно двигались по подушечкам моих пальцев. Цвета штормов, солнечных закатов, раннего утра. Они все вместе пролетали теперь перед моими глазами.

Наверное, от изумления я издала какой-то звук, потому что в этот миг все цвета исчезли и мои пальцы приобрели свой обычный цвет. Я некоторое время не сводила глаз со своей руки. Потом взглянула на Франсес, но уже совсем иначе, чем прежде.

— Вот что я увидела, когда мы ездили в Крейнс-Вью. Тебе это не увидеть — опыта нет. Сейчас я тебе помогла, чтобы ты сама могла убедиться.

— И это происходит со всеми женщинами? У всех такие пальцы? У всех беременных?

— Да.

— И вас в Румынии научили это видеть?

— В числе прочего.

— А что еще вы умеете, Франсес? Она шумно вздохнула.

— Немного. Я была слишком молода, чтобы оценить то, что мне предлагали. Знания гнались за мной по пятам, но я была проворнее. Когда ты молод, тебя интересуют только светские таланты, Миранда. Чтобы производить впечатление на окружающих и быть везде принятой. Но эти люди, а принадлежали они к самым разным слоям общества, хотели научить меня совершенно непостижимым вещам, потому что я была с Шумдой. Ах, если б у меня достало терпения и усердия! Я познакомилась со жрецом езиди, с братством сармунов… Ты и представить не можешь, каких людей я там знала! Но меня ничем было не пронять. Молодые словно из резины сделаны — от них все отскакивает. Шумда меня называл бимба визиа-та — своим испорченным ребенком, и совершенно заслуженно. — Она снова вздохнула и потерла руками бока. — Когда стареешь, слишком много говоришь с тенями. Старые воспоминания, запоздалые раскаяния. Я могла очень многому научиться, когда была молода, но я этого не сделала — огромная моя ошибка. Но кое-что я умею. Узнала, что ты беременна. Я знаю: все, что с тобой сейчас происходит, это следствие твоей беременности.

— А призрак Джеймса? Звуки, которые я слышала на лестнице? Малыш в нашем доме?

— Они тоже часть этого. Поверь, все это тебе сейчас необходимо. В твою жизнь скоро войдет нечто великое и значительное, а все происходящее — только часть увертюры.

Подойдя ко мне, она положила ладони мне на плечи и поцеловала мою макушку. Она впервые меня поцеловала.

* * *

Когда я вернулась в Крейнс-Вью, дождь взял небольшую передышку, а небо было затянуто темными грозовыми тучами. Выйдя из поезда, я остановилась на платформе и уставилась в мрачное небо. Я вспомнила кончики моих пальцев и все, что произошло сегодня в квартире Франсес. От пережитого за этот день я порядком устала, но решила пройти милю до нашего дома пешком. Мне хотелось размяться. Воздух был свежим и бодрящим, какой всегда бывает за городом после дождя.

Я шла, дыша полной грудью, и вспоминала слова Франсес. Сильнее всего отдавались у меня в мозгу ее слова «иной мир существует» — словно бой часов в полночь. Хочу я этого или нет, тот мир стал частью моего. Мне придется его принять и следовать туда, куда он меня поведет. Но как все это отразится на наших с Хью отношениях? И на нашем ребенке?

Франсес рассказала мне об одном скучном типе, который внезапно, уже достигнув средних лет, обрел способность видеть, как станет выглядеть в старости тот или иной человек. До конца своих дней ему приходилось жить с этим… талантом? Проклятием? Как такое назвать?

Другой человек неожиданно обнаружил у себя способности хироманта. Этот счастливчик в конце концов сошел с ума, потому что он дошел до такого состояния, когда ничего другого не видел, кроме людских ладоней и начертанных на них судеб.

— Вас подбросить? Вид у вас усталый.

Подняв голову, я встретилась взглядом с Маккейбом, облокотившимся на крышу своей машины» возле булочной. В одной руке у него был французский рогалик, в другой — картонный пакет молока.

— Нет, спасибо. Я только что с поезда, и прогулка пешком просто возвращает меня к жизни. Но у меня есть к вам вопрос.

Он осклабился и кивнул.

— Проехаться не хотите, но вопрос задать желаете. Ладно. Валяйте.

— Знали ли вы когда-нибудь человека с необычными способностями? Который мог бы предсказывать будущее, читать по ладони или что-нибудь в этом роде?

Он ответил без колебаний:

— Моя бабка. Ну была бестия, я вам скажу. Всегда знала, если я вру. У нас в семействе о ней легенды ходили. Никто не осмеливался сказать ей неправду, потому что она всегда знала. А хуже всего было то, что она колотила тех, кто ей врал. Соврешь — трах тебе! Когда я был мальчишкой, она мне тысячу затрещин влепила. Представляете, что я был за шустрила? А почему вы спросили?

Я Маккейба совсем не знала, но у меня вдруг возникло желание рассказать ему обо всем. Может, после всего случившегося в тот день мне нужен был друг.

— Ах да, — продолжал он. — И Франсес Хэтч тоже из таких. Она, бывает, настраивается на потусторонние каналы. — В его машине заверещала рация, и он наклонился, чтобы лучше слышать. Я не могла разобрать ни слова.

— Мне надо отчаливать. Кто-то орет во все горло на Скидмор-стрит. — Забираясь в машину, он сунул в рот остаток рогалика, а в машину сел, держа пакет с молоком в руке.

Он уехал прежде, чем я успела ему все рассказать. А кричала японка. Некая миссис Хаяси. Прежде я никогда ее не видела. Она проглотила слишком много таблеток, и у нее начались галлюцинации, которые сводили ее с ума. Ее дети стояли на подоконниках высотного здания и весело махали ей руками. Пока, мама. Потом один за другим они стали прыгать вниз. Она смотрела, как они летели вниз и разбивались о землю прямо перед ней. Я видела ее лицо, широко открытый рот, слышала ее безумные вопли, умолявшие о помощи.

Соседи стояли у окна ее маленького домика на Скидмор-стрит и смотрели, как она катается по полу, рвет на себе волосы и выкрикивает слова на языке, которого никто из них не понимает.

Я это видела.

Пятью часами позже вернулся Хью, бледный и совершенно вымотанный. Он прошел в гостиную, сел в свое новое кресло и издал протяжный стон. Я принесла ему выпить и спросила, что еще для него сделать. Он без улыбки поцеловал мне руку и ответил, что ничего. Мой милый — он поднял на меня усталые глаза и извинился, что не смог прийти на ужин пораньше. У него был ужасный день. Сорвалась серьезная сделка по продаже редкой скрипки Гваданьини. Он разругался со своими помощниками. Звонила Шарлотта и обвиняла его во всех смертных грехах.

Я села на пол возле него и прижалась щекой к его ноге. У меня была для него замечательная новость, но я молчала. Скажу после еды. Я ее приготовлю, и это будет замечательная, самая роскошная еда, какую я когда-либо делала. А потом, когда нам обоим станет лучше и день снова будет принадлежать нам, придет время для моего сюрприза. Не раньше.

Мы помолчали. Снова пошел дождь. Голос Хью, когда он заговорил, звучал приглушенно и тускло, словно лишился всех своих прежних красок.

— Знаешь, что я люблю? Оставить летом окна открытыми и лечь спать. Твоих щек касается легкий ветерок. Начинаешь дремать, а ветер крепчает, но тебя уже так разморило, что ты не в силах ничего с этим сделать. А потом посреди ночи тебя будит оглушительный удар. Снаружи бушует непогода, створки окна хлопают, словно аплодируют грозе. И ты встаешь — спать хочется до чертиков, но тебя уже словно током шарахнуло, и ты тащишься закрывать окна. Все вокруг мокрое: подоконник, пол… Пока ты спал, сюда задувало, и теперь тут море разливанное.

Самое лучшее — это встать у открытого окна, чтобы промокнуть. Я опираюсь о подоконник и высовываю голову наружу. Дождь хлещет в лицо, вокруг творится что-то невообразимое. Три часа ночи, кругом никого, кто мог бы это видеть. Только ты. Все это представление для тебя одного.

Я обняла и сильно сжала его ногу. Его рука опустилась мне на голову и потрепала меня по волосам. Несколько минут мы сидели не шевелясь. Единственным, что изменилось за это время, были звуки ветра снаружи. Рука Хью замерла. Дождь мало-помалу прекратился. Все застыло. Тишина была густой, как мех. Несмотря на все сюрпризы и волнения этого странного дня, следующие несколько минут были самыми спокойными и умиротворяющими в моей жизни.

Когда я наконец шевельнулась, чтобы встать, потому что у меня затекла спина, и потому что пора было готовить обед, и потому что после я смогу сказать Хью о нашем ребенке, его рука соскользнула с моей головы. Я увидела, что он спит.

Он был мертв.

Часть вторая.

Налог на грех.

Через три дня после похорон я снова увидела Хью.

Стоя у кухонной раковины, я выглянула в окно, выходившее на маленький двор позади дома. Я не чувствовала своего тела. И вообще ничего не чувствовала. После его смерти я пребывала в каком-то ходячем ступоре, иначе мне было бы еще хуже.

Меня удивило, что боль утраты заглушалась обретением такой прорвы всяких ужасных вещей. Я приобрела бездну свободного времени. Будь он сейчас здесь, мы бы делали что-нибудь вместе. Теперь же делать было нечего. Будь он сейчас здесь, я бы делала это для него. Теперь же делать было нечего. Будь он сейчас здесь, я бы дотрагивалась до него, говорила с ним, знала, что он в соседней комнате… этот ряд был ужасен и бесконечен.

Как и пространство вокруг меня. Пространство на нашей новой двуспальной кровати, в доме, в совместной жизни, которая у нас только начиналась. Пустое кресло Хью, его пустые туфли, аккуратно выставленные в ряд в его шкафу, стол с одним прибором.

Тишина стала оглушительной, дни — длиннее, ночи — невыразимыми. Я внезапно стала с каким-то трепетом сродни религиозному относиться к его вещам и всему, что ему нравилось, — его кофейной чашке, бритве, любимым рецептам, телевизионным шоу, цвету, деревьям. Я не отрываясь смотрела на коробки, в которые он упаковал свои вещи при переезде, со смешными надписями, сделанными его рукой. «Отель „Тарзан“». Иногда, протянув руку, я дотрагивалась до какой-то вещи. Одни были шероховатыми. Другие гладкими. Но все они принадлежали Хью. Серебряный перочинный ножик со сломанным лезвием и надписью «Сараево». Кепка-бейсболка цвета клюквы с надписью «Эрлхэм». Томик стихов, озаглавленный «Неизвестный Рильке». С тоскливым чувством я перевернула пару страниц и, не осознавая, что делаю, прочла следующее:

Теперь мы пробуждаемся с воспоминаниями, видим былое; нежный шепот, который когда-то наполнял нас истомой, сидит теперь молча рядом с взлохмаченными волосами.

В другой коробке были палочки, которые он собрал. Увидев их, я сразу вышла из комнаты.

Я перебирала в памяти его мысли, его мнения, взгляды, шутки, слова, сказанные экспромтом, на ходу, всерьез. Все. Я это записывала, потому что мне хотелось сохранить все следы Хью Оукли для меня и нашего сына. Часами я просиживала в его кресле, стараясь припомнить все. Но это было все равно что собирать по зернышку целый мешок риса, просыпавшийся на белый, щелястый пол. Зернышки разлетелись по всему полу, и большая их часть невидима.

Держа в руке стакан воды, я стояла возле кухонного окна и смотрела во двор. Поймала себя на том, что улыбаюсь. Мне вспомнилось нечто новое: Хью однажды сказал, что в этом дворе нам следует посадить тыквы и подсолнухи, ведь они — клоуны в королевстве растений. Разве можно не усмехнуться при виде тыквы? И не улыбнуться, глядя на подсолнух? Я глотнула воды из стакана и почувствовала, как холодная влага пролилась в горло. Приложила стакан ко лбу и провела им несколько раз от виска к виску. Зазвонил телефон, и я закрыла глаза. Кто там на этот раз? И что я им могу сказать? Оставьте меня в покое. Неужели вы не можете просто оставить меня в покое? Я снова открыла глаза.

Футах в двадцати от меня во дворе стояли Хью и мальчик, которого я видела во время первого посещения этого дома. Телефон зазвонил снова. Хью выглядел в точности как в день своей смерти. На нем была та же одежда — темные брюки, белая рубашка и ирландская синяя твидовая спортивная куртка, которую он так любил. Телефон не умолкал.

На фоне трелей звонка я уловила какой-то стук. Опустив глаза, я обнаружила его источник: у меня тряслась рука, и стакан с водой дробно стучал о край раковины.

Мальчик повернулся ко мне спиной и склонился к земле. Включился автоответчик. Я услышала свой спокойный голос, произносивший прежнее: «Нас нет дома, но оставьте, пожалуйста, сообщение…».

Пытаясь унять дрожь в руках, я открыла окно и окликнула Хью по имени. Не знаю, кричала ли я, говорила обычным голосом или шептала. Он взглянул на меня и коротко взмахнул рукой, так, будто я звала его на ленч и он давал понять, что придет через минуту. Но он меня услышал! И он действительно был там! Но он умер. Но он там был.

Я была так ошарашена, так захвачена видением Хью, что даже не замечала, чем тем временем занимается мальчик. Не видела, как он поднял и швырнул камень.

Он попал мне в лицо. Я вскрикнула и отшатнулась. Прижала ладони к лицу, и по пальцам заструилась теплая кровь. Я обо что-то споткнулась и, подвернув ногу, упала на пол. Попыталась выставить вперед руку, чтобы смягчить падение, но она была вся в крови и, коснувшись пола, скользнула по нему в сторону. Со всего маху я ударилась головой.

Я лежала на боку, пыталась моргать, чтобы в голове прояснилось. Все вокруг замедлилось, чуть ли не замерло. Кровь попала мне в глаза, и я никак не могла толком их разлепить. Голова у меня ужасно кружилась. Я лежала неподвижно и слышала свое прерывистое дыхание. Собравшись с силами, я вытерла лицо и открыла глаза. Я увидела камень на полу. Вот обо что я споткнулась. Он был большим, серебристо-коричневым. Большой камень на кухонном полу. Помню, что подумала уже тогда, уже там: откуда он здесь взялся?

А потом случилась еще одна странная вещь. Где-то рядом засмеялся ребенок.

У меня в голове все смешалось. Я старалась на чем-нибудь сосредоточиться, вытерла глаза от крови; видимость стала лучше, душевное равновесие понемногу' возвращалось. Но действительность вывернулась наизнанку, и я не могла привести ее в прежнее состояние. Детский смех был снаружи и внутри моего смятенного сознания. Он оставался единственной константой и звучал совершенно отчетливо.

— Что же с вами случилось? Серьезная травма.

— Я упала.

Врач впервые за все время, что я провела в кабинете, перевела дух. Она сощурилась — некрасивая женщина с прической монахини.

— Вы упали? — На ней были белые хирургические перчатки, и она ткнула пальцем в свежую повязку на моем лбу. — Это не похоже на падение, мисс Романак. Вы уверены? — Улыбка на ее лице исчезла через секунду. Мы обе знали, что она означала. — Это похоже на удар чем-то тяжелым и острым. — На последнем слоге голос ее негодующе возвысился. Ее суровое лицо готово было вспыхнуть от гнева. Если не скажу ей правду, я почувствую всю силу этого гнева. Она двигалась и говорила с неколебимой уверенностью судьи, выносящего смертный приговор. Я была рада, что незнакома с ней.

Я качнула было головой, но это движение такой болью отдалось в шее, что я замерла.

— У меня и шея болит.

Она протянула руку, и ее пальцы легко скользнули вверх и вниз по моей шее.

— Это нормально. Это или травма, полученная при падении, или просто вы резко повернулись и растянули мышцы. Через пару дней все пройдет. Меня гораздо больше беспокоит вот это. — Она снова указала на мой лоб. — Подобные травмы при падениях совершенно не типичны.

Я набрала полную грудь воздуха и испустила раздраженный, усталый вздох.

— Никто меня не бил, доктор. Поверьте. Я одна. Мужчина, с которым я жила, несколько дней назад умер.

Выражение ее лица не изменилось. Травматологам еще и не такое приходится выслушивать.

— Мои соболезнования. Но обычно подобные травмы — результат насилия. Я могла бы подробнее вам объяснить, но в этом нет необходимости. Какие-нибудь лекарства принимаете?

— Нет. Мне прописали валиум, но я его не принимала.

Она подошла к столу и нацарапала что-то на рецептурном бланке.

— Я вам выписала релаксант для мышц шеи и обезболивающее. Вы у кого-нибудь наблюдаетесь? Психолога или терапевта? Они могут быть очень полезны при потере близкого человека.

«У призраков», — вот что мне хотелось ответить. К терапевту я не хожу, но наблюдаюсь у призраков. Один из них даже запустил в меня камнем.

— Спасибо за помощь, доктор. Мне к вам еще прийти?

— Да. Через неделю я сниму швы.

Как ни медленно я поднималась, но в голове у меня начала пульсировать боль, а шею словно огнем обожгло. Мне хотелось как можно скорее выйти из этого кабинета, убраться подальше от этой злой, агрессивной женщины, снова очутиться под открытым небом, на улице.

— Мы получили результаты вашего теста на беременность и ультразвукового обследования, мисс Романак. Они положительные.

Стоя к ней спиной, я попыталась повернуть голову, но из-за боли не смогла. Пришлось развернуться всем телом. Сказать мне было нечего. Я все это уже знала и прошла обследование, лишь отдавая дань заведенному порядку. О своей беременности я узнала в день смерти Хью и не успела ему об этом сказать. Это было хуже всего. Хуже не бывает.

— Вы и об этом можете поговорить с нашим психологом. Я не поняла, что она имела в виду. Она заметила вопросительное выражение на моем лице и поджала губы.

— Насчет ребенка. Раз ваш друг умер, вы, наверное, захотите прервать…

Я догадалась, о чем она говорит, скорее по ее тону, чем по смыслу слов. В смысл я не вникала.

— Я оставляю ребенка, доктор. Можно мне уйти?

— Желаете узнать, какого он пола? Я зашагала к двери.

— Я и так знаю. Мальчик.

— Ошибаетесь, — голос ее прозвучал высокомерно и безапелляционно, — у вас девочка.

* * *

Мой любовник делал лучшие на свете сэндвичи. Ему вообще нравилось готовить, но сэндвичи были его коньком. Он совершал набеги на все специализированные булочные Манхэттена, чтобы купить тот самый совершенный калифорнийский дрожжевой хлеб, австрийский драй-корнброт, итальянскую фокачиа. Он экспериментировал с экзотическими ингредиентами вроде пири-пири, васа-би, мангового чатни. Прежде чем приступать к чему-то серьезному, он поливал хлеб тонкой струйкой приготовленного по специальному рецепту масла из тыквенного семени и подогревал ломоть на огне. Я ни у кого не видела такого великолепного и устрашающего набора японских кухонных ножей. Думаю, точить и полировать их ему нравилось нисколько не меньше, чем ими пользоваться.

Я вспоминала все это, открывая холодильник в поисках чего-нибудь съестного через час после возвращения из больницы. Однажды вечером он умер. Четыре дня спустя его похоронили. Еще через три дня я видела его на заднем дворе нашего дома с нерожденным ребенком. Неделя. Ровно неделю назад, день в день, я обнаружила, что беременна, а Хью умер.

На полке оказался большой кусок фонтина, его любимого сыра. Он, бывало, отрежет ломтик и положит на ладонь, требуя, чтобы я посмотрела — посмотрела на этот шедевр kasekunsfnote 6. Немного его «искусства сыроварения» и яблоко. Думаю, меня не начнет тошнить, если я поем немного этих припасов, а? Обед. Я давно уже ничего не ела. Голода я не чувствовала, но в моем положении мне следовало питаться регулярно. Ради ребенка. Ради девочки внутри меня. Девочка или мальчик, это ребенок Хью, и я буду его лелеять всем моим существом, каждой клеткой моего тела.

Я не боялась снова очутиться на кухне. Час назад, когда я отпирала дверь и заходила в дом, мне было страшно, но потом это прошло. Включив везде свет, я стала обходить комнаты. Иногда громко, слишком громко произносила вслух: «Эй, кто здесь?», но лишь для того, чтобы заполнить царившую вокруг пустоту и тишину. Убедившись, что ни в одной из комнат никого нет, я успокоилась. Я даже смогла пройти в кухню и снова выглянуть через окно на задний двор. Стемнело, и там ничего не было видно.

Я включила радио и с удовольствием стала слушать последнюю часть «Кельнского концерта» Кита Джарретта, одного из моих любимых музыкальных произведений. Накрыть на стол и поесть, чтобы восстановить силы. Я вынула из кухонного шкафа канареечно-желтую салфетку, достала из буфета большую синюю тарелку.

Холодильник был полон продуктов, купленных Хью, — кофе «лавацца», который он так любил, огненный ямайский соус, которым он поливал вяленого цыпленка, кунжутное масло, лаймовый маринад. Я смотрела на все это, понимая, что начни я размышлять о каждом из этих предметов, и сердце у меня разорвется. Вот сыр, вот яблоки, и пора было подкрепиться. Возьми их. Закрой дверцу. И не забудь в ближайшее время навести в холодильнике порядок, чтобы не натыкаться то и дело на эти припасы.

Едва отзвучал концерт Джарретта, как его сменил жуткий скрежещущий джаз. Я выключила радио. И сразу же меня объяла тишина — огромная и растущая, как приливная волна. Я поспешно включила маленький телевизор, стоявший на кухонном столе. Хью любил телевизор и нисколько этого не стеснялся. Он с одинаковым удовольствием смотрел информационные программы, рекламу, соревнования по боулингу, дурацкие сериалы. У него была странная привычка стоять перед включенным телевизором, даже когда он его смотрел часами напролет. Поначалу, когда я сидела и смотрела «Друзей», а он надо мной нависал, мне было не по себе, но я быстро привыкла.

Жить с кем-то под одной крышей означает в числе прочего принимать и уважать любые его эксцентричные привычки. Хью Оукли иногда ложился спать в носках. Он писал самому себе памятные записки зелеными чернилами на указательном пальце, с опаской относился к микроволновым печам и смотрел телевизор стоя.

Что вы делаете с любовью, когда тот, кого вы любили, умирает? И с воспоминаниями, которые остаются? Может, вы их упаковываете в картонные коробки и подписываете странными названиями? И куда вы деваете их и остаток жизни, который вы собирались прожить с человеком, ушедшим без предупреждения?

Переключая каналы, я думала о коробке Хью с надписью «Отель „Тарзан“» и о том, как ему нравилось не знать, что внутри. Он однажды сказал: «Не жмись к стенам зданий, чтобы уберечься от дождя. Тебя там настигнут самые крупные капли, срывающиеся с крыш». Мысли, картины прошлого, воспоминания затопили меня.

Еще немного, и меня бы унесло бог знает куда, но тут из телевизора раздались пронзительные звуки «Последней розы кольца», веселой ирландской песни о новой любви — одной из любимых песен Хью. Прежде чем посмотреть на экран, чтобы узнать, по какому поводу ее исполняют, я подумала: вот с этим мне придется жить, возможно, до конца дней — все мне будет говорить о Хью Оукли. И лучше уж привыкнуть к этому, иначе каждый раз печаль и воспоминания будут вонзаться в меня, как кол в рыхлую землю под ударом кувалды.

На экране был Хью — он сидел у борта плавательного бассейна и играл на ирландской дудочке. В» бассейне Шарлотта и уже знакомый мне мальчик танцевали под музыку, взявшись за руки.

Хью выглядел лет на десять старше — фигура его слегка расплылась, лицо покраснело, волос стало меньше, в движениях появилась медлительность и осторожность, свойственная немолодым людям. Ему было уже к шестидесяти. Лучшие его годы прошли, он был в том возрасте, когда берешь то, что можешь получить. Он смотрел на танцующую пару и буквально лучился счастьем, сквозившим также и в его игре.

Шарлотта выглядела великолепно. Хотя она и была десятью годами моложе Хью, на экране она казалась заметно старше, чем при нашей последней встрече. Ее все еще отлично сохранившуюся фигуру облегал закрытый черный купальник, подчеркивавший высокие квадратные плечи и длинную шею. Платиновые волосы были подстрижены очень коротко и умело уложены. Она теперь носила маленькие стильные очки в металлической оправе. Это делало ее лицо строже, высокомернее, что очень ей шло. Казалось, всем своим видом она говорит: «Да, я стала старше, но мне известно, что с этим делать: убрать все лишнее, выкристаллизовать мою красоту, чтобы осталось только лучшее».

— Папа, иди к нам! Ты обещал!

— Папе больше нравится для нас играть, милый. Давай-ка лучше мы с тобой еще потанцуем.

Они продолжили танец, их троих окутывала атмосфера такой любви, что внутри у меня все сжалось. Хью играл теперь «Туманную росу». Хью был на телеэкране, Хью, постаревший на десяток лет, полысевший. Хью, все еще живой, но снова с Шарлоттой. И с их сыном.

Они танцевали, плескались в воде и пели. Не прекращая играть, Хью встал на ноги и сплясал джигу у края бассейна. Мальчик подпрыгнул и бросился на руки к Шарлотте. Ее очки мелькнули в воздухе, но ей удалось грациозным и точным движением поймать их, прежде чем они успели погрузиться в воду.

Доиграв мелодию, Хью вошел в дом. Мальчик подплыл к борту бассейна и позвал его назад. Хью, не останавливаясь, помахал ему рукой. Он миновал кухню и гостиную и вышел на парадное крыльцо. Там он открыл почтовый ящик, вынул стопку писем и журналов и принялся их перебирать, остановившись, только когда нашел открытку большого формата.

На ней была фотография морского порта с белоснежными зданиями на фоне зеленых гор и ярко-голубого неба. Он перевернул открытку. Я сразу же узнала почерк. Мой.

Хью, я на Самосе, и здесь славно. Это путешествие пошло мне на пользу, потому что греки так неторопливы. Поспевать за ними легко. Я видела парня, въехавшего на мотоцикле прямо в таверну… они дают целый лимон, чтобы выжать на кальмара, в воздухе запах горячих цветов.

Я часто обедаю в ресторанчике под названием «Мыльный гриль». Здесь подают вкуснейшие гиросэндвичи — из лепешки питы, мяса ягненка, картофеля-фри и цацики. Ты готовил для нас такие. Как это говорят ? Даже один волосок отбрасывает тень. В данном случае один сэндвич.

Когда это прекратится, Хью? Когда я смогу, свернув за угол своей жизни, не натолкнуться на тебя, на твои сэндвичи, твой призрак, мои воспоминанияна все, что было?

Однажды ты сказал: «Все течет». Это не так, Хью. Слишком многое останавливается, и, как ни старайся, его не сдвинуть с места. Память, например. И любовь.

Миранда.

Закончив читать, он прищелкнул языком и покачал головой.

— Самос, Самос — Он произнес это слово дважды, будто пробовал его на вкус. В выражении его лица невозможно было обмануться: облегчение. Егб нисколько не огорчало, что меня нет.

— Дорогой, почта пришла? — В комнату вошла Шарлотта, за ней следом вбежал молодой далматинец, с рычанием трепавший край розового полотенца, которое она тащила за собой. Хью показал ей мою открытку. Взглянув на нее, она подняла брови.

— Миранда?

Он без колебаний позволил ей прочитать текст. Она взяла мое послание, наклонила голову, как делают те, чьи очки слишком слабы, быстро пробежала строчки глазами и вернула открытку Хью.

— Сколько лет ты ее не видел? Восемь? Он перегнул открытку пополам.

— Девять. Это немало.

— Но она до сих пор продолжает тебе писать. — Это было утверждение, а не вопрос.

Он поднял руку и пожал плечами, словно говоря: «А что я могу поделать?».

Пес положил передние лапы ему на грудь и лениво потянулся. Хью обнял его голову и поцеловал в морду.

Шарлотта погладила собаку.

— Странно, правда? Миранда — единственная из твоих подружек, которая осталась тебе верна. Тебе столько пришлось из-за нее вынести, и вот поди ж ты, десять лет спустя она шлет тебе открытки из своих путешествий.

Вывалив изо рта язык, походивший на длинный красный ремешок, пес стал бодать лбом ногу Хью. Они засмеялись. Хью сказал:

— Великолепная дрессура, — и оттолкнул его. В комнату вбежал мальчик.

— Папа! На улице потемнело. Затмение сейчас начнется. Пошли! — Он потянул отца за руку, но того невозможно было сдвинуть с места, и мальчик один бросился прочь из комнаты.

Лицо Шарлотты посуровело, она кивнула в ту сторону, куда умчался ребенок.

— Что, если бы ты остался с ней? Его бы тогда не было на свете.

Хью протянул руку и погладил ее по щеке.

— Но я с ней не остался. Не думай об этом, дорогая.

— Я все время об этом думаю. Слава богу, что ты с нами.

— Ты победила, Шар. Только взгляни на эти ее открытки. Она так жалка.

Шарлотта приложила палец к его губам — выбирай, мол, слова.

Телевизионная картинка внезапно сменилась сценой из «Амаркорда» — любимого фильма Хью. На звук телевизора наложился какой-то другой, непонятный звук — из-за моей спины. Но спустя мгновение я его узнала — это был стук когтей по паркету.

Я обернулась — в кухню вошел молодой далматинец. Он улегся на пол и взглянул на меня. Стал вилять хвостом. Тот самый пес, которого минуту назад я видела по телевизору в доме Хью, был теперь со мной.

— Его зовут Боб.

Голоса быстро забываются, и лишь немногие мы помним до конца дней. Даже если мы потеряли тех, кому они принадлежали, целую жизнь тому назад. В дверном проеме стоял Джеймс Стилман. Но это был Джеймс, которого я не знала — всего лишь однажды видела это лицо на фотографии.

Он похудел, у него была модная короткая стрижка, возле рта намечались концентрические морщинки. Но глаза остались прежними, какими я их помнила, — плутовские глаза человека, который всегда готов отмочить какую-нибудь шутку или рассказать уморительную историю. Он небрежно прислонился к дверной раме, держа руки в карманах и скрестив ноги. Он принимал эту позу совершенно бессознательно. Его мать называла ее позой Кэри Гранта. Я почувствовала запах его одеколона. Я уловила аромат «Зизани», и это показалось мне самым потрясающим из всего. Знак реальности происходящего. Призраки не пахнут.

Пес встал на задние лапы и принялся царапать передними его грудь, требуя внимания. Джеймс поднял его на руки. Боб был на вершине блаженства. Он вилял хвостом, лизал Джеймсу лицо и шею, извивался всем телом — и все это одновременно. Это было уж слишком, и Джеймс опустил его на пол и стал почесывать его безумную голову.

— Я помню твоего пса, Миранда. Как его звали?

— Оскар.

Он ухмыльнулся.

— Оскар! Теперь вспомнил. Отродясь не встречал такой шумной собаки. Помнишь, как он сопел? А как пердел?

— Джеймс…

Он жестом остановил меня.

— Не теперь. Дай мне снова к тебе привыкнуть. Сделав несколько шагов, он приблизился ко мне. Бог мой, этот сладкий запах одеколона. Его фирменный знак. Первый человек в моей жизни, который каждый день пользовался одеколоном. Он обычно крал симпатичные серебряные флакончики из аптеки Гриба. Сколько лет прошло с тех пор, когда я в последний раз ощущала этот запах, но теперь сразу его узнала, память сработала, как электролампа, взорвавшаяся перед самым лицом.

Не вынимая рук из карманов, он наклонился ко мне. Нас теперь разделяло каких-нибудь несколько дюймов. Мне хотелось знать, нужно было знать, в какой степени был он здесь. Если я до него дотронусь, почувствую ли я его плоть, его реальную телесную оболочку, или же он призрак, тень, плод моего разыгравшегося воображения?

Он помотал головой и сощурился.

— Не надо. Тебе вовсе не хочется этого знать. Вздрогнув, я отшатнулась.

— Ты читаешь мои мысли?

— Нет. Это в твоих глазах.

Я спрятала лицо в ладонях и склонилась к столу. Дерево было холодным. Моя кожа — горячей. Я больше ничего не понимала.

Наступила глубокая, завораживающая тишина.

Постепенно я начала улавливать неясные звуки. Они делались все громче. Отчетливей. В их сочетании было что-то знакомое. Знакомое сто лет назад.

Беготня, хлопанье металла, все преувеличенно громкое, назойливое. Множество голосов, смех, топот ног и движение. Звонок. Школа? Звонок, который звонил в нашей школе восемь раз в день, — он означал, что урок закончился и у нас есть три минуты, чтобы подготовиться к следующему.

Звуки были такими узнаваемыми. Я подняла голову и увидела. Знакомые картины, до боли знакомые, но, поскольку это было невозможно, мне потребовалось время на понимание, на осмысление. Я снова очутилась в школе. Я была в своей школе!

Лица из далеких лет кружились и мелькали передо мной. Джо дель Туфо, Никлас Бан, Райдер Пирс. Оуэн Кинг ловко поймал двумя руками летевший по воздуху футбольный мяч.

— Мистер Кинг, дайте мне этот мяч.

Мисс Черил Джине, учительница алгебры, стояла в дверях класса. Высокая, тонкая, как карандаш, она жестом потребовала, чтобы Оуэн отдал ей мяч. Красивая и добрая, она была одной из самых любимых наших учительниц.

— Ну пожалуйста, мисс Джине, мы больше не будем.

— Получите его после уроков, Оуэн. А сейчас он мой. Давайте сюда.

Он отдал ей мяч и не сводил с нее глаз, даже когда она повернулась спиной и вошла в свой кабинет.

Школа. Я стояла в школьном коридоре, окруженная многими из тех, кого несколько месяцев назад видела на встрече выпускников. Но там они были взрослыми, какими стали через много лет после того, как покинули эти стены. А здесь я видела их подростками со скверными прическами, скобками на зубах, в немодной одежде, которая пятнадцать лет назад была для нас самой что ни на есть стильной и вожделенной.

Я стояла словно прикованная к месту. Ребята, которых я знала, ненавидела, любила, не замечала, обожала, толкала, когда они спешили в класс, в туалет, к задней двери, чтобы украдкой выкурить там сигарету. Тони Джио. Брэндон Брайнд.

А потом из класса вместе с Зоуи вышла я. Восемнадцатилетние Зоуи Холланд и Миранда Романак прошагали в двух футах от меня. Обе улыбались заговорщицки, словно только что произошло что-то смешное и тайное и они смаковали между собой это происшествие. В доказательство реальности происходящего я ощутила запах духов. «Гардения джунглей» — в старшей школе я каждый день пользовалась этими дешевыми духами. Две девушки удалялись по коридору, и я последовала за ними. Они меня не замечали. Я шла совсем рядом, но они меня не видели.

— Не верю! Миранда, ты не врешь? Поклянись, что это правда! — Глаза Зоуи блестели от любопытства. Лицо Миранды оставалось непроницаемым, но наконец она не выдержала и, прыснув, громко рассмеялась.

— Правда, мы этим занимались.

Зоуи прижала к лицу книги и топнула ногой.

— О боже! Иди-ка сюда!

Она потащила Миранду за собой по коридору и втолкнула в туалет для девочек. Они подошли к зеркалам, положив книжки на раковины.

— И?

Миранда, глядя на себя в зеркало, скорчила гримасу.

— И что?

Зоуи ухватила ее за плечо и резко развернула к себе лицом.

— Хватит дурака валять, Миранда. Рассказывай, что и как.

— Вечером он за мной заехал и сказал, что у нас будет веселое приключение. Я подумала, о-хо-хо, ну, ты ведь знаешь, что Джеймс имеет в виду, когда такое говорит. Он поехал к дому Лесли Свид и припарковался чуть поодаль. В доме было темно, Свидов ведь нет в городе, знаешь? Джеймс сказал, что мы туда залезем. Зоуи возвела глаза к потолку.

— О мой бог! И ты согласилась? Ты забралась в чужой дом с Джеймсом? Но это же преступление! — Она хихикнула.

— Он обещал, что ничего такого не будет — мы просто туда залезем и посмотрим, как там у них. Ну, мы обогнули дом, вошли на задний двор. Я, конечно, так боялась, что полиция нагрянет, что у меня инфарктов семь случилось, не меньше. Но Джеймс проверил все окна и оказалось, что одно он сможет открыть своим инструментом — он из машины что-то прихватил. Окно он открыл, и мы залезли в дом. Страшно было, но знаешь, очень интересно. Мы побродили по комнатам, ничего не трогали, просто смотрели. А когда вошли в спальню ее родителей, он обнял меня, и мы упали на кровать, и… это случилось.

— Ну и как? Здорово было?

— Сперва больно, а потом ничего. Я была ужасно напугана, Зоуи. Не понимала, что делаю.

Я ни разу не переспала с Джеймсом Стилманом, когда мы учились в старших классах. Я вообще тогда ни с кем не спала. Зачем я врала моей лучшей подруге?

Кто-то дотронулся до моего плеча. Взрослый Джеймс Стилман стоял у меня за спиной.

— Пойдем, Мне надо кое-что тебе показать. Уходить мне не хотелось, но я пошла с ним. Джеймс торопливо зашагал по школьному коридору, минуя группки малышей и крики. Минуя пятнадцати— и шестнадцатилетние жизни, готовые мчаться без оглядки навстречу всему, что казалось интересным, ярким, привлекательным, навстречу всему необыкновенному, или соблазнительному, или даже в известной мере опасному.

Идти следом за Джеймсом было все равно что плыть по морю, наполненному призраками из той поры моей жизни, которая внезапно и яростно настигла меня теперь.

Никто из ребят нас не замечал. Может, потому что мы были взрослыми, не принадлежали их миру, а потому были для них невидимыми. Что бы мы ни делали, к ним это не имело отношения.

— Куда мы идем?

— На улицу.

Мы прошли по коридору к задней двери и оказались на парковочной площадке. Здесь пахло пылью и свежим асфальтом. День был жаркий, безветренный. Наверное, скоро погода изменится — очень уж неподвижным и тяжелым был воздух. Вокруг нас звенели насекомые. Полуденное солнце отражалось в ветровых стеклах сотен машин. Джеймс помедлил немного и, определив нужное направление, зашагал вперед. Мне хотелось о многом его спросить, но он казался таким целеустремленным, что я придержала язык и молча пошла следом. Мы огибали машины и мотоциклы. Некоторые из них я узнавала, хотя и прошла такая тьма времени. Бежевый «фольксваген» Мела Паркера. «Пинто» Ала Каштана со стикерами на бампере. Один из них гласил: «Не верь никому старше тридцати».

Джеймс направлялся к противоположной части парковки, и только теперь я поняла зачем. У выезда на улицу стоял старый зеленый «сааб», подаренный ему родителями, когда он получил водительские права. Как я могла забыть? Он всегда здесь парковался, чтобы мы могли после школы побыстрей уехать. Внутри сидели двое.

Одним из них был Джеймс. Восемнадцатилетний Джеймс, и с ним полисмен. Несмотря на жару, окна были открыты только до половины, и я слышала, о чем они разговаривают. Говорил полисмен. Он произносил слова медленно, и в голосе его проскальзывали нотки сочувствия.

— Вы вдвоем прошлой ночью пробрались в дом Свидов, Джеймс. Ты и девушка. Хватит отпираться, иначе я подумаю, что ты держишь меня за дурака. Люди вас обоих видели и записали номер твоей машины. Может, скажешь наконец, кто она? Тебе это зачтется.

— Я там был один, правда, один! — Голос Джеймса звучал уважительно и фальшиво.

Коп вздохнул.

— Сынок, на этот раз ты влип серьезно. Тебе многое сходило с рук, но теперь ты попал. Ты проник в дом состоятельных людей, есть свидетели. Тебе придется за это заплатить. Но если припомнишь, что это была за девчонка, я, так и быть, потолкую с судьей…

— Богом клянусь, я был там один. Не знаю, почему им показалось, что там был кто-то еще.

Взрослый Джеймс спросил меня:

— Ты этого не помнишь, правда?

— Нет.

— Последний класс. Два месяца до выпуска. Как-то вечером мы поехали за мороженым. Я тебе сказал, что хочу сделать это, — он кивком указал на машину, — влезть в дом Свидов и посмотреть, как они живут. Ты должна была согласиться, Миранда. Мы должны были туда забраться и наконец-то заняться сексом. После той ночи все бы изменилось. Потому что на другой день меня непременно арестовали бы. И посадили бы в тюрьму за взлом и незаконное проникновение в дом.

— Но мы ничего этого не делали, Джеймс! О чем это ты? Что вообще происходит? — Мой голос звенел от волнения — он не знал ничего, но тем не менее отрицал все. Солнце слепило мне глаза. Куда бы я ни повернулась, оно светило мне в лицо, словно обвиняющий перст.

Джеймс раздраженно помотал головой.

— Дело в том, что все предначертано. Величайшая тайна жизни: судьба каждого предопределена, как бы мы ни пытались это отрицать или бороться с этим. Но ты всю жизнь бросала вызов своей судьбе. И удачно!.. Вы с Хью не должны были остаться вместе. Ему было суждено вернуться к жене и стать отцом того мальчика. Вот почему ты видела по телевизору эту сцену: чтобы узнать, как должна была сложиться его жизнь. У вас с ним должен был случиться только короткий бурный роман. После которого ты долгие годы посылала бы ему открытки из экзотических мест, твердя, как ты по нему тоскуешь… Но ничего этого не случилось. Ты оказалась способна все изменить. Ты изменила судьбу. В который раз. Хью остался с тобой сверх назначенного времени и умер. Ни возвращения к Шарлотте, ни маленького Оукли, ни мамы Шарлотты, ни папы Хью. Ничего этого не случилось, Миранда.

Он замолчал, и воздух тут же наполнился гулом мириадов летних насекомых. Перекрывая его, из машины доносились голоса Джеймса-школьника и полисмена.

— А что это за празднование дня рождения, когда мы впервые приехали в Крейнс-Вью? Что это за мальчик?

— Никакого дня рождения, потому что он так и не родился. Должен был, но не родился.

— Но ведь и ты не попал в тюрьму! И это было хорошо!

— Нет. Я там должен был исправиться. Тюремная жизнь испугала бы и бесповоротно изменила меня. Я всегда играл с огнем, хулиганил, рисковал. Но попав в тюрьму, я оказался бы в самом пекле. Прошел бы через ад. Выйдя на свободу, я нашел бы работу по душе и встретил бы свою единственную женщину. И тогда я должен был бы умереть глубоким стариком. — Он усмехнулся, но усмешка была мрачной, горькой. Он дотронулся пальцем до кончика носа. — Видишь родинку? Вот эту, маленькую? Когда я состарился, она переродилась в рак, но я не принял вовремя мер и она меня убила. — Снова усмешка, еще более ядовитая. — Смерть вовсе не героическая, но все же лучше, чем в тридцать лет врезаться в столб, мчась к какой-то подлой сучке, у которой на запястье вытатуирована цитата из русского поэта.

В школе пронзительно задребезжал звонок. Через несколько секунд двери с шумом распахнулись и наружу выбежали сотни детей. Почти мгновенно заполнилась и парковка. Зажужжали стартеры, засигналили гудки — «пока, до завтра», — ребята кричали и разговаривали, торопились на улицу и на свободу. Неприятная часть их дня осталась позади, и после часов, проведенных в школе, они торопились перейти к приятной.

Мы с Джеймсом наблюдали, как они исчезают. Все закончилось быстро. Я это помнила по школьным временам. Едва очутившись вне школьных стен, ты изо всех сил спешишь убраться как можно дальше.

Через пару минут лишь несколько учеников все еще оставались у задней двери, беседуя о чем-то с моим старым учителем химии мистером Рольфом. На противоположном краю площадки группка ребят играла в баскетбол. Машин осталось совсем мало, среди них был и зеленый «сааб». Полицейский и юный Джеймс продолжали разговаривать. Этот день должен был стать первым в его новой жизни.

Но этого не случилось. Из-за меня.

Выбор глаз.

Мы с Маккейбом переглянулись, каждый из нас надеялся, что другой пройдет первым. Медсестра в справочном сказала, как добраться до нужной комнаты, но, выйдя из лифта, мы остановились в нерешительности.

— Проходите.

— Может, сначала вы?

— Какой номер?

— Десять — шестьдесят три. Здесь пахло совсем иначе, чем в других больницах и домах для престарелых, в каких мне довелось побывать. Это меня нервировало. Ничего похожего на резкий, безошибочно узнаваемый запах, свойственный большинству подобных заведений, — дезинфицирующие средства, лекарства, болезни; все это, перемешавшись, навевало неприятные, неутешительные мысли. Я почти непроизвольно подняла голову и втянула ноздрями воздух, как гончая, пытающаяся взять след.

Маккейб, взглянув на меня, заговорил со всей определенностью:

— Индейка. Похоже, сегодня у них обед с индейкой. Я это сразу же почувствовал. Ну, пойдем искать Франсес.

Он зашагал по коридору, глядя на двери справа и слева в поисках таблички с номером 1063.

Проснувшись в спальне дома в Крейнс-Вью, я обнаружила, что полностью одета, укрыта одеялом и лежу головой на подушке, руки вытянуты вдоль тела. Обычно мне требуется время, чтобы в голове прояснилось после сна, но в то утро все было иначе. Я сразу вспомнила, как накануне увидела в кухне по телевизору Хью с женой и сыном, а потом побывала в своей школе с Джеймсом Стилманом.

Всю жизнь надо мной потешались из-за позы, которую я принимаю во сне и которая больше подобает мертвым в гробу. Стоит мне заснуть, и я до самого утра лежу не шевелясь. Этим утром, проснувшись, я размышляла о том, как мне вообще удалось добраться до кровати. Потом зазвонил телефон. Я сняла трубку и не смогла узнать Маккейба по голосу, пока он себя не назвал. Он сказал, что Франсес в больнице. Она ему оттуда звонила и просила, чтобы мы оба как можно скорее ее посетили.

Потом он раздраженно добавил:

— Не понимаю, почему она не на Манхэттене. Она в каком-то местечке у Бронксвилла. Называется «Выбор глаз» или как-то так. Странное название, но я все точно записал. Она объяснила, как туда доехать. За час успеете собраться? Я бы хотел поскорее.

Здание оказалось одной из дорогих и нелепых копий особняка эпохи Тюдоров, какие в наши дни возводят или покупают только рок-звезды или другие нувориши. Мы проехали сперва мимо высокой, тщательно подстриженной живой изгороди, скрывавшей больничную территорию от взглядов посторонних. За поворотом длинной подъездной дороги нашему взору открылся санаторий Фиберглас, стоявший на холмике посреди обширного, безупречно ухоженного газона, поддерживать который в таком состоянии наверняка стоило кучу денег. Это могло быть поле для гольфа, богатое научно-исследовательское учреждение или кладбище. Или и то, и другое, и третье одновременно.

Маккейб остановил машину на одном из множества свободных парковочных мест у главного здания и заглушил двигатель. Всю дорогу он крутил компакт диск «Кул энд зе гэнг», и теперь в неожиданно наступившей тишине на сердце стало тревожно. Она словно подчеркивала: ну вот, приехали, пора и делать что-то.

Взглянув в зеркало заднего вида, он провел ладонями по волосам.

— Бип-бип. Ну и ну. Ни дать ни взять, старое английское поместье. Корчат из себя прямо какое-то «Возвращение в Брайдсхед». Нет, я сюда болеть не поеду, дудки. Они тут наверняка день напролет занимаются клизмотерапией.

Я выглянула в окно.

— Вы уверены, что она здесь? Место совершенно не в ее духе.

— Согласен, но она тут.

Мы вышли из машины и побрели ко входу в санаторий по дорожке, усыпанной белоснежным гравием. Маккейб открыл дверь и пропустил меня вперед. Меня удивило, как много народу расхаживало по вестибюлю. Одни были в больничных халатах и тапочках, другие в повседневной одежде. Мы подошли к справочному окошку и спросили, как найти Франсес. Медсестра апатично нажала несколько компьютерных клавиш. Я взглянула на Маккейба. Он был хорош собой, нет вопросов. Мне не очень нравились его напомаженные волосы, но он производил ослепительное впечатление в двубортном костюме, белой рубашке, черном шелковом галстуке.

— Простите, но сейчас к ней никто не допускается. Маккейб вытащил свой жетон полицейского и показал ей. Когда он заговорил, голос его звучал негромко и дружелюбно, но всякий безошибочно распознал бы в нем властную нотку.

— Вы нам только назовите номер ее палаты и фамилию ее врача.

Женщина поежилась на своем стуле. Но ей ничего не оставалось, как подчиниться.

— Десять — шестьдесят три. Доктор Забалино.

— Забалино. Прекрасно. Спасибо большое.

Он взял меня за руку, и мы молча прошли через холл к лифту. Он нажал на оранжевую кнопку и стал разглядывать носки своих ботинок.

— Что, если она и правда слишком плоха и ей не до посетителей?

Двери лифта скользнули в стороны. Кабина оказалась пуста. Мы вошли в нее, и створки дверей быстро закрылись. Я нажала третью кнопку.

— Миранда, как давно вы знакомы с Франсес? — Он стоял почти вплотную ко мне, но я не возражала, потому что в этом не было ничего сексуального, ничего такого, что бывает между мужчиной и женщиной. Маккейб вообще предпочитал быть поближе к людям во всех ситуациях. Он имел привычку дотрагиваться до собеседника, легонько его подталкивать, похлопывать по плечу. По-моему, у него это выходило непроизвольно, вряд ли он отдавал себе в этом отчет. И в голосе его звучали такие доверительные нотки, что казалось, он много о тебе знает и можно, ничего не опасаясь, рассказать ему остальное. Он всегда находил способ быть поближе к тебе, и даже если ты сделал что-то плохое, его прикосновение или голос тебя поддерживали. Мне это нравилось.

— Недавно. Несколько месяцев. А что?

— Я ее знаю двадцать пять лет. Она самый независимый на свете человек. Но если она о чем-то просит, надо это делать во что бы то ни стало. Она позвонила и просила ее навестить. Бегом, Миранда!

Некоторые из дверей в коридоре были распахнуты. В одной из комнат на кровати лежал глубокий старик. Глаза у него были закрыты. Возле него на деревянном стуле сидела девочка. Подняв брови, она разглядывала большие красные часы на своем запястье. Она что-то говорила, обращаясь к старику, и я догадалась, что она вслух считает для него секунды. Он улыбался, хотя глаза его и оставались закрытыми.

Мы миновали еще две двери, и в следующей палате я не без испуга увидела маленькую черную собачку, сидевшую в одиночестве на аккуратно застланной постели. В комнате, кроме нее, как будто никого не было. Я не могла удержаться — прикоснулась к рукаву Маккейба и показала на собаку. Увидев собачку, он остановился и пригляделся внимательнее.

— Что за чертовщина?

Собака увидела нас и зевнула. Маккейб подошел к дверному проему и уставился на маленькую табличку с именем пациента.

— Фредерик Даффек. Даффек — это что, порода собак? Фредерик, где твой хозяин?

— Здесь. — Из-за распахнутой двери появился гигант средних лет, с совершенно лысой головой, кожа на которой сияла, словно намасленная. Одет он был в пижаму цвета старой слоновой кости. Маккейб нисколько не растерялся.

— Здравствуйте. Увидел вашу собаку на кровати и подумал было…

Мужчина положил свою огромную ладонь на грудь Маккейба, вытолкнул его в коридор и захлопнул дверь прямо у него перед носом. Фрэнни довольно посмотрел на меня.

— Просто хер знает что. Настоящий дурдом, а? Этот тип какой-то блаженный. Может, собака входит в его курс терапии?

— Может, поищем номер десять — шестьдесят три? Но прежде чем попасть в палату Франсес, мы увидели еще одну сценку, которая запечатлелась в моей памяти. Все двери дальше по коридору были закрыты, кроме одной, соседней с номером 1063. Она была распахнута настежь.

В комнате находилась молодая женщина. Она стояла к нам спиной. На ней был мешковатый черный спортивный костюм, и ноги она широко расставила, отчего становилась похожей на перевернутую букву «Y». Перед ней на полулежал огромный камень серо-синего цвета, яйцевидной формы, с шероховатой поверхностью. Зрелище само по себе было странным. А уж в этом тихом, неприветливом заведении оно казалось чудовищно неуместным.

Она трижды коротко и шумно выдохнула — уф-уф-уф, — наклонилась и жестом тренированного силового гимнаста подняла камень себе на живот. Потом, снова сделав три таких же выдоха, опустила его на пол. Пауза, потом три выдоха, и камень снова поднимается вверх.

— Господи Иисусе! — прошептал Маккейб. Камень в этот момент находился почти у самого пола.

Выпустив его из рук, женщина обернулась. Она была очень красива.

— Доктор Забалино? — У нее была чудесная улыбка, которая погасла, едва только она нас увидела. — Здравствуйте. А я подумала, это мой врач.

Маккейб вошел в комнату и заглянул за дверь — нет ли там кого-нибудь.

— Почему вы поднимаете этот камень? В больничной палате? Это вам не повредит?

— Это часть моей медитации.

— Медитации ? Кто же в таком случае ваш гуру? Арнольд Шварценеггер? Ой! — Он сально улыбнулся и полез в карман. — Телефон звонит. Люблю аппараты с вибровызовом. Хоть бы целый день звонил. — Он вытащил маленький серый мобильник и со щелчком распахнул его. — Алло. А-а, привет, Франсес. Где мы? Недалеко. Будем у вас секунд через восемь. Да-да, здесь. В соседней комнате, у женщины, которая поднимает обломок скалы. Угу. Нет проблем. — Он закрыл аппарат и посмотрел на меня. — Франсес хочет сперва поговорить с вами наедине. Я подожду в коридоре.

Женщина подбоченилась и нахмурилась.

— Простите, кто вы такие?

Маккейб подошел к ней вплотную и заговорил очень быстро, словно чтобы не дать ей вставить ни слова.

— Мы приехали к вашей соседке, Франсес Хэтч. Не возражаете, если я тоже попробую, пока мы не ушли? — Наклонившись, он обхватил камень и попытался рывком приподнять. Глаза его расширились, он торопливо произнес: — И сколько же эта штука весит?!

— Семьдесят кило.

— Сто пятьдесят фунтов! И вы так запросто ее поднимаете и опускаете? Как это вам удается?

Поймав его взгляд, я жестом показала, что ухожу. Женщина попросила меня закрыть дверь. Палата Франсес была всего в нескольких шагах. Я подошла к двери и взялась за ручку, но тут кто-то вблизи сказал: «Тсс!» — и я повернула голову.

Сын Хью и Шарлотты стоял в дверном проеме на другой стороне коридора. На мальчике были те же самые полосатые плавки, в которых я видела его на экране телевизора. Ноги у него были босы. Хуже того, вокруг его ступней образовалось по небольшой лужице. Как будто он только что вышел из воды.

Я невольно взглянула на его ладони — нет ли у него при себе еще одного камня.

— Я никуда не уйду.

Голос у него был детский, и в нем звучала вся та бесконечная жестокость, на какую бывают способны только дети. Вы это помните? Помните жуткое чувство панического страха перед кем-нибудь из одноклассников, кто вас преследует и донимает, страха, пронизывающего вас до мозга костей? Вы знаете, что бессильны против него, потому что он сильнее или красивее (или сильнее и красивее), сметливее больше, а может, он просто чудовищный, беспредельный подлец. А поскольку вы еще очень малы и не знаете жизни, вам кажется, что этот тип ваших лет — семи, восьми, девяти — постоянно будет где-то рядом и его присутствие всегда, до самой смерти будет грозить вам всяческими бедами.

Вот что я почувствовала, и это чувство было всеобъемлющим. Парализующий страх охватил меня, потому что этот мальчик не существовал, но тем не менее находился здесь и смотрел на меня полными ненависти глазами.

Он запел: «В Дублине девицы все как одна красавицы…» Голос у него был мелодичный и озорной.

Я приблизилась к нему на шаг.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь! Что я могу сделать? Что ты хочешь, чтобы я сделала? Я не понимаю. — Я непроизвольно протянула к нему руку. Ладонью кверху. Жест попрошайки: помогите, бога ради.

Он долго смотрел на меня пустыми глазами, потом повернулся и зашагал прочь. Его ступни оставляли на линолеуме мокрые следы. Он снова запел: «Я глаз положил на милашку Молли Мэлоун…».

— Остановись, пожалуйста. Он не реагировал.

— Скажи, что я должна сделать!

Он не оглянулся. Подошел к двери, толкнул ее и исчез за нею.

* * *

Когда я вошла в палату, статная женщина, стоя у кровати Франсес, щупала у нее пульс. Ее лицо обрамляла пышная шапка блестящих черных волос, похожая на шарик мороженого поверх вафельного рожка. Густые брови, большие глаза, мелкие черты лица, белая кожа. Одета она была в черный строгий костюм, резко контрастировавший с множеством золотых колец и браслетов. Столкнувшись с ней на улице, я подумала бы: деньги, показуха, бизнесвумен или жена состоятельного человека. По ее красивым, хотя и не слишком выразительным глазам было видно: она отлично знает, что делает. Когда она заговорила, тембр и властность ее голоса только усилили это впечатление.

— Что вам угодно?

— Доктор, это мой друг Миранда Романак. Миранда, доктор Забалино.

Доктор покрутила один из своих браслетов.

— Мальчик сказал правду: он от вас не отстанет. Вы должны сделать так, чтобы он ушел.

Потрясенная тем, что ей известно о происшедшем за дверью, я выпалила:

— Откуда вы об этом знаете? Кто вы?

Франсес с усилием приподнялась, опираясь на локти.

— Не бойся, Миранда. Я тебя сюда вызвала, потому что заболела. Сильно заболела. Доктор говорит, я могу умереть, поэтому мне надо кое о чем тебе рассказать. Очень важно, чтобы ты это узнала. Во-первых, если что со мной случится, Забалино тебе поможет. Понадобится ли тебе совет или убежище, ты всегда можешь прийти сюда и будешь в безопасности. От всего. А сейчас ты должна вернуться в дом и там жить. Оставайся там, пока не выяснишь, кто ты. А после сама решай, надо ли тебе оттуда уходить или нет.

— Но что я должна там делать? Помогите мне, Франсес. Дайте какие-нибудь указания!

— Не могу, потому что сама не все знаю. Но дом — это ключ ко всему, Миранда. Там ответы на все вопросы.

— Поэтому вы его нам отдали? Она отрицательно покачала головой.

— Нет, но там умер Хью, поэтому дом так важен. То же самое случилось со мной и Шумдой в Вене пятьдесят лет назад. Мне пришлось остаться, пока я не выяснила, кто я такая… Передай Фрэнни, что я не смогу его сегодня увидеть. Но скажи ему, что его жена серьезно больна и ей надо пройти обследование. Ее можно спасти, но провериться нужно немедленно.

Дверь открылась, и в палату важной начальственной поступью вошел Маккейб.

— Привет, Франсес. Как у вас тут дела, девочки? Может, я некстати и мне надо обождать в соседней комнате с этой атлеткой?

Что-то донеслось до моего слуха. Я не знала, что именно, но инстинктивно чувствовала — это что-то плохое. Так голова сама отворачивается от источника вони, прежде чем мозг успевает его засечь.

Звук стал громче.

— Что это?

Все посмотрели на меня. Женщины обменялись взглядами.

Маккейб пожал плечами.

— Вы это о чем?

— Вы разве не слышите? Звук чьего-то дыхания. Очень громкий.

Он озадаченно потер подбородок и улыбнулся.

— Не-а.

Франсес и врач не улыбались. Вид у них был такой же озабоченный, как и у меня.

— Миранда, тебе пора. Немедленно уходи отсюда. Вместе с Фрэнни. Возвращайся в Крейнс-Вью. В дом.

Маккейб стоял лицом ко мне, спиной к Франсес и Забалино.

— Что здесь происходит? — Вид у него был глуповато-озадаченный, словно его разыгрывали, а он не возражал.

У него за спиной Франсес назвала его имя. Он повернулся к ней. Между ними ничего не произошло — ни обмена взглядами, прикосновениями, словами, жестами. Но он внезапно повернулся ко мне — на лице безумная тревога.

— Нам надо отсюда отчаливать! Пошли, Миранда! Пошли! — Он схватил меня за руку и попытался увлечь к выходу.

Но я, несмотря на испуг, решила кое-что выяснить.

— Что это, Франсес? Что это за дыхание? Вместо нее скороговоркой затараторила Забалино:

— Это вы. Это часть вас, ожидающая снаружи. Вам надо уйти отсюда и отыскать ответы на все вопросы. Никто не пострадает, ни вы, ни мы, если вы немедленно уйдете.

— Но Франсес сказала, что я могу прийти сюда, если случится беда…

— Позже. Не теперь. Пока вы не выясните кое-что, а потом не решите, что вам делать, ваше присутствие здесь опасно для всех нас. Оно ждет. Оно не может коснуться вас, пока вы здесь. Оно настолько близко, насколько это возможно, и хочет, чтобы вы знали об этом. Фиберглас — это убежище, но пока не для вас. Франсес не должна была приглашать вас сюда. Вам прежде надо узнать, кто вы. А до тех пор оно… — Забалино указала наружу, где пугающая и неизвестная часть меня громко дышала у стен этого непонятного заведения.

От ужаса на моих ногах словно повисли тяжеленные гири. Странным образом в памяти у меня вдруг возникла строчка из детской сказочки; она с каким-то надрывом прокручивалась снова и снова. Это были слова угрозы, обращенные серым волком к трем поросятам. Он стоял поочередно перед их домиками, голодный и исполненный убийственной уверенности в том, что вот-вот наконец полакомится свининкой: «Вот сейчас как дуну, как плюну, ваш домик и развалится».

— Миранда, идем! — Маккейб тянул меня за руку. Я высвободилась.

— Франсес, причина смерти Хью во мне?

— Нет. Определенно нет.

— Вы должны мне помочь. Я не понимаю, что происходит!

Шум снаружи усилился. Дыхание участилось и стало каким-то хрипловатым.

— Возвращайся в Крейнс-Вью, Миранда. Там все ответы. Если это не так, значит, я ничего не понимаю. Но это все, чем я могу тебе помочь. — Она хотела еще что-то добавить, но Забалино предостерегающе тронула ее за руку. Франсес провела языком по своим тонким губам и посмотрела на меня с жалостью. И с тревогой.

В детстве я подхватила менингит. Однажды летом, вернувшись домой после прогулки с Зоуи Холланд, я пожаловалась матери, что у меня болят голова и шея. Не отрывая глаз от телеэкрана, она велела мне лечь в постель. Пообещала, когда программа закончится, прийти померить мне температуру. Я пошла к себе в комнату, легла в постель и быстро заснула. Когда мама наконец пришла, она не могла меня добудиться. Самым необычным во всем этом было то, что, пребывая в коме, я чувствовала абсолютно все, что происходит вокруг меня. Просто не могла на это реагировать. Слышала я и как мать впала в панику оттого, что ей было меня не добудиться. Просто я не могла ни открыть глаза, ни разжать губы, чтобы сказать ей: «Ма, не кричи так, я здесь».

Я помню, как приехала «скорая помощь», как надо мной трудились врачи, а потом меня вынесли из дому и повезли в больницу на машине с воющей сиреной. Мне казалось, что я не сплю, а скорее нахожусь за стеклом или за тонкой прозрачной завесой, в каком-нибудь полудюйме от нормальной жизни. Через два дня я вышла из комы — мне захотелось в туалет.

На обратном пути в Крейнс-Вью я вспоминала в машине Маккейба о тех днях, о том, что я чувствовала, находясь в коме и в то же время пребывая в сознании. Здесь и в то же время не здесь; воспринимаешь все, а возможности реагировать — ноль. Теперь со мной происходило что-то очень похожее. После того как увидела празднование дня рождения несуществующего мальчика, я постоянно наблюдала за течением собственной жизни словно с другой стороны чего-то. Чего-то таинственного и непроницаемого. Моя жизнь протекала там, а не здесь, где находилась я. Или же это была жизнь, подобная той — во время болезни. И я ничего не могла сделать, чтобы в нее вернуться. Чем мне поможет возвращение в Крейнс-Вью? Но разве у меня был выбор?

Авария наверняка произошла всего за несколько минут до того, как мы проехали поворот. Из-под смятого серебристого капота все еще поднималось облако густого дыма. Пахло раскаленным маслом и искореженным металлом. Из машины доносились звуки песни «Салли, обойди розы». Вокруг не было ни души. Странную тишину, царившую на этой узкой дороге в нескольких милях от Крейнс-Вью, пронзала только мелодия песни.

Выругавшись, Маккейб съехал на обочину в сотне футов за изувеченной машиной. Покрышки заскрежетали по грунту, разбрасывая камушки и комья земли. Не говоря ни слова, он выскочил из машины и побежал через дорогу, к врезавшемуся в телефонный столб «БМВ». Удар был так силен, что передняя часть автомобиля фута на два поднялась над землей. Сзади из машины не переставая капала какая-то неприятная жидкость. Я думала, это вода, пока не заметила, какая она темная. Я подняла глаза к вершине телефонного столба. Странно, но на черных проводах сидели птицы, деловито озираясь по сторонам и перекликаясь между собой. Провода едва заметно подрагивали под их почти невесомыми телами.

Маккейб подбежал к машине с правой стороны и склонился к окошку. Я следовала за ним по пятам, прижимая руки к бокам.

Он заговорил спокойным голосом, обращаясь к тем, кто мог его слышать внутри. Его голос звучал так тепло и участливо, что я не могла не восхититься этим.

— Вот и мы. Мы здесь, чтоб вам помочь. Кто-нибудь ранен? Кто-нибудь… — Он внезапно замолчал и отступил на шаг от машины, — Худо дело. Хуже некуда. — Прежде чем он ко мне повернулся, я сама увидела, что творится в салоне.

Ось рулевого колеса насквозь прошила грудь Хью Оукли. Голова его была повернута в другую сторону, и я, слава богу, не видела его лица. Шарлотта Оукли не пристегнула ремень и со всего лету врезалась в ветровое стекло. Стекло ее остановило, но она с такой силой ударилась головой, что оно все покрылось паутиной трещин. То, что осталось от ее прежде прекрасного лица, было похоже на расплющенную сливу. На коленях у нее лежал обломок руля, перекрученный, как какой-то диковинный инструмент. Ребенок, их сын, сидел сзади. Он тоже погиб. Он лежал на спине, закинув руки за голову, один глаз открыт, другой зажмурен. На нем была футболка с изображением Уайла Э. Койота с шашкой динамита, зажатой в лапе. Голова мальчика была вывернута под неестественным углом. Но самое главное — он был старше, чем час назад, когда я видела его в коридоре Фибергласа. Он вырос.

Глядя в салон с тремя мертвыми телами, я поняла, что это значит.

Что бы произошло, если бы Хью не умер, а бросил меня и вернулся к Шарлотте? Вот это.

У них родился бы сын, и несколько лет они прожили бы счастливо. Одиннадцать или двенадцать, может, тринадцать. Однажды они поехали бы на загородную прогулку в своей новой элегантной серебристой машине. И все кончилось бы вот этим: лицо как раздавленная слива, Уайл Э. Койот, зловещая красота паутины трещин на ветровом стекле.

Маккейб побрел назад к своей машине, чтобы взять мобильник и вызвать кого полагается, а я все еще пребывала в защитной «коме». Иначе, увидев, что стряслось с Хью Оукли, я сошла бы с ума. А так я просто стояла у машины и слушала беззаботно-веселую песенку, доносившуюся из салона. Я не ощущала ни дурноты, ни головокружения, ведь я понимала, что все это не на самом деле, что все было не так. Он умер тихо, когда мы были вдвоем, и его ладонь лежала на моем затылке, и только что отгремела летняя гроза. И так, по-моему, было гораздо лучше, правда? Умереть тихо, с сердцем, исполненным любви, с надеждами на будущее, живя с женщиной, любившей его такой любовью, в какую она прежде и поверить не могла. Я все готова была ему отдать; достала бы Луну с неба, чтобы наша жизнь сложилась. Я посмотрела на него. Мне надо было задать ему вопрос, на который он не мог ответить, потому что умер. Умер везде. Умер здесь и умер в моей жизни.

— Какая жизнь была бы для тебя лучше? В какой из них ты мог бы остаться живым?

Безучастные птицы продолжали взлетать с проводов и вновь опускаться на них, их деловитый щебет не прерывался ни на минуту.

Пощечина современности.

До Крейнс-Вью меня довез один из членов городской добровольной пожарной дружины. Маккейб остался на месте катастрофы. После того как прибыли пожарные и «скорая» и сделали все, что могли, Маккейб попросил своего приятеля, чтобы тот подбросил меня до дома.

Некоторое время мы ехали в молчании, потом мужчина спросил, знаю ли я погибших. Я заколебалась, прежде чем ответить нет. Он потянул себя за мочку уха и сказал, что это жуткая вещь, просто жуткая! Не только само по себе, но еще и потому, что Сальвато были славными людьми. Сам он давно знал Эла и несколько лет назад даже голосовал за него, когда тот баллотировался на мэра.

Совершенно сбитая с толку, я спросила, о ком это он говорит. Он указал через плечо большим пальцем в ту сторону, откуда мы ехали.

— Это семья Сальвато: Эл, Кристина, малыш Боб. Чертовски хорошие были люди. И вот так вот погибли все в одну минуту. Просто сердце разрывается… Я в пожарной команде, и мы почти на все происшествия выезжаем. Особенно на тяжелые. Но такие вот хуже всего. Приезжаешь на место, в этом уже и так веселого мало, но когда заглядываешь в машину и видишь там своих знакомых!.. Господи Иисусе, вот они перед тобой, мертвые. Знаете, я даже иногда думаю, а не уйти ли?

Я повернулась на 180 градусов и посмотрела сквозь заднее окно, потом снова села прямо.

— Но вы действительно заглядывали внутрь машины? Вы уверены, что там были ваши друзья?

Я не просила — я требовала ответа, потому что ведь я тоже видела их — Хью, Шарлотту, весь этот кошмар.

— Ну еще бы! Леди, о чем, по-вашему, я тут вам толкую? Я стащил Эла с колонки руля, которая воткнулась ему в грудь чуть не на два фута! Какие уж тут сомнения!? Его лицо было в шести дюймах от моего.

Я молча на него смотрела до тех пор, пока не поняла, что больше он ничего не добавит. Я снова повернулась на сиденье, чтобы посмотреть сквозь заднее окно. Мы уже почти приехали в Крейнс-Вью.

Когда мы подъехали к центру городка, мне вспомнилось, как мы с Хью были взволнованы в день нашего переезда сюда. Нам хотелось успеть все сразу — выгрузить вещи из машины, пройтись по магазинам, погулять по городу и осмотреться. День был чудесный, поэтому мы выбрали последнее; прогулка наша закончилась у реки, где мы смотрели на проплывавшие мимо лодки и катера. Хью сказал:

— Лучше этого нет ничего на свете.

Он сжал мою руку. Потом повернулся и куда-то пошел. Я спросила, что это он задумал, но ответа не получила. Он все бродил и бродил вокруг, глядя в землю. В конце концов он наклонился и подобрал темно-коричневую палочку размером с сигару. Подняв ее повыше, помахал в воздухе, чтобы мне было лучше видно.

— Я как раз ждал подходящего момента, чтобы поискать палочку. И вот он настал. Мы с тобой вдвоем, погода, река… Самое подходящее отыскать мою первую палочку Миранды.

Он подошел ко мне и протянул свою находку. Я провела пальцем по ее поверхности и вдруг неожиданно для себя самой поцеловала.

— Надеюсь, их со временем будет много-много. Он взял ее у меня и сунул в карман джинсов.

— Эта для меня — самая-самая. Я должен ее беречь.

Выходя из машины, я спрашивала себя, где сейчас эта палочка Хью. Машина свернула за угол, и только тогда я повернулась к дому. Я ничего не чувствовала — ни страха, ни беспокойства, ни даже малейшего любопытства. Судя по событиям последних двух дней, мне не оставалось ничего, кроме как войти внутрь и очутиться лицом к лицу со всем, что меня там ожидало.

Глядя на дом, в котором я еще совсем недавно надеялась свить гнездышко и жить с Хью до конца дней, я вспомнила об одном взволновавшем меня поступке Хью.

Однажды вечером — это было в моей нью-йоркской квартире — он окликнул меня из спальни. Когда я подошла, он меня остановил, загородив дверной проем вытянутой рукой.

— Сделай все, как я скажу, хорошо? Быстро посмотри на тумбочку у кровати и скажи, что ты там видишь. Не раздумывая. Просто посмотри и скажи.

Заинтригованная, я подчинилась. На том месте, где стояла моя настольная лампа, находилось что-то темное, причудливой формы. Я прищурилась, но и это не помогло. Я понятия не имела, что это такое. Наконец он убрал руку, подошел к кровати, наклонился и включил лампу. Оказалось, что это моя лампа, просто он положил ее на бок и так повернул, что даже с небольшого расстояния ее невозможно было узнать.

— Странно, правда? Небольшой поворот, малейшее изменение положения — один щелчок — и все, что мы знаем наверняка, исчезает. Со мной точно такая же чертовщина приключилась сегодня утром. У нас есть одна ваза, стоит в офисе много лет, великолепная вещица — Лалик. Но вот кто-то ее возьми да и переверни. Когда я ее так вот увидел, то не узнал. Не мог понять, что это за предмет. Стоял в коридоре, ноги словно к полу приросли, и никак не мог сообразить — что это за чертовщина такая? А потом пришла Кортни, подняла ее, поставила как прежде, и вот вам пожалуйста — наша ваза.

Меня все это не очень впечатлило, что, должно быть, в полной мере отразилось на моем лице. Он прижал ладони к моим щекам и чуть надавил.

— Неужели ты не понимаешь? Ничто окончательно не завершено. Все эволюционирует, у каждой вещи сотни новых ракурсов, в каких мы ее прежде не видели. Глаз у нас замыливается, потом вдруг происходит что-то такое, и нас это приводит в недоумение, иногда даже выбивает из колеи или радует. Вот эту способность я и стараюсь поддерживать в себе — умение радоваться тому, чего не знаю.

Это было очень занятно и совершенно в духе Хью, но меня мало интересовало. Я его поцеловала, вернула лампу в прежнее положение и продолжила готовить обед.

Ночью меня разбудило прикосновение — к лицу, между ног, вверх и вниз вдоль бока. Мое трепещущее тело и пробуждающееся сознание согласно отозвались на эту ласку, и я застонала. Когда это случилось, то ли звук, то ли причина его породившая, подействовали на меня, как ведро холодной воды, и я со всех сил выпростала вперед руку и с громким треском попала Хью прямо по лбу. Вскрикнув от неожиданности, он отпрянул и схватился за голову. Через минуту мы уже над этим смеялись и прикасались друг к другу, и все это закончилось тем, чего он и желал.

Потом Хью заснул, а я лежала на спине с открытыми глазами. В рассветной тишине — было три часа ночи — я вспоминала события прошедшего дня, перевернутую прикроватную лампу и то, что он о ней сказал. Чем-то сродни этому было и мое пробуждение от его прикосновений. В отличие от Хью, я не умела радоваться тому, чего не знала. Совсем наоборот: разбуженная неожиданной лаской моего любовника посреди ночи, я ответила ударом. Я стала перебирать в памяти другие похожие случаи, понимая, что это невеселое озарение можно распространить и на всю мою жизнь. Я лежала онемелая и оцепенелая, как старушечья шея.

Я вспомнила это, стоя на дорожке, которая вела к дому. Что Хью сказал бы сейчас? Что бы он сделал, будучи на моем месте в последние несколько дней? Я совсем перестала понимать, что творится в моей жизни. Он был мертв, и та самая кривая лампа стояла наверху в нашей спальне. И дом наш был такой славный — квадратный, добротный, как престарелая, но еще бодрая тетушка. С верандой, где можно было бы повесить гамак и вести неторопливые беседы, попивать охлажденный чай, поставить у стены старенький велосипед. С верандой, где могли играть ребятишки. Закрывая глаза, я слышала топот детских ножек по деревянному полу. Осторожно! Притормози! Сколько детей у нас могло бы быть? Сколько велосипедов и сколько санок стояло бы у стены?

Я шагнула к дому, помедлила, снова шагнула. И в конце концов зашагала быстро и решительно. Неподалеку послышался гудок автомобиля. Я вздрогнула, но не остановилась — быстро направилась вверх по лестнице. Я не стала заглядывать в окна, поднявшись на веранду. Вдруг там окажется что-то такое, из-за чего я не смогу себя заставить войти внутрь?

Сунув руку в карман, я нащупала связку ключей на брелоке с эмблемой «Нью-Йорк Мете», подаренном мне Клейтоном Бланшаром, когда я у него работала. Вспомнив о нем, я немного успокоилась. Раз на свете существовал Клейтон, значит, был и Нью-Йорк, и старые книги, какой-никакой порядок вещей, горячий кофе и охлажденная содовая, пространство, где ты можешь передвигаться без опасения, что земля внезапно станет плоской и ты свалишься с ее края. В этом пространстве была любовь и здравый смысл тоже. Мне надо было туда вернуться ради себя самой и нашего ребенка. Воспоминания и этот младенец были наследством, оставленным мне Хью. Оно не могло существовать в той странной реальности, в которой я оказалась.

Я вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Вернее, попыталась. Потому что он не поворачивался. Не мог повернуться. Я сделала еще одну попытку — безрезультатно. Я взялась за дверную ручку. Она не поворачивалась, но была теплой. Словно за нее кто-то держался, перед тем как к ней прикоснуться мне. Я ее трясла, дергала, толкала, снова попыталась повернуть ключ, потом опять — ручку. Все напрасно.

Оставив ключ в замочной скважине, я подошла к одному из окон и заглянула внутрь. Ничего. Внутри было темно. Я разглядела только смутные очертания нашей мебели в гостиной: новое кресло Хью, диван. Неожиданно я ощутила настоятельную потребность проникнуть в дом, что бы меня там ни ожидало. Я вернулась к двери и повторила все прежние манипуляции, на этот раз с яростью, злостью и нетерпением. Замок, ручка, толкай, тяни. Без толку.

— Эй-эй, не надо так! Вы что, решили в щепу эту дверь разнести?

Держась за ручку обеими руками, я оглянулась. На дорожке стоял Маккейб, скрестив руки на груди. Он полез в карман и вытащил пачку сигарет.

— А вы что здесь делаете? Я думала, вам нужно быть… там.

— Я сделал все, что от меня требовалось. Рассказал, что видел, а они заполнили всякие бланки… Что еще можно сделать в такой ситуации? Я о вас беспокоился. Думаю, дай-ка зайду по пути в участок, посмотрю, как она там.

— Спасибо. Послушайте, а вы знали этих людей?

— Сальвато? Конечно. Она и ребенок были очень славные, но смерть Эла — небольшая потеря для человечества.

— Сальвато? Это их фамилия? Они жили в Крейнс-Вью?

— Ага. У Эла пара магазинчиков в центре. Эл Сальвато по кличке Зеленый свет. Мы вместе выросли. А что?

— Я… сама не знаю. Когда я заглянула в салон, мне показалось, что это мои знакомые.

Маккейб сделал глубокий вдох и быстро выдохнул — щеки у него раздулись.

— Такое зрелище не для всяких нервов. Особенно в первый раз. Я к этому так и не привык. Ничего удивительного, что вы обознались.

Я совершенно точно знала, что в серебристой машине находились Хью и его семья. У меня не было в этом ни малейших сомнений.

— Вижу, вы воюете с замком. Хотите, помогу? Кивнув на дверь, я выдавила из себя жалкий смешок.

— Не могу попасть в собственный дом. Что-то с замком. Ключ не поворачивается, ручка тоже.

— Можно попробовать?

Бросив недокуренную сигарету, он поднялся на веранду, взял у меня ключ и попытался отпереть замок. Раз — не получилось. Он чуть развел руками, и мне понравился этот его жест. Он не корчил из себя мужика, не возился с моим замком минут пять, пока тот не сдастся и можно будет взглянуть на меня с чувством превосходства. Маккейб вернул мне ключ после первой же неудачной попытки.

— Значит, так. У вас только два пути. Мы вызываем слесаря, и это вам обойдется баксов в пятьдесят, хотя я и знаю одного парня, который сделает скидку. Или вы притворитесь, что не видели вот этого… — Он что-то вытащил из кармана и показал мне. Отмычка. Я ее узнала по множеству фильмов. — Так что вы предпочитаете?

— Сэкономить пятьдесят долларов.

— Ну ладно, посмотрим.

Он сунул в замочную скважину острый, как шило, кончик отмычки, покрутил ею. Потом замер, сделал еще короткое движение рукой, раздался щелчок. Он повернул ручку, и дверь распахнулась.

— Ча-ча-ча. — Он посторонился, жестом приглашая меня войти. — Сезам, отворись.

Я хотела было переступить порог, но замерла на месте.

— Слушайте, я знаю, что у вас миллион других дел, но может, зайдете хоть на пару минут? Мне так не хочется идти туда одной.

Он мельком взглянул на свои роскошные часы.

— Да нет, время-то у меня есть. Сейчас мы обыщем ваш домишко. — Он без колебаний вошел внутрь. Я помедлила секунду и последовала за ним.

— Фу-у, вы ничего не забыли на плите?

— Нет.

— Все равно первым делом пошли на кухню. — Он безошибочно здесь ориентировался, и это на минуту меня озадачило, но потом я вспомнила, что он часто бывал в этом доме в гостях у Франсес.

Словно прочитав мои мысли, он сказал:

— В этом доме часто появлялись загадочные запахи. Идешь и не знаешь, какой аромат тут тебя встретит. То тебе амброзия, то Перт-Амбой. Франсес вас не угощала своим пирогом с пеканом? Иногда он ей очень удавался, а бывало — собачий корм, да и только. Три дня потом его из зубов выковыриваешь. Да, вот уж кулинар, так кулинар. Супы великолепные, мясо чудовищное. Никогда ей не позволяйте готовить для вас мясо! Как-то на мой день рождения… — Он толкнул кухонную дверь, но та не открылась.

— Вы ее что, заперли?

— Нет.

Мы переглянулись.

— Интересно. — Он снова толкнул дверь, но она не поддалась. Он стал негромко насвистывать песенку «Бич Бойз» «Помоги мне, Ронда», потом сунул руки в карманы и тотчас же их оттуда вынул. Он пнул дверь — и звук этого удара неестественно громко разнесся по всему дому. Потом он опять засвистел. — Интересно. Может, поэтому-то вы и не могли попасть в дом.

Вытащив из кармана кредитную карточку, он просунул ее в щель между дверью и рамой и потянул вверх. Изнутри раздался негромкий металлический щелчок.

— Всего-то и делов! Я помню, что здесь есть крючок, потому что сам его устанавливал для Франсес много лет назад. — С этими словами он толкнул дверь.

Сначала мы почувствовали запах, потом увидели дым. Немного дыма, но вполне достаточно, чтобы перепугать насмерть. Храбрец Маккейб, не раздумывая, вошел внутрь. Секундой позже раздался металлический скрежет, удар, а Маккейб растянулся на полу передо мной.

— Что за ё…

Кухонный пол был усеян обломками металла и осколками стекла. Некоторые цельные, другие разбитые или расколотые на мелкие фрагменты. Многие почернели от огня, некоторые еще дымились. Самый внушительный по размерам я сразу же узнала — серебристая крышка багажника с эмблемой «БМВ». Вокруг было немало металлических обломков того же цвета — фрагментов разбившейся машины Хью.

Маккейб поднялся на ноги. Руки у него кровоточили. Он ошеломленно посмотрел на меня.

— Что это за херня?

Я знала, в чем было дело. Слишком хорошо знала. Мне не следовало его сюда приглашать. Тот, кто здесь находился, тот, кто за все это отвечал, хотел, чтобы я была в доме одна. По неведению я нарушила правила. И теперь мы с беднягой Маккейбом должны расплатиться за мою ошибку.

Я повернулась, вышла из кухни и направилась к входной двери. Разумеется, она оказалась заперта. Я ухватилась за дверную ручку, но та не поворачивалась, не сдвинулась ни на дюйм, словно была намертво приварена к двери. Я понимала, насколько бесполезно искать иной выход из дома.

Я вернулась в кухню. Маккейб мыл руки над раковиной. Он это делал медленно и тщательно. Несмотря на происходящее, он, казалось, никуда не спешил. Я молчала — на мой взгляд, любые слова в данной ситуации звучали бы абсурдно.

Не оборачиваясь, он пробормотал:

— Оно снова здесь, да? Вот в чем все дело. — Сняв с крючка красное кухонное полотенце, он стал вытирать руки в ожидании моего ответа.

— Я даже не знаю, что это. Странные вещи здесь творятся с тех пор, как мы с Хью перебрались в этот дом.

— Поэтому Франсес и вызвала нас к себе? Скажите правду, Миранда.

— Да, но откуда вам обо всем известно? И в чем, наконец, дело?

— Франсес это называла суринамской жабой. Об этом вроде написал один поэт — Кольридж, да? Она меня заставила выучить наизусть: «Мои думы суетятся, как суринамская жаба с маленькими жабятами, спрыгивающими у нее со спины, боков, живота и растущими, пока она ползет». Когда я был молодым, оно пыталось меня убить, но Франсес спасла мне жизнь. Это случилось здесь, в доме. — Он уселся за стол. Медленно оглядел обломки на полу и поджал губы. — И вот опять — нате вам. Я думал, все давным-давно кончилось. Вернулась эта долбаная жаба. Я подошла к шкафу, нашла на одной из полок коробку с пластырем, протянула ее Маккейбу и села за стол напротив него.

— Можете мне про это рассказать?

— А как же иначе? Должен вам все рассказать. Помните, вы меня спросили, не знаю ли я кого-нибудь с необычными способностями? Франсес из таких. Она…

Послышался громкий скрежещущий звук. Я от неожиданности подскочила на стуле и посмотрела в угол комнаты. Крышка багажника двигалась. Она медленно ползла по полу в нашу сторону. И остальные обломки тоже начали шевелиться. Комната наполнилась шумом этого жуткого медленного скрежетания — острые металлические и стеклянные кромки скребли пол. Позади крышки багажника на деревянном полу появилась глубокая светлая царапина.

Я потянулась через стол и провела пальцами по порезам на руках Маккейба. Они все еще кровоточили, и пальцы у меня окрасились красным. Я встала, подошла к ближайшему к нам куску металла и вытерла об него перепачканные пальцы. Звуки, движение — все мгновенно прекратилось. Наступила полная тишина.

Маккейб сунул ладони под мышки, как будто пытался их там спрятать.

— Что вы сделали? Почему все остановилось?

Я не могла ответить. Точно я не знала. « Я инстинктивно почувствовала, как можно остановить эти обломки, но откуда мне это было известно, я не представляла. Я лихорадочно задумалась.

Дом! Казалось, я прожила в этом доме всю жизнь. В нем было сколько-то комнат, которые я хорошо помнила — каждый угол, вид из каждого окна. И вдруг помещений в доме оказалось вдвое больше, и все они ломились от незнакомых вещей. Но это был мой дом. Всегда был моим домом — просто я прежде не знала об этих комнатах и их содержимом.

Маккейб не сводил с меня глаз. Он все еще держал ладони под мышками.

— Эй, вы тоже умеете проделывать кой-какие штуки, правда, Миранда? Откуда вы узнали, что им надо?

— Кровь их останавливает. Я… я просто вдруг поняла, что кровь должна их остановить.

— Да-а, ничего не скажешь. Но что теперь? Что теперь, черт побери?

Не дождавшись моего ответа, он вышел из кухни. Я стояла и слушала — он проделал в точности то же, что и я: подошел к входной двери и попытался ее открыть. Я слышала его шаги, грохотание двери, ругательства, когда она не пожелала открываться.

Вновь послышался звук шагов, но вместо того, чтобы вернуться в кухню, Маккейб стал подниматься наверх. Он что-то говорил, но слов я не разобрала. Я разглядывала обломки, лежащие на кухонном полу, и часть моего разума решила, что это забавно. Автомобильное кладбище Миранды. Приходите ко мне на кухню, здесь вы сможете отыскать бампер для своего «БМВ». А я угощу вас ленчем. Когда мир, минуту назад еще совершенно нормальный, сходит с ума, какая-то ваша часть перестает бояться.

Если Хью еще вчера был на заднем дворе, может, он и теперь где-то поблизости? Терять мне было нечего.

— Хью! Ты здесь? Молчание.

— Хью? Ты меня слышишь?

Дверь кухни распахнулась. Но это был Маккейб.

— Пошли со мной. Быстрее!

Я побрела за ним к выходу из кухни и дальше по лестнице.

— Вы кукол любите?

Вопрос показался мне настолько абсурдным, что я остановилась на ступенях.

— Что?

— Вы любите кукол? Я спросил, вы их любите? — В голосе его было такое нетерпение, как будто все зависело от моего ответа.

— Кукол? Нет. А в чем дело? Он недоверчиво прищурился.

— Правда? Что ж, тем хуже. Потому что они в той же комнате, что и тогда. Так что я думаю, здесь опять происходит та же чертовщина! Только теперь Франсес нету, чтоб нас спасти.

— Да о чем это вы, Маккейб?

— Сами увидите.

И вдруг меня осенило.

— Прежде я их любила. В детстве. Я их собирала. Мы поднялись на второй этаж, прошли по коридору к нашей с Хью спальне, и Фрэнни толчком распахнул дверь.

— Кто-то их здорово любит — кукол.

Для спальни в Крейнс-Вью мы купили новую кровать. В этой комнате должна была находиться только эта кровать и небольшой кожаный диван, который служил мне много лет. Ничего больше.

Теперь наша спальня была полна кукол. Куклы на кровати, на кушетке, на полу. Они были прикреплены к стенам, потолку, сидели на подоконнике. Они заслоняли свет, и в комнате царили сумерки. Сотни, может, даже тысяча кукол. Большие и маленькие, с продолговатыми, круглыми, плоскими лицами; с грудью и без; в джинсах, в платьях с облегающим лифом и широкой юбкой в сборку, в вечерних туалетах, в клоунских костюмах…

И у всех одно лицо — мое.

— Оставьте меня здесь одну, Фрэнни.

— Что? Да вы, никак, спятили?

— Они этого хотят. Хотят, чтобы я осталась здесь одна. Он бросил на меня внимательный взгляд, но не сказал ни слова.

— То же самое случилось здесь и с Франсес, правда? В этой комнате. То же самое. Это были куклы?

Он опустил глаза.

— Нет. Люди. Люди, которых она, по ее словам, знала с очень давних пор.

Я хотела что-то сказать ему, но тут раздался первый из голосов. Голос ребенка. К нему присоединился другой, потом третий, и вскоре на нас обрушилась оглушающая какофония голосов, которые одновременно говорили каждый свое. Мы стояли в дверном проеме и слушали, и через некоторое время я стала различать некоторые фразы.

— Ну почему мы все время ходим к тете Мими? От нее пахнет.

— Но ты обещал купить мне собаку.

— Папа, а звезды холодные или горячие?

Голоса не умолкали. Одни звучали теперь вполне четко и разборчиво, другие терялись в круговерти криков, всхлипов, шепотков. Но поняла достаточно. Все, что здесь говорилось, все эти слова и фразы были моими, я произносила их моим голосом, который менялся, пока я росла и взрослела. Первым я вспомнила вопрос о звездах. Я его сразу же узнала, потому что он понравился моему отцу, по профессии астроному, и он часто его повторял, когда я была маленькой.

От моей тети Мими действительно попахивало. Я терпеть не могла к ней ходить.

Родители наконец сдались и купили мне собаку, которую через три недели украли. Мне тогда было девять.

Останься я в спальне достаточно долго, думаю, там были бы повторены все слова, какие я сказала за мою жизнь. Не сама жизнь представала перед моим мысленным взором, а сказанные мною когда-то слова опять звучали в моих ушах. Некоторые из них пробуждали воспоминания, а большинство являли собой просто словесный понос в двенадцать тысяч моих земных дней. Я где-то читала, что за жизнь человек произносит в среднем миллиард слов. Здесь в спальне все мои слова звучали разом.

— Уйдите отсюда. Ждите меня внизу.

— Миранда…

— Пожалуйста, Фрэнни. Идите. Поколебавшись, он взялся за дверную ручку.

— Я буду рядом, в коридоре. Совсем рядом, на случай, если понадоблюсь.

— Да. Спасибо.

Стоило ему закрыть за собой дверь, как в комнате наступила тишина.

— Миранда, я хочу попросить тебя об одном одолжении.

Тут только что царил такой шум, так много громких голосов перекрывались еще секунду назад, что этот, с его простым вопросом, так неожиданно прозвучавшим в наступившей тишине, подействовал на меня обескураживающе. Потому что это был мужской голос и очень мне знакомый.

— Конечно. Хочешь, чтоб я почесала тебе спинку?

— Нет. Сходи со мной в магазин.

— Прямо сейчас? Пес, ведь ты знаешь, что мне через несколько часов надо быть в аэропорту, а до этого — переделать еще кучу дел.

— Но это важно, Миранда. Для меня это очень важно.

Я стояла спиной к двери, а повернувшись, увидела позади себя совершенно другую комнату: номер в отеле в Санта-Монике, Калифорния. На кровати сидел Дуг Ауэрбах. По телевизору шло какое-то шоу. Дуг смотрел, как я выхожу из ванной с головой, обернутой белым махровым полотенцем.

Это был тот день, когда мы вместе ходили в магазин, потому что он давно об этом мечтал. День моего возвращения в Нью-Йорк, когда по дороге в аэропорт я увидела из окна такси женщину в инвалидной коляске у края шоссе.

Я стояла в углу комнаты и оттуда наблюдала за течением частички моей жизни. Повторным течением. Только на сей раз в комнате было две меня: одна я жила в том отрезке времени, другая наблюдала.

— Что такое с картинкой? — сказал Джеймс Стилман, выходя из ванной. Дуг Ауэрбах и Миранда продолжали разговор. Они никак не отреагировали на его появление. — Где пульт? — Джеймс самодовольно ухмыльнулся, и этот его взгляд, вот это самое выражение его лица, которое я так хорошо запомнила, и пугало меня сейчас, как и все остальное.

— Почему я здесь, Джеймс? Что я должна делать?

— Перестань хныкать и задавать глупые вопросы. Ты находишься здесь, потому что кому-то нужно, чтобы ты здесь была, Миранда. Пойми это! Перестань вести себя как трусливый щенок. Ты столько времени теряешь, хныкая: «Почему я?».

Голос у него был холодным и недобрым. Я посмотрела на него в упор, он отвечал мне тем же. Я принялась бродить по гостиничному номеру, внимательно оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь ключа ко всему происходящему и прислушиваясь к разговору этой парочки. Солнечные лучи, лившиеся в окно, ярко осветили стакан на ночном столике, до половины наполненный водой. На полу валялась скрученная оранжевая обертка от шоколадного батончика. Книга. Зеленый носок на кровати.

— Можно до чего-нибудь дотронуться? Джеймс снова ухмыльнулся.

— Делай что хочешь. Они не знают, что мы здесь. Протянув руку, я прикоснулась к плечу Дуга. Он на это не отреагировал. Я его потрясла, вернее, попыталась потрясти, но он не шелохнулся. Он продолжал разговаривать. Я схватила со столика пепельницу и со всего размаха швырнула ее в стену. Звук был оглушительный, но те двое его явно не услышали.

Я подошла к окну и выглянула наружу. Светило какое-то линялое, желто-оранжевое солнце. Бродяга в ярком мексиканском пончо и черном берете катил по тротуару тележку, полную всякого хлама. Мимо пронеслись двое ребят на скейтбордах. Он крикнул им вслед.

Меня сразу же удивило, что я слышу каждое слово бродяги, хотя окно в номере было закрыто. Потом я вдруг поняла, что я почему-то все знаю об этом человеке — так из истерики возвращаешься к реальности, получив увесистую пощечину. Звали его Петр «Пудель» Вукис. Шестьдесят семь лет, болгарин-эмигрант из Бабьяка, двадцать лет проработал дворником в Калифорнийском университете, пока его не уволили за пьянство. У него было двое сыновей. Одного убили во Вьетнаме.

Постепенно передо мной раскрывались мельчайшие подробности его жизни. Я узнала о его самых потаенных секретах и страхах, имена его любовниц и его врагов, и какого цвета была моторная лодка, которую он построил и испытывал со своими сыновьями в Эко-Парке, когда они были еще молоды и жизнь ему улыбалась. Потом я увидела палату в больнице при Калифорнийском университете, где он проводил месяцы в неутешной тоске у постели жены, пока рак кишечника превращал ее внутренности в черное зловоние.

Все, я знала о нем буквально все, я могла читать мысли в его теперь отупевших и неповоротливых мозгах.

Я в ужасе отвернулась от окна. И в ту же секунду все это ушло из моего сознания, и я снова стала собой. Только собой.

На мгновение.

Джеймс что-то сказал, и я машинально посмотрела в его сторону. И немедленно увидела, как мелькает мир за ветровым стеклом его летящей к гибели машины в Филадельфии. Я видела вытатуированные слова на запястье его последней любовницы Кьеры. Я ощутила его чувства к Миранде Романак — ностальгия, обида, воспоминания о былой любви… все плотно прилегает одно к другому, как листья в капустном кочане.

Как уже было с бродягой на тротуаре, стоило мне взглянуть на Джеймса Стилмана, как я стала им.

На этот раз я вскрикнула и качнулась, так что едва устояла на ногах — от страха, который не был моим: в моем сознании теперь господствовал Джеймс. Став им, я узнала, чего он так страшился и что надо было делать. Я никогда не была смелой и не пыталась выдать себя за таковую, и то, что я в следующую минуту сделала, было самым смелым поступком в моей жизни. Я до сих пор о нем сожалею.

Оглядевшись, я сразу увидела то, что искала, но все случившееся так выбило меня из колеи, что мне пришлось еще дважды осмотреться, прежде чем это отпечаталось в сознании. Зеркало. Маленькое овальное зеркало над столом.

Я в него посмотрела.

Человек в черном костюме и длинной, до пола, шелковой мантии стоял в одиночестве на сцене гигантского театра. Он был высок и красив, пугающе, просто зловеще привлекателен. Все у него было черное — одежда, лаковые туфли, блестящие волосы. Матовая бледность его кожи лишь подчеркивала черный цвет всего остального. Мне с первого взгляда стало ясно, что этот человек знаком с настоящей магией.

Глядя прямо на меня, он громовым голосом произнес мое имя. Как он мог его знать, ведь я до сегодняшнего вечера ни разу его не встречала? Неторопливо подняв руку, он поманил меня пальцем к себе на сцену. Я посмотрела на своих отца и мать, сидевших по обе стороны от меня. Оба ободряюще мне улыбнулись, они не возражали. Отец даже легонько толкнул меня в спину, чтобы я не мешкала. Зрители начали аплодировать. То, что я оказалась в центре внимания всего зала, меня смутило, но одновременно обрадовало. Я вышла из нашего ряда и зашагала по широкому проходу к маленькой лесенке в углу сцены. Наверху у самой лестницы на пюпитре был укреплен плакат с именем выступавшего:

ЧУДОВИЩНЫЙ ШУМДА.

SHUMDA DER ENORM BAUCHREDNER.

Когда я поднялась по ступеням, аплодисменты усилились. Я волновалась, как бы не споткнуться и не упасть перед всеми, поэтому шагала неторопливо и остановилась в центре сцены, где стоял человек в черном.

Он поднял руку, призывая зал к тишине, и аплодисменты тут же смолкли. Потом наступила пауза, и мы все ждали, что же он сделает. Ничего. Он просто стоял на прежнем месте, заложив руки за спину. Это продолжалось слишком долго. Он стоял неподвижно и смотрел в зал. Мы беспокойно ждали, но ничего не происходило.

Когда наконец публика стала шепотом выражать удивление и ерзать на сиденьях кресел, на сцене появился далматинец. Он бродил взад-вперед, возбужденно обнюхивая пол, и подошел к нам, только когда обошел таким образом всю сцену. Некоторые зрители громко смеялись или свистели.

Шумда не пытался унять эти смешки. Он продолжал молча смотреть в зал. Мы стояли на виду у сотен людей, но единственное, что произошло после того, как я поднялась на сцену, было появление собаки. Когда зрительный зал готов был уже взорваться от напряжения и злости, пес подпрыгнул в воздух и сделал великолепное обратное сальто. Приземлившись, он обратился к залу глубоким, великолепно поставленным мужским голосом:

— Спокойно! Что за манеры? Что это с вами такое?

Шумда без всякого выражения взглянул на собаку, потом на меня. При этом он едва заметно мне подмигнул. Потом повернулся к аудитории — с таким же каменным лицом — и засунул руки в карманы.

Когда пес заговорил, из публики послышались выкрики удивления и смех.

Пес тем временем удобно уселся на сцене. И заговорил тем же приятным, мужественным голосом, совсем не как у чревовещателя:

— Поскольку вы, похоже, недовольны Шумдой, перед вами выступлю я. Хозяин, можно?

Шумда отвесил глубокий поклон сперва зрителям, потом собаке. Та наклонила голову, отвечая на приветствие. После этого человек в черном повернулся и ушел со сцены.

После его ухода, когда чревовещателя и пса разделили никак не меньше пятидесяти футов, тот снова заговорил:

— А теперь позвольте вам продемонстрировать мой следующий номер. Я попрошу юную леди…

Шум в зале. Как пес может разговаривать, когда чревовещателя нет на сцене?

Животное терпеливо выждало, пока волнение в зале улеглось.

— Я попросил бы юную леди подойти к краю сцены и развести руки в стороны.

Я сделала, как он просил. Остановилась футах в четырех от края сцены и медленно подняла руки. Пес оказался теперь позади меня, и я его не видела, когда он снова заговорил. Я видела внизу море внимательных лиц и знала, что все они смотрят на меня, на меня, на меня. Я никогда еще не была так счастлива.

— Какая ваша любимая птица?

— Пингвин! — крикнула я.

Зрители взревели от восторга и зааплодировали. Их смех умолк, только когда голос пса зазвучал вновь.

— Внушительная птица, что и говорить, и с характером. Но нам сейчас нужен летун-чемпион. Чтобы крылья, как у ангела, чтобы могла пересечь континент без посадки.

Облизнув губы, я подумала: «Утка?».

Еще один взрыв смеха.

— Утка — блестящий выбор. Итак, моя дорогая, закройте глазки и представьте, что вы летите. Светает. Небо цвета персиков и слив. Представьте, как вы взлетаете с земли, чтобы присоединиться к вашим острохвостым сородичам, которые торопятся на зимовку в южные страны.

Я зажмурилась и, прежде чем успела понять, что происходит, почувствовала пустоту под ногами. Я открыла глаза и увидела, что под ногами у меня и в самом деле нет ничего: я поднялась над сценой сперва на фут, потом на два, пять, десять и продолжала подъем. Я была ребенком и летала по воздуху.

Поднявшись чуть ли не под самый потолок, я стала планировать над зрителями. Я видела, как они задирали головы и с изумлением смотрели на меня. У одних были разинуты рты, другие прикрывали рты руками, третьи хватали себя за щеки, кто-то показывал на меня пальцем, дети подпрыгивали в своих креслах, у какой-то женщины свалилась с головы шляпа… И все это из-за меня.

Где мои родители? Я не могла разглядеть их лиц в людском море подо мной.

Я продолжала полет и наконец оказалась в центре зрительного зала. А там стала подниматься еще выше. Как это делают птицы? Какие все-таки люди тяжелые! Я легко поднялась еще. Руки у меня были вытянуты вперед, но не сильно — как при игре на пианино. Я пошевелила пальцами.

Мое тело неподвижно зависло в воздухе в центре зрительного зала театра на высоте семидесяти футов над толпой. Никакой страховки, никакого обмана, ничего, кроме настоящего волшебства в виде говорящего пса.

Время остановилось, и в театре воцарилась мертвая тишина.

— Что ты делаешь? Ты с ума сошел! — Внизу Шумда вышел на сцену, взглянул на меня, потом на съежившегося пса.

— Но, хозяин…

— Сколько раз тебе повторять? Собаки не должны этим заниматься! Ты просто не понимаешь, что делаешь!

В зале послышались осторожные смешки.

— Опусти ее вниз! Немедленно!

Но мне не хотелось вниз. Мне хотелось остаться невесомой навсегда, чтобы люди внизу смотрели на меня и мечтали стать мной. Смотрели бы вечно, с восторженным вниманием, на меня — ангела, фею, — которая может летать.

— Опусти ее!

Я полетела вниз.

Падая, я видела только лица. Ужас, удивление, недоумение застыли на лицах зрителей, когда они вдруг увидели, что я падаю прямо на них. Лица увеличивались в размерах. С какой скоростью падает ребенок? Сколько времени проходит до удара оземь? Все, что я помнила, — быстрота и медлительность. И прежде чем я успела испугаться, прежде чем успела подумать о том, чтобы закричать, я ударилась об пол.

И умерла.

Роспись неба.

— Дорогая, как ты?

Слова медленно просачивались в мое сознание, словно густой, вязкий соус. Коричневая подливка.

Я с трудом разлепила веки и недоуменно уставилась на первое, что выхватил взгляд. Это было ужасно. Фрагментарные и дисгармонирующие цвета представляли собой скверную, кричаще-безвкусную, непостижимую мешанину, которая не заслуживала иного названия, кроме одного — хаос. Обернись они медными духовыми инструментами, и визги и стоны заставили бы меня заткнуть уши и спасаться бегством.

Но когда в голове у меня прояснилось, я с тоскливым чувством вспомнила, что передо мной — творение моих собственных рук. Моя картина. Я билась над ней несколько месяцев, но лучше она от этого не становилась. Ничуть.

Возможно, именно поэтому у меня участились провалы в памяти. С каждым днем я все больше времени проводила под потолком, лежа на спине и создавая фреску для церкви. Я убедила Тиндалла купить эту церковь. А фреска, когда я ее закончу, должна была убедить других, что я — настоящий художник. А не просто любовница всех и каждого. Не просто пара классных сисек, которым знаменитости позволяют околачиваться поблизости, потому что я всегда готова. «Дырка живописца» — так в глаза называл меня де Кунинг. Но когда я это закончу, они узнают. Узнают, что я куда талантливее, чем любой из них мог себе вообразить. Моя фреска им это докажет.

Вначале идея казалась замечательной. И единственная причина для продолжения встреч с Лайонелом Тиндаллом. Пусть он меня трахает всласть. Пусть сходит по мне с ума, пусть я стану его наркотиком. А когда он проглотит крючок, я им попользуюсь. Я воспользуюсь его деньгами и связями, чтобы добиться единственной своей цели — признания таких, как де Кунинг и Элеонора Уорд, Ли Краснер и Поллок. Да, даже этого ублюдка Поллока.

Одно из немногих интересных высказываний Тиндалла относилось именно к ним, к великим: «Вокруг них не остается свободного пространства». Он был прав. Я мечтала привести их сюда, чтобы они увидели, чего я достигла. Какое замечательное небо я намалевала на потолке церкви Лайонела Тиндалла. Церкви, на покупку которой для меня его подвигли бездонные похоть и карманы.

В этюднике я записала слова Матисса, ставшие моим главным жизненным правилом: «Я стремлюсь к тому, что чувствую: к своего рода восторгу. И после этого обретаю покой». Начав работу в церкви, я делала все, чтобы следовать своему чутью, «стремилась к тому», что чувствовала. Но, как это ни печально, я чувствовала совсем не то, что изображала кистью. Более того, я просто не представляла, как мне приблизиться к тому, что я чувствую. Вокруг них нет свободного пространства? Зато вокруг того, что я создала, как, впрочем, и в самих моих работах, не было ничего, кроме пустого пространства.

Что может быть хуже, чем, следуя по жизни, тщетно стремиться к реализации своей страсти или же, зная, что тебе нужно, так и не суметь получить его, несмотря на все отчаянные попытки? Вот уже пятнадцать лет как я решила стать художницей и все сделала, чтобы этого добиться. Но у меня так ничего и не вышло, а самое ужасное, что мне начинало казаться — и никогда не выйдет.

— Дорогая? Как ты?

Меня передернуло от лицемерного участия в голосе Тиндалла, донесшемся снизу. Его совершенно не волновало, как я себя чувствовала, — ему было нужно, чтобы я спустилась и мы, выйдя из церкви, занялись бы любовью в его машине, или под деревом, или в воде, или где угодно. В этом состояло наше молчаливое соглашение. Он купил заброшенную церковь поблизости от Ист-Хэмптона и дал мне все, что было нужно, чтобы ее расписать. А я взамен должна была по первому зову спускаться и ублажать его.

Но вот у меня начались эти провалы в памяти. Один-два раза в месяц я, будто под воздействием какого-то злого заклинания, просто на некоторое время выпадала из реальности и возвращалась в нее, не помня ничего.

— Спускайся, пора и поесть. Ты там с семи утра.

Я смотрела в потолок и думала о его руках, его дыхании на моей шее, слабом мускусном запахе, исходившем от его кожи, когда он возбуждался.

Я повернулась на бок, чтобы на него посмотреть. И тут подо мной что-то громко и резко затрещало. Я испугалась и попыталась перевернуться совсем. Но тут снова раздался треск, высокий пронзительный визг перегибающихся металлических лесов, и вся конструкция рухнула.

Я упала.

Последнее, что я увидела, прежде чем один из стержней переломился и пронзил мне горло, было одно из лиц, которые я нарисовала на потолке.

Крик. Крик повсюду, и не только человеческий. Визжали металлические конструкции, они, ударяясь друг о друга, звенели и скрежетали несколько секунд, потом все стихло. На этот раз ничего не разрушалось и не переламывалось, только встречалось. Встречалось на оглушительное мгновение в коротком обжигающем прикосновении и исчезало. Мы летели. Вагончик взмыл в воздух. Когда тьма туннеля сменилась ярким солнечным светом, я снова открыла глаза. Мы вертелись, поднимались, переворачивались. Еще один источник воплей — дети, сидевшие в одном вагончике с нами. Мы все поднимались и поднимались, потом почти остановились и рухнули вниз — по рельсам «русских горок», сплетавшимся в невообразимо сложную сеть.

Я взглянула на Джеймса. Волосы его сбились под напором ветра. Он смотрел прямо перед собой, на лице безумная адреналиновая улыбка. Мы неслись со страшной скоростью, а я не сводила с него глаз, стараясь отыскать в его лице то, что чувствовала весь день, но поняла лишь теперь. Когда он повернул голову в мою сторону и посмотрел на меня, я поняла: больше я его не люблю.

Это был мой восемнадцатый день рождения. Джеймс пригласил меня в парк аттракционов — отпраздновать это событие. День был великолепный. Через две недели нам предстояло отправиться в университеты — каждый в свой, — и мы еще никогда не были ближе. Что бы мы там ни говорили о письмах и звонках и о рождественских каникулах, которые не за горами… я его больше не любила.

Когда наш вагончик сделал поворот и стал замедлять ход, приближаясь к концу аттракциона, уже видимому впереди, из моей груди вырвалось рыдание — такое странное и отчаянное, что оно прозвучало, словно лай.

— Знаешь, за что я тебя люблю?

Мы сидели на скамейке, ели сахарную вату и смотрели на прохожих. Я сделала вид, что очень занята — слизываю с пальцев клочья сладкой розовой массы. Мне совсем не хотелось знать, за что Джеймс любит меня, — ни теперь, ни когда-либо.

— В твоих объятиях я себя чувствую знаменитостью.

— Что?

— Не знаю, как объяснить. Я чувствую себя знаменитым, когда ты меня обнимаешь. Когда ты прижимаешься ко мне. Как будто я многого достиг. Как будто я важная персона.

— Как мило с твоей стороны, Джеймс — Я не могла поднять на него глаз. Но он вынул палочку с комком сахарной ваты из моей руки и повернул к себе мое лицо.

— Это правда. Ты не представляешь, как я буду скучать по тебе в следующем году.

— Я тоже.

Он кивнул, полагая, что мысли у нас одинаковые, печальные, и я от этого почувствовала себя еще хуже. Я ощутила, как спазм сдавил мне горло, и почувствовала, что вот-вот расплачусь. Поэтому я зажмурилась крепко-крепко.

И вдруг тишина. После грохота в парке аттракционов она казалась всеобъемлющей. Когда я подняла глаза, тридцатилетний Джеймс сидел в эркерном окне напротив кровати в спальне дома в Крейнс-Вью и смотрел на меня. Все куклы исчезли. Это снова была спальня, которую я так недолго делила с Хью Оукли.

— С возвращением. И что ты вынесла из своего путешествия?

— Все эти женщины были мной. Маленькая девочка, летавшая по воздуху, художница, я с тобой в парке аттракционов… Все жили разными жизнями, но… это была одна и та же личность. И все они думали только о себе. Абсолютные эгоистки. А что, были и другие? Я прожила и другие жизни, Джеймс?

— Сотни. Они показали бы тебе больше, но у тебя хорошая голова, и ты все поняла по трем последним.

— И все люди в них связаны между собой. — Я соединила кончики пальцев. — Шумда был возлюбленным Франсес. Маленькая девочка пошла на его шоу. А женщина, расписывавшая фреску, это Лолли Эдкок, правда?

Джеймс кивнул и саркастически сказал:

— Которая трагически погибла ровно перед тем, как мир признал ее талант. Она умерла в шестьдесят втором. Миранда Романак родилась в шестьдесят втором. Девочка погибла в двадцать четвертом. Лолли Эдкок родилась в тот же год.

— Ты участвовал в скандале с поддельными картинами Эдкок. А у Франсес была ее подлинная картина.

Он ткнул в меня пальцем:

— И у Хью, но он об этом не знал. Те четыре портрета одной и той же молодой женщины. Лолли их написала, еще когда училась в Союзе молодых художников.

— Это портреты той девочки, что разбилась в театре, да? Какой она стала бы лет в двадцать, останься жива. Лолли казалось, что это ее фантазии. Поэтому у меня такое странное отношение к этим портретам. Словно я знала эту женщину, хотя никогда прежде и не видела ее.

Джеймс вздрогнул и резко втянул воздух.

— Откуда ты это знаешь?

— Откуда? Бога ради, Джеймс, ты разве не знаешь, через что я сейчас прошла? Ты разве не знаешь, о чем идет речь? Не морочь мне голову. Я думала, ты здесь, чтобы мне помочь.

— Нет, это ты здесь, чтобы помочь мне, Миранда. Ты здесь, чтобы меня освободить, к херам собачьим! Я здесь не ради тебя — ради себя. Освободи же ты меня, бога ради! Я сделал все, что мог. Поделился с тобой тем, что знаю.

Ты сама все поняла об этих портретах, о том, кто на них изображен. А я этого не знал. Разве ты не видишь? Я выдохся. Я все тебе отдал, что у меня было. Так что отпусти меня теперь. Освободи меня!

— Почему все это происходит со мной сейчас? Почему вдруг именно сейчас?

Он покачал головой.

— Не знаю.

— Где теперь Хью?

— Не знаю.

— Кто я?

Вскочив на ноги, он в ярости бросился ко мне.

— Я не знаю! Я здесь, потому что должен был рассказать тебе то, что мне известно. Что ты прошла цепь реинкарнаций. Во всех прожитых тобою жизнях все взаимосвязано. Все. И в каждой из них, кем бы ты ни была, ты думала только о себе. Девочка в театре была капризным, эгоистичным ребенком. Лолли Эдкок пользовалась людьми, как туалетной бумагой. Ты… Смотри, что ты со мной сделала, даже когда поняла, что больше меня не любишь. А Дуг Ауэрбах? А тот парень с видеокамерой, который пришел в твой магазин и ударил тебя? Ты разрушила семью Хью, потому что была эгоисткой и хотела его заполучить… Всегда ты ставишь себя на первое место, а на остальных тебе плевать.

— Почему они послали тебя ко мне? Кто они такие?

— Миранда! С вами там все в порядке? — Мы обернулись, услыхав сквозь дверь голос Маккейба. Джеймс кивнул в сторону двери.

— Твой друг ждет.

— Кто они, Джеймс? Хоть это мне скажи.

Он задрал подбородок вверх и склонил голову набок, как ничего не понимающая собака.

— Миранда, откройте!

— Все нормально, Фрэнни! Сейчас иду.

Голос Джеймса зазвенел. В нем слышалась мольба.

— Пожалуйста, дай мне уйти!

Не глядя, я разжала левую ладонь. На ней лежала серебристо-белая палочка с надписью коричневыми каллиграфическими буквами: «Джеймс Стилман».

Она начала дымиться. Ее охватило пламя. Хотя она ярко горела на моей ладони, я не чувствовала ни боли, ни жара. В этом было что-то завораживающее. Я глаз от нее не могла отвести. Пламя заколебалось, стало ярче, поднялось вверх, расползлось по моей руке. Я ничего не чувствовала.

Кто-то произнес мое имя, но я едва слышала этот голос. Джеймс? Маккейб? Я оглянулась. В спальне кроме меня никого не было — Джеймс исчез.

Боль застала меня врасплох. Острая, мучительная. Я вскрикнула и замахала рукой, но пламя от этого только ярче вспыхнуло. Кожа на руке стала красной, потом оранжевой, она плавилась, блестела, словно смазанная маслом.

Но в следующее мгновение откуда-то изнутри меня, изнутри кого-то, кем я была, сама о том не подозревая, пришло знание, как это остановить. Смахни огонь, как сигаретный пепел. Правой рукой я стряхнула его, и пламя, пожиравшее мою руку, соскользнуло вниз и упало на пол, словно желе.

Дверь позади меня с шумом распахнулась, Маккейб ворвался в спальню, схватил меня за воротник и потащил прочь. Я даже шевельнуться не могла. Рука у меня больше не болела. Мне хотелось посмотреть, как пламя пробежит по полу, охватит ковер и взберется на кровать по широкому покрывалу.

— Быстрей! Быстрей! — Маккейб встряхнул меня, я споткнулась, и мы оба едва не упали. Спальня была полна огня и дыма, горела кровать, и высокие языки пламени уже закоптили потолок.

Пока Фрэнни тащил меня из спальни, я поняла, что сейчас со мной произошло, но никак не могла четко это сформулировать. Когда Джеймс взмолился, чтобы я его освободила, и у меня на ладони неожиданно очутилась палочка, я была другим человеком. Тем, кто извлек из ниоткуда и эту палочку, и огонь. Тем, кто прожил все эти жизни и понимал — для чего. Тем, кто слышал невероятные звуки в доме Франсес Хэтч. Тем, кого я вскоре узнаю даже слишком хорошо и кого буду страшиться.

Ей было известно, как освободить Джеймса Стилмана и исцелить обгоревшую руку. Но в тот миг, когда я услыхала собственное имя и подняла глаза, я снова стала Мирандой Романак, а она была всего лишь смертной.

Когда мы очутились в коридоре, Маккейб захлопнул за нами дверь спальни и с тревогой огляделся.

— Попытаемся тушить или рванем отсюда к чертовой матери?

— Нам не выбраться отсюда, Фрэнни. Этот дом нас не отпустит. Здесь призраки. На этот раз — мои. Я привела их за собой, когда сюда вошла.

Он помолчал. В двух футах от нас потрескивал огонь.

— Такая же штука приключилась и с Франсес, когда я был мальчишкой.

— То же самое?

— Не совсем, но то же самое, уж можете мне поверить. Вы правы, сейчас нам отсюда не выбраться. Вы должны сообразить, как это устроить.

— А что сделала Франсес?

— Пошла на чердак. Что-то там сделала. Никогда не знал, что именно.

Я подняла глаза к потолку.

— Там и в помине нет никакого чердака. Маккейб задрал голову.

— Как это нет, когда я на нем бывал сотни раз!

— Он исчез. Чердака больше нет. Дом меняется.

Маккейб открыл было рот, но тут из-за двери спальни раздался приглушенный взрыв.

— Что будем делать, Миранда? Сматываться надо куда-то к херам отсюда!

— Подвал. Это в подвале.

— Что «это»?

— Не знаю, Фрэнни. Сказала бы, если б знала. Но это точно в подвале. — Я бросила взгляд на свою руку. Ту, что минуту назад была объята пламенем. Ни малейшего следа ожога.

— Погодите минуту. Секундочку.

Маккейб пробежал по коридору и свернул за угол. Запах гари усиливался. Дым просачивался в щель под дверью спальни и, клубясь, рассеивался в коридоре.

Я бывала в подвале всего несколько раз. Он состоял из двух больших помещений. Хью обещал, когда будут деньги, устроить там что-нибудь интересное. Хью. Хью. Хью… В подвальные комнаты было проведено электричество, и у верхней ступени лестницы горела лампа. Я мысленно представила себе все это, стараясь угадать, что там может быть такого важного.

Фрэнни бегом вернулся назад. Вид у него был растерянный.

— Вы правы, там больше ничего нет. Была дверь в потолке и петля. Потянешь за нее, дверь открывается, и опускается складная лестница. Все исчезло. Никакого, в жопу, чердака и в помине!

— Забудьте о нем. Идемте.

— Дом вот-вот весь займется, а вам приспичило в этот чертов подвал!

Я шла впереди. Вниз по центральной лестнице, и не доходя кухни налево — белая дверь в подвал. Маккейб потянулся к ручке. Я его остановила.

— Дайте я.

Запах сырости, влажной земли и камня. Здесь воздух всегда застоялый, никакой сквозняк сюда не проникает.

Я повернула выключатель, но толку от этого было мало: шестидесятиваттная лампочка освещала только верхнюю часть лестницы, а дальше царил мрак. Я ухватилась за расшатанные перила и стала спускаться.

— Господи, хоть бы кто догадался вызвать пожарных. Нелегкий у них выдался денек!

— Помолчите, Фрэнни.

Теперь раздавался только негромкий звук наших шагов по деревянным ступеням. Пол подвала был неровным — слежавшаяся, утоптанная земля. От нижней ступени до входа в первое помещение было футов десять. Дверь оказалась полуприкрыта, но свет изнутри лежал слабым лучиком на полу. Я подошла и толчком открыла дверь.

Несколько дней назад я помогала Хью переносить сюда какие-то вещи. Комната была почти пуста, если не считать пары сломанных садовых кресел и мишени для стрельбы из лука с одной уцелевшей опорой. Мы свалили у заплесневелых стен свои пустые коробки и чемоданы и так ничего и не решили — стоит ли пытаться навести здесь хоть какое-то подобие порядка. Помещение после долгих лет запустения превратилось в типичный заплесневелый подвал, куда сносят ненужные вещи и навсегда о них забывают.

Но комната, в которую я сейчас вошла, была светлой, преображенной. Прежде убогие стены теперь покрашены в веселенький розовато-оранжевый цвет и покрыты изображениями диснеевских героев, гигантских бультерьеров Джорджа Бута, Тинтина и Милу, персонажей «Волшебника страны Оз». На безупречном паркетном полу восседали мягкие игрушки, среди которых я узнала персонажей из мультфильмов: Олив Ойл, Минни Маус, Дейзи Дак.

В центре комнаты стояла самая необычная колыбель, какую я когда-либо видела. Вещица из темноватого красного дерева, бог знает какая старинная, может, и средневековая. Это впечатление возникало, главным образом, благодаря резьбе, покрывавшей каждый дюйм поверхности. Ангелы и звери, облака и солнце, планеты, звезды, Млечный Путь, простые немецкие слова, вырезанные с любовным тщанием: Liebe,Kind,Gott,Himmel,unsterblich… Любовь, дитя, Бог, бессмертный. Сколько времени потребовалось на это художнику? Труд целой жизни, он говорил о любви столько, сколько могла сказать человеческая рука. Это и была любовь, воплощенная в резьбе по дереву.

Потрясенная до глубины души, не в силах думать ни о чем другом, я подошла к этой необыкновенной вещи.

— Миранда, осторожно!

Его голос донесся до меня в тот самый миг, когда я увидела, что лежит в колыбели.

— Боже мой!

В колыбели лежал ребенок, живущий в моем теле, ребенок Хью. Я ее узнала сразу же. Прикоснулась к своему животу и неудержимо затряслась всем телом. Это было совершенно невозможно, но я знала наверняка, что вижу перед собой наше дитя, нашу дочь. У меня даже подбородок трясся, но я сумела негромко произнести:

— Здравствуй, девочка.

Она лежала на спине, в пижамке того же веселенького цвета, что и стены. Играла своими пальчиками, улыбалась, хмурилась, снова улыбалась — вся сосредоточенность. Она была похожа на Хью. Она была похожа на меня. Она была самым прелестным ребенком на свете. Нашим ребенком.

Но на меня она не взглянула, даже когда я склонилась над ней. Мне удалось немного унять дрожь, и я протянула к ней руку. Но я еще не успела прикоснуться к ней, как она начала исчезать. Никаких других объяснений тут быть не могло. Чем ближе к ней, тем бледнее она становилась, прозрачнее.

Поняв это, я поспешила убрать руку. Она вернулась. Опять стала видна. Колыбель, простынки, комната — все оставалось неизменным, но только не наш ребенок. Я не должна была к ней прикасаться. Это не разрешалось.

Я сказала себе вслух:

— Но мне необходимо до нее дотронуться. Я хочу приласкать моего ребенка!

— Не смейте! — Я посмотрела на Маккейба. Его лицо было перекошено от злости. — Разве вам не ясно? Ведь это ловушка, Миранда! Вам совсем не это нужно делать. Над нами дом горит, вы забыли? Только это сейчас и имеет значение.

Я не могла с этим согласиться. Я снова протянула руку к своей дочери, но произошло то же самое. Она стала исчезать. Она так на меня и не взглянула. Я отдернула руку.

— Она меня не видит. Почему?

— Потому что ее тут нет, черт возьми! Эта комната — трюк. И ребенок — трюк. Иллюзия. Давайте-ка двигать отсюда! Давайте посмотрим другую комнату, а потом к чертям собачьим отсюда.

— Не могу. Я должна остаться.

— Это невозможно.

Он обошел вокруг меня, подхватил с пола колыбель и что было сил швырнул ее об стену. Она отскочила, упала на пол и перевернулась. Кусок дерева откололся и отлетел почти к моим ногам.

Я в ужасе бросилась к колыбели, перевернула ее и заглянула внутрь. Она оказалась пуста. Ошеломленная, я сунула внутрь руки, но там не было ни ребенка, ни постельки — ничего, только гладкое дерево. Это привело меня в такое смятение, что я даже не думала про Маккейба, про то, что он сделал. Ребенок исчез. Куда делся мой ребенок?

— Ну пошли же наконец! Они ждут.

Голос, раздавшийся позади меня, принадлежал явно не Маккейбу. Я оглянулась и увидела… Шумду. Чудовищный Шумда, Необыкновенный Чревовещатель, любовник Франсес Хэтч, виновник смерти девочки в театре, которая была мной. Маккейба нигде не было видно, и я знала почему.

— Так значит, это все время были вы? Пожар в спальне и куклы — это ваших рук дело? Все с самого начала было обманом, а Маккейб и не думал сюда возвращаться, после того как высадил меня.

Он поклонился.

— Верно. Я хорошо подражаю чужим голосам. Но нам и правда пора идти.

— Где? Где моя дочь? Куда она делась?!

— А это уж вам решать. Пошли!

— Никуда я с вами не пойду.

— Вы должны. Вас ждет прозрение, Миранда! — Он произнес это надрывным голосом плохого актера, эффектно покидающего сцену.

Я не сдвинулась с места. Широкая улыбка на его лице сменилась выражением разочарования.

— Ведь это был мой ребенок, правда?

— Да. Пошли, вы ее увидите в соседней комнате. Она там.

— Я вам не верю.

— Ему можно верить. — В дверном проеме появился Хью с младенцем на руках. Девочка что-то лопотала и шлепала его по носу своей маленькой ладошкой. — Миранда, тебе придется это сделать. Ничего другого не остается.

Я протянула к нему руки. Хью. С нашим ребенком. Он улыбнулся.

— Не бойся, Миранда. Шумда говорит правду — иди с ним, тебе это поможет все понять. — Прежде чем повернуться и уйти, он посмотрел на колыбель. Потом перевел взгляд на щепку, которая отломилась от ее боковой стенки. Кусочек дерева лежал у самой моей ноги. Он молча взглянул мне в глаза, и я поняла: он говорит мне что-то важное.

— Хорошо.

Все трое исчезли в дверном проеме. Я подобрала щепку и положила ее в карман. Потом, выйдя из комнаты, пошла по подвалу. Тишину нарушал лишь звук моих шагов. В воздухе висел тяжелый запах сырости и пыли. Лицо у меня пылало. Я чувствовала запах своего пота.

Дверь во вторую комнату оказалась закрыта. Я потянула за ручку. Мне стоило большого труда немного приоткрыть дверь. Она жалобно скрипела, царапая неровный пол. Открыв ее наполовину, я решила немного передохнуть. Я к этому не была готова, но ничего другого мне не оставалось. Сердце мое стало работать с перебоями. Я снова потянула изо всех сил, и дверь открылась полностью.

Я ожидала, что за ней окажется другая комната, размером с первую. И ничего больше. Я не знала, что меня там ждет, но даже и помыслить не могла, что увижу на самом деле.

Пандус. Широкий серый бетонный пандус, идущий вверх — к прожекторам. К ярким прожекторам на фоне черного неба, освещающим что-то — кажется, стадион? Спортивное поле? Ровные ряды мощных прожекторов освещали что-то внизу — скорее всего, поле. Я вышла через подвальную дверь и стала подниматься по пандусу.

Остановившись, я покрутила головой. Это действительно был стадион. Направо и налево от меня уходили галереи, соединяющиеся с другими пандусами. В колледже я бывала на играх, а позднее ходила на стадион «Янкиз» с бойфрендом, который был без ума от бейсбола. Это был огромный стадион. И вот я вышла из подвала моего дома в Крейнс-Вью и попала на колоссальное спортивное поле.

Никого поблизости не было, и от этого все вокруг казалось особенно тревожным и зловещим. В тридцати футах я увидела ярко освещенный киоск, совершенно пустой — ни торговцев, ни покупателей.

— Эй!

Молчание.

Что я должна была делать? Я сделала еще несколько шагов вверх, чтобы разобраться, что же это все такое. Хью так сказал. Шумда обещал, что я увижу нашего ребенка, если приду сюда.

Мое сердце продолжало биться неровно. Я прижала ладонь к груди. Все хорошо, все в порядке. Еще через несколько шагов я оглянулась, желая убедиться, что подвальная дверь не исчезла. Она оставалась на месте. Можно было вернуться. Я заколебалась. Но там, внизу, меня ничто не ожидало, все было впереди. Я пошла по пандусу к стадиону.

Я слышала звук собственных шагов, пока не оказалась на самом верху пандуса. И тут из чаши стадиона волной налетел шум. Вы его тоже наверняка слышали, когда на бейсболе или рок-концерте возвращались на свое место, сходив купить хот-дог или отлучившись в туалет. Этот оглушительный шум никуда не девался, просто отходил на задний план. Ваши шаги звучат громче, пока вы не оказываетесь на вершине пандуса и не входите в чашу. И тогда вас мгновенно оглушает лавина звуков, которые издают двадцать тысяч человек. Разговоры, шорохи, смех, топот, свист — все сливается в невыносимом гаме.

Стадион был полон зрителей. Я остановилась у входа, осмысливая увиденное. Тысячи людей. Похоже, ни одного свободного места. В первые мгновения я не пыталась разглядеть отдельные лица, потому что воспринимала всю картину целиком. Меня удивило, что на поле не было ни стоек ворот, ни десятиярдовой линии, ни зоны защиты. Ни бейсбольной площадки с основной базой и четкими белыми линиями, обозначающими проходы базы. Поле представляло собой ухоженную лужайку, на которой не было ничего, кроме безупречно подстриженной ядовито-зеленой травы, казавшейся еще зеленее в ослепительном свете прожекторов. Я слышала обрывки разговоров, смех, царапанье подошв о каменный пол, хлопки. Откуда-то издалека послышалось улюлюканье. Но это не все. Далеко не все. Шум, издаваемый десятками тысяч людей, собравшихся в замкнутом пространстве.

На поле с нашим ребенком на руках стоял Хью. Кроме них, там больше никого не было. Они казались такими маленькими на фоне огромного зеленого поля. Он смотрел на меня, но не делал мне никаких знаков, не просил к нему подойти. Я неуверенно помахала ему. Он помахал в ответ ручкой нашей дочери. Что я должна была делать? Почему мы все здесь? Что это за люди? Что это за стадион?

Пока бесчисленные вопросы мелькали в моей голове, шум стал затихать, постепенно сходить на нет. Наконец настала почти полная тишина. Тогда-то я и огляделась по сторонам — посмотреть, как другие отреагировали на эту зловещую тишину. И еще кое-что. Запах одеколона. Учуяв запах дорогого, роскошного мужского одеколона, я завертела головой. «Диптих». Я даже название вспомнила.

Посмотрев налево, я пережила двойное потрясение. Потому что все смотрели на меня. И потому что я увидела своего старого приятеля Клейтона Бланшара — человека, который познакомил меня с книготорговлей и Франсес Хэтч. Это был его одеколон. Он сидел не далее чем в трех футах от меня, одетый, как всегда, изысканно — великолепно сидевший на нем темный костюм, пестрый шелковый галстук, белая сорочка. Я произнесла его имя и безмолвно спросила: Клейтон? Здесь? Он улыбнулся.

Рядом с ним сидел мальчик, которого я сперва не узнала. Но потом сразу вспомнила. Как ныряльщик, всплывающий из водных глубин, воспоминание о нем поднялось на поверхность, и я поняла, кто это. Луджер Пут. Такое было у него странное имечко. Его семья жила по соседству с нашей на Мариахильферштрассе в Вене в 1922 году. Он и его друг Куно Зандхольцер однажды затащили меня на чердак нашего дома и заставили снять панталоны. Им казалось, что они заставили меня сделать что-то ужасное, но я не имела ничего против. Лишь бы они обращали на меня внимание. Луджер был в коричневой твидовой кепке для гольфа, которую он все время теребил за козырек. Я хорошо помнила этот жест.

Соседний стул занимал человек, которого я тоже узнала не сразу, но потом из глубин моей памяти появилось его имя: Виктор Петлючен. Первый мужчина в жизни Лолли Эдкок. Скользя взглядом по сотням, тысячам лиц, обращенных ко мне, я вскоре могла узнать их все. Имена. Я вспоминала все новые и новые имена, а вместе с ними и истории этих людей.

В моих прошлых жизнях я была знакома с каждым из них. Я начинала вспоминать эти жизни и эти лица. Как мы познакомились и расстались, что они значили для меня. Все они были на этом стадионе.

Сколько человек встречаем мы в течение жизни? Сколько из них оказывают на нас влияние и на сколько из них влияем мы сами? Представьте, что вы на минуту оказались в окружении всех людей, которых когда-либо знали — кого-то всего лишь мгновение, кого-то всю жизнь. Все они смотрят на вас, потому что вы — единственное, что их связывает. Нить, на которую все они нанизаны.

А теперь вообразите, что существует реинкарнация. Вообразите, что собрались все люди из всех ваших жизней…

Стало еще тише. Раздавались лишь покашливания, шорох подошв о каменный пол, торопливый шепот. Мы все ждали того, что должно было последовать. Я продолжала оглядываться, потому что каждое очередное лицо навевало новые воспоминания.

Эти люди были одеты в соответствии с модой своего времени, поэтому вокруг царило разнообразие костюмов и стилей. На мужчинах были комбинезоны, грубое льняное белье, тряпье, двубортные костюмы от Хантсмена с Сэвил-Роу. Пышные усы и бритые головы, меховые шапки, каракулевые воротники, бейсболки, сандалии, деревянные башмаки, тапки, высокие кожаные ботинки. Кто с оружием, кто с портфелями. На женщинах были высокие напудренные парики, чепцы, платья с облегающим лифом и пышной юбкой, длинные вечерние туалеты, розовый строгий костюм, футболка, рекламирующая рэп-группу «Черноглазые бобы». Имена, которые я произносила сотни раз и иногда сотни лет назад, всплывали в памяти как забытые факты: Виктор Петлючен, Генри Эллисон, Ясна и Фленда Сукало. Эльжбета Дудзинска. Моя подружка Десси Кимброу, дочь английского посла, которая упала с моста Райхсбрюке и утонула в Дунае в первый день нового 1918 года. 1949, 1971, 1827, 1799… Каждая из моих жизней, все прожитые годы, все живые и умершие люди, с которыми я была знакома, — все это вместил огромный стадион. Тысячи и тысячи.

Почувствовав, что теперь смогу это вынести, я повернулась лицом к полю, — и на меня устремились тысячи глаз, ожидая, что я стану делать теперь. Посреди поля стоял Хью, а рядом с ним — незнакомая молодая женщина. У Хью на руках уже не было нашего ребенка. Глядя на эту новую женщину, я тщетно пыталась вспомнить ее лицо.

— Это твоя дочь, когда вырастет.

В проходе передо мной возник сын Хью вместе с Шарлоттой, моей Немезидой.

Я бросила на него негодующий взгляд' не поверив ни одному слову. Он это почувствовал, и лицо его посуровело.

— Это правда. Не хочешь — не верь. Пойди и сама убедись.

Я обошла его и стала спускаться по ступеням. Внизу была небольшая открытая калитка. Через нее я прошла на поле. Хью и молодая женщина смотрели на меня, улыбаясь. Она взглянула на Хью, и он нетерпеливо кивнул. Она дотронулась до его руки и пошла мне навстречу. Я остановилась, и у меня перехватило дыхание.

Она была высокой, некрасивой, с большими ладонями, как у меня. Улыбка у нее была кривоватая, бесконечно трогательная. От своего отца она унаследовала карие глаза и брови, вздернутые по краям.

— Мама?

Я уже готова была ответить: «Да, да, да, это я. Я твоя мать», — но в эту самую секунду мир позади меня взорвался. Глаза наши на мгновение встретились, и я уверена, что и в ее, и в моих было одинаковое выражение ужаса. Толпа неистовствовала. Десятки тысяч людей, собравшихся на этом стадионе, обрушили на меня вопли ярости, возмущения, ненависти.

Потому что на том или ином этапе своих жизней я эгоистично использовала каждого из них. Пользовалась ими по крупному или по мелочам, не-помню-как или лучше-не-вспоминать-как, лишь бы заполучить то, что мне в тот момент было нужно. Я их любила или обманывала, ненавидела, забывала, не обращала на них внимания, была с ними почтительна, похищала их сердца или отказывалась, когда они предлагали мне их сами. Я вторгалась в их жизни полной невеждой; я уходила, зная все. Я брала их любовь, брала их надежду, я брала их время, ничуть их не уважая.

Некоторые просили взамен хоть чего-нибудь, другие хотели многого. Я отдавала только то, что считала нужным, то, что было у меня в избытке. Они давали мне то, что было им дорого, или то, от чего зависела их жизнь и существование, что питало их веру. То, что они получали от меня, немногого стоило, это были лишь пустые подарочные коробки, украшенные ленточками и бумажными цветами. Многие воруют, потому что знают: украденное так или иначе должно принадлежать им. То, что делала я, было не воровством, а бартером: я даю тебе то, что мне не нужно, а ты взамен дай мне то, чего я от тебя хочу. Это справедливо.

Они потрясали сжатыми кулаками, одни лица были пунцовыми, другие — мертвенно бледными. Какая-то женщина рыдала от злости. Какой-то мужчина, доведенный до безумия, что-то кидал в меня. В руке у него ничего не было, и тем не менее он пытался что-то в меня бросить. Он бесконечно повторял это движение. Их ненависть была испепеляющей, тяжелой, как камень, горячей, как огонь.

И во всем этом виновата была я.

В разгар всего этого неистовства на поле вышел сын Хью и остановился в нескольких футах от меня. Еще одна жертва. Ребенок, который не появился на свет из-за моего эгоизма. Он поднес сжатые кулаки к углам рта. Потом медленно вытянул вперед согнутые указательные пальцы. Как зубы. Как клыки.

— Ты вампир.

Я услышала это слово, несмотря на шум, так как поняла, что в этом-то и было все дело.

Я оглянулась — слышали это Хью с девушкой или нет, — но они исчезли. Я смотрела на идеальную зелень поля вокруг меня и всей душой желала, чтобы они вернулись и я могла сказать что-нибудь — что угодно, объяснить. Но никаких объяснений не было. Было только одно это ужасное слово, слово истины. Вампиры отнимают то, что людям нужно для жизни. Иногда это кровь, иногда надежда, любовь, честолюбие, вера. Все это я у них забирала.

Шум у меня за спиной прекратился. Даже шелеста ветра не было слышно. Когда я повернулась, там оставался только мальчик. Трибуны были пусты. Он стоял на прежнем месте, руки вытянуты вдоль тела.

Я сделала шаг к нему навстречу, но на этот раз попятился он, боясь, что я к нему прикоснусь.

Я попыталась заговорить, но в горле у меня пересохло, голос получился хриплый:

— Как тебя зовут?

— Деклан. — Он произнес это своим звонким мелодичным голоском так легко и свободно, как будто имя было самым заурядным. — Это имя одного святого.

Я улыбнулась, вспомнив Хью и его «коллекцию» святых.

— Я, пожалуй, пойду, Деклан. Я поняла, почему они хотели, чтобы я пришла, но больше мне здесь делать нечего. Я все поняла. Как ты думаешь, я могу уйти?

— Наверно. Не знаю.

Я прошла назад через поле, миновала ворота, поднялась по ступеням мимо трибун. Наверху я чуть было не оглянулась, чтобы посмотреть на все это в последний раз, но в последний момент передумала. Я знала, что это может меня убить, а ведь у меня остались еще кое-какие незавершенные дела.

История теней.

Когда я поднялась наверх по подвальной лестнице, оказалось, что никакого пожара у нас в доме нет. Ничего удивительного. Гораздо больше меня поразило то, как я стала воспринимать сам дом и находившиеся в нем предметы, пока брела к входной двери.

Когда Хью и я еще не были близки, когда я еще никак не могла решить, стоит ли вступать с ним в связь, я однажды ему сказала: «Не хочу в тебя влюбляться. Слишком тяжелым будет груз воспоминаний».

Теперь, когда я шла по нашему дому, груз воспоминаний, порождаемый каждым предметом, был воистину тяжел. Начиная с медного старинного ножа, которым вскрывают конверты, на тумбочке и заканчивая четырьмя портретами кисти молодой Лолли Эдкок на стене гостиной, все вещи казались экспонатами музея моей жизни. Каждая из них хранила яркие, убийственные воспоминания о том времени, когда я еще не знала правды о себе, когда я была просто женщиной, влюбленной в мужчину и в сказку о совместной жизни с ним, которая казалась вполне осуществимой.

Остановившись и поддавшись неодолимому порыву, я стала перебирать предметы. Ножницы, которыми мы разрезали скотч на коробках, открытка из электрокомпании, извещавшая, что мы теперь их зарегистрированные потребители. Экспонаты моего музея, предметы и всякие мимолетные вещи той первобытной эпохи, когда я наивно верила в справедливого Бога, считала, что люди проживают только одну жизнь, а слово «зло» уместнее всего в библейских текстах, учебниках истории и глупых фильмах. Очаровательный и странный, как колыбель ручной работы, наш дом со всем, что в нем находилось, был подобен увиденному минувшей ночью замечательному сну, который, едва проснувшись, стараешься удержать в памяти, но через минуту-другую неизбежно забываешь.

Проходя через гостиную, я вспомнила кое о чем и направилась к книжному шкафу за книгой, которую мне однажды показывал Хью. «Популярные ирландские имена». Там я нашла имя мальчика.

Небеса одарили святого Деклана маленьким черным колокольчиком, при помощи которого он нашел корабль для себя и своих последователей. Потом колокольчик указывал кораблю путь по волнам, а самому Деклану дал знак, где на Уотерфордском берегу основать монастырь. Деклан Оукли. Чудесное имя, из тех, что дети, особенно в Америке, сперва ненавидят за их чужое, иностранное звучание. Но он его полюбит, когда вырастет. Деклан. Я произнесла его вслух.

— Вообще-то правильно — Диглан. Ударение на втором слоге.

На крыльце снаружи стоял Шумда. Окно было закрыто, но я прекрасно его слышала. Я не обратила внимания, как он выглядел, когда увидела его в первый раз, в подвале. Выглядел он лет на тридцать пять и был похож на свой портрет с плаката, который Хью достал для Франсес. Но тридцать пять ему было тогда, в 1920-х, а теперь ему должно перевалить за сотню. Человек, стоявший на веранде, не казался столетним старцем.

— Выходите. Ночь славная.

— Почему здесь вы? Где Джеймс?

— Вы его освободили, Миранда. Помните? Теперь он всего лишь облачко дыма. Хороший финал! К тому же он не из наших. Не из немногих избранных. Он всего лишь умер. Умершие занимают невысокое положение в нашей пищевой цепочке.

— Но почему вы сюда пришли?

— Потому что мне сказано проводить вас по следующему этапу вашего… паломничества. На самом деле все это немного сложнее, но сейчас хватит и такого объяснения. Вы слышали всякие истории о посмертном опыте? Как наши умершие близкие выходят нам навстречу и ведут к Свету? Красиво, но в этом нет ни слова правды. А вот в вашем случае вроде так и есть. Хотя вы и не умерли. И я тоже. — Он приподнял руки, подтверждая свои слова. — В этом-то и прелесть! Уверен, вам понравится. Надо только привыкнуть. Так вы выйдете? Или мне зайти? А не то сейчас как дуну, как плюну, домик-то и развалится. — Он закрыл глаза и надул щеки.

— Уходите.

Он развел руки со сжатыми кулаками в стороны. Когда он их разжал, в каждой ладони у него оказалось по черному колокольчику. Колокольчик святого Деклана. Он перехватил колокольчики пальцами и потряс. Раздался легкий мелодичный звон.

— Что ж, могу и уйти. Но вдруг у вас есть вопросы?

— Не желаю, чтобы вы на них отвечали.

Надув губы, он снова позвонил в колокольчики.

— Храбрая девочка. Глупая девочка.

Положив колокольчики на подоконник, он пересек веранду, спустился по ступеням и зашагал по улице. Я подбежала к окну убедиться, что он и в самом деле ушел.

Потом я сделала два телефонных звонка. Мне нужно было такси, и еще я хотела убедиться, что Франсес Хэтч по-прежнему в санатории Фиберглас.

— Я вас предупреждаю, леди, это вам влетит в кругленькую сумму. Отсюда не меньше получаса будет, а то и все сорок пять минут.

— Я понимаю. Поехали.

— Как скажете.

Мы успели проехать всего несколько минут, когда таксист снова заговорил:

— Слыхали когда-нибудь о постельных клещах?

— Что-что?

— Постельные клещи. Слыхали о них? — Мы обменялись взглядами через зеркальце заднего вида. — Я тоже до недавних пор слыхом о них не слыхивал. Смотрел по телевизору фильм про аллергию. Вы не обращали внимания, как некоторые мнят себя здорово умными, потому что смотрят канал «Дискавери»? Я не из таких, я просто люблю узнавать о всяких странных штуках, что творятся в мире… Ну вот, смотрю я, значит, эту передачу про аллергию. У них теперь в моде новая теория, что, мол, некоторые виды аллергии вызывает именно постельный клещ. Это такие микроскопические жучки, которые живут в кровати — в подушках там, на простынях… Сами они не опасные, но вот их помет. Понимаете, о чем я? Этот самый помет и вызывает у людей аллергию. Странно, правда?

Я не знала, верить ему или нет.

— Признайтесь, вы все это выдумали.

— Нет, честное слово, я передачу видел. Они предлагали способы, как себя обезопасить, если у вас аллергия.

Обернуть матрас и подушку пластиком, купить очиститель воздуха против этого помета — ведь он может и по воздуху переноситься… Все чистая правда, уверяю вас.

Мы снова посмотрели друг на друга в зеркальце, и он с энтузиазмом кивнул.

— Но это просто ужасно!

— Постельные клещи так не думают.

Я засмеялась. Эти клещи не выходили у меня из головы, несмотря на все мои многочисленные проблемы. Я представила себе красивую женщину, которая ложится спать на свежезастланную постель. Потом, как в фильмах Дэвида Линча, камера делает наезд на ее подушку. Все ближе и ближе, пока мы не начинаем различать тысячи и тысячи микроскопических белых насекомых, ползающих повсюду, живущих своей жизнью, несмотря на то, что на подушке, посреди их жизненного пространства, покоится огромная человеческая голова.

Еще в старших классах на уроках биологии я узнала, что мир полон микроскопических насекомых, вполне счастливо паразитирующих на человеке, но мы, слава богу, их не замечаем. Но рано или поздно их экскременты, или их потомство, или само их существование начинает на нас сказываться. Если повезет, мы от этого просто чихаем. Если нет — они нас убивают. Эта метафора, особенно в данный отрезок моей жизни, казалась мне точной и впечатляюще грозной.

Все наши сознательные обманы, невыполненные обещания, жестокие дела, большие и малые. Неблагодарность и нежелание сочувствовать, доброта без воздаяния и пренебрежение, возвращаемое с лихвой. Эгоизм, культивируемое невежество, бессмысленное воровство и такая, увы, частая жизненная позиция типа «пошел в жопу, тебя тут не стояло». Все это — постельные клещи, которых мы создаем сами. Они существуют испокон веков. Они всегда сопутствовали нам. Они часть нашей жизни. Нет, не так, потому что в большинстве случаев, стоит нам только остановиться и задуматься, мы понимаем, как избежать воспроизводства этих гадких насекомых и их дерьма.

Что касается поведения других людей, то мы научаемся «оборачивать матрасы пластиком» — защищать себя. Но не менее важно фильтровать собственные слова и поступки, чтобы наш «помет» не стал причиной болезни окружающих.

В один из ужаснейших моментов моего пребывания на стадионе я поняла, что погубить чью-то жизнь могут не только удар судьбы, нокаут или единичный акт жестокости. Ее губят также тысячи «постельных клещей», наши жестокость, равнодушие, бесчувствие, вскормленные в постелях тех, кого мы знаем или любим.

— У вас есть какая-нибудь музыка? Водитель посмотрел на сиденье рядом с собой.

— Вообще-то есть, но вряд ли вам она понравится. Могу предложить «Мерцающие черепа Вуду» или «Ракету из склепа».

— Тогда хоть радио включите.

— Запросто.

Он стал задумчиво крутить ручку настройки, пока не попал на канал классической музыки. Передавали «Римский карнавал» Берлиоза, и, слушая его, я ненадолго успокоилась. Такое же действие оказывал на меня и вечерний пейзаж за окном — перемежающиеся светлые и темные пятна. Маленькие, погрузившиеся в сон городки, запоздалые прохожие, торопящиеся домой. Мужчина вышел из винного магазина. Подросток на велосипеде вырвался на дорогу впереди нас, бешено крутя педали. Он то и дело оглядывался, намного ли нас опередил. На педалях сверкали красные рефлекторы. В одном из домов два освещенных окна напоминали глазницы. Грузовик свернул на подъездную дорожку, из выхлопной трубы клубился дым — светло-серый на фоне ночной черноты.

— Вот забавно!

— Что?

— Да вон — кинотеатр «драйв-ин». Они обычно в конце лета закрывают лавочку. Кому интересно там торчать в такую погоду? Холодно же.

Я посмотрела куда он указывал, и на первый взгляд зрелище показалось мне ничем не примечательным. На гигантском экране в заполненном народом магазине суетились люди. Внезапно в торговом зале появился Хью Оукли. Стоя у зеркала в полный рост, он примерял бейсболку. Это было в тот день, когда мы чуть было впервые не легли в постель, но вместо этого пошли в магазин «Гэп» в Нью-Йорке и уединились в примерочной. Вот к нему подхожу я с парой брюк в руках и что-то говорю. Он кивает и идет за мной в другой конец зала.

В открытом кинотеатре в глухой глубинке штата Нью-Йорк на экране в сорок футов высотой демонстрировали сцену из моей жизни.

— Видали, а? Ни одной машины. Кому они фильмы крутят, хотел бы я знать.

Площадка и в самом деле была пуста.

— Можете сделать музыку погромче, если не трудно?

У санатория Фиберглас парковка не пустовала. В девять вечера машин оставалось еще изрядно. Мы подъехали к ярко освещенной входной двери. Я бросила быстрый взгляд на здание, удивляясь тому, что сердце мое молчит.

— Вы здесь кого-то навещаете?

— Да. Старого друга.

Таксист наклонил голову, чтобы лучше разглядеть санаторий через ветровое стекло.

— Кучу денег надо иметь, чтоб в таком месте лечиться. Я посмотрела на его затылок. Таксист недавно побывал в парикмахерской: абсолютно ровная граница волос на фоне абсолютно белой кожи. Сзади он был похож на солдата или на маленького мальчика.

— Как вас зовут?

— Меня? Эрик. Эрик Петерсон, а что?

— Вы меня тут не подождете, Эрик? Я заплачу за лишнее время.

— Знаете, я сам собирался вам это предложить. Так и подумал, что вы не захотите тут долго оставаться, тем более час такой поздний. Вы потом — в Крейнс-Вью?

Повернувшись ко мне, он улыбнулся. Добрососедская улыбка, за которой только вежливость и участие.

— Да. Спасибо вам большое. Но я могу застрять там довольно надолго.

— Ничего. — Он кивнул на переносной телевизор. — Через десять минут последняя серия «Нигде и никогда». Хочу поглядеть.

Выйдя из такси, я заторопилась к входу в здание.

— А вас-то как зовут? — окликнул меня таксист.

— Миранда.

— Я никуда не денусь, Миранда. Можете не торопиться. — Не успела я сделать и нескольких шагов, как он пообещал: — На обратном пути я вам расскажу о гиацинтовых макао.

— Они имеют отношение к постельным клещам?

— Нет, это птицы. О них рассказывали в другом фильме — после клещей.

Он опустил взгляд, и серовато-серые отсветы от экрана замелькали на его лице. Я была так рада, что он согласился меня подождать.

Открыв тяжелую дверь — на сей раз парадную — и войдя в холл, я сразу же была поражена царившей там тишиной. Мои шаги по каменному полу звучали пугающе громко. За столиком дежурной сидела медсестра средних лет и что-то читала. Больше вокруг не было ни души. Я подошла к ней и стала ждать, когда она обратит на меня внимание, но она не отрывала глаз от книги. Бросив взгляд на страницу, я увидела, что это стихи. С трудом разбирая слова вверх тормашками, я прочла начало одного из стихотворений: «Вам, сэр, придется потрудиться: снег будет падать всю ночь».

Она продолжала меня игнорировать.

— Ау. Прошу прощения… — Да?

— Я хочу навестить Франсес Хэтч.

— В какой она палате?

— Не помню.

Женщина шумно вздохнула и обратилась к компьютеру. Назвав мне номер палаты Франсес, она немедленно вернулась к прерванному чтению.

— Прекрасная строчка. Она подняла на меня глаза.

— Что?

— «Повернитесь спиной, сэр, снег будет идти всю ночь». Прекрасная строчка. В нескольких словах так много выражено.

Она перевела взгляд на книгу, потом снова на меня, на книгу. Захлопнула ее и смерила меня подозрительным взглядом. Я повернулась и пошла к лифту.

Он прибыл с мелодичным звоном, двери распахнулись, и из кабины вышла врач Франсес.

— Вы вернулись.

— Да. Мне надо повидать Франсес. Но сначала я хочу спросить у вас: что это за больница? На кого она рассчитана?

— Хоспис. В некотором роде.

— Люди сюда ложатся умирать? Франсес умирает?

— Да. Она очень слаба.

— Но почему здесь? Она так любит свою квартиру. Почему она ее бросила и приехала сюда?

— Не возражаете, если я поднимусь с вами? Только до ее этажа. А там я вас оставлю.

— Конечно.

Мы вошли в лифт. Она нажала кнопку. Двери закрылись. Она повернулась ко мне и спросила, понизив голос:

— Вам известно о ваших жизнях? — Да.

— Можете рассказать, как вы узнали?

Я вкратце поведала ей о возвращении в Крейнс-Вью, о пожаре в спальне, о стадионе, о том слове, которое произнес Деклан и которое все объяснило. Я ничего не сказала ей о нашем с Хью ребенке. Она слушала меня, скрестив руки на груди и низко опустив голову. Когда я закончила, мы были у двери в палату Франсес.

— Невероятно, — покачала головой врач. — Это всякий раз бывает по-новому.

— Это в порядке вещей?

— Миранда, все, кто здесь находится, пережили то же, что и вы. Просто в каждом случае это проявляется по-разному. Все ваши жизни вели вас сюда. Теперь вы должны принять важнейшее решение. Можете оставаться здесь сколько хотите. У нас вы будете в безопасности. Одна из наших задач — защищать пациентов, пока они не решат, что делать дальше. Вторая задача — заботиться о тех, кто решил окончить свои дни здесь. Хосписы для таких, как вы, стары как мир. Отель в Пиренеях, молодежное общежитие в Мали, больница в Монтевидео. На одной из гробниц в египетской Долине царей высечено…

— О каком решении вы говорите?

— Франсес вам все скажет, но, по-моему, вы и сами догадываетесь. Все, кто собрался на стадионе, ненавидели вас, потому что вы забрали из жизни каждого что-то очень важное и ценное. Люди говорят «вампир», поскольку это нечто чуждое, ирреальное, и мы содрогаемся, представляя себе что-либо подобное, а потом со смехом отвергаем эту нелепую фантазию. Дракула? Кровопийца, спящий в гробу? Глупости. Но если вы поищете в толковом словаре определение, то прочитаете: «Тот, кто живет за счет других». Все в той или иной степени этим грешат, но мы каждый раз находим рациональное объяснение — пока не взглянем повнимательнее. Думаю, сейчас вам самое время побеседовать с Франсес. Она ответит на ваши вопросы.

Доктор Забалино повернулась, чтобы уходить. Я тронула ее за руку.

— Постойте! Скажите, кто вы?

— Я такая же, как и вы. И однажды оказалась в таком же положении, в каком находитесь сейчас вы, но я давно приняла решение. — Она дотронулась до моей руки. — По крайней мере, теперь вам многое ясно. Я-то знаю, насколько это важно, независимо от того, куда это вас приведет. — Она бесшумно зашагала по коридору и вышла через дверь в его торце. Туда же ушел и сын Хью. Сегодня. Все это произошло сегодня.

Я негромко постучалась и приоткрыла дверь в палату Франсес. Первым, на что я обратила внимание, был запах. Такой аромат бывает в самых дорогих цветочных магазинах. Поколебавшись, я все же распахнула дверь. Яркость красок и обилие предметов меня потрясли. Я даже не сразу разглядела кровать. Когда все же я ее увидела, то улыбнулась: Франсес сидела на кровати и читала журнал. Казалось, она попросту не замечает великолепия окружающей обстановки.

Потом я услышала музыку. Это было что-то классическое, оживленное и легкое. Раньше я этого не слышала. Она напоминала «Аквариум» Сен-Санса. Прежде чем заговорить, я дала успокоиться моим глазам и ушам.

Продолжая листать свой журнал и даже не подняв на меня глаз, Франсес сказала:

— Закрой дверь, деточка. Не хочу, чтоб посторонние видели меня в ночной рубахе.

— Что за чудо эта ваша палата, Франсес! Вы потрясающе умеете превращать жилье в произведение искусства.

— Спасибо. Проходи и садись. Здесь где-то должен быть стул. Поищи среди цветов.

— Кто вам их прислал?

— Ну их в жопу. У нас есть и другие темы для разговора. Поэтому ты и примчалась сюда на ночь глядя. Ведь так?

— Да. Не могли бы вы выключить музыку, пока мы будем разговаривать?

Она уставилась на меня непонимающе, как будто я произнесла что-то невразумительное на незнакомом языке.

— Музыку? Нет, это не в моих силах. Она встроена. Ее нельзя включить или выключить.

— Но если вам надоест ее слушать?

Она открыла было рот, чтобы что-то возразить, но передумала.

— К ней привыкаешь. Забудь ты об этой музыке, Миранда. Расскажи, что с тобой произошло. Подробно, не опуская никаких деталей — они очень важны.

Я все ей рассказала, в том числе о Хью и нашем ребенке. Это не заняло много времени, что неприятно меня поразило. В конечном счете каждый из нас может рассказать только одну историю. Чтобы прожить эту историю, нужна целая жизнь, а рассказать ее можно за час.

Франсес лишь однажды проявила неподдельный интерес к моим словам — когда речь зашла о Шумде. Она стала допытываться, как он выглядел, что говорил, что делал. Ее обычно бледное лицо залил румянец, становившийся по мере моего рассказа все ярче. Она зажала рот ладонью и оставалась в таком положении, пока я не передала ей его последние слова, сказанные уже со ступенек веранды. Франсес повернулась к окну, словно приводя в порядок свои мысли и чувства.

— Когда ты жила в Вене, тебя звали Элизабет Ланц. Тюя смерть стала самым заметным скандалом того времени, потому что, когда ты упала, в театре было множество народа. Шумда был тогда на вершине своей славы. Люди приезжали со всех концов Европы, чтобы его увидеть. В тот вечер в театре присутствовал начальник полиции, который самолично его и арестовал… Landesgerichfnote 7. Шумда с удовольствием повторял это слово, когда я навещала его в тюрьме. Разумеется, он блестяще владел Hochdeutschnote 8. Он и блестящим чревовещателем стал потому, что любил языки. Говорил на четырех. Ему нравилось просто произносить иностранные слова, он ими наслаждался. Некоторые любят вкус шоколада, а Шумда любил вкус слов. Landesge-richt,crepuscule,piombo,zvinkanote 9. Он и сейчас у меня перед глазами: лежа на кровати после любовных ласк, перекатывает языком трудные слова и улыбается. Говорить он любил не меньше, чем трахаться… И он считал себя неуязвимым, а потому всерьез не верил, что его накажут за твою смерть. Но это был для Вены политический год, а политикам всегда нужен козел отпущения. А тут появился балаганщик, чревовещатель из Румынии, который перед глазами сотен людей загубил один из юных цветков города. Вина его была совершенно очевидна. Разумеется, его бы казнили, но я его спасла.

— Как вам это удалось?

— Обменяла свою жизнь на его.

— Но как же вам… Что вы имеете в виду?

— Посмотри на свою руку, Миранда.

Я повиновалась, но ничего особенного не увидела.

— Нет, поверни ее. Смотри на ладонь.

Никаких линий. Все они куда-то исчезли, и моя ладонь стала гладкой, как лист бумаги. Как кожа на любом другом участке тела. На карте, где рисуют свои узоры прошлое и будущее, не осталось ничего.

Я не верила своим глазам и не могла отвести взгляда от ладони. И тут снова заговорила Франсес.

— Миранда!

— Что это значит? Почему?..

— Послушай меня. Когда ты шла на стадион, линии на твоей ладони еще существовали! Они исчезли, когда ты узнала, кто ты такая.

— Что я вампир? Когда я поняла, что прожила все эти жизни? Именно тогда их не стало?

Мне необходимо было повторить ее слова, чтобы закрепить их в моем пошатнувшемся сознании. Несмотря на все усилия сохранять здравомыслие, голос мой грозил сорваться. Я с трудом владела собой. Чувствовала себя так, словно теория большого взрыва была разыграна еще раз — в моем мозгу. Все, что я знала, разлетелось с невероятной скоростью в самые дальние уголки Вселенной. Может, через миллиард лет их скорость уменьшится, они снова остынут и на них возникнет какая-нибудь новая жизнь, а пока они только разлетались со страшной скоростью.

Франсес вытянула ко мне правую руку ладонью наружу. Кожа была испещрена линиями и бугорками, пересечениями и разветвлениями дорог — целая жизнь в линиях на коже, подробная, хотя и хаотичная карта многих дней Франсес Хэтч.

— Что вы хотите этим сказать, Франсес?

Она медленно подняла левую руку. Ладонь была гладкой. Я быстро повернула свою левую руку ладонью вверх. Но она оказалась такой же гладкой, как и правая.

Франсес сложила руки на коленях.

— Хироманты до хрипа спорят, что означают те или иные линии на ладонях, но все они едины в том, что левая рука отражает врожденные свойства личности, а правая — то, как человек ими распорядился. Левая, — она подняла гладкую ладонь. — Правая.

— Но почему обе мои гладкие?

— Потому что теперь, когда ты узнала, кто ты есть на самом деле, у тебя больше нет судьбы. С той самой минуты все зависит только от тебя. — Она провела языком по губам. — Теперь ты другая.

— Судя по тому, что мне стало сегодня известно, я всю жизнь была другой. Все мои жизни! — Последнее слово я прошипела, как змея.

— Но теперь ты знаешь о себе правду. Это все меняет. Теперь ты можешь с этим что-нибудь сделать. Теперь все зависит только от тебя.

Я снова взглянула на свои гладкие ладони, не зная, что сказать, о чем спросить.

— Расскажите мне о вас и Шумде.

— Я не видела его семьдесят лет. С того дня, когда спасла его. Так оно устроено — если приносишь себя ради кого-то в жертву, больше ты с этим человеком не встречаешься. Почти всегда оттого, что они сами не желают больше тебя видеть. Не хотят напоминаний о том, что ты для них сделала. Но если они молоды, то даже и не знают, что произошло, потому что не понимают… В остальном это вполне терпимо. Ты просто становишься обычным человеческим существом и живешь обычной жизнью. Болеешь гриппом, платишь налоги, рожаешь детей, если хочешь… И рано или поздно умираешь. Навсегда. Добро пожаловать в «бренный мир». Никаких тебе больше залов для «ви-ай-пи». Следи за уровнем холестерина в крови… Мне необыкновенно повезло, Миранда. Я отдала свое бессмертие Шумде, но после этого прожила великолепную жизнь. Теперь эта жизнь подошла к концу. И мне не на что пожаловаться.

Глаза ее говорили другое. Замолчав, она перевела взгляд на цветы, словно эти прекрасные букеты были посвящены в тайну, которой она не хотела делиться.

— Но Франсес, я ведь умерла! Расшиблась насмерть в театре. И в церкви, упав с лесов…

— И возродилась к новой жизни. Еще и еще раз. А простым смертным это не дано. Они живут только единожды и умирают. Мы живем, умираем и возвращаемся, чтобы жить снова. Никому, кроме нас, это не дано. Поэтому люди и верят в реинкарнацию — ведь некоторые и в самом деле возвращаются, но только не те, о ком они думают. Unsterblich.

— Что?

— Бессмертные. Это по-немецки. Шумда любил это слово. Говорил, что, когда его произносишь, язык двигается, как при поцелуе.

— Это слово было вырезано на стенке колыбели. На колыбели, где лежала моя дочь.

— Ничего удивительного. Все, что мы переживаем, рано или поздно оказывается взаимосвязанным. Наши раздельные жизни, мельчайшие детали каждой… абсолютно все взаимосвязано. Ты познакомилась с Хью благодаря тому, что услыхала его спор с другим человеком о твоем Джеймсе и картинах Лолли Эдкок. Ты и меня встретила благодаря ее работе. Помнишь детские книжки, в которых надо было соединить линиями точки на бумаге? Это мы. Все взаимосвязано.

— Почему теперь, Франсес? Почему я именно теперь узнаю все это?

— Из-за любви, моя милая. Потому что ты наконец влюбилась и получила возможность стать бескорыстной. Это случается только раз в жизни, любой жизни. Бывают большие любви, бывают маленькие, но бескорыстная любовь только одна. В твоем случае это, видимо, любовь к твоему ребенку. Я было решила, что ты любишь Хью, но нет — ведь это откровение было тебе после его смерти.

Я почувствовала внезапный, острый приступ дурноты. Еще немного, и меня бы вырвало. Я зажала рот ладонью, пытаясь заглушить позыв. Мне это удалось, еле-еле.

С той минуты, когда я узнала, что беременна, столько всего случилось, что у меня не было возможности как следует поразмыслить о том, что это для меня значит. Но я знала, что Франсес права. Этот зачатый ребенок значил для меня все на свете. Дочь от человека, с которым я надеялась прожить остальную жизнь. Дитя, о котором я всегда мечтала, но гнала прочь мысли о нем, потому что чем старше я становилась, тем призрачнее делалась надежда встретить любовь и обзавестись семьей. Это была радость, о которой я старалась не думать. Чем ты старше, тем меньше у тебя возможностей начать все сначала. Дети — это значит все начать заново, сколько бы тебе ни было лет, как бы ты ни закоренела в своих привычках.

В тот день, когда я узнала о своей беременности, мне было еще одно, совсем иное откровение. Сидя в электричке на обратном пути в Крейнс-Вью, я обдумывала, как лучше сказать об этом Хью. И вдруг в разгар моих размышлений мне пришло в голову: господи, я ведь больше никогда не буду одна! С этим ребенком в моей жизни я больше никогда не буду одна. Я испытала самое теплое, интимное и утешительное чувство за всю свою жизнь.

Пока Франсес говорила, я инстинктивно прижала руки к животу — не знаю, искала ли я защиты или утешения. Я шепотом спросила ее:

— Разве так уж плохо быть как все?

— Почему же, нет. Просто это совсем не похоже на то, что тебе известно.

— В чем не похоже?

Она задумалась. Ее правая рука резко взмыла с кровати, словно что-то ловила в воздухе. Она плавно опустила руку на колени, подумала еще немного и только после этого сказала:

— Быть обычным человеком — это более глубокое, богатое и гораздо более печальное чувство, чем то, о котором знаешь ты. Где-то в глубинах своих душ, своими генами, клетками люди понимают, что, кроме этого, у них ничего нет. Но по большей части они даже не понимают, что же это такое. Твой дух спокоен, потому что знает: когда закончится этот танец, начнется другой. А потом еще.

— Что именно я могу отдать?

— Твое бессмертие. Ты его передашь своему ребенку. Существу, которое ты любишь так же сильно, как себя. Свое я отдала Шумде. Его собирались казнить. Я не могла этого допустить, потому что понимала: я люблю его больше жизни.

— Как его отдавать — есть какой-нибудь специальный способ?

Она покачала головой.

— Нет. Это всегда бывает по-разному, но ты догадаешься, что именно надо сделать, когда придет время. Не забивай этим голову заранее.

— А что сделали вы, Франсес? Она прикрыла глаза.

— Подожгла пса.

— Почему?!

— Сама не знаю. Но это было необходимо. Когда я осознала, что должна сделать именно это, я сразу поняла, что произойдут перемены. Так и вышло. Как только я это сделала, откуда ни возьмись появился адвокат, который сказал, что может спасти Шумду. Герр доктор Понграц. Никогда не забуду этого имени. Он заявил, что знает о несчастье в театре из газет. Что отыскал малоизвестный австрийский закон, на основании которого Шумда может быть оправдан. Он взялся за это и выиграл процесс.

— Но неужели никто другой не знал об этом законе и не мог им воспользоваться?

Франсес выпрямила спину и пригладила простыню возле себя.

— Нет, потому что до Понграца этого закона в помине не было.

— Бессмертие можно подарить кому угодно или только тому, кого любишь?

— Любому. Узнав, кто ты и чем обладаешь, ты можешь распоряжаться этим даром по своему усмотрению. Можешь отдать его кому хочешь.

Мы молча сидели среди ее цветов и «встроенной» музыки. Мне хотелось еще о многом ее спросить.

— Я могу родить ребенка, даже оставаясь прежней? Не отдав никому своего бессмертия?

— Да! Конечно же, Миранда. Но ты погубишь своего ребенка. Ты будешь его любить, окружать заботой, делать все, что в твоих силах, чтобы его жизнь была счастливой. Но в конечном счете ты его погубишь, потому что ты такая, какая ты есть. Твое «я» всегда будет стоять на первом месте. И, как ты уже узнала, это не всегда очевидно. Сколько бы ты ни старалась, собственную природу не победить. Это все равно что отталкивать руками океанскую волну. Сколько бы ты ни дала своей дочери, потом ты возьмешь вдвое больше. Часто ты даже не будешь об этом знать, но она — будет. Ты уничтожишь основу ее существования — точно так же ты поступала и с другими людьми в твоей жизни. Ты разрушишь ее мечты, растопчешь ее чувство собственного достоинства. Ты высосешь все ее жизненные соки! В твоем нынешнем возрасте она будет рассказывать циничные, горькие истории об этой сучке — ее матери. Эти истории она, конечно, будет заканчивать словами о любви к тебе, но чем меньше она будет тебя видеть, тем лучше. Став взрослой, она станет верить всему, что пишут в женских журналах, и убедит себя, что жизнь проходит зря. Она будет надевать слишком много украшений, и с годами голос ее будет звучать все громче — по мере того, как она будет понимать, что все меньше и меньше находится желающих ее слушать… Посмотри вокруг. Обрати внимание, как люди себя ведут, как взаимодействуют друг с другом. И ты увидишь, что такое происходит везде и всегда. Люди пожирают друг друга во имя любви, семьи, отечества. Но это только предлог — они попросту голодны и хотят, чтобы их накормили. Почитай их лица, газеты, прочти, что написано на их футболках. «Мне кажется, ты меня перепутал с кем-то, кому не насрать». «Мои родители ездили в Лондон, но привезли мне оттуда только эту вшивую футболку». «Так много женщин, так мало времени». «Выигрывает тот, у кого в день смерти больше игрушек». Предполагается, что эти фразочки забавные, остроумные, постмодернистские. На самом же деле все они об одном: Я. Я первый. Прочь с моей дороги.

— Значит, вампиры повсюду?

— Повсюду. Разве что клыков не имеют и не спят в фобах.

— Но что, если я передам бессмертие своей дочери? Будет она счастлива?

— Как знать. Она точно будет вампиром. Зато ты дашь ей блестящий шанс, ведь она по крайней мере получит все эти жизни. Это ведь тоже своего рода счастье. Очень немногие из нас были готовы на такую жертву. Даже встречая любовь своей жизни, мы не торопимся передать любимому свое бессмертие.

Я рассказала ей о поездке на такси из Крейнс-Вью, о том, как увидела свою жизнь на экране летнего кинотеатра.

— Это ты сама все устроила. Это твоя бессмертная часть с невероятными возможностями. Эта твоя часть смогла освободить Джеймса Стилмана. Эта твоя часть ждала снаружи здания, когда ты здесь была в прошлый раз. Она чувствует, что ты близка к принятию решения, и боится, что ты сделаешь неправильный выбор.

— Но зачем показывать мне именно ту сцену? Хью мертв. И с этим я ничего не могу поделать.

— Не знаю. Но необъяснимые явления будут продолжаться, пока ты не примешь решение. Магическая часть твоего существа может быть очень убедительной, уж ты мне поверь.

— Франсес, я с ума сойду от этой музыки. Не могли бы вы позвонить администратору и попросить ее выключить?

Она подняла палец, призывая к молчанию. Комната наполнилась неземными, светлыми, окрашенными в пастельные тона аккордами. Сен-Сане, Берлиоз, Делиус — автором мог быть любой из них. Эта музыка прекрасно гармонировала с массой цветов, заполнявших комнату.

Я наблюдала за Франсес. Лицо ее сохраняло бесстрастное выражение, лишь изредка его передергивало или же на нем появлялась слабая улыбка.

— Это мне напоминает о вещах, которые я давно забыла или потеряю, когда умру. «Только в аду воспоминания точны». Наверно, так начинается мой путь в ад. Мы так много забываем за свою жизнь. Столько чудесных мгновений и историй. Как мы можем все это забыть, Миранда? Почему мы отпускаем их без борьбы? Они создают нас, углубляют, они определяют нас. Но мы проживаем эти моменты и забываем их, как связку ключей, положенную не на место. Разве можно так небрежно относиться к собственной жизни?.. Перед твоим приходом я впервые за прошедшие пятьдесят лет вспоминала один октябрьский день, который провела с Шумдой в Вене. Мы только что туда приехали, и он еще не начал выступать. Мы сели в трамвай и проехали до конечной остановки в Гринцинге, а потом пошли через виноградники к Венскому лесу и Кобенилю. Оттуда открывается чудесный вид на город… На обратном пути мы зашли пообедать в «Хойриген». Ели жареного цыпленка и запивали молодым белым вином. Шумда любил поговорить. Стоило ему начать, и почти ничто не могло его остановить. Но в самый разгар нашей трапезы, заправляя в рот кусок цыпленка, он увидел что-то за моей спиной и буквально окаменел. Я никогда ничего подобного не видела. Обернулась, но не заметила ничего, кроме двух невзрачных мужчин — они сидели за столиком и пили вино. Шумда тщательно вытер руки носовым платком, потом вытащил из своего рюкзачка книгу, которую читал все лето. Это была недавно вышедшая из печати работа Фрейда «По ту сторону принципа наслаждения». Он спросил, как он выглядит. «Отлично. Что это с тобой?» Он прикусил губу — было очевидно, что он чем-то очень взволнован. А ведь он был таким самоуверенным — других таких я не знала. Он взял в руки книгу, встал и прошел через дворик к этим двоим. Стоило ему приблизиться, как из-под стола вылез чау-чау и уставился на него. Пес явно собирался защищать от него этих мужчин, и мне на секунду показалось, что он вот-вот укусит Шумду. Но собака была на поводке, и хозяин притянул чау-чау к себе. Шумда внимательно посмотрел на пса, потом на двух мужчин. Он поднял книгу и заговорил, но не сам — вместо него заговорила собака. Она произнесла: «Доктор Фрейд, вы создали шедевр. Я ваш должник». Фрейд, у которого с чувством юмора дела обстояли неважно, был озадачен. Он растерянно хмыкнул, сказал «спасибо», бросил подозрительный взгляд на свою собаку и в конце концов спросил Шумду, не артист ли он. Шумда с небывалой кротостью ответил утвердительно и пригласил его на свое шоу в театр Ронахер. Фрейд принужденно улыбнулся, он пытался быть любезным, но явно чувствовал себя неловко. Мы ушли из «Хойригена» раньше них. Когда мы шагали по дворику к выходу, мы с Фрейдом обменялись взглядами. Поравнявшись с их столиком, я наклонилась к уху доктора, о котором и слыхом не слыхивала, и сказала: «Непременно приходите на его шоу. Он гений». Я часто думала, был ли он в театре в тот вечер, когда ты разбилась.

— И вы говорите о своей забывчивости. У меня такое ощущение, что вы ничего не забыли, Франсес!

— Это сейчас я стала припоминать. Музыка мне помогает. Я снова чувствую запах, исходивший от Фрейда, когда я к нему наклонилась. Вижу зелено-желтые каштаны, усеявшие дворик «Хойригена». Они падали на землю в своих колючих оболочках. Если такую снять, внутри оказывался блестящий коричневый каштан. Люди их собирали и скармливали зверям в Шенбруннском зоопарке.

— Вам нравится об этом вспоминать? У вас такой грустный голос.

— Печально видеть, как горит твой дом. Когда ты не в силах потушить пожар, остается только стоять рядом и смотреть. Ты вспоминаешь о вещах, оставшихся внутри, которые теряешь навсегда. Это тяжело, но напоминает о том, какой богатой была моя жизнь. Боже, как она была хороша!

— Но я смотрю на ваше лицо, Франсес, — вы вспоминаете не только хорошее.

Она не ответила.

Разве лучше вспоминать обо всем, что мы потеряли? Особенно если знаем, что оно ушло навсегда. Плохие времена, плохие люди, плохие решения, плохие планы — надо ли о них вспоминать?

Думаю, нет, — особенно Франсес. Ее рассказы, даже когда речь шла о хорошем, о встрече с Фрейдом и тому подобном, поднимали волну меланхолии и утраты, которая перебивала даже запах самых экзотических цветов, наполнявших комнату.

— Мне, пожалуй, пора. Надо возвращаться в Крейнс-Вью.

Она закрыла глаза и кивнула. Она понимала, что выбора у меня не оставалось.

— Если ты сейчас уйдешь, то не сможешь сюда вернуться, пока не примешь решения. Ты не будешь под защитой.

— Я не хочу быть под защитой. — Наклонившись, я поцеловала ее в лоб. От нее пахло тальковой присыпкой. — Спасибо вам за все, Франсес. Несмотря на все случившееся, я по-прежнему очень вас люблю.

— А я тебя. Вот о чем я всегда жалела — что у меня нет ребенка. Дочки. Теперь, когда я тебя узнала, я понимаю, чего была лишена, и еще больше жалею об этом.

Я коснулась ее щеки и, выйдя в коридор, закрыла за собой дверь.

Я не успела сделать и двух шагов, как меня начало трясти. Я была еще не готова. Думала иначе, но ошибалась. Еще пять минут с Франсес. Еще несколько вопросов. Мне необходимо было провести с моим другом еще хоть пять минут. И тогда у меня хватит сил перенести все, что мне предстоит. Она это поймет. Она знает, как унять мою дрожь и прогнать моих демонов.

Я вернулась к ее двери и распахнула ее. Звучала музыка. Франсес сидела на кровати, спрятав лицо в ладонях, и все ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.

— О боже, Франсес!

Она подняла голову. Лицо было пунцовым, щеки — мокрыми от слез. Она махнула рукой, выпроваживая меня. Я не знала, чем ей помочь, как спасти моего друга от судьбы, такой безжалостной, такой предопределенной. Я могла позвать ее врача. Может, она сможет успокоить Франсес или хотя бы дать ей забыться.

Доктор Забалино была внизу, она говорила с дежурной медсестрой. Увидев меня, бегущую к ней со всех ног, она все поняла. Я стала объяснять, что произошло, но не успела я произнести и двух фраз, как Забалино поспешила к лифту. Я пошла было за ней следом, но она остановилась — ее ладонь уперлась мне в грудь.

— Нет! Если вы хотите остаться здесь, быть под защитой, дождитесь моего возвращения. Но со мной вам нельзя! Подумайте о Франсес. Вы чем-то ее расстроили. Она и без того очень слаба, ей нельзя так волноваться. — Она убрала ладонь, но развела руки в стороны, будто готовясь остановить меня, если я попытаюсь пойти за ней. Она шагнула в кабину лифта и повернулась ко мне. Когда створки дверей начали скользить навстречу друг другу, она сказала: — Не уходите. Останьтесь здесь, и вы будете в безопасности.

Огонек над дверью указывал номер этажа, на котором находится кабина. Когда она остановилась на этаже Франсес, я повернулась и подошла к дежурной. На сей раз она не читала и не делала вида, что не замечает меня. Ее глаза внимательно поблескивали, как у мелкого животного, почуявшего приближение более крупного.

— Что теперь?

— О чем вы?

Я хлопнула ладонью по столику. Звук был громким, женщина поморщилась.

— Не морочьте мне голову! Что теперь?

— Обычно врачам удается справиться с такими ситуациями. Доктор Забалино — специалист высокого класса.

Она знает, как помочь вашему другу. Но вот помочь вам сложнее, потому что вы еще не сделали выбора. Это хуже всего. Прийти к какому-то решению — ведь так много всяких «за» и «против». Поэтому вам надо бы остаться у нас, пока вы не решитесь. Фиберглас — самое подходящее для вас место. А вне его стен очень, очень опасно. Там случаются такие…

— Передайте доктору, что я ушла.

— Вам нельзя уходить!

— Я не хочу здесь оставаться. Мне нужно… В общем, скажите, что я ушла.

— Но…

И снова тишину холла нарушил звук моих шагов по каменному полу. Сквозь окно я увидела Эрика Петерсона в такси. На лице его по-прежнему играли блики от экрана портативного телевизора. Я толкнула тяжелую входную дверь. Воздух был прохладный, пахло сосной и камнем. У меня не было ни малейшего желания возвращаться в «безопасность» этого здания.

— Эрик? Поехали домой. Он поднял голову.

— Вы закончили?

— Да. Не возражаете, если я сяду рядом с вами?

— Вот уж нисколько. Прыгайте.

Он перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверцу. Фары излучали светло-желтое сияние. Я обошла машину спереди и села рядом с Эриком, но дверь не закрыла. Мне надо было немного посидеть в покое, чтобы моя жизнь могла продолжиться.

— Ну и как дела, Миранда? Как ваш Друг?

— Болеет. Это ваша семья? — Рядом с приборным щитком в маленькой металлической рамке были помещены три овальные фотографии — мальчик, девочка, женщина. На девочке был свитер капитана команды болельщиков, и она вовсю улыбалась в камеру. Симпатичная женщина бесстрастно смотрела прямо в объектив. Мальчик…

— Да, это моя жена Нина, дочь Нелли и Айзек.

— Он на вас похож.

— Айзек умер от менингита два года назад. Как-то вечером пожаловался, что плохо себя чувствует, и лег пораньше. А утром его уже не стало.

Он жестом предложил мне закрыть дверцу. Я помедлила, чтобы еще раз в тусклом свете взглянуть на Айзека. Эрик завел машину. В салоне запахло выхлопными газами.

— Я вам очень сочувствую. Какой он был?

— Интересно, что вы спрашиваете. Большинство как узнают, так только сочувствуют. А вопросы задавать смущаются. Или им становится неловко. Какой он был, спрашиваете? Заводной. Неугомонный. Вставал каждое утро в пять и весь день был как белка в колесе, пока вечером не зашвырнешь его в кровать и не велишь закрыть глаза. Наверно, он был гиперактивным, а жена говорила, он слишком любопытный, чтоб усидеть на месте. Нам его здорово недостает.

Я захлопнула дверь, и мы поехали прочь от Фибергласа. Скрежет гравия под колесами казался мне оглушительным. Когда мы выехали на улицу, я бросила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, — они были сжаты в кулаки. Я боялась, нас что-нибудь остановит или вернет, но это были мои эгоизм и паранойя. Ничто нас не остановило; ничто нас не встретило, кроме мрака ночи, прорезаемого светом фар.

— Как-то, когда Айзек был еще маленьким, то есть, понимаете, совсем малышом, я вошел в ванную и увидел, что он стоит босой возле унитаза. Сиденье было поднято, и он держал одну ногу на весу над бортиком. Я спросил, что это он еще надумал, потому что с таким ребенком, знаете ли, всегда надо было держать ухо востро. Он ответил, что, мол, поклялся себе, что сможет окунуть ногу в унитаз, в воду. По какой-то дурацкой причине он боялся сделать это. И вот он там стоял, заставляя себя сделать то, что его страшило больше всего на свете.

— Почему он боялся? В туалете что — воду не спустили?

— Нет, ничего подобного. — Петерсон убрал руку с руля и сделал ею неопределенное движение в воздухе. — Но знаете, как это бывает с малышами: у них совсем другие страхи, чем у взрослых.

Я наклонилась, чтобы получше разглядеть лицо на фотографии. Мальчик и правда был похож на отца, но даже на снимке было видно, что в глазах у него горят искорки. Заводной, как сказал его отец.

Мы возвращались в Крейнс-Вью той же дорогой. Когда мы проезжали летний кинотеатр, я забеспокоилась — не появится ли на гигантском экране какой-нибудь эпизод из моей жизни. Но экран был темен. Эрик продолжал рассказывать о своем сыне. Я задавала вопросы, чтобы поддержать разговор. Мне не хотелось думать о том, что делать дальше, поскольку я знала: от решения, которое я приму, вернувшись домой, будет зависеть вся моя остальная жизнь.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Эрик.

— Нет. Боже, сигареты! Угостите меня!

Он вытащил пачку «Мальборо» из-под солнечного козырька и протянул ее мне.

— Кажется, там осталось как раз две штуки. Поглядите.

Я вытряхнула сигареты из пачки. Он включил прикуриватель на торпеде.

— То, от чего нам лучше бы воздержаться, а? Знаете, что я на это говорю? Сигареты — хо-о-орошая штука!

Прикуриватель выскочил из гнезда. Он протянул его мне. Я закурила впервые за много лет и глубоко затянулась. Дым был горький, в горле у меня запершило, но ощущение наслаждения искупало все. Мы молча курили, глядя в окно.

— Здесь неподалеку есть магазинчик. Не возражаете, если я остановлюсь купить сигарет и еще кое-чего? Обещал жене сделать покупки, а если приду с пустыми руками, мало мне не покажется.

— Конечно, бога ради. Он вздохнул.

— Это одно из многих ужасных последствий смерти Айзека. Нина стала раздражаться и горевать из-за мелочей. Прежде спокойная была, как летний полдень, а теперь какая ни на есть мелкая неприятность выводит ее из себя. Я-то ее не виню. Знаю, каждый по-своему переживает горе. Что до меня, я все время думаю о том, чего я с ним уже не смогу сделать. Не схожу с ним на «Нике», не увижу, как он закончит школу. Когда я остаюсь в доме один, бывает, поднимаюсь в его комнату и сажусь на кровать. И говорю с ним, представляете? Рассказываю, что у нас нового, как я без него скучаю. Понимаю, что это глупо, но мне все кажется — он где-то рядом, в своей комнате. Нина все оттуда убрала после его смерти, теперь это просто ничья комната, почти пустая, но я не могу отделаться от мысли, что он там бывает хоть изредка и, может, слышит меня.

— Чего вам больше всего не хватает, Эрик? Из того, что он любил, делал, говорил? — Этот же вопрос я снова и снова задавала себе после смерти Хью.

— Того, как он обнимался. Как он любил обниматься! Хватал вас и сжимал — ну как тиски. Не так уж много людей тебя обнимают. — Он грустно улыбнулся. Казалось, вся его жизнь теперь воплотилась в этой улыбке. — И тех, кто нас по-настоящему любит, тоже совсем мало на земле.

Я почувствовала, как у меня перехватило горло, и отвела глаза.

— Простите, Миранда. Я болтаю невесть что. Вот он, магазин. Я только на минутку.

Машина замедлила ход, подъезжая к большой парковочной площадке. Магазин был ярко освещен посреди ночной тьмы. Его полки ломились от блестящих продуктов. Я смотрела, как Эрик вошел в торговый зал. Он остановился поговорить с продавцом, и через минуту оба уже чему-то смеялись. Я оглядела парковку. Там была еще одна машина, старенький грузовичок, который, такое впечатление, только что вернулся с полей сражений Третьей мировой. Я повернула зеркало заднего вида и, посмотрев на себя, удивилась, что голова до сих пор сидела у меня на плечах, а глаза не перечеркнуты крупными крестиками, как бывает у персонажей мультфильмов, которым крепко заехали по макушке.

Боковым зрением я уловила какое-то движение. На другую сторону парковки медленно въехал мальчик на велосипеде. Первой моей мыслью было: что он здесь делает в такую пору, один? Но когда он подъехал ближе, я оцепенела. Это был сын Эрика Петерсона Айзек.

На нем были сине-оранжевая ветровка и линялые джинсы. Выписывая неровные круги по асфальту, он приближался к моему такси. Я его узнала почти сразу, но, не веря своим глазам, еще раз внимательно всмотрелась в фотографию. Да, это был он. В магазине Эрик исчез где-то между полками. А снаружи, футах в двадцати, его умерший сын катался на велосипеде.

Я открыла дверцу и собралась выйти из машины. Мальчик резко остановился и поставил ноги на землю, чтобы сохранить равновесие. Он посмотрел на меня и покачал головой: не двигайся. Я осталась там, где была, и он медленно подъехал к машине.

— Там мой папа. — У него был высокий, приятный голос. Он слегка шепелявил.

— Знаю.

— Он хороший, правда?

— Он… Он тебя очень любит.

— Конечно. Все время говорит со мной. Но я не могу ему ответить. Это запрещено.

— Можно, я ему скажу, что ты здесь?

— Нет. Все равно он меня не увидит. Только вы. Помните, вы уже видели меня раньше. Когда ехали в другую сторону, а я гнал рядом с вами. Довольно долго. Я быстро езжу для своих лет.

Он был так уверен в себе, этот десятилетний говорун, выехавший ночью прокатиться на велосипеде и проверявший, не смотрит ли кто. У меня сжалось сердце.

— Вы знаете Деклана? — спросил он. — Да.

Зеленый «порше» с ревом свернул на парковку и затормозил в нескольких футах от нас. Из машины вышла женщина в мужской шляпе. Глядя прямо перед собой, она направилась к входу в магазин.

— Женщины — камни для постройки дома, мужчины — палочки для разведения огня, который согревает дом.

Шум машины отвлек меня, и я не была уверена, что правильно расслышала его.

— Что ты сказал?

— Это сказал отец Деклана. Я насторожилась.

— Ты и его видел?

— Конечно. Они с Декланом все время вместе. Он это сказал сегодня, когда Деклан его спросил, в чем разница между мужчинами и женщинами. Разговор у них был о том, почему Деклан так никогда и не родился.

— Я вас вижу!

Из магазина вышел Эрик с бумажным пакетом в руках и оглянулся через плечо. Мальчик отступил назад — он был всего футах в двух от своего отца. Он проводил Эрика глазами, когда тот прошел мимо. Он вытянул руку и сделал вид, что прикоснулся к его плечу.

Эрик замер. На миг мне показалось, он знает, кто находится рядом с ним. Айзек спокойно за ним наблюдал. Эрик шагнул влево, остановился, сделал шаг вправо. Он танцевал! Он повернулся вокруг своей оси.

— Слышите, Миранда? В магазине играет музыка. «Марта и Ванделлы». «Танцы на улицах». — Приближаясь к машине, он продолжал приплясывать. — Одна из моих любимых песен. И Айзек ее любил. Я теперь повсюду ее слышу. Странно. Кажется, гораздо чаще, чем прежде. — Он открыл заднюю дверцу и положил пакет с продуктами на сиденье. — Ну что, вперед?

Мальчик кивнул мне, и я сказала «да». Его отец сел в машину и завел двигатель.

— Все купил. И сигарет тоже. Может, вам захочется еще покурить.

— Эрик, если бы вы вдруг узнали, что Айзек здесь и слышит вас, что бы вы ему сказали?

Не колеблясь ни минуты, он ответил:

— Я бы сказал ему: «Я живу, но без тебя я как неживой».

Хью часто цитировал святого Августина: «Шепни мне в сердце, скажи мне, что ты здесь». Полагаю, святой имел в виду Бога и его нежелание являть свое лицо людям. Но в свете всего случившегося со мной я стала воспринимать эти слова иначе. Я не сомневалась, фраза Хью «Женщины — камни для постройки дома, мужчины — палочки для разведения огня, который согревает дом» была предназначена мне, а не Деклану. Я была уверена, что Хью шепнул это мне в сердце, подсказывая, что мне следует делать. Я уже и сама пришла именно к такому выводу, и его слова только укрепили мою решимость.

Когда мы приехали в Крейнс-Вью и Эрик высадил меня у моего дома, мои страхи и сомнения рассеялись. Есть спокойствие, которое приходит, когда перестаешь сопротивляться. Мир, воцаряющийся в душе, когда понимаешь, что выбора у тебя нет. Я знала, что делать, и что бы ни случилось со мной потом, ребенок будет в безопасности. Только это имело значение: ребенок будет в безопасности. Я с радостью отдам ему то, что у меня есть.

В доме не осталось никаких следов того, что здесь недавно происходило. Я прошла на кухню и вспомнила, что все началось, когда я приготовила себе обед, — сколько часов, дней, жизней тому назад? Включив телевизор, я увидела на экране Хью, Шарлотту и Деклана у плавательного бассейна.

Ну и что? С чего-то это должно было начаться, вот оно и началось. Действуй. Сейчас уже надо думать о другом. Мой желудок изнывал от голода, и я решила, что надо бы сначала поесть. Открыв холодильник, я увидела на полках невероятный набор самых экзотических продуктов — иранская икра, коробка пирожных из венской кондитерской «Демель», перепелиные яйца, тунисские каперсы, оливки с горы Афон, свежий шотландский лосось, лимонный маринад из Бомбея, и еще бог знает что. Я ничего этого не покупала, да и большую часть этих яств на полках даже никогда не пробовала, но их присутствие меня не удивило. Удивляться мне было поздно. Я понюхала и попробовала почти все, прежде чем выбрать свежий французский хлеб, тонко порезанную, как папиросная бумага, ветчину и самый вкусный итальянский сыр, какой мне только доводилось есть. Сэндвич получился на славу, и я быстро с ним расправилась.

Имелась там и бутылка «Ламбруско» — одного из любимых вин Хью. Я ее открыла и плеснула немного в стаканчик, в котором когда-то была измельченная говядина в подливке. Каким бы странным это ни показалось, но я захотела произнести тост. Ведь так и делают в конце банкета, разве нет? Выпьем за хозяина, за молодую пару, за новорожденную, за процветание нашей страны. Но за что было пить мне в последний вечер нелепейшего отрезка моего существования? За мои прошлые жизни? Выпьем за все хорошее и плохое, что забыто мной и ничему меня не научило. За всех, кого я знала и кому причиняла боль, простите меня, ни одного из вас я не помню. Или вот: за меня, в скольких бы лицах я тут ни присутствовала. Хью как-то произнес ирландский тост:

Пусть любят нас те, кто нас любит, И пусть Господь обратит сердца тех, Кто нас не любит. А если он не обратит их сердец, Пусть он обратит им колени, Чтоб мы их узнавали по хромоте.

Наконец мне на ум пришел подходящий тост. Я подняла стакан и сказала в пустоту:

— За тебя и твои жизни. Надеюсь, ты отыщешь дорогу домой быстрее, чем я. — И медленными глотками опустошила стакан.

В кабинете Хью на полу стояла картонная коробка с инструментами и химикатами, которые он использовал для всякого ремонта. Я пошарила в ней, выбирая те пузырьки и бутылочки, в которых содержался спирт и любые другие горючие вещества. Наш дом был деревянный. Он быстро займется. Я прошла по первому этажу, выливая пахучие жидкости из бутылок куда попало. Новое кресло Хью, диван, коробки с книгами, пол.

Я наблюдала, как химикалии темными пятнами расползаются по новым тканям, растекаются лужицами по полу, вгрызаются в бирюзовую пластиковую пепельницу с эмблемой «Небесного короля» — мой подарок Хью. Когда все бутылки, пузырьки и жестянки опустели, я остановилась у входной двери, вдыхая смесь резких запахов, исходившую от веществ, разбрызганных по всему, что было мне дорого в этом мире.

Подойдя к окну, я выглянула на веранду. Мимо проехала машина. Белая. Это напомнило мне о белом коне. На таких скакали герои, доблестные рыцари. Я вспомнила неоконченную сказку Хью об уродливом рыцаре, который влюбился в принцессу и решил всем ради нее пожертвовать. О том, как он отправился к бесам и отдал им свою храбрость, чтобы такой ценой купить для нее счастье. Я вспомнила последнюю фразу этой незавершенной истории: «Жизнь полна сюрпризов, но если знаешь, что все они будут скверными, есть ли смысл ее продолжать?» Мне больше не нужны были сюрпризы. Я в них не верила, и уж тем более — в то, что смогу все изменить к лучшему, если буду продолжать жить. Я подарю свое бессмертие ребенку и потом покончу со всем этим.

Не отводя взгляда от окна, я вдруг почувствовала легкость и радостное волнение. Мир принадлежал мне, потому что я больше не хотела в нем оставаться. Я могу это сделать сегодня, завтра или через неделю. Неважно, когда именно, потому что окончательное решение было принято. Нет, это должно произойти сегодня. Не хочу никакого завтра. И я пошла искать спички.

Помнится, была такая детская книжка: «Доброй ночи, луна». Доброй ночи, Хью. Доброй ночи, Франсес Хэтч. Доброй ночи, Крейнс-Вью, доброй ночи, жизнь. Эти слова звучали во мне, как рифмованные строчки, пока я обшаривала дом в поисках коробка спичек. Доброй ночи, Эрик Петерсон и Айзек. Доброй ночи, замечательные книги и долгие обеды с любимым. Доброй ночи всему, всему, всему, что попадалось мне на глаза. Список увеличивался по мере того, как я открывала дверцы и ящики в поисках того, чем бы поджечь мир, в котором все это существовало.

Я уже была близка к отчаянию, как вдруг вспомнила, что видела коробок спичек в картонном ящике Хью с инструментами и склянками. Полупустая коробка с зеленой надписью «Пицца Чарли». Мы там обедали в первый наш приезд в Крейнс-Вью с Франсес Хэтч. Я тогда в первый раз увидела Деклана. Мы тогда в первый раз увидели Фрэнни Маккейба. В первый раз. В первый, а теперь все для меня в последний раз. Я никогда больше не увижу Деклана и Фрэнни. И это, и вот это, и то. Пятнистого пса и мармеладовую кошку. Доброй ночи, жизнь.

Взяв в руки спички, я выпрямилась, раздумывая, где поджечь. Гостиная. Сесть на кушетку, зажечь спичку и покончить со всем этим. Путь из кабинета Хью в гостиную показался мне бесконечным. Ощущение было такое, будто я бреду по дну реки. Ничего гнетущего, пугающего, только медленно и очень… детально. Я видела окружающий мир невероятно отчетливо. Не потому ли, что в последний раз? Доброй ночи, коридор с изумительным дощатым полом. Вот здесь Хью, опустившись на колени, водил рукой по этой поверхности и смотрел на меня со счастливейшей улыбкой. «Все это теперь наше», — сказал он с радостным изумлением. Спокойной ночи, лестница. Я остановилась, взглянула наверх. Мне вспомнился тот день, когда мы занимались любовью на верхней площадке. Мне так хотелось, чтобы в воздухе, который я вдыхаю в последние минуты, появился запах Хью. Увижу ли я его там, куда направляюсь? Как хорошо вдохнуть его запах напоследок. Я скользнула взглядом по верхней площадке, вспомнила, как он лежал на мне, тяжесть его тела, мягкие прикосновения его губ к моей шее, его большие пальцы, прижавшие мои руки к иолу. В тот день у него в кармане джинсов оказалась связка ключей. Когда он шевельнулся, ключи врезались мне в бедро. Я его попросила вынуть их. Он швырнул их на пол. Ключи звякнули, ударившись о пол, и заскользили по гладкому дереву. Спокойной ночи, ключи.

В гостиной я с минуту смотрела в пустой камин, потом сунула руку в карман. Она была там. Теперь время пришло, и я ее вынула. Когда я подобрала ее в подвале по молчаливому велению Хью, вокруг творилось все это безумие, и потому я так и не успела толком рассмотреть этот кусочек дерева, который держала теперь в руке. Я почти не вспоминала об этой палочке до той минуты в Фибергласе, когда, подойдя к дежурной, стала спрашивать ее о Франсес. И тогда — я не могу подобрать других слов для объяснения того, что случилось в этот миг, — деревяшка пришла ко мне, как приходит идея или настоящий страх. Неожиданно проникает во все поры тела. Да, она все время лежала у меня в кармане, но я вдруг почувствовала, что она там. А может быть, я сначала о ней вспомнила и только потом постигла истинное значение того, что нужно с ней делать. Небольшая щепка длиной дюймов семь. Три стороны темные, одна светлая. Кусочек, отломавшийся от края колыбели, когда Маккейб-Шумда швырнул ее об стену.

На щепке сохранился фрагмент какого-то резного рисунка, непонятно какого — так прошел откол. Задняя половина бегущего зверя. Может, оленя, а может, некоего мифического существа из того причудливого мира, что был изображен на замечательной старинной колыбели. Колыбели нашего ребенка, нашей крошки. Я подумала о ней — другого ее образа у меня не будет. А потом подумала о Деклане и о том, что сказал его отец. И тут я поняла, что мне следовало сделать, и это было правильно, вот только если мне каким-нибудь чудом удастся выжить, я до конца своих дней буду сожалеть об этом решении. Я посмотрела на кусочек дерева, который сжимала в руке, и, поскольку иного мне было не дано, сказала: «Прости». Всего два кусочка дерева, чтобы предать их огню. Две щепки для моей свадьбы палочек: обломок от колыбели и палочка, которую я подобрала в Центральном парке в тот день, когда мы поняли, что это случится. Двух палочек достаточно для свадьбы. Жаль, что их не больше. Мне бы хотелось иметь огромную груду, чтобы лет в восемьдесят запалить костер до самых небес — достойный финал замечательной жизни. Но у меня их было только две, и приходилось этим довольствоваться. Зато они символизировали нечто очень значительное. Одна — Хью, другая — нашего ребенка. Где-то в доме была еще и палочка Хью. Я порылась в памяти, но потом решила, что это в конце концов неважно. Ведь так или иначе она тоже сгорит.

Я почему-то не сомневалась, что эта щепка, когда я ее подожгу, загорится, как если бы она была насквозь пропитана бензином. Вытащив спичку, я чиркнула ею о коробок. Яркая вспышка, шипение, потом язычок пламени смирился, стал размером с ноготок. Зажженная спичка в одной руке, деревяшка в другой. Спокойной ночи, жизнь.

Я в последний раз огляделась вокруг. За окном виднелись лица. Много-много-много лиц. Некоторые прижимались к стеклу, отчего их черты были искажены — расплющенные носы, смешные губы. Другие держались чуть поодаль, дожидаясь своей очереди заглянуть внутрь, в эту комнату, увидеть меня. Я понимала, что все это мои лица, лица всех моих воплощений в прошлых жизнях. Они собрались посмотреть на то, что должно было сейчас произойти. Увидеть, как пресечется их линия — конечная остановка, просьба освободить вагоны.

— Прощайте.

Недрогнувшей рукой я поднесла спичку к деревяшке, и мир взорвался.

Я услышала грохот взрыва и увидела слепящую вспышку света. Потом полная тишина. Не знаю, сколько времени это длилось. Я пребывала неведомо где, пока снова не оказалась в гостиной, на диване; руки я держала перед собой, но они были пусты. Я не сразу поняла, где я, а когда поняла — не поверила. Все вокруг было таким спокойным. Мои глаза приспосабливались к нормальному освещению, а цвета, вещи, все вокруг было точно таким, как прежде.

Я уронила руки на диван и ощутила под ладонями грубую шерсть. Медленно поворачивая голову из стороны в сторону, я воспринимала окружающую обстановку. Здесь ничего не изменилось. Дом Франсес, наши пожитки, снова дом. Даже запах остался прежним.

Нет, было что-то еще. Хью. В воздухе пахло его одеколоном. А потом я почувствовала его руки у себя на плечах и сразу же поняла — это он. Хью был здесь.

Потом он убрал руки, обошел диван и встал передо мной.

— Все в порядке, Миранда. Ты в порядке.

Я посмотрела на него и только и смогла, что повторить его слова, поскольку это была правда:

— Я в порядке.

Мы встретились взглядами, и я не знала, что сказать. Я ничего не понимала, но я была в порядке.

— Тебе запрещено себя убивать. Когда ты подожгла щепку, ты могла только вернуть им то, что им принадлежало. Теперь у тебя есть остальная часть твоей жизни. Она принадлежит тебе.

Я посмотрела на него. Кивнула. Порядок. Все было в порядке.

— Спасибо, Миранда. Ты сделала невероятную вещь.

Я смотрела на него, ощущая в душе чудовищную пустоту. Пустоту усталого старого сердца, отстукивающего свои последние мгновения.

Собрав последние силы, невесть откуда у меня взявшиеся, я прошептала:

— Что теперь?

— Живи, моя любимая.

Он улыбнулся — печальнее этой улыбки я не видала никогда.

— Хорошо.

Он полез в карман пиджака, что-то вынул оттуда и предложил мне. Еще один кусочек дерева. Маленький длинный серебристый кусочек, похожий на щепку топляка, — деревяшки, которая тысячу лет плавала в каких-то неведомых морях. Я пристально его разглядывала, так и этак поворачивая на ладони. Бесформенный, серебристый, мягкий, древний. Да, наверно, это был кусочек топляка.

Когда я подняла глаза, Хью уже не было.

Много лет назад по радио звучала одна милая песенка. Ее крутили слишком уж часто, но я не возражала, потому что она составляла мне компанию, а я за это всегда благодарна. Иногда я ловила себя на том, что напеваю ее себе под нос. Она называлась: «Как я живу без тебя».

Я наконец усвоила одну из главных истин: чтобы выжить, нужно научиться жить без всего. Первым умирает оптимизм, потом — любовь, и в последнюю очередь — надежда. Но ты должен жить дальше. Если бы меня спросили зачем, я ответила бы, что даже без этих краеугольных вещей, великих вещей, вещей, заставляющих биться сердце, — в каждом нашем дне, в каждой жизни есть много всего драгоценного, важного, а иногда и радостного. Как я живу без тебя? Я поместила тебя в музей моего сердца, куда часто наведываюсь, чтобы до закрытия успеть впитать в себя максимум возможного.

Что еще могу я вам рассказать, кроме того, о чем вы уже знаете от меня? У меня была жизнь. Замуж я не вышла, детей у меня не было. Встретила пару хороших мужчин, которых могла бы полюбить, но после всего пережитого это оказалось невозможным. И все же я гордилась собой, потому что честно, с искренней надеждой и открытым сердцем пыталась влюбиться снова. Все без толку.

Я вернулась к торговле книгами и преуспела. Иногда мне даже удавалось с головой погрузиться в работу, и вот тогда я бывала счастлива. Я все время вспоминала Франсес Хэтч и то, как она провернула это — перерезав нить, прожила полную, интересную жизнь. Мне столько раз хотелось поговорить с ней, но она умерла через три дня после нашей последней встречи.

Зоуи вышла замуж за Дуга Ауэрбаха, и брак их был долгим и счастливым. Когда десять лет назад он умер, я переехала к ней в Калифорнию. Мы стали настоящими, типичными лос-анджелесскими старыми леди. Цыплят покупали ни в коем случае не бройлеров и принимали слишком много витаминов. Мы слишком много времени проводили в торговых центрах, посещали занятия аэробикой для пожилых, и стекла наших очков становились все толще по мере того, как туман все плотнее окутывал наш видимый мир. Мы прожили жизнь, и теперь наблюдали, как она идет к закату.

Я всегда просыпалась первой и варила кофе. Но она была пунктуальна и каждое утро в девять выходила ко мне на задний двор почитать газеты и поговорить о планах на предстоящий день. У нас был сад, несколько добрых знакомых, и мы без конца предавались воспоминаниям. Разумеется, я никогда не рассказывала ей правды о себе.

Как-то она подарила мне на день рождения мобильный телефон. На упаковке ее рукой было написано: «Теперь ты настоящая калифорнийская девчонка!» Открыв коробку и увидев, что в ней лежит, я спросила, кто же это будет мне звонить. Зоуи игриво ответила: «Да мало ли кто!» И я любила ее за неизменный оптимизм и за эту ложь тоже. Я знала, она мне подарила этот телефон, потому что тревожилась за меня. У меня случались обмороки, отключки, как она их называла, которые со временем становились все сильнее. Мой врач, ирландец по фамилии Кин, шутил, что у меня кровяное давление как у игуаны. Иногда я только делала вид, что плохо себя чувствую, чтобы лишний раз его повидать.

Но часы заводит смерть, и однажды утром Зоуи не вышла из своей комнаты. Здоровье у нее было крепкое, по-моему, за все время, что мы прожили вместе, она ни разу не болела. Я сразу все поняла, когда в десять тридцать поднялась к ней в комнату и увидела, что она мирно лежит на боку в своей кровати. Ее дети, не унаследовавшие ни ее добродушия, ни энергии, на похороны явились, но отбыли первым же самолетом.

Истории, написанные на снегу.

Зазвенел дверной звонок. Старуха оторвала взгляд от тетради и нахмурилась. Она не любила, когда ее прерывают, особенно теперь, когда дело близилось к концу. Как это прекрасно звучит: скоро конец.

Никто никогда не звонил в ее дверь, это само собой разумелось. Только изредка курьер «Юнайтед парсел сервис» в коричневой форме приносил ей из «Лендз-энд» или другой фирмы, занимающейся доставкой заказов по почте, пакет с прочной, практичной одеждой, сшитой из полартека или какой-нибудь теплой материи на гусином пуху. Ей приходилось очень тепло одеваться, потому что теперь она почти постоянно зябла, и от этого не спасала даже лос-анджелесская жара. Иногда по вечерам, сидя у телевизора, она надевала перчатки из полартека цвета «электрик». Если бы ее кто увидел в один из таких вечеров, то наверняка решил бы, что она свихнулась, но она просто мерзла. Старость принесла ей не столько мудрость, ироничность, снисходительность и душевный покой, сколько постоянное ощущение холода, от которого ей никогда по-настоящему не удавалось избавиться.

Задумавшись на мгновение, она вспомнила, что ничего не заказывала, так что тот, кто звонил в ее дверь, ошибся адресом или явился ей докучать. Не хотите ли подписаться на наш журнал? Не хотите ли поверить в моего бога? Не найдется ли у вас лишнего доллара для бедолаги на мели?

Снова дребезжание звонка — громкое, назойливое — джъ-дшь-джъ-динъ! 'Никуда от него не деться. С гримасой недовольства она отложила в сторону авторучку Хью и потянулась к трости, которая была прислонена к письменному столу.

Она растолстела. Недавно она даже стала называть себя толстой, хотя знала об этом довольно давно. Жирная старушенция, вот она кто. Ей нравилось сидеть. После смерти Зоуи она забросила аэробику. Любила печенье. Хью как-то сказал: «Еда — это секс для стариков». Теперь это относилось и к ней.

У нее были слабые колени. И бедра, и бог знает что еще. Стало трудно садиться и вставать. В ее возрасте все трудно, а если ты еще и весишь фунтов на двадцать пять больше, чем следовало бы, то и кряхтишь куда чаще, чем когда бы то ни было прежде. В год своей смерти Зоуи подарила ей на Рождество трость. Очень красивую трость — из настоящего дуба и слегка искривленную, что придавало ей несколько игривый вид. Именно такую трость выбрал бы ирландец. Хью не раз обещал свозить ее в Ирландию…

И снова звонок. Черт бы его драл! Она была уверена, что почти закончила свою историю, а теперь вот придется прерваться, и это наверняка нарушит течение ее мысли. Она не знала, сможет ли потом вернуться в нужное русло. Это занятие требовало от нее максимальной сосредоточенности. Память все чаще играла с ней в прятки. Она чувствовала, что должна поверить свою жизнь бумаге как можно скорее, прежде чем что-нибудь неизбежное и жуткое вроде болезни Альцгеймера не ворвется в ее мозг и не высосет оттуда все содержимое, как пылесос.

Тяжело опираясь на трость одной рукой, а другой — отталкиваясь от столешницы, она поднялась со стула. Сделав несколько мелких, неуверенных, опасных шажков, она медленно побрела через сумрачную комнату.

Солнце никогда не освещало эту комнату полностью. И ее это устраивало. Здесь почти постоянно были включены две электрические лампы. По вечерам, утомившись от своих трудов и отправляясь спать, она оставляла их гореть. Ей было приятно от мысли, что в ее кабинете всегда горит свет. Как будто там обитает некий светлый дух, охраняющий такие важные вещи, как ее дневник и ее мысли. Да, она чувствовала, что оставляет в этой комнате все свои важные мысли, потому что именно здесь она и писала свой дневник. Как глупо. Глупые мысли глупой старухи.

Об этом она размышляла, неторопливо направляясь через весь дом к входной двери. Кто бы это мог быть? Зачем им понадобилось приходить именно в этот момент? И который теперь час? Она остановилась и посмотрела на часы. Они были огромные, с самым большим циферблатом, какой только отыскался в магазине, чтобы она могла без очков определять время.

Ого! Уже пять. Она проработала несколько часов без перерыва. Это было хорошо, потому что означало, что она трудится вдохновенно и спешит узнать, как закончит свое повествование. Этот конец был уже совсем близок. Она чувствовала, что могла бы протянуть руку и прикоснуться к нему. А уж когда она поставит точку, ей будут не страшны ни Альцгеймер, ни инфаркт и никакой другой кошмар. Правда, ей уже ничто будет не страшно.

Посмотрев в окошко входной двери, она никого не увидела. Если это озорство соседского мальчишки — позвонить и удрать, — она будет раздосадована. Но лучше уж так, потому что тогда она сможет сразу же вернуться к работе. Разве что заглянет на кухню посмотреть… Снова звонок. Как это может быть? Только что она смотрела — там никого не было. Короткое замыкание? Но разве бывает короткое замыкание дверных звонков?

А может, кто-то пытается таким образом ее выманить? Времена нынче опасные. С одинокими старухами случаются жуткие вещи. Они такая легкая добыча! Даже если раз посмотреть вечерние новости, как тут не испугаться. У нее на двери множество замков, да что толку? Уж ее-то жизнь научила, что беда легко войдет в любую дверь, ей и ключа не надо. Да, она не на шутку встревожилась, но только потому, что дневник ее еще не завершен. Будь она религиозна, ее молитва звучала бы так: «Дай мне закончить. Дай мне время и силы, чтобы закончить. Остальное — твое».

Она с тревогой снова подошла к двери, глянула в окошко и увидела нечто странное. Если в первый раз она смотрела только перед собой, то теперь бросила быстрый взгляд по сторонам и обнаружила, что ступени, которые вели к входной двери, были усыпаны печеньем.

— Ма-а-а… — Она ошеломленная прижалась к стеклу, чтобы лучше видеть. Печенье. Точно. От подъездной дорожки через маленький, но идеально ухоженный дворик к двери вела тропинка, вымощенная шестнадцатью восьмиугольными камнями. Эти камни ей сразу понравились. Они напоминали ей об английском коттедже или волшебную тропинку из сказки. Зоуи тоже нравились эти камни, и когда несколько лет назад пришлось чинить канализацию и для этого перекопать весь двор, женщины настояли, чтобы рабочие вернули все до единого камни на прежнее место.

Сейчас каждый из них был усеян печеньем. Ну, не то чтобы усеян. Зрение у нее было слабое, и она ясно видела только пять из камней, ведущих к дому. На каждом по четыре штуки? Да, по четыре больших печенины, как из магазинов «Миссис Филдз и Дейва». Миранда их любила. Шоколадная стружка. Покрытые темной или светлой шоколадной крошкой, с дроблеными орехами… неважно, с чем именно. Она любила крупное печенье с шоколадной крошкой, и вот они лежали на тропинке перед ее домом!

Внезапно во дворе появился незнакомый далматинец, он куда-то очень спешил. Но учуял запах печенья — и, остановившись на полном ходу, стал уплетать лакомство. Собаки, когда они возбуждены, не едят, а глотают, не жуя, и этот пес не был исключением. Он так поспешно уминал печенье, перебегая от камня к камню, что Миранда расхохоталась. Она не знала, кто положил здесь печенье, но оно явно не предназначалось для этого симпатяги.

— Идите по дороге из желтого печенья. Ведь это ваше любимое, да?

Она окаменела. Голос доносился сзади. Незнакомый мужской голос звучал совсем рядом — за спиной, в двух шагах.

— Не узнаете его? Это далматинец Боб. Собака Хью и Шарлотты. Поздоровайтесь с Бобом.

Голос звучал спокойно, чуть иронично. Ей пришлось обернуться, больше просто ничего не оставалось.

В пяти футах от нее стоял Шумда, одетый в серую спортивную фуфайку с надписью «Скидмор», джинсы и аккуратные синие кроссовки. Он нисколько* не постарел со времени их последней встречи, несколько десятилетий назад.

— Я-то думал устроить целое действо вокруг да около дороги из желтого печенья, но, признаться, на участие старины Боба не рассчитывал. Вы ведь от этого печенья сама не своя.

Что она могла ответить? Все было кончено. Пришло время умирать. Иначе зачем бы здесь появился Шумда? Сколько же лет миновало? Сколько тысяч дней прошло с тех пор, как она в последний раз видела этого красавца-злодея на веранде дома в Крейнс-Вью, штат Нью-Йорк?

— Чего вы хотите?

Он прижал обе руки к груди, его лицо приняло обиженное выражение.

— Я? Ничего. Выполняю поручение. Я лицо подчиненное.

— Вы пришли за мной?

— Вуаля. Esmussseinnote 10.

— И куда… Куда же вы собираетесь?

— Хочу пригласить вас на прогулку в моей новой машине. Это «додж»! Просил «мерседес», но мне дали «додж».

Она ненавидела его голос — приятный, низкий и грудной, но с оттенком высокомерной насмешки. Шумда говорил с ней так, будто она глупый, ничего не знающий ребенок.

— Незачем ломать передо мной комедию. Я сделаю все, что скажете. — Ее слова прозвучали жестко, холодно.

Ему это не понравилось. Глаза у него расширились, губы сжались. Что-то между ними изменилось, и он не был к этому готов. Возможно, он ожидал, что она будет плакать, молить его о пощаде, но это было бы не в ее привычках. Выражение неуверенности на его лице сменилось издевательской усмешкой — он снова играл первую скрипку.

— Я же вам обещал прийти, Миранда. Давным-давно. Вспомните этого вашего закадычного песика, которого кто-то поджег.

— Так это вы?!

— Да. Я не сомневался — вы поймете, что та собачка моих рук дело. Намек прозрачнее некуда. Вы не помните, что Франсес сожгла пса, спасая меня?

— Вы убили собаку, чтобы сообщить мне о своем приходе?

— Согласитесь, эффектно — но, увы, не очень доходчиво. Ну, нам пора. Вам ничего не понадобится. Это недалеко.

Ее охватил страх. Он волной налетел на нее, и она задрожала. Она ненавидела себя за эту слабость. Несмотря на леденящий душу страх, она ненавидела себя за то, что позволила этому чудовищу увидеть ее дрожь. Она попыталась сделать глубокий вдох, но он застрял посредине — страх мешал ей. Она все же сумела спросить:

— Можно мне взять с собой кое-что?

— Вы хотите собраться?

— Нет, я возьму только одну вещь. Она там, в комнате.

Она целое мучительное мгновение выдерживала его взгляд. Потом он хмыкнул.

— Хотите, угадаю с трех раз? Эта вещь больше хлебницы? Идите, но только быстро.

Ей удалось собрать остаток сил и пройти через весь дом. Слава богу, трость была при ней — тело ее словно окаменело. Оно не желало двигаться, оно забыло, как нужно ходить. Но она двигалась. Она шла медленно, неуверенно, с каждым шагом приближаясь к своему кабинету.

Она вошла и в течение нескольких мгновений смотрела на свой рабочий стол, где лежал открытый дневник. Теперь ей уже никогда его не закончить. Она не сможет его завершить и спрятать в надежном месте, чтобы в один прекрасный день его нашли и вся правда стала известна. Никогда. Все кончилось. Финал.

— Ладно. Все в порядке. Надо идти. — Она произнесла это вслух, подходя к платяному шкафу, который стоял у стены. Выдвинула верхний ящик и нащупала кусочек дерева, серебристую щепку, которую дал ей Хью в их последнюю встречу. Она с той поры собрала немало других деревяшек, но им придется остаться здесь. Она не знала, что будет делать с этой щепкой там, куда ей предстоит отправиться, но этот кусочек дерева был ей нужен. Зажав его в кулаке, она вышла из комнаты.

Шумда ждал у входа. Увидев ее, он настежь распахнул дверь. Склонившись в шутовском поклоне, он широким жестом предложил ей пройти первой. Она заковыляла, тяжело опираясь на трость. Ей было так страшно. Ее мучила боль в коленях. Куда он ее повезет? Она услышала, как он закрыл дверь. Мягко взяв ее под руку, помог ей спуститься по единственной ступеньке с крыльца во двор. Собака исчезла, печенье тоже. Несколько минут назад это было так необычно и забавно — печенье с шоколадной крошкой на ее тропинке, — но теперь ничего забавного не осталось. Скоро не останется ничего.

Они вышли на улицу, где он попросил ее подождать и исчез за углом. Она подняла глаза к небу. Самолет прочертил на голубом фоне тонкую белую линию. Где-то в стороне взревел мотор, завизжали покрышки. Потом настала тишина, а скоро снова защебетали птицы.

Перед ней остановился сверкающий зеленый фургон. За рулем сидел Шумда. На голове у него красовалась бейсболка команды «Сан-Диего Падрес». Он вышел из машины, открыл дверцу и помог ей устроиться на пассажирском сиденье. Забираться в автомобиль в последнее время стало для нее настоящей проблемой, но поскольку она почти никуда не ездила, это не имело значения.

— Куда мы едем?

— Это сюрприз.

— Не нужны мне никакие сюрпризы. Скажите мне. Я имею право знать.

— Спокойно, Миранда. Сидите себе и наслаждайтесь поездкой. Вы так давно не выходили из дома.

Она сложила руки на коленях и стала смотреть в окно. Когда Шумда Снова заговорил, она сделала вид, что не слышит его, даже головы не повернула. Поняв, что она ему не ответит, он принялся болтать без умолку. Он рассказал, что делал все эти годы, что все эти годы делала она («Мне было велено глаз с вас не спускать»), говорил обо всем, чего она не желала слышать. Она смотрела в окно, изо всех сил стараясь не обращать на него внимания. Если этой поездке суждено стать последней в ее жизни, она не хочет, чтобы его голос тревожил ее слух. Киоск с гамбургерами, автозаправка. Ну почему так вдруг? Они что, не могли ее предупредить? Хотя бы за день. Если бы ей дали этот день, она успела бы все закончить и ждала бы его у двери. Мимо промчался желтый кабриолет с симпатичной брюнеткой за рулем. Потом показался «фольксваген» — такая развалина, словно раз шесть объехал вокруг света. Управлял им мужчина с гладко выбритой головой. Руки его непрестанно шевелились на рулевом колесе. Магазин старой книги. Одного дня ей бы хватило. Сегодня, когда она работала, у нее несколько раз болезненно сжался желудок, потому что в глубине души она знала, что труд ее близится к концу — а чем тогда заполнить оставшиеся дни? Почему Шумда столько лет шпионил за ней? Она ни для кого не представляла угрозы. Никогда. К тому же это было так давно. Вскоре после того, как все закончилось, она стала терять память, и хотя написала этот дневник, многие события той поры напоминали ей теперь греческие руины.

Она никогда не собиралась перечитывать написанное, но сейчас, сидя в машине рядом с Шумдой, злилась при мысли о том, что у нее и возможности такой не будет. Столько труда, а она теперь не сможет вернуться и заново пережить кое-какие эпизоды, которые уже, вероятно, забыла. Сколько может удержать в себе стареющий мозг, прежде чем под давлением прожитых лет не даст течь?

Ветчина в медовом соусе, солнечные очки со скидкой, Мэнсфилд-авеню, уличные знаки — все это мелькало за окном машины. Он прибавил скорость. Куда же они едут? Ей вдруг вспомнилась Франсес Хэтч среди цветов в больничной палате.

А что, если Шумда свозит ее куда-то, а потом доставит обратно домой? Робкая, крохотная надежда, вспыхнувшая было в ее душе, в тот же миг погасла. Все кончено. Она не сомневалась: ее ждет именно то, чего она боится, и будет оно ужасным. Она вспомнила, как вернулась в комнату Франсес и застала ту в слезах.

На Ла-Бреа он свернул влево и поддал газу. Вечерело. Небо все еще было ярким, но когда они садились в машину у ее дома, воздух уже остывал, успокаивался: природа начинала готовиться к ночи. По Ла-Бреа, мимо дешевых мебельных салонов, дешевых магазинчиков, дешевых забегаловок. На тротуарах здесь было заметно оживленнее, чем в других районах, — люди ждали автобусов на остановках, ждали друзей, ждали малейшего проблеска счастья, перемен, которые никогда не наступят.

Миранде повезло, и она это знала. Она много путешествовала, у нее была интересная работа, она была сама себе голова. Она заработала кой-какие деньги. Короткое время знала удивительного человека и была им любима. Хью. Если конец близок, то она хочет встретить его, думая о Хью Оукли. Словно прочитав ее мысли, Шумда прервал ее:

— Почему вы это сделали?

— Что сделала? — Голос ее звучал хрипловато — ей не хотелось отвечать на его вопросы, особенно теперь, когда времени осталось так мало.

Он оторвал руку от рулевого колеса, взмахнул ею и снова уронил на руль.

— И вы ведь не единственная. Были и другие, кто сделал то же самое. Но мне просто любопытно. Что же в человеке должно быть такое, чтобы он взял и добровольно променял ту жизнь, что у него была, вот на эту?.. — Он снова поднял руку и взмахнул ею, словно отгоняя муху. — И вы ведь даже не знали, кому ее отдаете! Просто непостижимо. Подарить свое бессмертие чужому дяде. Человеку, которого вы в глаза не видели!

«Додж» остановился у светофора. Шумда взглянул на нее и скорчил гримасу. Она словно не замечала его и смотрела прямо перед собой. Загорелся зеленый свет, но Шумда не трогался с места и продолжал смотреть на нее.

В конце концов она сказала — скорее себе, чем ему:

— Я никогда всерьез об этом не задумывалась. Пришло время, и я должна была это сделать. Вот и все. Разве не удивительно? Я всегда боролась сама с собой: со своим сердцем, со своим разумом. И — с переменным успехом. Но это решение далось мне без борьбы. У меня и тени сомнения не возникло.

Старая женщина улыбнулась. Выражение ее лица изменилось, словно все бури, когда-то бушевавшие в ее груди, улеглись и она обрела покой. Шумда никогда не встречал человека, который, оказавшись в ее положении, был бы так спокоен, а уж он-то всяких повидал. Да, всяких.

— Жизнь собирается плюнуть вам в лицо, Миранда. Я на вашем месте не стал бы улыбаться.

Больше до самого конца пути они не разговаривали. К своей радости, она уголком глаза видела, что он то и дело поглядывает на нее — не изменилось ли выражение ее лица, не осознала ли она весь ужас того, что вот-вот должно с нею произойти. Почему невыносимый страх конца не сдавил ее в своих костлявых объятиях, как он это всегда делал с людьми, которых Шумда сопровождал в последний путь?

Прошло еще несколько минут. Он продолжал поглядывать на нее, но удовлетворенное выражение так и не исчезло с ее лица. Ну ладно, посмотрим!. Теперь недолго осталось. Посмотрим, как ты запоешь, когда увидишь, что тебя ждет!

Внезапно пейзаж стал холмистым; холмы были усеяны нефтяными скважинами, над каждой медленно покачивалось коромысло. Земля здесь была цвета хаки — выжженная солнцем. Какой-то незнакомый уголок Лос-Анджелеса, ничейная безлюдная территория, вклинившаяся между городом и аэропортом.

Включив поворотник, Шумда медленно переместился в правый ряд, а потом съехал с дороги на обочину. Он выключил двигатель и теперь сидел, предвкушая то, что должно было сейчас произойти. Он ухмыльнулся.

— Помните это место? Миранда огляделась.

— Нет.

— Сейчас вспомните.

Он открыл дверцу и вышел из фургона. Все, что она могла, — это не смотреть в его сторону. Он обогнул машину, открыл обе задние двери. Она слышала, как он гремит чем-то металлическим, вытаскивает что-то из фургона.

— Я сию минутку. Потерпите.

Она медленно подняла руку и повернула зеркальце заднего вида так, чтобы видеть происходившее сзади. Он возился с какой-то штуковиной — она не сразу поняла, с чем именно. Он что-то сделал, и эта вещь вдруг раскрылась и оказалась инвалидной коляской.

Мимо них мчались машины, одни рядом, другие — вдалеке, но все были громкими и гладкими, стремительными и опасными. И вдруг ее осенило.

Давным-давно она сидела в одной из этих несущихся машин — ехала в лос-анджелесский аэропорт. В тот день она занималась любовью с Дугом Ауэрбахом, потом они вместе ходили в универмаг. А потом она, вызвав такси, поехала в аэропорт, и на водителе, как теперь на Шумде, была бейсболка «Сан-Диего Падрес». Она была тогда так молода, так молода и так занята делами; она тогда еще не встретила Хью Оукли. Она еще не встретила Хью Оукли и не видела погибшего Джеймса Стилмана снова живым. В тот вечер она летела в Нью-Йорк, а через несколько дней ее жизнь навсегда изменилась. Как давно это было. Давным-давно — но теперь весь тот день и то, что пришло за ним, навалились на нее, и она не могла остановить поток воспоминаний и воспрепятствовать последствиям, которые теперь были ей совершенно понятны.

Шумда подкатил коляску к ее дверце и выжидающе замер.

В тот день много лет назад они ехали в аэропорт примерно в это же время. Она вспомнила женщину в инвалидной коляске на обочине дороги.

— Выходите, Миранда. Пора посмотреть, как катятся машинки.

Но машинок вдруг как не бывало. Невероятно, но все машины куда-то исчезли, на дороге не осталось ни одной. Их окружала странная тишина, словно все звуки мира исчезли.

— Я могу открыть дверь и вытащить вас наружу, но для нас обоих будет лучше, если вы выйдете своими ногами.

— Что вы собираетесь делать?

— Ничего. Собираюсь усадить вас в эту коляску и уехать. А вы останетесь здесь в одиночестве. Сказать по правде, я понятия не имею, что будет дальше. Но уверен, ничего хорошего. Как всегда.

— Так это была я? В тот вечер, на дороге, в инвалидной коляске?

— Не знаю. Я всего лишь делаю, что мне велят. Ну, вылезайте же!

К немалому своему удивлению, ее посетила только одна мысль: «Делай, что суждено, и делай до конца. Целиком отдайся мгновению, и если повезет…».

Дверь распахнулась. Он грубо схватил ее за руку.

— Не прикасайтесь ко мне! — Она стряхнула его руку и медленно вышла из машины.

Дорога была пустынна. На вершине холма работала нефтяная качалка, и теперь она отчетливо слышала скрежет и железные вздохи. Стайка воробьев, громко чирикая, пролетела по небу. Она подошла к инвалидной коляске, взялась за ручки и опустилась на сиденье. Оно оказалось слишком узким для ее располневшего тела. Она попыталась принять более удобное положение, но его просто не существовало. Оставив эти попытки, она снова подняла глаза к вечернему небу. Что, если бы в тот день много лет назад они б остановились и помогли той женщине? Изменило бы это что-нибудь? Она ли это была в тот вечер? Если бы они остановились и она увидела ту женщину, узнала бы она ее?

Шумда подкатил коляску к проезжей части дороги.

— Я бы с удовольствием остался посмотреть, что с вами будет дальше, но не могу, дела. — Он бросил взгляд на часы. — Наслаждайтесь тишиной. Машины вернутся через пару минут.

Он посмотрел на нее безразличным взглядом и повернулся, собираясь уходить.

— Шумда!

— Что?

— Вы любили ее? Вы когда-нибудь любили Франсес?

На мгновение ей показалось, что он собирается ответить. Но он повернулся и пошел к фургону. Дверь была открыта, и он потянулся за чем-то. Он вытащил красную тетрадку, ее красную тетрадку, ее дневник. Когда он его заполучил? Когда он его взял? Он сделал вид, что проглядывает страницы. Лицо его посерьезнело, он потер подбородок. Голосом Даффи Дака он прошепелявил:

— Осяравасельно! — и добавил с деланным сочувствием: — Неужели вы надеялись что-нибудь этим изменить? — Он швырнул тетрадь назад, сел в машину, завел двигатель и уехал. Она смотрела, как машина вползла на склон и исчезла за гребнем.

Весь мир, казалось, замер. Она подняла голову, но в небе не было ни одной птицы. Она перевела взгляд на нефтяную качалку — та остановилась. Тишина. Сжав ручки коляски, она зажмурилась. Вспомнила, что кусочек дерева, который дал ей Хью, остался в кармане, вынула его и стала разглядывать. Все, чем она когда-либо дорожила, воплотилось в этой щепке. Она крепко сжала ее обеими руками. Какая гладкая у нее поверхность. Гладкая, теплая. И это последнее, что ей суждено держать в руке. Как они это провернут? Подберутся сзади, или спустятся по склону холма, или появятся с другой стороны дороги? Что это будет?

Она могла бы попытаться встать на ноги и уйти. Но что пользы? Если они решили сделать это сегодня, то это произойдет сегодня, где бы она ни находилась. Да и далеко ли она уйдет на своих старых ногах?

Она вспомнила о своем дневнике. Какими словами она могла бы его завершить? Любопытный вопрос, который мог бы утешить ее или отвлечь от мыслей о неотвратимом. Но вдруг она услышала: гул множества машин, мчавшихся в ее сторону. Он усиливался с каждой секундой. Машины. Значит, машины. Ее конец каким-то образом будет связан с машинами.

Ей захотелось зажмуриться, но она знала, что не должна этого делать. Еще минута, и все будет кончено. Гул все нарастал, и тут она их увидела. Увидела, как они приближаются, — такого рева она никогда прежде не слышала. Взрыв шума такой невероятной громкости, что он мгновенно заполнил весь мир. Бам-пам-бам-пам-бамп! Они неслись мимо нее с сумасшедшей скоростью: грузовики, легковушки, мотоциклы. Всей своей мощью и ненавистью они будто вдавливали ее в инвалидное кресло, и наконец она почувствовала, что вокруг нее не осталось воздуха.

Ближе. Они приближались к ней с каждой секундой. Может быть, эта. Или следующая? Или «вон та? Или та? Бам! Бам! Бам! Бам! Разорванный скоростью воздух бил ей в лицо, втискивал ее тело в коляску. Она стала задыхаться. Ей хотелось зажать уши пальцами, чтобы хоть немного приглушить этот рев. Но как? Как можно остановить конец света? Она попыталась проглотить слюну, но во рту у нее все пересохло.

В сплошном потоке машин она обратила внимание на синий автомобиль, лишь когда он вырулил из своего ряда и направился прямо к ней. Фары осветили ее лицо, но она ничего не заподозрила, пока автомобиль не остановился чуть ли не вплотную. Вокруг него поднялось облако пыли, в стороны брызнули песок и гравий. Поток машин на дороге не иссякал. Но теперь одна из них была так близко от нее. Они? Время шло — секунды? А потом дверь открылась, и первое, что она услышала, был пронзительный звон колокольчика внутри, оповещающего о какой-то неполадке.

Внутри зажегся свет, и она увидела в кабине водителя. Мужчину. Он сидел не шевелясь и смотрел прямо на нее. Потом вышел из машины, опасливо оглянулся, чтобы не попасть под колеса проносившихся мимо автомобилей. Дверь он прикрыл, но не очень плотно — из салона по-прежнему доносился звон колокольчика.

Он медленно приблизился к ней. Средних лет. Было в его лице что-то знакомое, но такое давнее и далекое, что ее бешено стучащее сердце ничего ей не подсказало. Что-то…

— Я не знал — успею ли.

Она ничего не ответила, только смотрела на него, изнемогая от грохота и рева машин, но что-то за гранью ее сознания говорило ей: смотри внимательней, вспоминай. И она вспомнила. Она его узнала.

— Деклан?!

И только когда он улыбнулся, у нее отпали последние сомнения в том, что это сын Хью — у него была улыбка отца. Ее она узнала бы и через миллион лет.

— Надо поторопиться, Миранда. Они приближаются, и я не знаю, сколько у нас еще времени. Я нарушил все запреты…

— Как ты узнал, что я здесь?

— Тот, кто принадлежит к нашему братству, знает все. У бессмертия есть свои преимущества. — Он с тревогой огляделся.

— Почему ты так уверен, что ты бессмертный? Ведь ты прожил всего одну жизнь. Затем я и писала дневник. Чтобы ты его нашел, узнал обо всем и таким образом мог избежать…

— Мы должны торопиться, Миранда! Времени нет. Расскажете мне все в машине. Нам нужно убираться сию же минуту! Они приближаются!

— Почему, Деклан? Почему ты это делаешь?

— Потому что вы дали мне жизнь! — сказал он, как выплюнул. — Потому что вы пожертвовали собственной дочерью, чтобы мог жить я. Разве я мог хотя бы не попытаться спасти вас?

Пауза. Осознание. Изумление.

Она инстинктивно сделала единственное, что могла в этот момент, — протянула ему палочку, которую ей дал его отец. Деклан поймет, что это такое.

Примечания.

С. 5. Айфах (Ifah) — зд. собачья кличка, по названию IFAH — International Federation for Animal Health — Международной федерации ветеринарного здравоохранения.

Роджер Пептон — владелец «Андромеды» — крупного книжного магазина в Бирмингеме, специализировавшегося на фантастике и закрывшегося в начале 2002 г. после тридцати лет работы. Имя Пейтона Кэрролл дал эпизодическому персонажу рассказа «Мистер Фиддлхэд» (1989), годом позже включенного составной частью в роман «Дитя в небе».

Эллен Дэтлоу (р. 1949) — американский редактор, с 1981 г. работавшая в журнале «Омни», и авторитетный составитель множества антологий в области научной фантастики, фэнтези и хоррора.

Венди Шмальц — литературный агент. В 2002 г. учредила свое агентство, а прежде работала в агентстве.

Гарольда Обера, клиентом которого до недавнего времени был Кэрролл.

Патрисия Пауэлл — автор романов «Муки смертные» (1993), «Маленькое сборище костей» (1994), «Пагода» (1998), «Хорошая жизнь» (2005?); родилась на Ямайке (где, как правило, и происходит действие в ее книгах), росла в Англии, с 1982 г. живет в США.

С. 6. Томас Люкс (р. 1946) — американский поэт, лауреат многих премий, автор сборников «Вижу землю» (1970), «Ручная граната памяти» (1972), «Дыхание стеклодува» (1976), «Тарантулы на спасательном буе» (1983), «До смерти заклеванный лебедями» (1986), «Расколотый горизонт» (1994), «Улица циферблатов» (2001) и др.

С. 13. Снуп Песий Лесе — Snoop Doggy Dogg (наст, имя Кельвин Броадус, р. 1972) — калифорнийский рэппер, воплощение гангста-рэпа; перед выходом своего первого альбома, «Doggystyle» (1993), был арестован по обвинению в соучастии в убийстве, но в конечном итоге в 1996 г. оправдан.

С. 23. «Сплифф» — немецкая группа, выражается простым уравнением: Spliff = Nina Hagen Band — Nina Hagen. После отъезда Нины Хаген в США выпустили несколько альбомов в первой половине 1980-х, но лишь первый из них, «The Spliff Radio Show» (1980), был англоязычным (уморительная полистилистическая пародия на американское музыкальное радио).

Геш Патти (наст, имя Патрисия Порасс, р. 1946) — французская танцовщица, актриса и певица. С группой Encore выпустила альбомы «Labyrinthe» (1988) и «Nomades» (1990), самостоятельно — «Gobe» (1992), «Blonde» (1995) и «Dernieres Nouvelles» (2000); песни из «Blonde» в том же году использовались в саундтреке к фильму Питера Гринуэя «Интимный дневник (Записки у изголовья)».

С. 31. «Белая свадьба» Билли Айдола — «White Wedding», вторая песня с дебютного соло-альбома («'Billy Idol», 1982) экс-фронтмена панк-группы Generation X, стала суперхитом годом позже благодаря интенсивной ротации на MTV.

С. 33. Лорен Бэколл (наст, имя Бетти Джоан Перске, р. 1924) — американская кинозвезда и театральная актриса. Дебютировала в фильме Говарда Хоукза «Иметь и не иметь» (1944), где играла с Хамфри Богартом, за которого годом позже вышла замуж; с ним же снималась в экранизации (Хоукзом же) романа Раймонда Чандлера «Долгий сон» (1946). В ее послужном списке более полусотни фильмов, в т. ч. «Выйти замуж за миллионера» (1953, реж. Джин Негулеску), «Убийство в Восточном экспрессе» (1974, реж. Сидни Люметт), «Догвиль» (2003, реж. Ларе фон Триер).

С. 42. Клингон. — Воинственная гуманоидная раса клин-гонов с характерными хрящевыми выступами на лбу, имитирующими мозговые извилины, фигурировала во многих эпизодах исходного телесериала «Стар трек» («Звездный путь», 1966 — 1969), а также в продолжениях, причем особенно ярко — в полнометражном фильме «Стар трек III: Поиски Спока» (1984), где военачальника клингонов по имени Крюге играл Кристофер Ллойд.

С. 51. «Галерея» (1947) — первый роман Джона Хорна Бернса (1916-1953), одна из важнейших в литературе США книг о Второй мировой войне и один из первых романов американского мейнстрима, откровенно исследующих гомосексуальную тематику; действие этого бестселлера, встретившего восторженный прием также и у критиков, и коллег по перу (например, Джона Дос Пассоса), происходит в оккупированном американцами Неаполе. Другие романы Бернса, «Люцифер с книгой» (1949) и «Детский крик» (1952), особенного успеха не имели, в итоге он спился во Флоренции.

Элиот, Томас Стернз (1888 — 1965) — выдающийся поэт, теоретик литературы, драматург. Его поэма «Бесплодная земля» (1922) — одно из высочайших достижений модернизма.

С. 52. Бычок Фердинанд — персонаж одноименного диснеевского мультфильма («Оскар» 1938 г. в категории «анимация»): мирный бычок, любивший нюхать цветы, но рассвирепевший от укуса пчелы и угодивший на корриду. В качестве матадоров художник Уорд Кимболл изобразил аниматоров студии Диснея, причем сам Дисней был тореадором, и карикатурный Кимболл подносил ему шпагу.

Эдвард Дальберг (1900-1977) — американский писатель и влиятельный литературный критик; первые его романы — «Изгои» (1929), «Из клоаки на Голгофу» (1932) — содержали автобиографические элементы, отражая детский опыт жизни в трущобах и сиротских приютах. Его статьи на самые разные темы были собраны в книгах «Живут ли эти кости?» (1941), «Содомская блоха» (1950), «Горести Приапа» (1957), «Плотский миф» (1968) и др.

С. 53. … обставила светлой «хейвуд-уэйкфилдовской» мебелью пятидесятых годов… — Мебельная компания «Хейвуд», учрежденная пятью братьями Хейвудами в 1826 г. в Массачусетсе, к концу XIX в. слилась с компанией плетеной мебели Кира Уэйкфилда и стала называться «Хейвуд-Уэйк-филд». Наиболее известна своей линией светлой мебели в стиле «ардеко», выпускавшейся в 1936 — 1966 гг. Практиковала исключительно ручную сборку, не желая переходить на поточное производство, и к 1970-м гг. разорилась.

«Мэби Тодд» — Mabie Todd — одна из наиболее долгоживущих фирм, выпускавших перья, авторучки и прочие писчие принадлежности. Учреждена в Нью-Йорке в 1840-х гг., в 1884 г. открыла лондонское отделение, в 1909 г. начала выпуск авторучек в Англии, и настолько успешно, что английский филиал стал доминировать, перекупив у материнской компании контрольный пакет; производство было свернуто к концу 1950-х гг.

С. 54. Лорд Эшер — Реджинальд Балиол Бретт (1852 — 1930), третий лорд Эшер, — английский историк и общественный деятель, влиятельный советник королевы Виктории, а затем и Эдуарда VII, публикатор «Писем королевы Виктории» (1907) и двухтомника «Детство королевы Виктории» (1912), составленного из фрагментов дневников принцессы Виктории; якобы член мифического тайного общества глобалистов, основанного в конце XIX в. Сесилем Родсом для пропаганды словом и делом имперских идеалов, максимально тесного финансово-политического сближения Британии и США и установления нового мирового порядка.

Я по биографии Саймонса помню: Рольфе всегда писал огромной авторучкой. — Фредерик Уильям Рольфе (1860 — 1913) — английский эксцентрик, называвший себя бароном Корво и отцом Рольфе (в 1886 — 1890 гт. был послушником в Риме, однако до принятия сана дело так и не дошло). Один из первопроходцев жанра альтернативной истории, как в художественной форме — роман «Губертов Артур», написанный совместно с Г. Пири-Гордоном в 1908 — 1912 гг. под псевдонимом «Просперо и Калибан» и опубликованный в 1935 г., — так и в квазидокументальной: совместный с Шолто Дугласом цикл 1903 г. из девяти «Рецензий на ненаписанные книги» (в частности, рецензируются «Донесения Макиавелли с Южно-Африканской кампании»). В самой его знаменитой книге, «Адриан VII» (1904), действие происходит в 1910 г. и рассказывается — цветистым слогом, отражающим увлечение автора итальянским Ренессансом и поздним Средневековьем, — о восхождении на папский престол монаха-отступника по имени Джордж Артур Роуз (фигура отчасти автобиографическая); роман содержит несколько прогнозов «ближнего прицела», в частности предсказывается революция в России. В знаменитой биографии А. Дж. А. Саймонса «Поиски Корво» (1934) упор делается на те трудности, с которыми столкнулся биограф, пытаясь отделить факт от вымысла, при том, насколько Рольфе был склонен к мифотворчеству.

С. 58. «Огромная камера» (1922) — роман выдающегося американского поэта-футуриста и художника э. э. каммингса (1894 — 1962) о Первой мировой войне, отчасти автобиографический (Каммингс служил в добровольческом медицинском корпусе во Франции и, беспочвенно обвиненный в предательстве, провел несколько месяцев в заключении).

Эдвард Уэстон (1886 — 1958) — один из самых влиятельных американских фотографов XX в., мастер портретной, пейзажной и других видов съемки, теоретик фотографии. Снимать начал в шестнадцать лет, выставляться — в семнадцать.

Пол Стренд (1890 — 1976) — видный американский фотограф, кинооператор и (после визита в СССР в 1935 г. и знакомства с Эйзенштейном) режиссер-документалист. С начала 1950-х гг., с разгулом маккартизма, перебрался во Францию.

С. 59. Джордж Харрелл (1904-1992) — американский фотограф, прославившийся снимками кинозвезд (Джин Харлоу, Кэтрин Хэпберн, Марлен Дитрих, Джоан Кроуфорд, Джейн Расселл) и особой постановкой света; применительно к его творчеству начала 1930-х гг. и возник термин «гламурная фотография». Продолжал снимать до конца жизни, например, оформлял альбом Натали Коул «Unforgettable» (1990), на котором она исполняла песни своего отца, Нэта Кинга Коула.

С. 60. Уоллес Стивене (1879 — 1955) — американский поэт, а также юрист; с 1934 г. — вице-президент Хартфордской страховой компании. Автор сборников лирических медитаций «Фисгармония» (1923), «Человек с голубой гитарой» (1937), «Заметки по поводу высшей формы вымысла» (1942), «Осенние зори» (1950) и др. ; лауреат Национальной книжной премии США за сборник статей и выступлений «Необходимый ангел: эссе о реальности и воображении» (1951).

Уиндем Льюис (1882-1957) — американо-английский писатель и художник-авангардист, основатель вортицизма. Друг Эзры Паунда, едкий литературный критик: в свое время от него досталось Вирджинии Вулф, Дж. Джойсу, Д. Г. Лоуренсу, Э. Хемингуэю, У. Фолкнеру и Т. С. Элиоту; последний, впрочем, не обиделся и в 1960 г. написал хвалебное предисловие к переизданию сатирической поэмы Льюиса «Песня в один конец» (1933). Из множества его романов особенно выделяют фантасмагорическую трилогию «Век человеческий»: «День избиения младенцев» (1928), «Монстр Гай» (1955), «Пагубная фиеста» (1955). (Планировался и четвертый, заключительный роман — «Век божественный».) Дж. Г. Баллард охарактеризовал эту трилогию как «странный сплав политического триллера, руританского романса с его хитросплетением дворцовых интриг и ветхозаветной демонологии».

Роберт Дункан (1919 — 1988) — американский поэт, чье творчество было насыщено мистическими и историко-литературными аллюзиями. Автор сборников «Град небесный, град земной» (1947), «Средневековые сцены» (1950), «Врата Цезаря» (1956), «Корни и крона» (1964) и др.

Альма Малер (1879 — 1964) — жена композитора Густава Малера, сама талантливый композитор и скульптор; после его смерти (1911) была близка с художником Оскаром Ко-кошкой, замужем за архитектором и дизайнером Вальтером Гропиусом, а потом — за писателем и драматургом Францем Верфелем.

Кэресс Кросби (Мэри Фелпс Джейкоб, 1892-1970) — американская писательница, издатель и изобретатель; в 1914 г. получила патент на прообраз современного бюстгальтера. Вместе со своим вторым мужем Гарри Кросби (см. примеч. к с. 69) основала в Париже издательства «Black Sun Press» и «Crosby Continental Editions», публиковавшие Харта Крейна, Дж. Джойса, Д. Г. Лоуренса, У. Фолкнера и Э. Хемингуэя.

Ли Миллер (1907 — 1977) — видный американский фотограф, начинала как фотомодель. С 1929 г. работала в Париже с фотографом-сюрреалистом Ман Реем, затем открыла свое ателье. В 1932 г. открыла портретную фотостудию в Нью-Йорке. В 1934 г. вышла замуж за каирского бизнесмена Азиза Элуи Бея и уехала в Египет, где занималась пейзажной съемкой. В 1937 г. познакомилась в Париже с английским сюрреалистом Роландом Пенроузом, но уехала к нему в Лондон только в 1939 г. Работала в журнале «Вог», с 1944 г. — фронтовой корреспондент, автор знаменитых фоторепортажей об осаде Сен-Мало, боях в Эльзасе, освобождении Парижа, Бухенвальда и Дахау. В 1947 г. вышла замуж за Пен-роуза и помогала ему в работе над биографиями Ман Рея, Пикассо, Хуана Миро. В последние двадцать лет жизни сменила фотографию на столь же страстное увлечение кулинарией.

С. 61. Вальтер Петерханс (1897-1960) — немецкий фотограф, близкий к сюрреалистам; в 1929 — 1932 гг. преподавал фотографию в школе Баухауза в Дессау (см. примеч. к с. 66). С 1938 г. в США, в 1945 — 1947 гг. преподавал в Чикагском университете.

Лионель Файнингер (1871-1956) — немецкий художник, родился в США, рисовал преимущественно комиксы (самый известный и долгоиграющий назывался «Kinder-Kids»). Как и Петерханс, преподавал в Баухаузе.

С. 62. Казандзакис, Никое (1883-1957) — греческий писатель, с 1947 г. жил во Франции и ФРГ; лауреат Международной премии мира (1956). В юности испытал значительное влияние философии Анри Бергсона, примерял на себя его учение о «жизненном порыве». Выпустил множество пьес, трактаты о Ницше и Бергсоне, романы «Грек Зорба» (1943), «Христа распинают вновь» (1948), «Последнее искушение Христа» (1951), «Святой Франциск» (1953) и др. ; перевел на новогреческий «Фауста», «Божественную комедию», «Илиаду» и «Одиссею», написал эпическую поэму «Одиссей: современное продолжение» (1938).

Джакометти, Альберто (1901 — 1966) — швейцарский скульптор, живописец и график, близкий к сюрреалистам. После 1935 г. создавал почти исключительно этюды отдельно стоящих человеческих фигур, скульптурные группы или портретные бюсты — характерно вытянутые по вертикали, с неровной, как бы выветренной поверхностью.

Шарлотта Перриан (1903-1999) — французский дизайнер и архитектор, в 1927-1937 гг. работавшая в ателье Ле Корбюзье; близкий друг Фернана Леже. В 1998 г. выпустила автобиографию «Жизнь в творчестве», где описала две свои поездки в Москву в 1930-е гг., пребывание в Японии и Вьетнаме в 1940 — 1946 гг. и пр.

С. 66. Баухауз (1919-1933) — немецкая школа архитектуры и дизайна, основанная Вальтером Гропиусом (1883 — 1969), центр функционализма (акцентирование инженерно-технических принципов и четкого конструктивного каркаса здания). Название Bauhaus обозначает «дом строительства» и является перевертышем Hausbau (строительство дома). Главная идея Гропиуса заключалась в том, что студентов необходимо обучать не только искусствам, но и ремеслам, дабы ликвидировать разрыв между ними, происшедший в XIX в. В школе преподавали П. Клее и В. Кандинский. С 1928 г. ее возглавлял швейцарец Ханнес Мейер, а с 1930 г. и до закрытия — Людвиг Мис ван дер Роэ (1886-1969). Школа — которая также прославилась выпускавшимися под маркой Баухауза посудой, мебелью и т. п. — имела огромное влияние, в т. ч. в Новом Свете: в 1937 г. Гропиуса назначили председателем совета Гарвардской школы архитектуры, а годом позже Мису ван дер Роэ было поручено возглавить учрежденный по его же инициативе факультет архитектуры Иллинойского технологического института (Чикаго).

С. 68. Блонден — псевдоним французского канатоходца Жана-Франсуа Гравеле (1824-1897), прошедшего 30 июня 1859 г. по 350-метровому канату на высоте 50 метров над Ниагарским водопадом; за трюком наблюдали пять тысяч зрителей. Впоследствии Блонден неоднократно повторял его, добавляя новые театральные эффекты: шел по канату с завязанными глазами, на ходулях, с другим человеком на спине (собственным менеджером), катил перед собой тачку, останавливался на полпути и съедал омлет…

С. 69. Льюис Галантьер (1895 — 1977) — франко-американский литагент, редактор, переводчик, в начале 1970-х гг. президент международного ПЕН-клуба; переводил произведения А. Сент-Экзюпери, драмы Жана Ануя, «Дневники» братьев Гонкуров. Его именем названа премия, раз в два года присуждаемая Американской ассоциацией переводчиков.

… безумный Гарри Кросби. — Гарри Кросби (1898 — 1929)— американский поэт, декадент и авангардист, фотограф; знаковая фигура для «ревущих двадцатых». Вместе с женой Кэ-ресс Кросби (см. примеч. к с. 60) основал в Париже издательство «Black Sun Press», причем образ черного солнца (эрос плюс танатос) являлся в его поэзии ключевым. Будучи племянником банкира Дж. П. Моргана, недостатка в средствах не испытывал и мог позволить себе дорогостоящие увлечения (разведение скаковых лошадей, летное дело). 10 декабря 1929 г. застрелился вместе со своей давней любовницей Джо-зефиной Ротч (по мужу — Бигелоу).

С. 75. СоХо — район Манхэттена, известный художественными галереями и студиями. Не путать с Сохо — районом центрального Лондона, где сосредоточено множество ресторанов. Нью-йоркское название СоХо (SoHo) — это сокращение от «South of Houston street» («южнее Хьюстон-стрит»).

С. 78. Федерико Дзери (1921-1998) — римский коллекционер и искусствовед, специализировался на итальянском Возрождении. В 1957 г. получил заказ на составление каталога итальянской живописи из собрания нью-йоркского музея Метрополитен и выпустил на этом материале три книги: «Флорентийская школа» (1971), «Венецианская школа» (1973), «Сиенская школа» (1980). Вел популярные радиопрограммы и газетные колонки, едко полемизируя с итальянским искусствоведческим «истэблишментом», и часто оказывался прав в случаях спорной атрибуции. В монографии «За пределом образа» (1985) изложил свой метод искусствоведческого анализа. В 2001 г. издательство «Белый город» выпустило на русском сразу несколько десятков его небольших книжек, каждая из которых содержит разбор той или иной картины («Гроза» Джорджоне, «Сад земных наслаждений» Босха, «Весна» Арчимбольдо, «Постоянство памяти» Дали и т. д.).

С. 79. «Надежда сияет сердцу глупому». Это строка из стихотворения Маяковского. — Имеется в виду стихотворение «Надоело» (1916).

С. 83. Бейб Рут (наст, имя Джордж Герман Рут, 1895 — 1948)— знаменитый американский бейсболист. Прозвище Бейб («малыш») ироническое: Рут весил 98 кг при росте 188 см.

С. 92. … заиграл песню «Битлз» «Ни для кого». — Имеется в виду «For No One», третья композиция со второй стороны альбома «Revolver» (1966).

С. 99. Халхасские слова… — Халха, халхасцы — народ в составе монголов.

Джеймс Эйджи (1909 — 1955) — американский кинокритик, сценарист и писатель, дважды лауреат Пулитцеров-ской премии за автобиографический роман «Смерть в семье» (1957) и за совместную с фотографом Уокером Эвансом документальную книгу об алабамских испольщиках «Теперь восхвалим славных мужей» (1941).

С. 102. Уокер Эванс (1903-1975) — американский фотограф-документалист, прославился изображением сельских тружеников в период Великой депрессии. Его выставка 1934 г. в Нью-йоркском музее современного искусства, посвященная архитектуре Новой Англии XIX в., явилась первой в истории этого музея персональной фотовыставкой.

С. 106. Каспер, доброе привидение — впервые появился в 1945 г. в десятиминутном мультфильме Сеймура Рейта и Джо Ориоло. Впоследствии — герой множества мультфильмов и комиксов, а с 1995 г. — и нескольких полнометражных фильмов.

С. 107 — 108. … хрустальная сигаретница… «Уотерфорд». — Компания по производству хрусталя «Уотерфорд» была основана в одноименном ирландском городе в 1783 г. братьями Джорджем и Уильямом Пенроузами. В 1851 г. закрылась из-за экономической депрессии и снова заработала лишь в 1947 г., ориентируясь в значительной степени на американский рынок; в 1986 г. приобрела знаменитый фарфоровый завод «Веджвуд» и через три года была переименована в «Уотерфорд Веджвуд».

С. 109. Кухулин — центральный персонаж, многочисленных ирландских саг уладского (ольстерского) цикла, герой мифоэпической традиции, относящей его подвиги ко времени правления Конхобара в Эмайн Махе, столице Улада (рубеж н. э.).

Железный Генрих — персонаж сказки братьев Гримм «Король-лягушонок, или Железный Генрих» или сказки Шарля Перро «Королевич-лягушка и железный Генрих».

Мамадрекья — ведьма, персонаж албанского фольклора.

Сувлаки — греческий шашлык.

С. 134. Pun ван Винкль — персонаж одноименной новеллы (1820) Вашингтона Ирвинга (1783-1859), на двадцать лет заснувший в горной пещере.

С. 135. «Славные парни» (1990) — гангстерская сага Мартина Скорсезе с Робертом де Ниро в одной из главных ролей.

С. 137. Эдвард Хоппер (1882-1967) — американский художник, испытал влияние как местной т. н. школы «мусорщиков», так и французского импрессионизма. Его собственный характерный стиль сформировался к середине двадцатых: сдержанные, прохладные по тону и сравнительно небольшие по формату картины Хоппера проникнуты лирической меланхолией, поэзией пустых пространств или, при наличии человеческих фигур, мотивами одиночества. Его картины очень популярны в США, многие стали своего рода национальными художественными архетипами, фигурируя на открытках, плакатах, книжных обложках, в рекламе.

С. 139. Святая Киара из Типперэри… — ирландская святая, основательница монастыря; жила в VII в.

С. 141. Бастер Браун — персонаж комиксов Ричарда Фелтона Утко (1863 — 1920), выходивших с 1902 г. в газете «Нью-Йорк геральд», щеголеватый проказник. К слову сказать, именно благодаря Утко возник термин «желтая пресса», а именно в связи с «войной» 1896 г. между «Нью-Йорк уорлд» Дж. Пулитцера и «Нью-Йорк джорнал» У. Р. Херста: сперва Херст «перекупил» Утко у Пулитцера, потом Пулитцер предложил Утко еще больше, а Херст снова повысил ставку. Дело же было в неимоверно популярном комиксе о похождениях беспризорника по кличке «желтый малыш» (прозванном так, поскольку носил ярко-желтую ночную рубашку) — оттого и «желтая пресса».

«История Гарольда» (1974) — культовая классика, анархо-бисексуальный роман о детском писателе Терри, его добропорядочной подружке Анне, стойко противостоящем его домогательствам докторе Уитейкере, суицидальном пожарном Дэне О'Рейли и аутичном мальчике Бернарде, единственный друг которого — Гарольд, персонаж Терри. Роман был выпущен (с иллюстрациями Эдварда Гори) под псевдонимом.

Терри Эндрюс, и лишь недавно выяснилось, что настоящий автор «Истории Гарольда» — это Джордж Селден Томпсон (1929 — 1989), популярный детский писатель (под именем Джордж Селден), лауреат медали Ньюбери за повесть «Сверчок с Таймс-сквер» (1961).

С. 142-143. Когда я полюблю тебя, входи ко мне без стука… — стихотворение венгерского поэта Аттилы Йожефа (1905-1937) цитируется в переводе Маргариты Алигер.

С. 150. … напеваю битловскую «Мне хорошо». — «I Feel Fine» — сингл Beatles, выпущенный в 1964г., номер один в хит-параде «Биллборда». Ни в один из регулярных битловских альбомов не входил — только в составленную Дейвом Декстером-мл. компиляцию «Beatles'65» (восемь песен с «Beatles for Sale», одна с «Hard Day's Night» и обе стороны сингла «I Feel Fine/She's a Woman»).

С. 151. С прижатыми к щекам кулаками она была похожа на сумасшедшую с картины Эдварда Мунка. — Эдвард Мунк (1863 — 1944) — норвежский художник и график, основоположник экспрессионизма, автор знаменитого «Крика» (1893), на который Кэрролл здесь и ссылается. Центральное достижение Мунка — цикл картин «о любви и смерти», первые шесть из которых были выставлены в 1893 г. и вызвали немалый скандал; к выставке Берлинского Сецессиона (1902) цикл, озаглавленный «Фриз», разросся до 22 полотен, и в будущем если Мунк продавал какое-нибудь из них, то обязательно писал новый вариант. После нервного срыва 1908 — 1909 гг. его творчество стало более экстравертным, но менее революционным. Свое художественное наследие Мунк завещал городу Осло, где в 1963 г. открылся его музей.

С. 154. Это была песня «Дикси Капе» «Часовня любви». — «Chapel of Love» (1964) — песня, написанная Филом Спектором, Элли Гринвич и Джеффом Барри, единственный суперхит девичьего вокального трио Dixie Cups (1963 — 1966) и в принципе одна из самых известных песен 1960-х. В 1976 г. исполнялась группой Beach Boys.

С. 158. Езиди — курдская секта, в учении которой сочетаются элементы зороастризма, ислама и христианства. Нередко считаются дьяволопоклонниками, т. к. сохраняют верность Мелек Тавузу, или «ангелу-павлину», отождествляемому с падшим ангелом других религий.

Братство сармунов — суфийский орден, вероятнее всего, мифический; упоминается во «Встречах с замечательными людьми» Георгия Гурджиева (18727 — 1949).

С. 161. Гваданьини — семейство итальянских мастеров, выпускавших струнные инструменты, преимущественно скрипки. Основал династию Лоренцо (ок. 1692-1745/1750), за ним последовали Джованни Батиста (1711 — 1786), Джузеппе I (ок. 1736 — ок. 1805), Гаэтано I (1745-1831) и др., вплоть до 1942 г.

С. 171. Драйкорнброт (Dreikornbrot) — немецкий ржаной хлеб.

Фокачиа — нечто среднее между обычной лепешкой и пиццей.

Пири-пири — соус из оливкового масла с разными видами перца (черным, красным, халапеньо, поблано), солью и чесноком.

Чатни — индийская фруктовая или овощная приправа с уксусом и специями. Теоретически должна настаиваться месяц.

С. 172. … стала слушать последнюю часть «Кельнского концерта» Кита Джаррета… — Кит Джаррет (р. 1945) — выдающийся пианист, композитор и импровизатор, как джазового, так и классического репертуара. В 1969 — 1971 гг. играл во фьюжн-группе Майлза Дэвиса. Знаменитый «Кельнский концерт» записал 24 января 1975 г.; это была непрерывная 66-минутная импровизация, разбитая при выпуске на четыре части, по числу сторон двойного винилового альбома.

«Друзья» — американский телесериал, идущий с 1994 г. и до сих пор, о приключениях шести молодых друзей, живущих на Манхэттене.

С. 177. Кэри Грант (наст, имя Арчибальд Александр Лич, 1904-1986) — звезда Голливуда, герой-любовник; снялся в четырех фильмах Хичкока: «Подозрение» (1941, с Джоан Фонтейн), «Дурная слава» (1946, с Ингрид Бергман), «Поймать вора» (1955, с Грейс Келли) и «К северу через северо-запад» (1959, с Евой Мари Сейнт).

С. 188. «Кул энд зе гэнг» — Kool and the Gang — популярная фанк-группа, основанная Робертом Беллом по кличке «Кул» и его братом Рональдом в 1964 г. (первоначальное название — «The Jazziacs»).

С. 206. «Возвращение в Брайдсхед» (1981) — 11-серийный английский телефильм с Джереми Айронсом в главной роли по одноименному роману (1945) Ивлина Во (1902 — 1966).

С. 199. Уайл Э. Койот — персонаж ряда мультфильмов студии «Уорнер бразерс». В 1949-1966 гг. гонялся за Роудраннером (птичкой-бегунком) в мультфильмах Чака Джонса и Майкла Мальтиза, где звался просто Койот; ни одна из серий не имела ни завязки, ни развязки и строилась как череда коротких минималистично-фарсовых эпизодов, разворачивающихся в условно-минималистичной обстановке: Койот гоняется за птичкой по пустыне и каждый раз сам же попадает в собственнолапно вырытую яму. Имя Уайл Э. Койот получил в мультфильме про Багса Банни «Операция „Кролик“« (1952).

С. 204. Лалик, Рене (1860 — 1945) — французский ювелир, в изделиях которого широко применялось стекло, один из провозвестников стиля «ар-нуво». Свою фирму основал в Париже в 1885 году. Едва ли не лучшие свои работы изготовил по заказу знаменитой актрисы Сары Бернар (1845 — 1923). В 1910 г. открыл фабрику по производству изделий из стекла. Получив заказ на флаконы для духов, разработал стиль фасонного стекла, с которым его имя обычно и ассоциируется: шершавая, словно подернутая льдом поверхность, замысловатые или даже фигуративные рельефные узоры, иногда цветная инкрустация.

С. 206. «Нью-Йорк Мете» — бейсбольная команда, вторая по значимости в Нью-Йорке (после «Нью-Йорк Янкиз»).

С. 208. То тебе амброзия, то Перт-Амбой. — Перт-Амбой — портовый город в штате Нью-Джерси на берегу бухты Раритан, напротив Стейтен-Айленда — юго-западного пригорода Нью-Йорка; содержит склады нефтепродуктов, предприятия химической и пищевой промышленности.

С. 209. … насвистывать песенку «Бич бойз» «Помоги мне, Ронда»… — Песня Брайана Уилсона и Майка Лава «Help Me, Rhonda» фигурирует в разных версиях на двух альбомах Beach Boys подряд: в медленной — на «Today!» (08. 03. 1965), в убыстренной и ставшей хит-синглом — на «Summer Days (and Summer Nights!!)» (05. 07. 1965).

С. 210. Суринамская жаба — пипа суринамская (Pipa Pi pa), достигает 20 см длины, вынашивает жабят в ячейках на спине.

С. 224. Де Кунинг, Биллем (1904-1997) — американский живописец, один из лидеров абстрактного экспрессионизма. Родился в Голландии, в Роттердаме, нелегально эмигрировал в США в 1926 г. Наиболее известны его «фигуративные абстракции» первой половины 1950-х гг. — серия «Женщины».

Элеонора Уорд — американская галерейщица, основала в 1953 г. нью-йоркскую галерею Стейбл, где выставлялись Роберт Раушенберг и прочие звезды актуального искусства; с выставки в галерее Стейбл в ноябре 1962 г. началась слава Энди Уорхола.

… Ли Кратер и Помок… — Ли Краснер (1908-1984) и Джексон Поллок (1912-1956) — американские художники, абстрактные экспрессионисты, практиковали, соответственно, автоматическое письмо и технику «дриппинга» (нанесение краски на полотно разбрызгиванием); знакомы с 1941 г., женаты — с 1945-го. Их отношениям посвящен фильм Эда Харриса «Поллок» (2000), в котором Поллока играл сам Харрис, Ли Краснер — Марсия Гей Харден, а де Кунинга — Вэл Килмер.

С. 233. Джордж Бут (р. 1926) — американский художник, в т. ч. карикатурист, известен изображениями животных; с начала 1960-х гг. в течение двадцати лет регулярно публиковался в «Нью-Йоркере».

Тинтин и Мшу — молодой французский журналист и его собака, персонажи знаменитого приключенческо-юмористического комикса, выпускавшегося с 1929— г. белыийским художником Эрже (наст, имя Жорж Реми, 1907 — 1983) и породившего массу продолжений, в т. ч. в мультипликации и кинематографе, а суммарный тираж превысил 25 миллионов экз. Два любопытных факта: (а) первый сборник приключений Тинтина имел название «Тинтин в Стране Советов» (1930); (б) Эрже был известен правыми взглядами и после войны обвинялся — скорее, все же безосновательно — в коллаборационизме; обвинение основывалось на том, что в период оккупации в нескольких эпизодах комикса отрицательными персонажами выступали евреи.

Олив Ойл — подруга Морячка-Пучеглаза, сестра его приятеля по имени Кастор Ойл; комиксы Элзи Сегара о Пучеглазе выходили с 1929 г., мультфильмы — в 1933 — 1957 гг. (228 серий).

Минни Маус — подруга мышонка Микки Мауса в комиксах и диснеевских мультфильмах, выходящих с 1928 г.

Дейзи Дак — утка, подруга селезня Дональда Дака в комиксах и диснеевских мультфильмах; Дональд Дак появился в 1934 г., Дейзи — в 1940-м (хотя ее прообраз, Донна Дак, фигурировал в комиксах с 1937 г.).

С. 241. … футболка, рекламирующая рэп-группу «Черноглазые бобы». — Лос-анджелесский рэп-квартет Black Eyed Peas существует с начала 1990-х гг., выпустил три альбома: «Behind the Front» (1998), «Bridging the Gap» (2000), «Elephunk» (2003).

С 249. Дэвид Линч (р. 1946) — выдающийся американский кинорежиссер, современный классик «кинематографа беспокойного присутствия»; свой полнометражный дебют, «Голова-ластик» (1977), снимал пять лет. Далее последовали: викторианский «Человек-слон» (1980), заложивший основы эстетики стимпанка и номинированный на восемь «Оскаров»; коммерчески провальная крупнобюджетная экранизация романа Фрэнка Герберта «Дюна» (1984); эротический триллер «Синий бархат» (1986); культовый телесериал «Твин Пике» (1990); получившее гран-при в Каннах роуд-муви «Дикие сердцем» (1990); «Шоссе в никуда» (1997); «Простая история» (1999); «Малхолланд-драйв» (2001); а также ряд короткометражных и телевизионных проектов.

С. 250. «Мерцающие черепа вуду» — Voodoo Glow Skulls — калифорнийская ска-панк-латино группа с духовой секцией, существует с 1988 г. Дебютировали в 1993 г. альбомом «Who Is? This Is?»; их второй альбом, «Firme» (1995), был выпущен в двух версиях, англо— и испаноязычной.

«Ракета из склепа» — Rocket from the Crypt — калифорнийская инди-рок-группа, возглавляемая гитаристом Джоном Рейсом; существует с 1990 г., дебютировала альбомом «Paint as a Fragrance» (1991), наиболее известна альбомом «Scream, Dracula, Scream!» (1995).

«Римский карнавал» Берлиоза — вторая оркестровая увертюра (1844) к опере французского композитора-романтика Гектора Берлиоза (1803 — 1869) «Бенвенуто Челлини» (пост. 1838).

С. 255. «Аквариум» Сен-Санса — седьмая часть сюиты-фантазии Камиля Сен-Санса (1835-1921) «Карнавал животных» (1886). Тринадцатой, предфинальной, частью той же сюиты является знаменитый «Лебедь», превратившийся в постановке балетмейстера Михаила Фокина и в исполнении балерины Анны Павловой в «Умирающего лебедя» (1905).

С. 264. Делиус, Фредерик Теодор Альберт (1862-1934) — английский композитор-романтик немецкого происхождения, с 1890 г. жил преимущественно во Франции.

С. 272. «Никс» — нью-йоркская баскетбольная команда.

С. 275. «Марта и Ванделлы». «Танцы на улицах». — «Dancing in the Street» — песня Марвина Гея, Айви Джо Хантера и Микки Стивенсона, суперхит 1964 г. в исполнении вокального соул-трио Martha and the Vandellas (1963-1972). Впоследствии исполнялась Петулой Кларк (1965), Kinks (1965), The Who (1966), Mamas & the Papas (1966), Grateful Dead (на концертах — с середины 1960-х, в студии — в 1977-м), Van Halen (1982), Дэвидом Боуи с Миком Джаггером (1985), Leningrad Cowboys (1994), Atomic Kitten (2002) и многими, многими другими.

С. 277. «Небесный король» (1951 — 1956) — американский телесериал о семействе авиаторов и их верной «Сессне 310» по прозванию «Певчая птица».

С. 278. «Доброй ночи, луна» (1947) — детская книжка Маргарет Уайз Браун (1910-1952) о маленьком крольчонке, который ложится спать в большой зеленой комнате и говорит «Доброй ночи» всем окружающим предметам по очереди.

С. 282. «Как я живу без тебя» — «How Do I Live without You» — песня Дайаны Уоррен (р. 1956), исполнялась многими поп-певцами и звучала в саундтреке к романтической комедии Роджера Камбла «Милашка» (2002) с Камерон Диас в главной роли.

С. 298. Даффи Дак — селезень, появился в мультфильмах Текса Эйвери для студии «Уорнер Бразерс» в 1937 г. Часто «снимался» вместе с Багсом Банни; их отношения друзей-врагов ярко показаны в фильме Джо Данте «Looney Tunes: Снова в действии» (2003).

Александр Гузман.

Сноски. 1.

Имя героя по-английски Doug, из чего легко получается dog — «собака, пес».

2.

Ошибки (фр.).

3.

Общество и сообщество (нем.).

4.

Красивая уродина (фр.).

5.

Easy (англ.) — легкая.

6.

Искусство сыроварения (нем.).

7.

Суд (нем.).

8.

Немецким языком (нем.).

9.

Суд (нем.), сумерки (фр.), мальчик (шпал.), вывих, изгиб (словенец.).

10.

Может быть (нем.).