Свет погасших звезд. Люди, которые всегда с нами.

На телеканале ДТВ вот уже второй сезон выходит передача «Как уходили кумиры» – экранизация моей одноименной книги, выпущенной издательством «Эксмо» весной 2005 года. Идея телеверсии принадлежит известному самарскому тележурналисту Виталию Добрусину. Именно он той весной приехал по служебной необходимости в Москву, купил «Кумиров» и уже по ходу чтения понял – здесь есть благодатный материал для экранизации. Ведь с тех пор как на российском телевидении перестала выходить цикловая передача Леонида Филатова «Чтобы помнили» (она закончилась со смертью автора в 2003 году), дефицит подобных передач на нашем ТВ стал ощущаться особенно остро. В итоге руководство канала ДТВ в содружестве с издательством «Эксмо» и телекомпанией «Инфотон» решило начать цикл передач об ушедших кумирах отечественного искусства, литературы и спорта. Причем все происходило стремительно: в мае начались предварительные переговоры, а уже спустя три месяца – 15 августа 2005 года – проект стартовал в эфире с передачи о Викторе Цое.

Несмотря на то что материалом для передачи послужила книга «Как уходили кумиры», ее формат вышел далеко за пределы книги, по сути став экранизацией и других моих книг, выходивших ранее под названием «Досье на звезд». Вот почему написание сценариев первых ста серий цикла легло в основном на мои плечи. После чего с января 2006 года материал для сценариев подбирали уже другие люди – штатные авторы «Инфотона», а я занялся другими книжными проектами.

Между тем успех телесериала «Как уходили кумиры» оказался настолько рейтинговым, что руководство ДТВ решило не только повторить цикл (то есть запустило его снова), но и продолжило выпускать новые серии в выходные дни (до этого он выходил строго по будням) в увеличенном формате – уже по 45 минут. В итоге на сегодняшний день свет увидели уже более 250 серий, что является рекордом для российского телевидения: таких протяженных документальных сериалов у нас еще не было. Этот успех, а также желание опубликовать весь материал, не уместившийся по разным причинам в формат телепередачи, и подвигли меня и издательство «Эксмо» выпустить этот двухтомник.

Август.

3 августа – Иннокентий СМОКТУНОВСКИЙ.

Слава актера началась на последнем этапе хрущевской «оттепели», в первой половине 60-х. Это было время диссидентствующих интеллигентов, которые маялись поисками демократических свобод. Актер сумел стать их кумиром, блестяще сыграв принца Датского Гамлета советского розлива. Следом за интеллигенцией актер так же легко пленил и более простого зрителя, представ на экране в образе чудаковатого вора, угонявшего автомобили у советских нуворишей, а деньги от их продажи перечислявшего в детские дома. С этого момента стало ясно: актеру подвластны любые роли.

Иннокентий Смоктуновский (настоящая фамилия – Смоктунович) родился 28 марта 1925 года в деревне на севере Томской области, в семье рабочего (кроме него, в семье росли еще двое сыновей и две дочери). В 1929 году, спасаясь от голода, Смоктуновичи переехали в Красноярск. Здесь глава семьи устроился работать в порт, а мать – на колбасную фабрику. Последнее обстоятельство очень помогло Смоктуновичам – мать часто приносила домой кости с мясом, из чего приготовлялся замечательный суп. Однако так продолжалось недолго: в 1932 году грянул новый голод, и мать потеряла свое место на фабрике. Чтобы спасти детей, Смоктуновичам пришлось пойти на крайние меры: Иннокентия и Володю они пристроили в семью сестры матери Надежды Петровны, а себе оставили самого любимого – младшего сына Аркадия.

В Красноярске Смоктуновский окончил среднюю школу (в ней он посещал драмкружок), потом некоторое время учился в школе киномехаников. Однако уже шла война, и вскоре Смоктуновского призвали на службу: он попал в Киевское военно-пехотное училище. В 1943 году попал на фронт. Участвовал в сражении на Курской дуге, в форсировании Днепра, освобождении Киева. 3 декабря того же года в одном из боев под Житомиром Смоктуновский был захвачен в плен. Каким образом ему, еврею, удалось избежать расстрела, история умалчивает. Но он не только выжил, но и сумел вскоре сбежать из плена.

Когда их колонну немцы гнали в Германию, Смоктуновский сбежал от конвоиров, спрятался под мостом и остался незамеченным. В течение нескольких недель он скитался по лесам, пока его, умирающего от истощения, болезни и нервных потрясений, случайно не нашла бабка-украинка из Каменец-Подольской (ныне Хмельницкой) области. Она выходила его и даже направила к партизанам, действовавшим недалеко от этих мест. А через некоторое время наш герой вновь попал в действующие войска и вместе с ними дошел до Берлина.

Вернувшись на родину, в город Красноярск, Смоктуновский не сразу решил, какой из профессий себя посвятить. Мечты о театре тогда не было и в помине, поэтому сначала он учился на фельдшера, затем какое-то время работал в порту рабочим. Но от судьбы не уйдешь. В один из дней его приятель отправился поступать в театр-студию при Красноярском театре имени Пушкина, и вместе с ним за компанию поехал и наш герой. Приняли обоих. Так началась творческая карьера Смоктуновского.

Студийцы довольно быстро попадали на сцену театра и играли как в массовке, так и маленькие роли. Не стал исключением и Смоктуновский: за короткое время он успел отметиться выходами в спектаклях «Иван Грозный», «Золушка», «Давным-давно» и др. По его же словам: «Когда я статистом пришел в театр, первым моим чувством был страх перед публикой. В озноб бросало. И без того тихий голос становился едва слышным. Не знал, куда себя деть, что делать с руками и ногами. Ощущение ужасающее! Нужно было как-то выбираться из этой нервной лихорадки, из неведения, как держаться, нужно было искать дорогу к покою на сцене, обрести себя».

Отмечу, что «обретение себя» нашим героем шло очень непросто. Уже тогда его отличал от других актеров труппы крайне неуживчивый характер. Он все чаще стал выражать свое недовольство режиссеру театра, и тот в конце концов не выдержал и в 1946 году выгнал Смоктуновского из театра.

Из Красноярска начинающий актер отправился в Норильск, где устроился в труппу Второго заполярного театра драмы и музыкальной комедии. Его талант сразу отметили, и роли посыпались как из рога изобилия. (Именно здесь он, по настоянию режиссера театра, сменил свою настоящую фамилию Смоктунович на Смоктуновский.) Причем среди этих ролей было и несколько главных. Работа у актера спорилась, и казалось, что в театре он задержится надолго. Однако это оказалось не так. После четырех лет интенсивной работы ему вновь пришлось уехать, в первую очередь из-за угрозы собственному здоровью: климат в Норильске был суровый, питание скверное, и у Смоктуновского начался авитаминоз. На дворе стоял 1950 год.

Смоктуновский уезжает в южный город Махачкала. Здесь он устраивается в труппу Дагестанского русского драматического театра имени Горького. Однако работа в театре оказалась еще более короткой, чем на предыдущем месте: в 1952 году актер перебирается в Сталинград.

Этот город Смоктуновский выбрал не случайно. Дело в том, что, разрушенный почти до основания фашистами, Сталинград поднимался из руин благодаря поддержке всей страны. Из самой Москвы туда шла посильная помощь, восстанавливался и местный театр имени Горького. В 1952-м здание театра построено в содружестве с московскими архитекторами и считалось одной из удачных новостроек города (оно имело лепные украшения, дубовый паркет, мебель из полированного бука, а люстра в фойе весила 1500 кг и насчитывала 30 тысяч подвесок хрусталя!). Шефство над этим театром взяли несколько прославленных столичных театров, и даже Большой театр. Именно в труппу Сталинградского театра и попал наш герой.

В Сталинград Смоктуновский приехал со своей женой – актрисой Риммой Быковой. Их, как и большинство приезжих актеров, поселили в общежитие, и работа в театре закипела. Первой его постановкой стала пьеса М. Горького «На дне», которая имела неплохую критику. Через некоторое время свет увидела пьеса «Укрощение строптивой» В. Шекспира, в которой Смоктуновскому досталась эпизодическая роль слуги Бьонделло. Однако сыграл он ее так, что в журнале «Театр» (№ 12 за 1954 год) критик Л. Новоселицкая написала об актере хвалебную статью.

Затем был «Ревизор» Н. Гоголя. Здесь нашему герою поначалу ничего не светило, однако в дело вмешался случай. Накануне премьеры заболел актер, игравший Хлестакова, и на роль ввели Смоктуновского. Правда, радовался он этой роли недолго: к следующему спектаклю основной актер выздоровел.

Зато в двух других спектаклях – «Доходное место» А. Островского и «Большие хлопоты» Л. Лэнга – Смоктуновского ждал успех. Обе роли были сатирическими, а это амплуа актеру давалось легче всего. Публике в этих ролях он явно нравился. Поэтому казалось, что теперешний коллектив во многом устраивает Смоктуновского и ему остается только одно: работать и работать. Но это была только видимость. При более глубоком рассмотрении наш герой и здесь испытывал ряд неудобств.

Во-первых, его все больше и больше не устраивал главный режиссер театра Фирс Шишигин. Человек с диктаторскими замашками, грубый и шумный, он буквально подавлял артиста своим темпераментом.

Во-вторых, Смоктуновского подвела его молодая жена, которая внезапно серьезно увлеклась только что прибывшим в театр молодым актером. Про эту связь стало известно Смоктуновскому, и он не сдержался. Во время одной из репетиций, когда его жена вышла на сцену, он внезапно вскочил с кресла и на весь зал закричал: «Уберите со сцены эту проститутку!» Скандал удалось замять, однако Смоктуновского это не остановило.

В один из дней он выследил, как его жена и ее любовник коротали время в ресторане гостиницы «Интурист». Взяв с собой одного из своих приятелей, Смоктуновский подошел к их столику и, не говоря ни слова, схватил своего соперника за грудки. Его жена подняла шум, но это еще сильнее возмутило актера, и он принялся осыпать противника увесистыми тумаками. Тот тоже не остался в долгу, в результате чего потасовка приняла масштабы форменного дебоша с битьем посуды, женским визгом и т. д. Такое замять уже было нельзя. На следующий день собрался профком театра, на котором было единогласно принято решение: кто-то из супругов должен покинуть труппу. Этим кем-то стал Смоктуновский. Это было в январе 1955 года.

Незадолго до происшествия Смоктуновского увидела на сцене Сталинградского театра бывшая в городе проездом из Москвы С. В. Гиацинтова. Ей понравился молодой актер, и она сделала ему предложение перебраться в столицу. Он обещал подумать. И вот в январе 1955 года его желание стать москвичом утвердилось окончательно. Он послал телеграмму знаменитой актрисе, в которой сообщил: «Готов приехать постоянную работу. Сообщите когда чем сможете предоставить дебют уважением Смоктуновский». И хотя в ответной телеграмме С. Гиацинтова была довольно сдержанна и ничего ему не обещала, артист не стал больше раздумывать и отправился в Москву.

Покорение столицы далось Смоктуновскому буквально потом и кровью. Он показывался в Театр имени Ленинского комсомола, Театр сатиры, Театр драмы и комедии, Центральный театр Советской Армии, Драматический театр имени Станиславского, Театр-студию киноактера и ни в один из них принят не был. Он оказался в совершенно безвыходной ситуации и вынужден был жить как бомж. В потертом лыжном костюме он бродил по летней Москве, перебивался случайными заработками в Ленкоме, ночевал на лестницах в подъездах. И кто знает, как дальше сложилась бы его судьба, если бы не вмешалось само Провидение.

В один из тех дней он познакомился с девушкой по имени Суламифь, которая имела много друзей в столичной артистической среде. Одним из них был известный режиссер Л. Трауберг. Именно через него Смоктуновского удалось представить Ивану Пырьеву, который распорядился пристроить актера в Театр-студию киноактера. Режиссер Л. Трауберг вспоминал: «Как-то рассказал я Пырьеву: живет в Москве диковатый провинциальный актер, говорят, талантлив, ни угла, ни театра, ни маячащей роли в массовке. По амплуа – нечто вроде „неврастеника“. Пырьев брезгливо отмахнулся: „До чего же я этих неврастеников не терплю. Какой же он талант, если в Театре киноактера не состоит? Там все – таланты, сверхталанты! Пусть хоть один без таланта будет, неврастеник. Надо б ему комнатку в общежитии дать…“

После этого разговора Пырьев написал руководству Театра-студии киноактера письмо с просьбой взять к себе в штат актера Смоктуновского. Эта просьба была, естественно, выполнена, однако с новичка тут же взяли слово – не пытаться пролезть в кино. Наш герой такое слово дал, даже не подозревая, что через короткое время ему его придется нарушить.

Первым режиссером, снявшим Смоктуновского в кино, стал Михаил Ромм. Его жена актриса Елена Кузьмина играла в Театре-студии киноактера и вместе с нашим героем репетировала роль в маленькой пьесе Б. Шоу «Как он лгал ее мужу». Именно через нее Ромм и узнал о существовании талантливого актера. В те дни лета 1955 года он готовился к съемкам фильма «Убийство на улице Данте» и пригласил Смоктуновского на эпизодическую роль – молодого доктора, сотрудничавшего с немцами. По сюжету эпизод, в котором был занят Смоктуновский, длился несколько секунд: ему надо было войти в кабачок и сообщить, что к Мадлен Тибо едет сын Шарль. Вот что вспоминает об этом М. Козаков: «Этот актер (речь идет о Смоктуновском. – Ф. Р.) в кадре выглядел крайне зажатым, оговаривался, «порол» дубли, останавливался, извинялся… Ромм его успокаивал, объявлял новый дубль, но история повторялась… Михаил Ильич был сторонником малого количества дублей… А в злополучном эпизоде «кабачка» было дублей пятнадцать, не меньше, и ни одного законченного.

Нонсенс! Съемка не заладилась, нерв дебютанта передался всем окружающим. Этот застопорившийся кадр снимали чуть ли не всю смену. Забегали ассистенты режиссера, стали предлагать Ромму заменить бездарного актера. Ромм вдруг побагровел, стал злым (что с ним редко случалось) и шепотом сказал:

– Прекратите эту мышиную возню! Актер же это чувствует. Ему это мешает. Неужели вы не видите, как он талантлив?! Снимается первый раз, волнуется. Козакову легче: у него большая роль, он знает – сегодня где-то не выйдет, завтра наверстает, а вот этот эпизод – это дьявольски трудно! А артист этот талантлив, он еще себя покажет.

Надо сказать, что все, в том числе и я (к стыду своему), удивились словам Михаила Ильича о талантливости этого с виду ничем не примечательного провинциала. А им был Иннокентий Смоктуновский!».

В том же году он снялся еще в одной картине – режиссера с «Ленфильма» Александра Иванова «Солдаты». Здесь ему досталась небольшая роль солдата Фарбера. По мнению многих, уже в этой роли он проявил себя как незаурядный талант.

Стоит отметить, что среди множества советских актеров, прошедших войну, Смоктуновский, наверное, оказался единственным, кто практически не играл военных ролей. Лейтенант Фарбер стал первой и последней такой ролью в послужном списке актера. (В 1974 году Сергей Бондарчук пригласит его на роль военного хирурга в фильм «Они сражались за Родину», однако та роль была эпизодическая, длившаяся всего лишь около двух минут.).

В последующие год-два у Смоктуновского случилось еще несколько ролей в кино, однако к удачным их можно отнести с большой натяжкой. Например, в фильме «День первый» (1958) он сыграл большевика А. Антонова-Овсеенко, а в телефильме «Дорогой бессмертия» (1958) – чешского коммуниста Юлиуса Фучика.

Вышедший на экраны страны в 1957 году фильм «Солдаты» круто изменил судьбу нашего героя. На одном из просмотров его увидел режиссер Ленинградского Большого драматического театра Г. Товстоногов и был буквально пленен глазами Фарбера в исполнении Смоктуновского. В те дни в БДТ ставили «Идиота» Ф. Достоевского, и именно в нашем герое режиссер вдруг увидел идеального князя Мышкина (по другой версии, актера открыл Евгений Лебедев, который снимался с ним в картине «Шторм»). После этого последовал звонок в Москву и предложение Смоктуновскому приехать в Ленинград. Это предложение актер принял.

Когда он появился в БДТ, роль Мышкина репетировал другой актер. Поэтому ввод в роль «варяга» из Москвы был встречен большинством труппы враждебно. Какое-то время Смоктуновский сносил все обиды и насмешки стоически, но затем не выдержал: подал сначала одно, затем второе заявление об уходе. Но Товстоногов каким-то удивительным образом заставил его изменить свое решение. 31 декабря 1957 года в БДТ состоялась премьера «Идиота». Спектакль имел сенсационный успех. С этого момента, по мнению многих критиков, и началась настоящая актерская биография Смоктуновского.

В конце 50-х годов творческая судьба Смоктуновского развивалась вполне благополучно. На сцене БДТ он играл, кроме «Идиота», еще в двух спектаклях: «Кремлевские куранты» (роль Дзержинского) и «Иркутская история» (роль Сергея Серегина). В кино были роли в фильмах «Рядом с нами» (1958), «Ночной гость» (1959), «Неотправленное письмо», «До будущей весны» (оба – 1960).

В 1960 году судьба преподнесла Смоктуновскому новую встречу с режиссером М. Роммом. Дело было так. Ромм собирался ставить по сценарию Д. Храбровицкого фильм «365 дней», повествующий о физиках-ядерщиках. Первоначально на роль Ильи Куликова был утвержден актер Юрий Яковлев. Однако перед самым началом съемок он отправился на собственной машине на гастроли в Ленинград и попал в аварию. К счастью, все обошлось, но в больницу лечь актеру все-таки пришлось. Вот тогда и встал вопрос о его замене. Перебрав несколько возможных кандидатур, режиссер со сценаристом так и не сумели найти достойного на роль Куликова. И тогда Храбровицкий внезапно вспомнил про Смоктуновского. Причем поначалу Ромм был против его кандидатуры, но потом внезапно передумал.

Фильм «Девять дней одного года» (от прежнего названия «365 дней» пришлось отказаться) вышел на экраны страны в 1962 году и имел большой успех у зрителей. По опросу читателей журнала «Советский экран», он был назван лучшим фильмом года. В том же году его повезли на 13-й кинофестиваль в Карловы Вары, где фильм был удостоен высшей награды – Хрустального глобуса. А Смоктуновский был награжден премией за лучшее исполнение мужской роли.

Как пишет Е. Горфункель: «В тот период, примерно с 1959 по 1966 год, Смоктуновский – блистательный премьер киноэкрана. Фильмы с его участием получают десятки премий на кинофестивалях в разных странах, он приобретает международную известность. На родине зрители неоднократно выбирают его лучшим киноактером года. Он нарасхват среди кинорежиссеров и имеет очень высокий авторитет у коллег артистов. Начинающие играют „под Смоктуновского“, имитируя трепетность телесной и душевной организации и на свой лад изображая ритмическое своеобразие оригинала – вялостью темпов, расслабленностью движений. Возникают легенды о его жизни и странствиях. Считается, что ему под силу любая роль. В те годы вокруг него была атмосфера полного понимания и согласия. На каждое слово слышался отзыв…».

Еще больший успех ожидал артиста два года спустя, когда на экраны вышел фильм Григория Козинцева «Гамлет», в котором он сыграл главную роль – принца Датского. Но расскажем все по порядку.

Козинцев давно мечтал перенести «Гамлета» на экран – с 1954 года, когда поставил трагедию в театре, на сцене Ленинградского театра имени А. Пушкина. В течение восьми лет Козинцев вынашивал мысль об экранизации, делая наброски будущего сценария, придумывая мизансцены. Наконец, в начале 60-х, в разгар хрущевской «оттепели» он решился вынести эту идею на самый «верх», в Госкино. Там к этому отнеслись скептически, поскольку было ясно: Козинцев готовит не просто экранизацию, а фильм с огромной «фигой» (в годы «оттепели» это стало модным в среде советской либеральной интеллигенции – прятать в своих произведениях «фиги» против действующего режима). Поэтому режиссеру было отказано в экранизации, а повод был придуман такой: дескать, в мире уже сняли шестнадцать «Гамлетов», зачем еще один?

Однако Козинцев продолжал настаивать на своем. А поскольку сторонников у него в «верхах» тоже было немало («оттепель» вынесла наверх большое число либерально настроенных деятелей), им удалось пробить эту «брешь»: разрешение на экранизацию «Гамлета» было получено. Правда, опять с оговорками: министр культуры Екатерина Фурцева потребовала от режиссера сделать фильм цветным. Просьба эта была не случайной, а проистекала все из той же «фигобоязни»: цвет должен был разрушить мрачную атмосферу фильма, которая несла в себе главную аллюзию с современностью. Однако просьба министра была проигнорирована: все те же сторонники режиссера разрешили ему обойти эту просьбу и снимать картину в черно-белом изображении.

Подготовительные работы по фильму были уже в самом разгаре, а Козинцеву никак не удавалось найти актера на центральную роль – Гамлета. Режиссер был уже в отчаянии, когда на съемках какой-то картины внезапно не увидел Смоктуновского. И Козинцева осенило: это именно то, что надо! И, придя домой, он записал свои мысли в дневнике: «Я вернулся домой и знал, что Гамлет есть! И никаких сомнений, колебаний, фотопроб, кинопроб не было! Был Гамлет только такой и никакой другой!..».

Однако эту радость режиссера разделили далеко не все его коллеги по съемочной группе. Например, оператор Андрей Москвин и художник Сулико Вирсаладзе были категорически против кандидатуры Смоктуновского. Москвин так и заявил Козинцеву: «Не вижу в Смоктуновском Гамлета. Снимать его не буду. Внешность не подходит. Никакой гример не поможет».

В ответ Козинцев… взял другого оператора – Ионаса Грицюса, а Смоктуновскому предложил сниматься без всяких проб (случай редчайший в кинематографе). В ответ Смоктуновский написал ему письмо, в котором признавался: «Горд, счастлив, смущен и благодарен, но больше всего напуган. Не знаю, в какой степени смогу оправдать Ваши надежды – ни в театре, ни в кино ничего подобного мне еще делать не приходилось. Поэтому Вы поймете мою растерянность. Страшно, но не менее страшно хочется.

Совсем не верю в себя как в Гамлета. Если Вы сможете вдохнуть в меня эту веру, буду очень и очень признателен…».

Судя по всему, Козинцев веру в Смоктуновского вдохнул, раскрыв перед ним те идеи, которые он собирался вложить в свою экранизацию. Что это были за идеи? Говоря простым языком, они заключались в следующем. Так, под Данией-тюрьмой подразумевался Советский Союз. Козинцеву, как и всем либералам, казалось, что простому народу в нем живется крайне плохо и это терзает душу Гамлета, который олицетворяет собой в фильме совестливого героя-интеллигента. Зло в фильме изображают Клавдий и его приближенные – копии жестоких советских руководителей. Намеки на это весьма недвусмысленны: например, на свадебном пиру Клавдия вместо музыки звучат визгливые музыкальные шумы Д. Шостаковича – явный отсыл к статье «Сумбур вместо музыки», которую каждый либерал знал чуть ли не наизусть (по ним в этой статье великий композитор подвергался несправедливой обструкции, хотя на самом деле все было вполне уместно). В другом эпизоде умирающий Клавдий с ревом несется мимо своих изображений – намек на портреты членов Политбюро, которые висели в каждом правительственном кабинете, а также на улицах и площадях советских городов, – и т. д.

Весьма недвусмысленно в фильме изображался и народ – забитый и раболепствующий. Как пишет Е. Горфункель: «Массовые сцены фильма молчаливы и статичны, – мы видим колоритно некрасивые лица, как на подбор лишенные живого выражения. Молчаливость и монолитность толпы, ее „массовидность“, без разнообразия походок и обликов, – тоже образ, образ безмолвствующего народа…».

Конечно, одними этими идеями фильм не ограничивался, но интеллигенция в год выхода фильма на экран в основном судачила только о них. Что касается простого зрителя, то он вряд ли их понял, о чем можно судить и по тому, не слишком большому интересу, который к фильму был проявлен в общей массе зрителей: всего лишь 19-е место в прокате, чуть больше 21 миллиона зрителей. Но интеллигенция, повторимся, фильм оценила по достоинству: по опросу читателей журнала «Советский экран», он был назван лучшим фильмом 1964 года, а Смоктуновский – лучшим актером. Год спустя Козинцев и Смоктуновский были удостоены Ленинской премии.

Когда пытаешься понять, как получилось, что полный аллюзий фильм Козинцева удостоился самой высокой правительственной награды, в голову приходят разные мысли. Во-первых, власть не могла проигнорировать столь выдающееся произведение киноискусства, которое вызвало беспрецедентный фурор за границей: за 4 года он собрал 23 награды на различных кинофестивалях, в том числе и на Шекспировском кинофестивале в Висбадене (в Англии зрители вообще сочли советского Гамлета более современным, чем даже Гамлет Лоуренса Оливье). Во-вторых, это было явной уступкой либералам со стороны новых властей: сменивший Хрущева Брежнев избрал внутри страны политику компромисса между либералами и державниками и первые три года своего правления (до чехословацких событий в 1968 году) строго ее придерживался: поощрял то либералов, то державников.

Сразу после принца Датского Смоктуновский сыграл в кино… Ленина. Речь идет о фильме И. Ольшвангера «На одной планете», где речь шла об одном рабочем дне Ленина – с вечера 31 декабря 1917 года по 1 января 1918 года. Стоит отметить, что поначалу Смоктуновский собирался отказаться от этой роли, но у него из этого ничего не вышло. Его вызвали в Ленинградский обком партии и пообещали за роль Ленина дать новую квартиру, а также повысить актерскую ставку. А в случае, если он будет упорствовать, грозились «задвинуть» его кандидатуру при выдвижении на Ленинскую премию за фильм «Гамлет». Прикинув все «за» и «против», актер согласился.

Судя по всему, все происшедшее было не случайно. Ведь в советском кинематографе было достаточно прекрасных актеров, кто легко справился бы с ролью Ленина даже без всяких уговоров. Но выбрали почему-то именно Смоктуновского, который, во-первых, на Ильича был мало похож внешне, да и внутренне был далек от этого образа. Однако власти зациклились именно на нем. Видимо, таким образом они хотели смикшировать тот резонанс, который актер приобрел в кругах либералов в связи с ролью Гамлета.

Между тем в процессе работы над фильмом Смоктуновский серьезно заболел – у него обнаружился туберкулез глаз. Актер вынужден был лечь в одну из клиник на длительное лечение. Причем, удастся ли ему полностью восстановить здоровье, тогда было неизвестно, и съемки зависли на неопределенное время. Однако все обошлось. Актера выписали, и он благополучно доснялся в картине.

Фильм вышел на широкий экран в 1965 году и большого ажиотажа у зрителей не вызвал. А либеральная критика его и вовсе не заметила, поскольку прекрасно поняла уловку со Смоктуновским и не хотела этому подыгрывать.

В дни, когда эта картина только вышла на экран, режиссер Эльдар Рязанов внезапно предложил Смоктуновскому сыграть главную роль в своей новой картине «Берегись автомобиля». Причем в первоначальных планах режиссера было пригласить на роль честного автоугонщика Юрия Деточкина его тезку – Юрия Никулина. Но этот вариант не сложился – Никулин был занят на гастролях в цирке. Тогда Рязанов и обратил внимание на Смоктуновского. Но утверждение того на роль проходило трудно.

Особенно негодовал тогдашний министр кинематографии А. Романов. Он заявил: «Смоктуновский только что сыграл Ленина, а теперь будет играть жулика?! Исключено!» Однако Рязанов в конце концов сумел убедить его изменить свое решение. «Ведь у нас „жулик“ благородный, он персонаж глубоко положительный!» – уверял он министра. И уверил. Правда, потом ему пришлось уговаривать и самого Смоктуновского, который категорически не хотел сниматься из-за проблем со здоровьем. Но Рязанов сумел-таки уговорить и его: лично приехал к нему на дачу и дал письменное обещание выполнять во время съемок любые требования актера, связанные с его здоровьем.

Фильм «Берегись автомобиля» появился на экранах страны в 1966 году и стал тем самым фильмом в его биографии, который принес ему славу среди массового зрителя. Он занял в прокате 11-е место, собрав аудиторию в 29 миллионов человек. По опросу читателей журнала «Советский экран», Смоктуновский был назван лучшим актером года.

В том же году артист вновь вернулся на сцену БДТ, которую он покинул в 1960 году. Дело в том, что спектакль «Идиот» очень захотели увидеть зарубежные зрители на театральных фестивалях в Париже и Лондоне, поэтому Г. Товстоногов сделал предложение Смоктуновскому возобновить прерванное сотрудничество, и он согласился. В мае 1966 года БДТ выехал на гастроли, которые продолжались месяц. Смоктуновский сыграл 17 спектаклей и в каждом имел оглушительный успех. Как писал английский журнал «Plaus and Plauers»: «Исполнение Смоктуновским роли князя Мышкина возвышается над всеми остальными впечатлениями сезона».

Однако в конце 60-х годов у Смоктуновского внезапно обострилась болезнь глаз. Он практически перестал сниматься в кино, не играл и в театре. Творческий простой Смоктуновского продолжался до 1968 года. В том году сразу два режиссера предлагают ему главные роли в своих картинах: Игорь Таланкин роль композитора Петра Ильича Чайковского в одноименном фильме и Лев Кулиджанов роль Порфирия Петровича в фильме «Преступление и наказание». Обе эти картины вновь подняли Смоктуновского на гребень успеха. По опросу читателей журнала «Советский экран», он вновь (в четвертый раз!) был назван лучшим актером года, а на фестивале в Сан-Себастьяне его удостоили приза за исполнение главной роли в фильме «Чайковский». За роль Порфирия Петровича он в 1971 году получил Государственную премию РСФСР.

В начале 70-х годов Смоктуновский с семьей (жена, дочь и сын) переехали на постоянное жительство в Москву. Ему предложили работать в труппе Государственного академического Малого театра Союза ССР, и он это предложение принял. Его первой ролью там стал царь Федор Иоаннович в одноименной трагедии А. Толстого. Премьера спектакля состоялась 23 октября 1973 года. Причем состоялась вопреки желанию самого актера, который накануне премьеры вдруг призвал товарищей отказаться от показа, не дожидаясь провала. Однако те не вняли его призыву. Но для самого Смоктуновского спектакль вскоре закончился. В 1975 году, с десяти репетиций, на роль царя был введен Юрий Соломин, а наш герой ушел во МХАТ.

В 1974 году И. Смоктуновскому было присвоено звание народного артиста СССР.

Стоит отметить, что в отличие от многих своих коллег, которые от подобных наград, что называется, «бронзовели», Смоктуновский вел себя на удивление просто. Однажды с ним произошел такой случай. Его пригласили в один из областных центров и сообщили, что собираются выдвинуть его кандидатуру в Верховный Совет СССР. По этому случаю был устроен пышный банкет, во время которого почетному гостю предоставили первое слово. Смоктуновский встал со стула и внезапно сказал: «Вы только посмотрите, какое на этом столе изобилие! А в магазинах пустые полки. Как же нам сделать так, чтобы и на столах простых людей появились эти продукты?!» После этого выступления речей о том, чтобы выдвинуть Смоктуновского в депутаты, никто из присутствующих уже не заводил.

Про рассеянность актера в артистической среде ходили чуть ли не анекдоты. Кстати, сам он слушать и рассказывать анекдоты не умел. Однако человеком он был абсолютно разным, в какие-то моменты просто неожиданным. Вот лишь несколько случаев из его жизни.

Однажды актер отдыхал с друзьями на берегу реки, как вдруг невдалеке послышались истошные крики. Как оказалось, в воде тонула девочка. Не раздумывая ни секунды, Смоктуновский первым бросился на зов, хотя сам умел плавать кое-как. И девочку спас.

Другой случай произошел в Москве, когда артист работал в труппе МХАТа. Однажды после спектакля к нему подошел незнакомый молодой человек и буквально взмолился: «Иннокентий Михайлович! Моя любимая девушка считает меня неинтересным человеком. Не могли бы вы, выходя из театра, подойти ко мне и сказать: „Привет, Петя!“ Видимо, жалкий вид этого паренька настолько растрогал актера, что он согласился. Поэтому, когда он вышел на улицу, он сделал все, как его просили. И в ответ услышал неожиданное – парень вдруг повернул к нему свое раздраженное лицо и громко произнес: „Опять этот Смоктуновский! Как же он мне надоел!“ Самое удивительное, что актер на это совершенно не обиделся.

Однако вернемся в 70-е годы.

Тогда отношения с кинематографом у Смоктуновского складывались сложно. После роли Войницкого в «Дяде Ване» (1971) ему в течение последующих десяти лет ни разу больше не доведется играть главные роли. По мнению Е. Горфункеля: «Наступил момент, когда художник мог почувствовать, что усложнились его связи с публикой – он ее не устраивает, она его не понимает…» В те годы на счету актера были эпизоды в таких фильмах, как «Дочки-матери», «Исполнение желаний» (оба – 1974), «Романс о влюбленных», «Звезда пленительного счастья», «Выбор цели» (все – 1975), «Легенда о Тиле» (1977), «Степь», «В четверг и больше никогда» (оба – 1978) и др.

На сцене МХАТа Смоктуновский сыграл целый ряд классических ролей: Дорн в «Чайке», Серебряков в «Дяде Ване», Иванов в «Иванове», Иудушка Головлев в «Господах Головлевых».

В 80-е годы к Смоктуновскому вновь вернулись главные роли. Правда, это были в основном телефильмы: «Маленькие трагедии» (1980, реж. М. Швейцер), «Поздняя любовь» (1983), «Дети солнца» (1985), «Сердце не камень» (1989), «Дело Сухово-Кобылина» (1991; все четыре фильма снял режиссер Л. Пчелкин, с которым актер был знаком с 1970 года – с телефильма «Кража»).

Л. Пчелкин вспоминает: «Во время съемок „Детей солнца“ состоялся творческий вечер в санатории для генералов. Перед встречей Кеша признался мне, что у него шатается зубной протез. Я предупредил: „Если что случится, сразу уходи, я закончу встречу сам“. Протез выпал, когда Кеша читал монолог Гамлета. Я тогда впервые увидел, как он растерялся. Но… героически дочитал, немного шепелявя. Извинился, объяснил зрителям, что произошло (мне показалось, две трети зала так ничего и не поняли: генералы – аудитория тяжелая). И продолжил работать без трех передних зубов. Когда вечер закончился, я набросился на него: „Зачем себя так мучить?“ Он ответил: „Но они взяли билеты, заплатили деньги, я должен отработать“.

В 1990 году И. Смоктуновский был удостоен звания Героя Социалистического Труда.

Между тем в начале 90-х годов артист все чаще вынужден соглашаться играть так называемые «проходные» роли. (Хотя от хороших ролей он порой отказывался, как было в случае с фильмом Э. Рязанова «Небеса обетованные», где вместо него сыграл Олег Басилашвили.) Великий актер теперь позволял себе играть всяких недотеп или главарей мафии. На вопрос, почему он это делает, Смоктуновский в одном из интервью откровенно признался: «Раньше я строже относился к выбору ролей… А сейчас говорю – говорю это со стыдом – мной руководит другое. Спрашиваю: сколько вы мне заплатите за это безобразие?..» В этих словах была констатация той жуткой ситуации, которая сложилась в искусстве после развала Советского Союза. Хорошего кино тогда не снималось ВООБЩЕ, а жить актерам надо было. Вот и приходилось «плевать в вечность» (по меткому выражению Ф. Раневской).

В каких же картинах снимался Смоктуновский в начале 90-х? Перечислю лишь некоторые: «Дина» (1990), «Гений» (кстати, один из немногих достойных фильмов 90-х), «Осада Венеции», «Линия смерти» (все – 1991), «Убийца» (1992), «Вино из одуванчиков», «Хочу в Америку» (оба – 1993). За роль в картине «Дамский портной» (1991) Смоктуновский был удостоен приза «Ника» и отмечен дипломом на фестивале в Сан-Ремо. К тому времени в послужном списке актера было уже более 80 ролей в кино и на телеэкране и свыше 50 – в театре. Увы, но эти награды оказались последними в послужном списке актера.

Летом 1994 года Смоктуновский работал во МХАТе над ролью Арбенина в «Маскараде» М. Лермонтова. Премьера спектакля должна была состояться осенью, однако до нее наш герой не дожил. 3 августа он скончался в одном из санаториев под Москвой после очередного инфаркта.

Отмечу, что последний фильм с участием Смоктуновского назывался «Белый праздник» и в нем его герой умирал. Согласно поверью, которое существует в актерском мире, это плохая примета. В случае со Смоктуновским она сбылась.

В конце 93-го у Смоктуновского случился инфаркт, и он угодил в больницу. После лечения ему требовалось пройти реабилитационный курс, но он отправился на съемки зимней натуры – не хотел подводить коллег. Режиссер Леонид Пчелкин, который сам недавно перенес это же заболевание, умолял его поберечь себя, но Смоктуновский его не послушал.

По поводу смерти Смоктуновского существуют две версии. Одна принадлежит его родной сестре Галине Михайловне. Она утверждает, что ее брат умер по трагической случайности. Летом 1994 года он, будучи на съемках в Сочи, получил скорбное известие о гибели младшей сестры Зоси. Она пошла на кладбище навестить могилу близких, и там ее убили неизвестные, разрубив ей голову топором. Следствие предположило, что сестра актера стала жертвой грабителей, которые полагали, будто у нее, как у жены капитана дальнего плавания, есть при себе крупные деньги. Смоктуновский узнал об этой трагедии от своего брата Александра. Спустя два дня актеру стало плохо с сердцем и он скончался. И уже мертвого его привезли из Сочи в Москву.

Вторая версия принадлежит актеру Армену Джигарханяну (он снимался вместе со Смоктуновским в «Белом празднике») и является наиболее правдоподобной. Вот его рассказ:

«После съемок „Белого праздника“ я решил отдохнуть в подмосковном санатории имени Герцена, где я бываю почти каждый год. Там совершенно замечательные места. Туда же, как я знал, собирался и Смоктуновский.

До санатория я съездил на неделю на фестиваль в Калининград и приехал 2 августа. В тот же день встретился с Иннокентием Михайловичем и очень порадовался тому, как он выглядел – бодрым, здоровым, даже загорелым. Мы долго гуляли по аллеям санаторного парка, много разговаривали. Среди прочего промелькнула тема возраста, смерти, отношения к ней. Конечно, без тени предчувствия.

«Я много сыграл ролей, прожил интересную жизнь и смерти ни-сколько не боюсь» – это его слова.

Вечером разошлись по номерам, которые были почти рядом, в 9 вечера я включил телевизор, чтобы посмотреть программу «Время», но приемник барахлил, и я зашел к Смоктуновскому.

Мы вместе посмотрели программу, он предложил немножко выпить, и где-то после десяти мы расстались.

Утром, выйдя к завтраку, я не увидел его за соседним столиком: решил, что он на процедурах, подождал, а потом спросил у кого-то из сотрудников. Мне почему-то предложили подняться в свой номер, я заподозрил что-то неладное. Оказалось, что в три часа ночи Иннокентий Михайлович почувствовал себя плохо, вызвали врачей, реанимационную скорую помощь, но сделать уже нельзя было ничего…».

Прощание с И. Смоктуновским состоялось во МХАТе имени Чехова. Свой последний приют выдающийся актер обрел на Новодевичьем кладбище рядом с могилами певца Ивана Козловского и актера Олега Борисова, с которым он когда-то играл в одном театре – в БДТ.

6 августа – Анатолий ПАПАНОВ.

Этого актера в равной степени любили как взрослые, так и дети. Взрослые восхищались им за то, что ему подвластны роли самых разных жанров – от комедии до драмы, а дети обожали его за уникальный голос, которым говорил знаменитый Волк из мультсериала «Ну, погоди!».

Анатолий Папанов родился 31 октября 1922 года в городе Вязьма в рабочей семье. Его родители: Дмитрий Филиппович и Елена Болеславовна. Кроме сына Анатолия, в семье Папановых был еще один ребенок – младшая дочь Нина.

Прожив несколько лет в Вязьме, семья Папановых перебралась в Москву, в дом, который стоял рядом с хлебозаводом. Местность эта называлась Малые Кочки. В столице Елена Болеславовна устроилась работать шляпницей-модисткой в ателье, Дмитрий Филиппович – завскладом. Что касается Папанова, то он здесь пошел в первый класс средней школы. В 8-м классе увлекся театром и поступил в школьный драмкружок.

В 1939 году Папанов окончил школу и устроился работать литейщиком в ремонтные мастерские 2-го Московского шарикоподшипникового завода. Но так как мечта о сценической деятельности уже крепко засела в его сознании, Папанов вскоре записался в театральную студию при заводе «Каучук». Отмечу, что в те годы это была известная студия, драматический коллектив которой прославился, получив первое место на Всесоюзном смотре художественной самодеятельности за прекрасно поставленную комедию Шекспира «Укрощение строптивой».

Помимо игры в студии, Папанов довольно часто появлялся в коридорах «Мосфильма», снимаясь в массовке самых разных картин. На его счету было участие в таких фильмах, как «Суворов», «Минин и Пожарский», «Степан Разин», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году», и других. Естественно, мечтой его тогда было попасться однажды на глаза какому-нибудь маститому режиссеру и сыграть пусть крохотный, но эпизод в его картине. Ведь столько было случаев, когда безвестные участники массовки именно так становились затем знаменитыми актерами. Но, увы, этой мечте Папанова тогда не суждено было сбыться. На него никто не обратил внимания. А потом случилось происшествие, которое едва не сломало жизнь начинающему актеру. Случилось это в 1941 году.

В то время Папанов работал на «Шарикоподшипнике», и в один из дней кто-то из рабочих его бригады совершил кражу: вынес с территории завода несколько строительных деталей. По нынешним меркам это не самое тяжкое преступление, но в те времена подобное каралось жестоко. Поэтому, как только обнаружилась кража, на завод приехала милиция и арестовала всю бригаду, в том числе и Папанова. Всех их посадили в Бутырку. Допросы вел умудренный опытом следователь, который не отличался чрезмерной кровожадностью. Вызвав на допрос Папанова, он, видимо, сразу понял, что этот наивный юноша вряд ли причастен к краже. Поэтому на девятые сутки он распорядился отпустить его из-под ареста.

Вернувшись домой, Папанов тут же попал под горячую руку своего отца. Тот не стал ни в чем разбираться, подошел к сыну и ударом кулака свалил его с ног. В своем рвении наказать сына отец явно переусердствовал: он не рассчитал силу удара, и Папанову пришлось в течение нескольких недель проваляться дома. А через три месяца началась война. Далее послушаем рассказ самого А. Папанова:

«Я попал на передовую юношей, лишь год назад окончившим школу. Мои ровесники вынесли на своих хрупких плечах огромную ношу. Но мы верили в победу, жили этой верой, испытывая ненависть к врагу. Перед нами был великий пример Чапаева, Павки Корчагина, героев фильма „Мы из Кронштадта“, по нескольку раз виденных фильмов о Максиме, „Семеро смелых“. Искусство кино воздействовало на нас неотразимо…

Мы спорили, строили планы, мечтали, но многие мои товарищи погибли на моих глазах. Разве забыть, как после двух с половиной часов боя от сорока двух человек осталось тринадцать?..».

В начале 1942 года едва не погиб и сам Папанов. Во время одного из боев на Юго-Западном фронте рядом с ним разорвался снаряд. К счастью, несколько осколков просвистели у него над головой и только один из них угодил ему в ногу. Однако ранение было тяжелым. После него Папанов около полугода провалялся в госпитале под Махачкалой и в конце концов с 3-й группой инвалидности был комиссован из армии.

Вернувшись в Москву в октябре 1942 года, Папанов подал документы в Государственный институт театрального искусства им. А. Луначарского. Художественным руководителем института в те годы был народный артист СССР Михаил Тарханов, который и решил судьбу нашего героя. Прежде чем принять Папанова в институт, Тарханов спросил его: «Но сможешь ли ты ходить без палки? Ведь актер не должен хромать». Папанов ответил: «Смогу». Да так уверенно, что сомнений в честности его ответа ни у кого не возникло. Его приняли на актерский факультет ГИТИСа, в мастерскую артистов МХАТа М. Орловой и В. Орлова. Именно там Папанов познакомился со своей будущей женой – Надеждой Каратаевой. Далее послушаем ее собственный рассказ:

«Мы с Толей должны были в этой жизни встретиться обязательно. Оба мы– москвичи, он жил на Малых Кочках, а я рядом – на Пироговке. Даже какое-то время в одной школе учились, но он раньше меня, и поэтому мы не знали друг друга…

Перед самой войной, в 1941 году, я поступила в ГИТИС на актерский факультет. Списки принятых в институт вывесили как раз 22 июня, поэтому учиться мне тогда не пришлось. Педагоги эвакуировались, а я решила уйти на фронт. Окончила курсы медсестер и устроилась работать в санитарный поезд. Работала два года. В 1943 году мой поезд расформировали, и меня отпустили на учебу в ГИТИС. Вот тогда я и увидела впервые Анатолия Дмитриевича. Он был в линялой гимнастерке, с нашивками ранений, с палочкой. Он хромал после ранения в стопу. У него не было двух пальцев на ноге…

Сначала у нас с Толей были просто приятельские отношения: мы жили рядом, вместе ездили на трамвае домой. Ездили, разговаривали – так это все и завязалось.

Роман наш с Анатолием Дмитриевичем начался во время летних студенческих каникул, когда мы поехали от райкома комсомола на обслуживание воинских частей в Куйбышев. Потом мы вернулись в Москву, и я сказала маме: «Я, наверное, выйду замуж».

Толя тогда был худой, шея тонкая. Я ходила к нему домой, он меня познакомил со своей мамой. Жили они бедно, и сказать, что он выгодный жених, было бы неправдой. Единственное, на нашем курсе он был первым учеником.

Я, признаюсь, была довольно симпатичной девушкой. У меня была коса, и все говорили, что я красавица в русском стиле. И вот я как-то маме говорю: «Я тебя познакомлю с парнем, за которого хочу выйти замуж». Он к нам пришел, посидели, потом я его проводила до двери – у нас был такой длинный коридор. Вернулась в комнату и спрашиваю: «Мама, ну как?» Она говорит: «Дочка, ну вообще-то он, наверное, хороший парень, только что-то не очень красивый». Это вызвало у нее сомнение: вроде дочка в театральном учится, там, как она считала, одни красавцы, а она вдруг выбрала себе такого, не очень… Я ей говорю: «Мама, он такой талантливый, такой интересный человек!» Она: «Все-все-все, я не возражаю».

Для меня 1945 год очень важный и, мало того, очень радостный год. Во-первых, потому что закончилась война, во-вторых, мы закончили ГИТИС, а в-третьих, мы поженились. 9 мая был День Победы, а 20 мая у нас была свадьба.

Во время нашей свадьбы внезапно погас свет. Мы зажгли свечи, и через некоторое время у всех носы были черные от копоти. Свадьба была, конечно, очень скромная, у меня дома. Нас поздравлял весь курс, кстати, мы единственные на курсе стали мужем и женой…

Толя переехал ко мне. Я с мамой и отцом жила в «веселенькой» квартире, где в коридор выходило 13 дверей и за каждой проживала семья…».

Осенью 1945 года Папанов и Каратаева закончили ГИТИС. Выпускной экзамен у Папанова состоялся 11 ноября. В спектакле «Дети Ванюшина» он играл Константина, который по возрасту был моложе артиста, а в комедии Тирсо де Молины «Дон Хиль – Зеленые Штаны» – глубокого старика. Экзамен Папанов сдал на «отлично». После этого его пригласили сразу в три прославленных столичных театра: в Малый (туда он даже целый месяц ходил на репетиции), в Театр имени Вахтангова и МХАТ. Однако он от этих предложений вынужден был отказаться. Дело в том, что его жену распределили в Клайпеду, и он предпочел поехать с ней.

В то время шло активное насыщение Прибалтики русскими, поэтому местных жителей (в основном это были немцы) из Клайпеды увозили и в их дома заселяли литовцев и русских. Прибывшим актерам из Москвы выделили под жилье разрушенный особняк, который они восстанавливали собственными силами. Работали актеры в местном театре – в прекрасном старинном здании, с бархатными креслами в зале. Однако на фасаде здания висела доска, которая возмущала всех актеров, – на доске было написано: «С этого балкона выступал Гитлер».

5 октября 1947 года Русский драматический театр в Клайпеде (режиссер – В. М. Третьякова) открыл свои двери для зрителей. 7 ноября, в день годовщины Октября, на его сцене состоялась премьера спектакля «Молодая гвардия», в котором Папанов играл роль Сергея Тюленина. Через 23 дня после этого в газете «Советская Клайпеда» появилась первая в жизни нашего героя рецензия на его роль. В ней писалось: «Особенно удачно исполнение роли Сергея Тюленина молодым актером А. Папановым. Неиссякаемая энергия, инициатива, непосредственность в выражении чувств, страстность, порывистость отличают его. Зритель с первых же минут горячо симпатизирует Тюленину-Папанову».

Кроме этой роли, на счету Папанова в клайпедском драмтеатре были роли и в других спектаклях: «За тех, кто в море!» (Рекало), «Собака на сене» (Тристан), «Машенька» (Леонид Борисович) и др.

Летом 1948 года судьбе было угодно, чтобы Папанов вернулся в Москву. Тогда он с женой приехал в столицу навестить своих родителей. В один из тех дней он шел по Тверскому бульвару и встретился с режиссером Андреем Гончаровым. В бытность Папанова студентом ГИТИСа это был самый молодой режиссер в институте, а теперь он работал в Театре сатиры. Увидев актера, Гончаров обрадовался, они проговорили более получаса, после чего режиссер сделал ему неожиданное предложение: «Переходи ко мне в театр». И Папанов согласился.

Первые годы работы в Театре сатиры актер с женой жили в общежитии, где у них была комнатка в восемь квадратных метров. Их соседями были Вера Васильева с мужем Владимиром Ушаковым и Татьяна Пельтцер со своим знаменитым отцом, артистом и режиссером Иваном Романовичем. Жили артисты дружно. В театре Папанову тогда доставались второстепенные роли, которые не приводили его в восторг, однако роптать на судьбу он не любил. Поэтому сносил свою безвестность довольно стоически. Но затем это начало его допекать. Иногда он срывался, и тогда в семье происходили ссоры.

Н. Каратаева вспоминает: «Если у нас бывали ссоры, Анатолий Дмитриевич иногда заявлял: „Я пойду к маме жить“. Он приходил к своей маме, а она всегда говорила: „Ты женился, Толя, и, пожалуйста, разбирайся со своей женой у себя дома, а ко мне с этим не ходи. Я не могу вставать на твою сторону и осуждать твою жену“. Я ей очень благодарна за это…».

Еще одним предметом для конфликтов в семье Папанова было его чрезмерное увлечение алкоголем. Об этом вспоминает еще одна актриса Театра сатиры – Вера Васильева: «Появился у нас в театре буйный на выдумки, смелый и творчески необычайно деятельный актер Женя Весник. Он тоже был молод, но быстро занял в нашем театре значительное положение. И все вокруг него кипело. С Толей они крепко подружились, но по темпераменту Женя его перехлестывал. Словом, к нашему с Надей Каратаевой ужасу, появилась в жизни Толи опасная приятельница – водочка. Тогда к такого рода злу относились проще и, кажется, само зло было менее трагичным, чем сейчас. Так или иначе, но у молодой жены Папанова появились основания для грусти».

Стоит отметить, что Папанов и Весник были людьми одного поколения (Весник родился на 2,5 месяца позже Папанова – 15 января 1923 года). Оба фронтовики, и оба были ранены. Они имели общие взгляды на многие вещи, оба были беспартийными и никогда не участвовали в каких-либо группировках внутри родного театра. Короче, их дружба была предопределена множеством различных причин.

Увлечение Папанова алкоголем было вызвано прежде всего тем, что в театре он оказался мало востребован как актер. В то время как его жена уже считалась ведущей актрисой в Театре сатиры, Папанов выходил на сцену в ролях, которые принято называть «Кушать подано». Все это угнетало его. Перелом в судьбе актера наступил в середине 50-х. Причин оказалось две.

Во-первых, в 1954 году родилась дочка Лена, во-вторых, в 1955 году Папанов сыграл свою первую значительную роль – в спектакле «Поцелуй феи». После этого столичные театралы впервые заговорили о Папанове как о талантливом актере, о том, что у него прекрасные перспективы на будущее. Именно в то время наш герой прекратил свои пьяные застолья. Как вспоминает Н. Каратаева: «Единственный серьезный конфликт у меня с ним был из-за того, что он стал выпивать. Но у Анатолия Дмитриевича за такой внешней мягкостью скрывалась очень большая сила воли. И он как-то мне сказал: „Все, я больше не пью“. И как отрезал. Банкеты, фуршеты – он ставит себе боржоми, в театре все знали, что Папанов не пьет».

Стоит отметить, что и курить актер бросил таким же волевым способом вместе со своей женой.

Не менее трудно, чем в театре, складывалась актерская судьба Папанова и в кинематографе. Первую свою крохотную роль в кино он сыграл в 1951 году – режиссер Г. Александров пригласил его сыграть адъютанта в фильме «Композитор Глинка». Затем в течение нескольких лет Папанов не был востребован в кино, пока в 1955 году молодой тогда режиссер Э. Рязанов не пригласил его попробоваться на роль директора заводского Дворца культуры Огурцова в картине «Карнавальная ночь». Однако сыграть эту роль герою нашего рассказа так и не довелось. Как вспоминает сам Э. Рязанов: «Анатолий Дмитриевич мне тогда не понравился: он играл слишком „театрально“, в манере, которая, может быть, и уместна в ярко-гротескном спектакле, но противоречит самой природе кино, где едва заметное движение брови уже более чем выразительная мизансцена. Таким образом, наша первая встреча с Папановым для меня прошла бесследно, а для него обернулась очередной душевной травмой. Кинематограф в ту пору наносил ему такие травмы постоянно».

Потерпев неудачу на кинематографическом фронте, Папанов познал победу на театральной сцене. В конце 50-х в репертуар Театра сатиры был принят «Дамоклов меч» Назыма Хикмета. Папанову в нем досталась центральная роль – Боксера. Когда труппа театра узнала об этом назначении на роль, то многие откровенно удивились. Им казалось, что у Папанова без грима, наклеенных усов или накладных ушей и шеи живой человек на сцене не родится. В своих способностях сыграть эту роль стал сомневаться и сам Папанов. Однако режиссер настоял на своем, и спектакль с участием нашего героя состоялся. Отмечу, что в момент работы над этой ролью Папанов брал уроки бокса у чемпиона Европы по боксу Юрия Егорова.

«Дамоклов меч» имел огромный успех у зрителей и круто изменил творческую судьбу нашего героя. После него на Папанова всерьез обратили внимание кинематографисты. Например, тот же Эльдар Рязанов. В 1960 году он задумал снимать фильм «Человек ниоткуда» и на роль Крохалева пригласил Папанова. При этом режиссеру пришлось приложить много сил, чтобы уговорить актера сниматься. К тому времени Папанов полностью уверился в том, что он не «киногеничен», и сниматься наотрез отказывался. Чтобы убедить его в обратном, Рязанову пришлось буквально валяться у него в ногах и чуть ли не за шиворот втягивать его в кинематограф. В конце концов сопротивление Папанова было сломлено.

Партнером нашего героя по фильму был другой замечательный актер – Юрий Яковлев. Последний о тех съемках вспоминает: «На первых пробах я увидел человека, который стеснялся, боялся, переживал неуверенность в том, что способен осилить сложнейшую актерскую трансформацию в кино, и я подумал, как мне будет трудно с таким партнером. Давно, со студенческой скамьи, я усвоил, что не всякий хороший актер становится хорошим партнером, а партнерство для меня – основа творческого бытия на сцене и на съемочной площадке. После второй и третьей проб мне стало казаться, что партнерский альянс с Папановым может состояться.

Обретя себя в ролях вождя племени Тапи, Профессора и других, столь же противоположных по характерам, Толя раскрепощался в личном общении со мной и другими партнерами, стал веселым и добрым, много и сочно шутил. Я любовался его ребяческими проявлениями, которые его как личность очень украшали. Я был рад, что мои опасения остались далеко позади, и наше творческое партнерство на многие годы переросло во взаимные дружеские симпатии. Позже, встречаясь в концертах, мы неизменно радовались друг другу».

Фильм «Человек ниоткуда» в то время так и не вышел на широкий экран. Картина была наспех показана в домах творческой интеллигенции, не более двух-трех дней продержалась на премьерном экране. Ее судьбу решил тогдашний главный партийный идеолог Михаил Суслов. Однажды он возвращался в Кремль по Калининскому проспекту и увидел огромную афишу фильма на фасаде кинотеатра «Художественный». Плакат ему очень не понравился, и он коротко бросил: «Снять!» В результате ретивые чиновники сняли не только плакат, но и картину с проката. Ее премьера состоялась только через 28 лет после этого, когда Папанова уже не было в живых.

Это был не последний совместный фильм в творческой карьере Рязанова и Папанова. Буквально в том же, 1961 году вышла их новая работа – десятиминутная короткометражка по рассказу И. Ильфа и Е. Петрова «Как создавался Робинзон», в котором наш герой играл Редактора – душителя прекрасных порывов.

В 1961 году Папанов также снялся в фильме режиссеров А. Митты и А. Салтыкова «Бей, барабан» в роли поэта Безлошадных и в картине Татьяны Лукашевич «Ход конем» – в роли Фонарева. Однако обе эти роли не принесли актеру творческого удовлетворения.

В 1962 году на Папанова обратили внимание три режиссера – Евгений Ташков, работавший тогда на Одесской киностудии, Владимир Венгеров и Михаил Ершов (оба – с «Ленфильма»). Первый предложил нашему герою исполнить положительную роль скульптора в своем фильме «Приходите завтра» (в нем Папанова озвучивал другой актер, так как голос Папанова считался некиногеничным), второй в картине «Порожний рейс» – отрицательную роль директора леспромхоза и третий – в фильме «Родная кровь» эпизодическую роль подлеца – мужа главной героини картины (ее играла Вия Артмане). Все три фильма вышли в прокат в 1963–1964 годах и имели разный успех у зрителей: «Приходите завтра» собрал 15,4 млн. зрителей, «Порожний рейс» – 23 млн. и приз на Московском кинофестивале, «Родная кровь» – 34,94 млн. Критика отметила прекрасную игру Папанова во всех этих картинах, однако попасть в первую шеренгу тогдашних советских кинозвезд актеру так и не удалось. Зрители его знали, но о всенародной любви тогда говорить было еще рано.

Настоящий успех пришел к Папанову год спустя – в 1964 году. Произошло это при следующих обстоятельствах. В начале 60-х годов на спектакле Театра сатиры «Дамоклов меч» побывал писатель Константин Симонов. Игра Папанова в нем настолько поразила его, что он предложил кинорежиссеру А. Столперу, который в 1963 году решил экранизировать его роман «Живые и мертвые», взять этого актера на роль генерала Федора Серпилина. Поначалу Столпер сомневался, так как знал Папанова как исполнителя в основном отрицательных, комедийных ролей (тот же Боксер был ролью резко отрицательной). Здесь же предстояло сыграть роль положительную, даже героическую. Однако Симонов настаивал на своем выборе, и режиссер в конце концов согласился.

Долго сомневался в своих способностях сыграть положительного героя и сам Папанов. Как вспоминает Н. Каратаева: «У нас в общежитии был длинный коридор, и в нем стоял общий телефон. Ему несколько раз звонили, уговаривали, а мы все стояли и слушали, как он отказывался играть Серпилина: „Ну какой я генерал? Да нет, ну что вы, я не могу…“ И уже после выхода картины он мне часто говорил: „Что это все восторгаются? Чего там особенного я сыграл?“

Действительно, после выхода этого фильма на широкий экран к Папанову пришла всесоюзная слава. Роль генерала Серпилина опрокинула довольно прочно устоявшееся мнение о нем как об актере комедийно-сатирического направления с некоторыми драматическими задатками. В прокате 1964 года «Живые и мертвые» заняли 1-е место, собрав на своих просмотрах 41,5 млн. зрителей. В том же году картина получила призы на фестивалях в Москве, Карловых Варах и Акапулько. В 1966 году фильм был удостоен Государственной премии РСФСР.

Как вспоминает исполнитель главной роли в этом фильме К. Лавров: «Столпер с огромным уважением относился к Папанову. С самого начала чувствовалось, что этот актер – лидер в картине. О Симонове и говорить нечего: Константин Михайлович не однажды рассказывал мне, как ему нравится Толя и точным попаданием в самую сердцевину образа Серпилина, и в других ролях, и просто по-человечески. Забегая вперед, скажу, что к Папанову устремлялись душой сразу, без обычной в человеческих отношениях разведки и приглядывания. Так, в Звездном городке, куда мы привезли только что смонтированный фильм „Живые и мертвые“ в сопровождении Столпера, Папанова и моем, Юрий Гагарин улучил минуту, чтобы остаться наедине с Толей и со мной, увел нас в какую-то из дальних комнат клуба космонавтов, и мы незабываемо пообщались за бутылкой кубинского рома».

После успеха «Живых и мертвых» спрос на актера Папанова среди режиссеров возрос неимоверно. Например, в 1964 году на «Ленфильме» были запущены в производство десять картин, и в восьми (!) из них пригласили пробоваться Папанова. Он в ответ принял все предложения и был утвержден на все восемь фильмов одновременно, что было довольно редким случаем в советском кинематографе. Позднее он через дирекцию своего театра дал всем вежливый отбой: мол, не могу, занят в спектаклях.

Однако от предложений режиссеров с «Мосфильма» – Василия Пронина и Евгения Карелова, поступивших в том же году, Папанов не отказался. Оба режиссера предложили ему главные роли: первый – в картине «Наш дом», второй – в фильме «Дети Дон-Кихота». Съемки обеих картин проходили в Москве, и Папанова это устраивало. Партнер нашего героя по первому фильму – Нина Сазонова – вспоминает: «Такие актеры, как Папанов, сразу же цементируют всю киногруппу, становятся не только ее творческим центром, но и ее совестью, что всегда важнее.

Папанов это блистательно доказал. Случилось так, что актеры, игравшие наших сыновей, молодые, но уже известные и много занятые в театре, на радио, в концертах, позволили себе небрежно отнестись к строгому графику репетиций и съемок. Однажды вообще не явился на «Мосфильм» Вадим Бероев, несколько раз опоздал Геннадий Бортников, что-то не так было и с Алексеем Локтевым. Режиссер Пронин пришел в отчаяние, решился на крайние меры. Но Анатолий Дмитриевич остановил его:

– Не надо. Разрешите нам с матерью поговорить с ними.

Мы собрались всей «семьей» в одной из комнат киностудии. Анатолий Дмитриевич был краток, но надо было слышать его интонацию, горькую, полную искренне отеческого упрека:

– Давайте, ребята, беречь честь нашей семьи – нашу актерскую честь… Больше так быть не должно. Никогда! Завтра, в половине второго, вы все придете, оденетесь, загримируетесь, будете готовы к съемке. Мы с матерью придем в половине третьего. В три все на съемочной площадке! Договорились?..

После этого разговора не только не было никаких недоразумений с творческой дисциплиной, но произошло самое важное – сложилась наша семья Ивановых, неподдельные отношения молодых актеров и талантливого малыша к нам как к своим родителям».

Оба фильма вышли на широкий экран в 1965 году и имели удачную прокатную судьбу. Например, картину «Дети Дон-Кихота» посмотрели 20,6 млн. зрителей.

Между тем в том же, 1965 году вспомнил о Папанове режиссер Э. Рязанов: предложил ему роль Сокол-Кружкина в фильме «Берегись автомобиля!». Однако когда начались съемки фильма, многие из участников съемочного процесса вдруг выступили против Папанова. Почему? Об этом рассказывает сам Э. Рязанов:

«В картине подобрались актеры с иной природой юмора, чем у Анатолия Дмитриевича: Смоктуновский, Ефремов, Евстигнеев, Миронов. Папанов играл своего героя в близкой ему и, казалось, вполне уместной манере гротеска. Но на каком-то этапе работы над фильмом многие заговорили о том, что актер выпадает из общего ансамбля, нарушает стилистику и целостность фильма. На эту тему собрали даже совещание. По счастью, Папанов о наших злых умыслах не подозревал. Я на какое-то время дрогнул, но присущий мне здравый смысл удержал меня от поспешного решения. Хвалю себя за это, поскольку скоро выяснилось, что Папанов в картине „Берегись автомобиля!“ создал одну из лучших своих ролей, а его заразительный клич „Свободу Юрию Деточкину!“ обрел обобщенный смысл и ушел с экрана на улицы, в поговорку, подобно фольклору».

В 60-е годы кинематографическая судьба Папанова была насыщена ролями самого различного плана. Назову лишь несколько значительных фильмов того периода, в которых снялся актер: «Дайте жалобную книгу» (1964, метрдотель в ресторане), «Иду на грозу» (1966, профессор Аникеев), «В городе С.» (1967, Ионыч), «Золотой теленок» (1968, Васисуалий Лоханкин, причем роль была порезана цензурой), «Служили два товарища» (1968, командир полка), «Адъютант его превосходительства» (т/ф, 1969, батька Ангел), «Бриллиантовая рука» (1969, Лелик), «Возмездие» (1969, генерал Серпилин), «Виринея» (1969, поп Магара) и др.

В 1967 году Папанов впервые озвучил Волка в знаменитом мультфильме В. Котеночкина «Ну, погоди!» и с тех пор стал кумиром миллионов советских детишек. Эта его слава была настолько огромной, что вскоре люди иначе как Волком актера уже не называли. Как вспоминает Н. Каратаева: «Вообще-то он немножко обижался, когда его узнавали только как исполнителя роли Волка. Он говорил: „Да ну вас, как будто, кроме как „Ну, погоди!“, я больше ничего не сделал. Часто, в особенности где-нибудь на гастролях, в каком-нибудь городе, идет он по улице, а дети: „О! Волк! Ну, погоди!“ Или однажды был такой случай: он шел по улице, а женщина увидела его и говорит своему ребенку: „Ой, смотри, Волк идет, Волк идет!“ Ему это не очень нравилось, конечно“.

Отмечу, что первые свои мультипликационные роли Папанов озвучил в 1960 году – это были мультфильмы «Машенька и медведь» и «Про козла». Затем он озвучивал такие мультфильмы, как «Рики-Тики-Тави» (1966), «Маугли» (1967), «Чуня» (1968) и др.

Достаточно активно в 60-е годы Папанов был занят и в репертуаре Театра сатиры. На его счету были спектакли: «Двенадцать стульев» (1960, Киса Воробьянинов), «Яблоко раздора» (1961, Крячка), «Дом, где разбиваются сердца» (1962, Манган), «Интервенция» (1967, Бродский), «Доходное место» (1967, Юсов), «Последний парад» (1968, Сенежин) и др.

В 1966 году Папанов сыграл главную роль в спектакле «Теркин на том свете» (премьера состоялась 6 февраля). Однако спектакль продержался в репертуаре театра всего несколько недель и был снят по цензурным соображениям. Для актеров театра, а для нашего героя в особенности, это было сильным ударом.

Еще более сильным потрясением стала для Папанова история, которая произошла с ним в конце того же десятилетия. Что же тогда случилось?

Будучи на одной вечеринке, Папанов перебрал с выпивкой и, ковыляя в одиночку домой, внезапно почувствовал себя плохо и присел на лавочку. В этот момент его и заметил постовой милиционер. Подойдя к артисту, он в темноте не узнал его и принял за обычного пьянчужку. «Гражданин, здесь сидеть не положено!» – сурово обратился страж порядка к Папанову и решительно взял его за локоть. И тут произошло неожиданное. Папанов внезапно взорвался, вскочил с лавки и схватил милиционера за галстук. Тот, в свою очередь, попытался вырваться, но Папанов вошел в раж и рывком сорвал галстук с постового. К счастью, большего он сделать не успел, так как милиционер оказался и моложе, и ловчее, поэтому довольно быстро скрутил пожилого человека. И пришлось актеру проследовать в ближайшее отделение милиции.

Уже через несколько дней после этого происшествия весть о нем достигла стен Театра сатиры. В дирекцию пришла бумага из отделения милиции о том, что актер Папанов, будучи в подпитии, совершил хулиганский поступок по отношению к представителю законной власти. Поэтому милицейское начальство требовало сурово наказать провинившегося. Не выполнить этого наказа дирекция театра не решилась. Буквально в тот же день, когда в театр пришла бумага, состоялось общее собрание коллектива, в повестке которого значился один вопрос – недостойное поведение актера Папанова. Это собрание длилось около трех часов.

Как вспоминают очевидцы, недостатка в выступающих на этом мероприятии не было. Большая часть актеров оказалась на стороне провинившегося и просила руководство театра не наказывать сурово Папанова. Однако нашлись и такие, кто потребовал не только уволить его из коллектива, но и поставить вопрос о лишении его звания заслуженного артиста РСФСР. К счастью, таких оказалось меньшинство, и Папанов отделался всего лишь строгим выговором.

В 70-е годы актерская слава Папанова достигла своей наивысшей точки. На всей территории тогдашнего СССР не было человека, кто бы не знал этого актера. По словам Н. Каратаевой:

«Он был очень покладистым актером. И звездной болезни у него не было. Бывало, мы с театром выезжаем куда-нибудь на автобусе. Всегда все стараются сесть на первые места, чтобы меньше трясло. Он всегда сзади, чтобы никого не беспокоить. „Анатолий Дмитриевич, идите вперед“. – „Ничего, ничего, мне тут хорошо“. Многие режиссеры, которые с ним работали, отмечали его скромность и непритязательность…».

Однако стоит отметить, что встречались в те годы и люди, которые относились к Папанову без должного уважения. Например, работники гостиниц, для которых в те годы практически не было авторитетов. Об их хамстве тогда ходили буквально легенды. Актер В. Золотухин вспоминает подобный эпизод, относящийся к концу декабря 1974 года: «На перроне встретил Всеволода Сафонова. „Я в эту „железку“ (это он – про гостиницу «Ленинградская“. – В. З.) – ни ногой! Выселили вместе с Папановым. Но ему уезжать надо было в этот день – повезло. Позорище неописуемое: двух народных артистов выселить!».

Встречаю на «Ленфильме» Папанова в тот же день. Спрашиваю, как его выселяли вместе с Сафоновым. «Немцы победили меня в этой гостинице три раза, а я считался победителем в войне! Три раза меня выселяли из-за них. И надо же: все время нападал на немцев! Или они на меня нападали».

Судя по всему, в «Ленинградскую» прибыла какая-то важная немецкая делегация, и, чтобы предоставить им комфортабельные (по советским меркам) номера, работники гостиницы не нашли ничего лучшего, как выселить из номера двух народных артистов СССР.

Между тем в 70-е годы на экраны страны вышли 15 фильмов с участием Папанова. Назову лишь некоторые из них: «Белорусский вокзал» (1970, в прокате 1972 года занял 15-е место – 28,3 млн. зрителей), «Одиножды один» (1974), «Страх высоты» (1975), «Двенадцать стульев» (т/ф, 1976), «Инкогнито из Петербурга» (1977), «Пена» (1979) и др.

В 1973 году А. Папанову было присвоено звание народного артиста СССР.

А вот в ряды КПСС наш герой тогда так и не вступил, хотя его туда активно зазывали. По этому поводу Н. Каратаева вспоминает: «Несмотря на все уговоры, в партию он не вступал. Как-то мне парторг театра говорит: „Надя, я был в райкоме, и там сказали, что, если ты уговоришь Папанова вступить в партию, тебе дадут звание“. Было и такое».

В начале 70-х Папанов был явно неудовлетворен своим положением в Театре сатиры и даже подумывал об уходе из этого театра. Уходить он собирался во МХАТ, куда в 1974 году из ЦАТСА перешел А. Попов. Однако этот переход так и не состоялся. В 1972–1977 годах Папанов получил сразу несколько ролей в спектаклях родного театра: в «Ревизоре» роль Городничего, в «Клопе» – шафера, в «Ремонте» – Макарыча, в «Горе от ума» – Фамусова, в «Беге» – Хлудова.

В личной жизни Папанов был прекрасным семьянином. По словам Н. Каратаевой, за все время их совместной жизни (а это – 43 года) он ни разу не давал ей поводов усомниться в его супружеской верности. Он также был замечательным отцом для своей единственной дочери Лены. Когда в середине 70-х она вышла замуж за молодого человека, с которым училась на одном курсе театрального института, Папанов с женой купил им однокомнатную квартиру. В 1979 году у молодых родилась девочка, которую назвали Машей. Еще одна внучка появилась у Папанова шесть лет спустя – ее назвали Надей, в честь бабушки.

Осенью 1982 года, когда Папанову должно было исполниться 60 лет, ему разрешили приобрести в личное пользование новый автомобиль – «Волгу»-пикап. По словам нашего героя, «радость от подарка улетучилась, едва я, собрав недостающие деньги, сел за руль. Тут же глушитель отлетел…».

Помимо работы в театре и кино, актер активно занимался общественной деятельностью. Например, был членом Общества защиты природы и возглавлял Всесоюзное общество по баням (вместе с писателем В. Солоухиным). Работа этой организации заключалась в том, чтобы наблюдать, как в банях поддерживается необходимый порядок, улучшается обслуживание и т. д.

В 80-е годы наш герой практически не снимался в кино. С 1980 по 1987 год на его счету были роли только в трех фильмах: «Отцы и деды» (1982), «Время желаний» (1984) и «Холодное лето пятьдесят третьего» (1987).

За этот же период четыре новые роли он получил в Театре сатиры. Однако полного удовлетворения от большинства этих работ он не испытывал. Его вновь посещали мысли о возможном переходе в другой театр. Но и в этот раз переход не состоялся. Режиссер В. Андреев вспоминает: «Перейдя на работу в Малый театр (1985), я пригласил Папанова побеседовать о возможности и его перехода на старейшую московскую сцену. Мне было известно, что его что-то не устраивало в Театре сатиры, которому он отдавал всего себя.

– Не пора ли тебе, такому мастеру, выйти на старейшую русскую сцену? – спросил я без обиняков. – Здесь и «Горе от ума», и «Ревизор» – твой репертуар…

– Поздно мне, Володя, – сказал он тихо и серьезно.

– Ничего не поздно! Ты же моложе многих молодых! Приходи всей семьей: у тебя же и Надя хорошая актриса, и Лена. Лена к тому же – моя ученица.

Он не пошел. Не предал своего театра. Бывало ведь, и поругивал его и обижался. Но предать не мог. Даже ради дочери, которая работала в Театре имени Ермоловой и, следовательно, была в частых разлуках с отцом и матерью».

В 1983 году Папанов решил попробовать себя на преподавательском поприще: в ГИТИСе ему доверили руководить иностранным курсом – монгольской студией. Супруга как могла отговаривала его от этой работы, говорила, какой из тебя преподаватель, однако Папанов сделал по-своему.

В последний год своей жизни Папанов творчески был необычайно активен. Он наконец-то уговорил главного режиссера Театра сатиры В. Плучека дать ему возможность поставить спектакль. В качестве материала для своей первой режиссерской работы Папанов выбрал пьесу М. Горького «Последние». Однако Папанов успел сдать спектакль только худсовету, а до премьеры не дожил.

В 1986–1987 годах Папанов снимался в картине режиссера Александра Прошкина «Холодное лето пятьдесят третьего». На роль Копалыча пробовалось несколько актеров, однако режиссер выбрал именно Папанова. Друзья актера отговаривали его от съемок, считали, что он и так сверх меры загружен в театре, в ГИТИСе. Однако Папанов им ответил: «Меня эта тема волнует – я в ней многое могу сказать!».

Съемки фильма проходили в Карелии, в 180 километрах от Петрозаводска, в довольно глухой деревне, расположенной на полуострове. Вот что рассказывает об этих съемках сам режиссер – А. Прошкин: «Неделю мы работали нормально. Жители нам по мере сил помогали. И никаких неожиданностей не предвиделось, поскольку деревня изолирована с трех сторон водой. Через неделю наступает первый съемочный день А. Папанова. Он приехал вовремя, начинаем снимать, и… Ничего не могу понять: куда ни направим камеру, в видоискатель лезут посторонние лодки. Много моторок. И все движутся в нашем направлении. А какие могут быть моторки в пятьдесят третьем году? Стреляем из ракетницы, кричим против ветра в рупор – бесполезно: со всех сторон на нас несутся моторные лодки. Приближаются, причаливают, и мы видим: в каждом суденышке по два-три ребенка с дедом или бабкой, в руках у каждого ребенка почему-то книжка или тетрадка. И все, оказывается, приехали на встречу с „Дедушкой Волком“. Мы сдались и прервали съемки. Правда, киношная администрация в свойственной ей суровой манере попыталась применить „прессинг по всему полю“, но вмешался Анатолий Дмитриевич: „Что вы, что вы! Давайте лучше соберемся как-то вместе!“ Собрались, рассадили детей. Он каждому что-то написал, для каждого нашел свои слова. Я наблюдал эту сцену, забыв о дорогой цене сорванного съемочного дня. Видел по лицам этих детишек, что они на всю жизнь запомнят встречу с человеком бесконечно доброго сердца…».

Фильм «Холодное лето пятьдесят третьего» стал последним в жизни Папанова. Отснявшись буквально в последних кадрах этой картины, актер скончался. Случилось это в первых числах августа 1987 года. О том, как это произошло, рассказывают очевидцы.

Н. Каратаева: «Мы с театром были на гастролях в Прибалтике. В Вильнюсе гастроли уже закончились, и мы должны были переезжать в Ригу. Днем отыграли „Гнездо глухаря“, и Толя стал собираться в Петрозаводск на съемки „Холодного лета…“. Перед отъездом он мне говорит: „Забери в гримерной газеты: будет что в автобусе тебе до Риги читать“.

Вечером после «Фигаро» захожу в гримерную (у них с Андреем Мироновым была одна гримерная), забираю газеты. Андрюша посмотрел и говорит: «Господи, неужели вы все это читаете?».

Мы попрощались. Андрей тоже уезжал на концерты. Это был последний день, когда я их обоих видела живыми… Анатолий Дмитриевич полетел самолетом в Петрозаводск. Я ему говорила: «Приезжай оттуда сразу в Ригу». А он сказал, что еще в Москву заедет, потому что там его студенты, и он должен узнать, как у них с общежитием».

А. Прошкин: «Пораньше закончив съемки, 2 августа, я просил Папанова остаться в деревне и хорошо отдохнуть. Театр перебрался из Вильнюса в Ригу – образовалось два свободных дня. Анатолий Дмитриевич настаивал на перелете в Москву: „Нет-нет-нет! Я обязан туда вырваться. Через месяц начинаются занятия моего курса в ГИТИСе. Надо пробивать общежития, поругаться кое с кем и всякое такое. Чтобы ребятам нормально жилось!“ Я подозреваю, что он и без того был ходатаем по чужим бедам. Спорить не стал. О чем бесконечно сожалею».

Н. Каратаева: «В Москве Толя был один. Как потом мне рассказал наш слесарь, он его встретил, и Анатолий Дмитриевич спросил: „Саша, почему у нас нет горячей воды?“ Тот в ответ: „Да отключили“. – „Ну, ничего, – говорит, – помоюсь холодной“. Он всегда любил холодный душ… Разгоряченный, уставший, он встал под холодный душ, и у него случился сердечный приступ.

Поначалу я была спокойна. И только когда он не прилетел к спектаклю, тревога меня как ножом полоснула. Я начала метаться. Звоню в Москву на пульт: говорят, квартира с охраны снята. Звоню соседке. Она вышла, на окна глянула – свет горит. А мои – дочка с семьей – были на даче. Позвонила Нине Архиповой, ее зять рванул к моим за город. Приехал уже мой зять, перелез с соседнего балкона на наш, выбил стекло… В ванной текла вода… ледяная… Потом диагноз поставили: острая сердечная недостаточность».

Хоронили А. Папанова в закрытом гробу. В тот день тысячи людей пришли на Новодевичье кладбище, чтобы отдать последнюю дань любви замечательному актеру. Вот как рассказывает об этом В. Золотухин: «Я спешил на последнее свидание с Анатолием Дмитриевичем, взял такси у Белорусского вокзала. Когда водитель узнал, куда мне ехать, он открыл дверцу машины и сообщил своим коллегам о смерти Папанова. Они тут же бросились к цветочному базару у станции метро, накупили цветов, отдали мне:

– Поклонись ему от нас…».

Имя А. Папанова было неразрывно связано с Театром сатиры, в котором он проработал без малого 40 лет. Однако когда актера не стало, театр находился на гастролях в Прибалтике и свою поездку не прервал. Он продолжал гастроли даже через неделю, когда ушел из жизни еще один прекрасный актер этого же театра – Андрей Миронов. Лишь только несколько человек из труппы театра приехали в Москву, чтобы участвовать в похоронах.

Фильм «Холодное лето пятьдесят третьего» вышел на экраны страны в 1988 году и сразу стал лидером проката: он занял 3-е место, собрав на своих сеансах 41,8 млн. зрителей. Роль А. Папанова в нем озвучивал другой актер.

9 августа – Дмитрий ШОСТАКОВИЧ.

В судьбе этого гениального композитора как в зеркале отразились все важнейшие вехи жизни великой страны под названием СССР. Сегодня многие исследователи трактуют его жизнь исключительно как нескончаемую борьбу с диктатом тоталитарного государства, забывая при этом упомянуть, что этот человек до конца своих дней оставался гражданином этого государства, одним из выдающихся его сынов.

Дмитрий Шостакович родился 25 сентября 1906 года в Петербурге. Его отец – Дмитрий Болеславович – был инженером-химиком, мать – Софья Васильевна – пианисткой. Именно мать, которая была прекрасным педагогом, и привила сыну и двум дочерям любовь к музыке (старшая сестра Шостаковича – Мария – стала профессиональным музыкантом).

Свои первые музыкальные сочинения Шостакович написал в 11-летнем возрасте. Это были фортепьянные пьесы «Гимн свободе» и «Траурный марш памяти жертв революции». Видя способности своего ребенка, родители отдали его сначала в одну из частных музыкальных школ, а затем в консерваторию. В 13 лет он был зачислен на первый курс. Юный Шостакович обучался сразу по двум специальностям – фортепьяно (окончил в 1923 г.) и композиции (окончил в 1925 г.). Время было тяжелое, и семья Шостаковичей, как и многие, жила трудно. Особенно тяжело стало после смерти отца. Он скончался в возрасте сорока шести лет в феврале 1922 года. Дмитрий вспоминал: «После смерти моего отца мне пришлось очень нуждаться. Приходилось много халтурить. Все это подорвало здоровье и расшатало нервную систему».

Так как консерваторской стипендии на жизнь явно не хватало, Шостакович с осени 1923 года вынужден был подрабатывать тапером в кинотеатрах «Пиккадилли», «Паризиана», «Светлая луна» и др. Причем эта вынужденная практика помогла ему в дальнейшем. Как вспоминает В. Тернявский: «Иногда он давал волю фантазии, и заскучавшие зрители начинали аплодировать… Его музыка очаровывала и отвлекала от банальных кинострастей тех лет или видовых фильмов типа „Болотные и водяные птицы Швеции“. После окончания сеанса кто-нибудь подходил к нему и говорил: „Как замечательно вы импровизируете“.

Александр Константинович Глазунов, ректор консерватории, – один из последних мэтров русской музыкальной классики XIX века, помогал Мите Шостаковичу, хлопотал о пайке и специальной академической стипендии. Однажды Глазунова спросили, нравится ли ему музыка Шостаковича. «Нет, – ответил тот. – Это не в моем вкусе, но именно ему принадлежит будущее!» Эти слова оказались пророческими.

В июле 1923 года во время отдыха в Крыму к 17-летнему Шостаковичу пришла первая любовь. Его избранницей стала его ровесница, школьница из Москвы, дочь известного литературоведа Таня Гливенко. В компании молодых людей, отдыхавших в санатории, она была одной из самых веселых, и юный Шостакович сразу обратил на нее внимание. Они познакомились и все дни проводили вместе. Окружающие радовались их чистым и наивным отношениям, и только сестра Шостаковича Мария была недовольна. В письме матери она писала о Т. Гливенко: «Девица странная, кокетка, мне не нравится, но ведь на сестер так трудно угодить…».

Между тем в 1925 году Шостакович заканчивает консерваторию, и в том же году к нему приходит первый успех: он пишет Первую симфонию, которую посвящает Татьяне Гливенко. Ее премьера состоялась 12 мая 1926 года в Ленинградской филармонии буквально под гром оваций восторженного зала. Сколько раз 19-летний Шостакович выходил на сцену в тот день, чтобы раскланяться, очевидцы того действа так и не сумели сосчитать. Это был первый триумф композитора.

После окончания консерватории Шостакович некоторое время терзался мучительной дилеммой: кем быть – композитором или пианистом. Какое-то время он пытался совмещать две эти специальности. В 1927 году он принял участие в Международном конкурсе имени Шопена в Варшаве и был отмечен почетным дипломом. Однако в том же году он решил оставить исполнительское поприще и целиком переключился на сочинительство. К 10-летию Октября Шостакович пишет Вторую симфонию, затем следует Третья – «Первомайская» (1929). По мнению современника, «они были заказаны, отвечали требованиям агитискусства, укрепляли репутацию композитора как „революционного художника“, но были написаны отнюдь не по принуждению».

Судя по всему, это утверждение не далеко от истины. В те годы страна Советов уже крепко стояла на ногах, и миллионы ее граждан с оптимизмом смотрели в будущее. Причем эти настроения тогда витали во всех слоях общества: от простых людей до интеллигенции. Поэтому желание Шостаковича выразить эти настроения в своей музыке было вполне естественным, тем более что таким образом поступали многие его коллеги по искусству, начиная от Сергея Эйзенштейна и заканчивая Всеволодом Мейерхольдом.

Однако пафос пафосом, но немалую роль при этом для Шостаковича играла и финансовая сторона проблемы. Семья молодого композитора – мать и две сестры – Мария и Зоя – в те годы влачила довольно бедственное существование, и, чтобы вылезти из этой нищеты, Шостаковичу приходилось браться за любую работу. Например, еще в 1926 году он заявил, что как бы ему ни пришлось нуждаться, однако в кино он работать не пойдет. Но прошло всего два года, и нужда заставила 22-летнего композитора обратиться к кино. В 1928 году он пишет музыку к фильму Г. Козинцева и Л. Трауберга «Новый Вавилон». Однако эта первая серьезная попытка общения с кинематографом провалилась. Дирижеры всех ленинградских кинотеатров категорически отказывались исполнять эту музыку Шостаковича. Как объясняли затем биографы композитора, «причина провала крылась в том, что психологически готовый к компромиссу Шостакович не оказался к нему готовым чисто творчески». Мол, он был раздираем внутренним конфликтом, с одной стороны – вписаться в социальную среду, с другой – невозможностью творить в русле РАПМовских нормативов (РАПМ – Российская ассоциация пролетарских музыкантов).

Видимо, неудача, постигшая его в кино, заставила Шостаковича обратить свой взор к театру. Так он попадает в театр Всеволода Мейерхольда в Москве – ГОСТИМ. Он пишет музыку к пьесе В. Маяковского «Клоп». И хотя сама пьеса ему откровенно не нравится, однако он соглашается работать в ней только из уважения к авторитету Мейерхольда. Музыку к спектаклю он пишет в рекордный срок – всего за месяц, однако и в этом случае не получает единодушного признания. Но это не отпугивает от него Мейерхольда, который тут же заказывает музыку к следующему своему спектаклю – «Баня» по пьесе В. Маяковского. Однако Шостакович решает больше не искушать судьбу и от дальнейшей работы со знаменитым режиссером отказывается.

Близкие композитора были рады его возвращению в Ленинград, хотя и понимали, что это основательно сократит бюджет семьи. В те дни Шостакович выглядел усталым, часто и подолгу молчал. Близкие знали причину подавленного настроения Дмитрия, однако помочь ему ничем не могли.

Причина эта крылась не только в творческой неудовлетворенности. Дело в том, что именно в тот период Шостакович познакомился с 18-летней Ниной Варзар. Она тогда училась в институте и заканчивала балетную школу Мариинского театра. Их знакомство произошло случайно. Нина пришла в летний сад филармонии со своей собачкой, и именно поэтому ее не пустили на концерт. В это время появился Шостакович, произведения которого должны были звучать в этом концерте. Застав конфликт в самом разгаре, он встал на сторону миловидной девушки и под свое слово провел ее на концертную площадку. Так они познакомились. Однако поженились не сразу. Нина была девушкой избалованной, капризной, требовательной, и молодому композитору стоило немалых душевных и физических усилий, чтобы завоевать ее благосклонность. Появление Нины в семье Шостаковичей поссорило Дмитрия с матерью и сестрами. Со своей стороны родственники Нины отвергали всякие контакты с близкими Шостаковича.

Весной 1929 года Дмитрий и Нина все же объявляют о своей помолвке. Однако отношения между ними достаточно сложны. Может быть, из-за постоянной нервной взвинченности, неудовлетворенности собой Дмитрия. В конце концов творческие неудачи, осложнившиеся отношения с матерью и сестрами, капризы и требовательность Нины приводят Шостаковича к нервному расстройству. Он уезжает в санаторий, где после долгих раздумий приходит к решению порвать с Ниной. Он пишет ей письмо, где всю вину за этот разрыв берет на себя. В этом послании он откровенно признает себя неудачником. В том же году в интервью корреспонденту газеты «Нью-Йорк таймс» Шостакович с горечью констатирует: «Я родился под несчастливой звездой!».

После разрыва с Ниной Шостакович искал встреч со своей первой любовью – Т. Гливенко, однако та к тому времени уже успела выйти замуж. Но Шостакович все равно не терял надежды соединиться с нею. В 1930 году он написал ей письмо, в котором просил приехать к нему и остаться насовсем. Разговор с мужем он обещал взять на себя. Татьяна приехала и была, в отличие от первого раза, принята семьей Шостаковичей очень по-доброму. Видимо, родственники Дмитрия не хотели, чтобы их сын и брат вновь вернулся к Нине Варзар. Но у молодых так ничего и не сложилось. Татьяна вскоре была вынуждена возвратиться к мужу. В 1932 году у них родился ребенок.

Тем временем, несмотря на запрет матери, Шостакович решил возобновить свои отношения с Варзар. Причем на этот раз его действия были куда решительнее, чем прежде. В мае 1932 года, ничего не сказав своим близким, Шостакович женился на Нине (произошло это в Детском Селе). Так как жить с родителями было невозможно, молодые сменяют множество адресов: улица Марата, Кировский проспект, Большая Пушкаревская.

В начале 30-х годов один из современников так описывал Шостаковича: «Это был худощавый молодой человек с налетом английского аристократизма в манерах. Его постоянное нервное напряжение отразилось на его лице с аскетическими чертами, которые как-то не гармонировали с его подтянутой и легкой фигурой. Вежливый и обаятельный и в то же время взвинченный и очень упрямый, Дмитрий всегда отгораживал себя от окружающего общества, пресекая любые контакты близкого общения с ним».

А как же творчество? В 1929 году он написал Третью симфонию («Первомайскую») на слова Семена Кирсанова, и она была принята с восторгом. Гораздо сдержаннее критика приняла два других творения композитора – балеты «Золотой век» (1930) и «Болт» (1931): в первом главными героями были советские спортсмены, во втором – рабочие завода.

Несмотря на заявление четырехлетней давности о том, что никакая нужда не заставит его больше работать в кино, Шостакович это свое слово нарушает. В 1930 году он пишет музыку к фильму «Золотые горы», через год – к фильму «Встречный». Эти кинопартитуры можно назвать одними из самых удачных в творчестве композитора в кино.

В 1931 году Шостакович откровенно заявил в печати о засилье халтуры и делячества в политическом агитационном искусстве, которому он отдал пять последних лет своей жизни. Будучи беспощадным к другим, Шостакович не пожалел и себя, заявив, что почти все сделанное им за последние пять лет не имеет художественной ценности. После этих слов многим тогда казалось, что впереди композитора ждет долгий и затяжной творческий кризис. Но это оказалось не так.

В 1932 году на свет появилось знаменитое произведение Шостаковича – опера «Леди Макбет Мценского уезда» («Катерина Измайлова») по одноименной повести Н. Лескова. Это произведение великий композитор посвятил своей жене Нине Варзар. А через четыре года свет увидела и Четвертая симфония. Как писал Г. Орлов, «это была первая великая опера и первая великая симфония, появившиеся в России после революции. Оба произведения поражают широтой охвата жизни, широтой, которую хочется назвать шекспировской, проникновением в сердцевину вечных проблем существования человека в мире. Оба потрясают глубиной трагизма, особенно неожиданной у композитора, известного своим музыкальным остроумием, чувством юмора, талантом карикатуриста».

В 1934 году в программе Международного музыкального фестиваля в Ленинграде звучала опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Сам автор оперы был на этом фестивале, и его переводчицей была 20-летняя студентка Ленинградского университета Елена Константиновская. Во время этого общения между великим композитором и молоденькой студенткой внезапно вспыхнул роман.

Шостакович совершенно не скрывает от окружающих своей новой привязанности. Он появляется с Еленой на спектаклях, концертах, даже знакомится с ее родственниками. Однако мать Елены открыто выступила против этого знакомства и буквально заставила дочь порвать свои отношения с Шостаковичем. Чтобы доказать искренность своих чувств к Елене, Шостакович обещает ей оформить развод со своей супругой. О том, что было дальше, рассказывает сама Е. Константиновская:

«Наконец он решился. Все было как в дурном романе. Я прождала до глубокой ночи. Позвонила ему. Жена ответила: „Дмитрий Дмитриевич остается дома“.

На этом все кончилось. На меня посыпались несчастья. По доносу меня исключили из комсомола, арестовали. В тюрьме я получила открытку от Шостаковича. Когда меня выпустили, он пришел ко мне с альбомом ругательных рецензий под мышкой: это было после разносных статей «Правды». Он сказал: «Вот видите, как хорошо, что вы не вышли за меня замуж».

Я попросилась в Испанию, где шла гражданская война. Там я познакомилась с кинооператором-документалистом Романом Карменом и вышла за него замуж».

Увлечение Шостаковича другой женщиной во многом объяснялось тем, что врачи запретили Варзар иметь детей. Но композитор мечтал иметь наследников. Видимо, в какой-то момент поняв, что увлечение мужа зашло слишком далеко и она может навсегда его потерять, Варзар решила забеременеть. И судьба оказалась к ней благосклонна. Узнав о том, что у них будет ребенок, Шостакович вернулся в семью. В 1936 году на свет появился первенец – дочь, которую Нина хотела назвать Варварой. Однако по просьбе мужа дочери было дано имя попроще – Галина (в дальнейшем она выйдет замуж за внука К. Чуковского). А через два года у Шостаковичей родился еще один ребенок – на этот раз мальчик, которого назвали Максимом.

Разгромные статьи в «Правде», о которых упомянула Константиновская, появились в 1936 году. Самая известная из них – «Сумбур вместо музыки» – была напечатана 28 января. Для Шостаковича она была как гром среди ясного неба – он не ожидал ее появления и прочитал утром того же дня возле киоска, где он обычно покупал газеты. Статья его оскорбила до глубины души, он был не согласен с тем, что его опера представляет собой «сумбур вместо музыки». Но дело в том, что эта опера не понравилась лично Сталину, который решил на примере Шостаковича дать урок и другим деятелям советского искусства, которые чрезмерно увлеклись сложными творческими экспериментами вместо того, чтобы писать произведения попроще. Поэтому статья начиналась следующим пассажем:

«Вместе с общим культурным ростом в нашей стране выросла и потребность в хорошей музыке. Никогда и нигде композиторы не имели перед собой такой благодарной аудитории. Народные массы ждут хороших песен, но также и хороших инструментальных произведений, хороших опер…».

Касаясь непосредственно самой оперы Шостаковича, безымянный автор (по одной из версий, это был сам Сталин) отмечал следующее:

«Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой „музыкой“ трудно, запомнить ее невозможно.

Так в течение почти всей оперы. На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какафонию. Выразительность, которую требует слушатель, заменена бешеным ритмом. Музыкальный шум должен выразить страсть…

В то время как наша критика – в том числе и музыкальная – клянется именем социалистического реализма, сцена преподносит нам в творении Шостаковича грубейший натурализм. Однотонно, в зверином обличье представлены все – и купцы и народ. Хищница-купчиха, дорвавшаяся путем убийств к богатству и власти, представлена в виде какой-то «жертвы» буржуазного общества. Бытовой повести Лескова навязан смысл, какого в ней нет».

После этой статьи опера, которая два года шла при полных аншлагах на сцене Ленинградского Малого оперного театра, была снята с репертуара и дружно осуждена коллегами композитора. Сразу за этим Шостакович вынужден был отменить и премьеру своей Четвертой симфонии.

Как гласит легенда, Шостакович в те дни переживал не лучшие свои дни, опасаясь возможного ареста. Ведь в том же 1936 году, когда композитор приехал в Киев, одна местная газета так и написала: «В наш город приехал известный враг народа композитор Шостакович». В конце 30-х годов были арестованы и погибли в застенках НКВД многие из тех, с кем у композитора были не только родственные отношения (была арестована его теща, муж старшей сестры расстрелян, а сама сестра выслана), но и приятельские – например, он был очень дружен с маршалом Михаилом Тухачевским, которого в июне 1937 года расстреляли как немецкого шпиона. Однако самого Шостаковича так и не тронули, в чем, видимо, немалая заслуга все того же Сталина, который прекрасно видел величину таланта композитора. А затем грянула война.

В осажденном Ленинграде Шостакович не сидел сложа руки, он участвовал в оборонных работах, состоял в ополчении, по ночам дежурил на крыше консерватории и тушил зажигалки. Но главным для него оставалось творчество. Именно во время войны композиторский талант Шостаковича заблистал с новой силой. Седьмая (декабрь 1941-го) и Восьмая (1943) симфонии приносят всемирную славу не только автору, но и стране, в которой он жил. Летом 1942 года один американский корреспондент написал о Седьмой симфонии, исполненной в Нью-Йорке оркестром под управлением Тосканини: «Какой дьявол может победить народ, способный создавать музыку, подобную этой!».

Осенью 1941 года семью Шостаковичей эвакуировали самолетом сначала в Москву, затем поездом в Куйбышев. Последняя поездка запомнилась тем, что у композитора украли чемодан, в котором находились рукописи Четвертой, Пятой и Шестой симфоний. Надо сказать, что композитор панически боялся любых длительных путешествий. Он так не собирался уезжать в Куйбышев, что хотел даже пойти к гипнотизеру. Точно такой же страх охватил его и в 1950 году, когда в составе большой делегации (И. Эренбург, К. Симонов и др.) он должен был вылететь в США на Всеамериканский конгресс деятелей науки и культуры, выступавших против угрозы атомной войны. Шостакович наотрез отказался лететь в Америку, и никакие уговоры родных и друзей не могли заставить его изменить своего решения. И только одному человеку удалось уговорить композитора. Этим человеком был Сталин. Он лично позвонил Шостаковичу домой, и после этого звонка тот дал свое согласие на поездку. Именно во время той поездки с композитором произошла история, которая лучше всего его характеризует. Кто-то из друзей Шостаковича попросил его привезти из Америки редкое лекарство. Стоило оно довольно дорого, и Шостакович истратил на него все свои деньги. После этого все оставшиеся дни командировки он вынужден был подниматься на десятый этаж гостиницы пешком, так как денег на «чаевые» лифтеру у него не было.

Однако вернемся в начало 40-х. В 1941 и 1942 годах Шостакович наконец дождался правительственных наград – он был удостоен Сталинских премий. Еще одну такую премию он получил в 1946 году. Однако в том же году – на октябрьском пленуме Союза композиторов СССР – в адрес Шостаковича зазвучала и критика. К примеру, Бернандт в своем выступлении заявил: «Творческий облик Шостаковича весьма сложен и противоречив. Некоторые особенности его музыкального языка, как мне кажется, коренятся в известной обособленности пути Шостаковича от основных путей русской художественной культуры в ее наиболее ярких реалистических и демократических традициях… Шостакович не обнаружил потребности окунуться в русскую классику… Отсутствие положительного идеала в творчестве Шостаковича рождает скептическое отношение к жизни…».

Видимо, желание найти «положительный идеал» подвигло Шостаковича в 1947 году дать согласие на написание оперы «Тихий Дон» по роману М. Шолохова. Опера создавалась к 30-летнему юбилею Октября. Однако работа у композитора вскоре остановилась. Вот что пишет по этому поводу Т. Хренников: «Шостакович позвонил мне и попросил приехать к нему домой. Я не однажды бывал у него, приехал, естественно, и в этот раз. (В том году Шостаковичи переехали с квартиры на Мясницкой в роскошную квартиру на Кутузовском проспекте. – Ф. Р.).

– Мне дано задание, – говорит Дмитрий Дмитриевич, – в канун предстоящей годовщины написать оперу «Тихий Дон».

– «Тихий Дон»? Но ведь есть уже опера Дзержинского!

– Да. Но ведь вы сами понимаете, что это не такая опера, которая соответствовала бы роману Шолохова. Так вот, я начал работать, а сейчас оказался перед тупиком. И я хотел с вами посоветоваться: что мне делать? Ведь Гришка не принял советскую власть. Не принял!

И я живо представил, что в юбилей советской власти Шостакович выступает с новой оперой «Тихий Дон», которая должна сместить оперу Дзержинского, и в этой новой опере главное действующее лицо – враг советской власти. И я сказал:

– Раз вы пришли к выводу, что нельзя сделать оперу на этот сюжет, то и не надо делать.

И Шостакович оставил работу над оперой».

Тем временем в 1948 году появилось знаменитое постановление «О недостатках в советской музыке», в котором досталось и Шостаковичу. В итоге он уходит из консерватории, его сочинения не исполняются, семья откровенно нищенствует. Например, когда у него кончились деньги, ему отдали все свои сбережения две его домработницы – Феодосия и Мария Кожуновы. Как и в 1937 году, Шостакович со дня на день ждал ареста, видимо, уверенный, что все эти трудности ему организовала власть, а конкретно – лично Сталин. На самом деле вождь здесь был ни при чем. Более того, когда он узнал от своих помощников о том, что Шостакович находится в сложном материальном положении, он немедленно отреагировал на это.

Как-то вечером в доме композитора зазвонил телефон, и, когда Шостакович взял трубку, он услышал на другом конце провода знакомый ему голос с грузинским акцентом. Это был Сталин. Он справился о здоровье Шостаковича. Тот ответил откровенно: «Очень плохо, товарищ Сталин». И тогда вождь изрек: «Не волнуйтесь, мы позаботимся о вашем здоровье». После этого звонка Шостаковичу выдали пропуск в Кремль и документ, подписанный Сталиным, в котором сообщалось, что Шостаковичу выделяется дача под Москвой со всеми удобствами. Отмечу, что в 1950 и 1952 годах он вновь удостаивается Сталинских премий.

Многие люди, близко знавшие Шостаковича, говорили о его малодушии. Однако не все так просто в этом вопросе. Сам композитор в конце жизни как-то признался своему коллеге Эдисону Денисову: «Когда я думаю о своей жизни, я понимаю, что был трусом. К сожалению, был трусом. Но если бы вы видели все то, что в своей жизни видел я, вы бы тоже стали трусом…».

По мнению того же Э. Денисова, «одной из причин малодушия Д. Шостаковича была его глубокая, навязчивая любовь к своим детям. Многое из того плохого, что сделал он в своей жизни, было сделано ради детей. Его положение в обществе и его авторитет, почести и ордена – все это позволяло ему обеспечивать детям очень комфортное существование. Он много сил положил, помогая сыну Максиму, хотя музыкальные способности того были ограниченны. В конце концов Максим стал удачливым дирижером, но отца благодарить он должен за то, что был назначен главным дирижером оркестра Московского радио».

Как и все гениальные люди, Шостакович многим знавшим его казался странным человеком. Например, писатель Е. Шварц в июле 1953 года в своем дневнике оставил такую запись: «Шостакович живет на даче недалеко от нас, но я сам не захожу к нему, зная, что есть у него дни, когда он не переносит людей. Недавно был у него Козинцев, которого встретил он приветливо, не отпускал. Вдруг внизу показались еще трое гостей – все его хорошие знакомые. Дмитрий Дмитриевич вскочил, пробормотав: „Простите, простите, опаздываю на поезд“, – выскочил из дачи и побежал на станцию. Ну как тут пойдешь к нему?».

Не менее страстным увлечением, чем музыка, был у Шостаковича футбол. Причем он был не только страстным болельщиком, но и заядлым игроком. Когда Г. Козинцев спросил у него, почему он так страстно любит ходить на футбольные матчи, Шостакович ответил ему, что на стадионе можно свободно и громко выражать свое отношение к тому, что видишь. В реальной жизни композитор чаще всего был этого лишен.

После смерти Сталина официальное положение Шостаковича еще более упрочилось. В 1954 году ему присвоили звание народного артиста СССР. Через шесть лет его приняли в КПСС. Его поступок шокировал тогда многих интеллигентов. Вот как выразилась по этому поводу композитор С. Губайдулина:

«Когда мы узнали об этом, нашему разочарованию не было предела. Мы не могли понять, почему в то время, когда политическая ситуация стала менее скованной, когда, казалось, человеку стало возможно сохранить свою честность, целостность, Шостакович пал жертвой официальной лести. Что побудило его к этому? Я поняла потом, что человек может снести и голод, и политические гонения, но он не способен устоять перед искушениями пряником. Я поняла, что то, чего он натерпелся в своей жизни, было невыносимо жестоким. Он вышел с честью из наиболее важных испытаний, но, когда он позволил себе расслабиться, он поддался слабости. Но я принимаю его таким, каким он был, в нем – воплощение трагедии и террора нашей эпохи».

Биограф композитора И. Гликман позднее описал события, которые привели Шостаковича к вступлению в КПСС, следующим образом. По его словам, композитор вызвал его к себе домой и, буквально рыдая, заявил: «Они давно преследуют меня, они гоняются за мной…» Когда Гликман попросил его успокоиться и рассказать все подробно, Шостакович сказал, что по указанию Н. Хрущева его решили сделать председателем Союза композиторов РСФСР, для чего он обязан вступить в партию. Для этого из ЦК специально был прислан влиятельный функционер – Петр Поспелов. Шостакович отпирался как мог, говорил о том, что плохо изучил марксизм-ленинизм, что верит в Бога. Но все было напрасно. И тогда, чтобы не являться на партийное собрание, на котором его должны были принять в партию, Шостакович уехал в Ленинград. Но его нашли и там и потребовали вернуться. В конце концов композитор сдался. Вот так Шостакович стал членом КПСС, по версии Гликмана.

Судя по всему, эта версия похожа на правду, учитывая, что Шостакович всегда был человеком глубоко аполитичным. Однако неверным было бы утверждать, что Шостакович вступал в партию, которая была ему ненавистна. Он никогда не был врагом советской власти, этаким несгибаемым борцом с тоталитаризмом. Когда в 1959 году он ездил в США и кто-то из тамошних журналистов язвительно заметил ему, что все советские композиторы пишут по указке партии, Шостакович ему ответил: «Я считаю Коммунистическую партию Советского Союза самой прогрессивной силой мира. Я всегда прислушивался к ее советам и буду прислушиваться впредь». Вряд ли композитором двигал страх или желание понравиться своим властям: он сказал то, что на самом деле думал. Ведь он был гений, а таким людям свойственно мыслить объемно, не зацикливаясь на чем-то одном. Это только ограниченные люди полагают, что КПСС – это сплошные репрессии и зажим свободы.

В 50—60-е годы в личной жизни композитора также произошли существенные изменения. 5 декабря 1954 года скончалась его первая жена Нина Васильевна. Она отправилась в научную экспедицию в Ереван, поднималась в горы Алагеза и чувствовала себя превосходно. Однако затем она внезапно занемогла. Свидетель тех событий, Н. Попова, рассказывает:

«После концерта Александра Вертинского, который состоялся в Большом зале Армянской филармонии, мы пили чай с пирожными у Нины Васильевны. Она была весела, и ничто не предвещало беды.

Утром меня разбудил телефонный звонок: «Наля, Нине Васильевне плохо, она, наверное, чем-то отравилась, приезжайте». Я приехала, но дома ее не застала, соседи сказали, что ее увезла «Скорая».

Это было 4 декабря – накануне праздника Дня Конституции. Нина Васильевна лежала в палате в тяжелом состоянии, у нее были сильные боли. Врачи ничего толком не могли понять, что с ней. Только в одиннадцать часов вечера решили оперировать. После операции профессор Шериманян, очень известный в Армении хирург, сообщил мне: «Положение безнадежное, надо вызывать мужа и родных. У нее интоксикация. Операцию сделали поздно».

Всю ночь я сидела около Нины Васильевны. Ее мучила жажда, но пить врачи не разрешали, я смачивала ей губы. «Мне хочется холодной воды со льдом и лимоном», – сказала она. К утру ей стало хуже, она потеряла сознание.

Часов в двенадцать с аэродрома приехал Дмитрий Дмитриевич с дочерью Галей. Ей было лет 16. Они вошли в палату и молча стояли у дверей, пораженные состоянием Нины Васильевны. Она была без сознания. Через полчаса нас попросили выйти из палаты. Мы прошли в кабинет главного врача, а через несколько минут вошел врач и сказал, что Нина Васильевна скончалась. Дмитрий Дмитриевич был испуган, подавлен, бледен. Он все время снимал и протирал очки. Девочка молча стояла рядом с ним, пораженная случившимся. Все вышли на улицу. Сели в машины. Дмитрий Дмитриевич сел в машину, в которой была я. Мы молчали, а Дмитрий Дмитриевич что-то все время говорил – как бы сам с собой. «Что ж это будет?», «Это невозможно», «Кто же будет с Максимом математикой заниматься?».

По заключению врачей, Нина Васильевна умерла от рака сигмовидной кишки. Когда Дмитрий Дмитриевич прочел его, он сказал мне: «Нина Васильевна в жизни всегда была счастливой и на этот раз не узнала, что у нее обнаружили такую страшную болезнь».

После смерти жены Шостакович некоторое время оставался вдовцом, пока у него внезапно не появилась некая женщина, которая уговорила его жениться на ней. Это произошло в 1956 году. Однако, как выяснилось вскоре, у молодоженов было мало общего, и вскоре Шостакович начал тяготиться своей новой супругой. Эта мука длилась три года, пока летом 1959 года Шостакович внезапно не сбежал от жены в Ленинград. И не возвращался до тех пор, пока она не покинула навсегда его московскую квартиру. В июле того же года они оформили официальный развод.

После этой неудачной попытки найти себе близкого друга казалось, что композитор больше никогда не женится. Но судьбе было угодно повернуть все по-своему.

В том же 1959 году Шостакович закончил работу над опереттой «Москва. Черемушки». Ее клавир взялось напечатать издательство «Советский композитор», где литературным редактором работала 25-летняя Ирина Супинская. Так она впервые заочно познакомилась с великим композитором. А вскоре произошло их более близкое знакомство.

В один из вечеров Ирина должна была пойти на концерт со своим знакомым, однако тот в последнюю минуту от похода отказался и вместо себя прислал своего товарища. Этим человеком оказался Шостакович. В 1962 году (после двухлетнего знакомства) они решили пожениться. Как писал сам композитор своему другу Исааку Гликману в июне 1962-го: «У нее есть лишь одно отрицательное качество: ей 27 лет. Во всем остальном она очень хороша. Она умная, веселая, простая и симпатичная. Думается, что мы с ней будем жить хорошо».

А вот что рассказала сама Ирина Шостакович о своем муже: «Выходить замуж за гения мне было страшно. По многим причинам. К тому же я понимала, что главное явление в его жизни – это музыка. Я должна была взять на себя часть обременявших его жизненных забот, дать ему возможность свободно жить и работать. А характер у него был замечательный. Жить рядом с ним было одно удовольствие. Совершенно сознательно не делал зла людям, причинявшим ему страдания».

21 октября 1962 года, развернув очередной номер газеты «Правда», Шостакович натолкнулся на стихи Евгения Евтушенко. Они настолько потрясли композитора, что он решил на некоторые из них написать музыку. (Это были: «Бабий Яр», «Страхи», «Карьера» и др.) Так на свет появилась Тринадцатая симфония, известная как «Бабий Яр». Однако, как только она была написана, вокруг нее стала складываться почти детективная история.

Дело в том, что властям сильно не понравилось, что целая часть симфонии посвящена трагедии Бабьего Яра (в этом местечке под Киевом в сентябре 1941 года фашисты расстреляли не менее 100 тысяч человек, из которых почти 40 тысяч были евреями, а остальные представляли разные национальности, населявшие СССР). Учитывая, что у Советского Союза тогда были враждебные отношения с Израилем, появление оперы, где доминировала бы еврейская тема, расценивалось властями как нежелательное. Зная об этом, многие певцы стали отказываться от участия в этом представлении. Среди последних оказались такие исполнители, как: Е. Мравинский, И. Петров, А. Ведерников, Б. Гмыря и др. Но Шостакович упорно продолжал поиски певцов. Наконец свое согласие исполнить вокальные партии дал Виктор Нечипайло из Большого театра. Дирижером согласился быть Кирилл Кондрашин.

Но едва начались репетиции, как сверху вновь была предпринята попытка их сорвать. В «Литературной газете» появилась критическая статья о стихах Е. Евтушенко. В ней, в частности, прямым текстом отмечалось, что поэт однобоко отражает трагедию Бабьего Яра: слишком выпячивая «еврейскую проблему», он тем самым принижает роль других народов, в том числе и русского, в победе над фашизмом.

Естественно, эта статья не могла остаться не замеченной теми, кто имел непосредственное отношение к Тринадцатой симфонии. В результате в день премьеры, 18 декабря, от своего участия в концерте отказался В. Нечипайло, сославшись на плохое самочувствие. Его место согласился занять Виталий Громадский из филармонии. Но на этом детектив не закончился. Буквально за час до начала концерта дирижеру К. Кондрашину позвонил сам министр культуры Попов и настоятельно попросил его сыграть симфонию без первой части – без «Бабьего Яра». Но Кондрашин это сделать отказался, резонно заметив, что такой поступок вызовет ненужный ажиотаж среди западных гостей, присутствующих на концерте.

В конце концов премьера Тринадцатой симфонии состоялась. А вот повторное исполнение в январе 1963 года уже вышло к слушателям с купюрами. Их внес сам автор текста Е. Евтушенко, который накануне концерта опубликовал в «Литературной газете» новый вариант «Бабьего Яра», в который были внесены правки. Например, была выброшена строка: «Каждый здесь расстрелянный – еврей, каждый здесь расстрелянный – ребенок». Шостакович оказался в сложном положении, поскольку переделывать музыку под новые стихи уже не было ни времени, ни желания. Но сделать это было необходимо, так как в противном случае концерт просто бы запретили.

Именно во время второго исполнения Тринадцатой симфонии кем-то в зале была сделана пиратская запись, которая затем попала на Запад. Так ее услышал мир.

29 мая 1966 года у Шостаковича случился первый в его жизни инфаркт, во время которого он едва не скончался. Врачи приложили максимум усилий, чтобы спасти его от смерти, и им это удалось. Вплоть до середины августа композитор находился под присмотром врачей: сначала в больнице, затем – в санатории Мельничный Ручей под Ленинградом.

Между тем в сентябре того же года власти торжественно отметили 60-летие выдающегося композитора и присвоили ему звание Героя Социалистического Труда. Многие представители творческой интеллигенции встретили это событие негативно. Например, кинорежиссер Григорий Козинцев в своих дневниках записал следующие строки:

«Юбилей Шостаковича. Нечто вроде „Сумбура вместо музыки“, но превращенного в позитив, т. е. позитивное аккуратно, как было негативное.

Порядочек полного единообразия. Раньше все, как один, не понимали и возмущались. Теперь все, как один, понимают и восторгаются. Было некритическое подражание западному декадентству, стало сознательное следование русскому реализму. Раньше – неврастения, теперь – здоровье. Прежде – антинародное, нынче – народное…

Потешно, что всенародное чествование Шостаковича проходит под названием – фестиваль «Белые ночи». Добролюбов выразился куда точнее – «Луч света в темном царстве».

В чем можно не согласиться с режиссером, так это в том, что «раньше все, как один, не понимали и возмущались». Да, не понимали и даже критиковали Шостаковича власти неоднократно (кто сказал, что гении должны быть вне критики?), однако и хвалили его достаточно и даже высшие награды родины присуждали, причем у Шостаковича их было больше, чем у других: пять (!) Сталинских премий, одна Ленинская, одна Госпремия и одна Международная премия Мира. Плюс нынешняя Звезда Героя Социалистического Труда.

Но что творилось в те годы внутри самого Шостаковича? Некоторую завесу тайны приоткрывают его письма близкому другу – Исааку Гликману. Например, 3 ноября 1967 года Шостакович писал: «Много думаю о жизни, смерти и карьере… я, несомненно, зажился. Я очень во многом разочаровался. Разочаровался я в самом себе. Вернее, убедился в том, что я являюсь очень серым и посредственным композитором…».

А вот что он написал И. Гликману в другом письме – от 24 сентября 1968 года: «Завтра мне исполнится 62 года. Люди такого возраста любят пококетничать, отвечая на вопрос: „Если бы вы вновь родились, то как бы провели ваши 62 года? Как и эти?“

Я же на этот вопрос ответил бы: «Нет! Тысячу раз нет!».

Между тем здоровье великого композитора с каждым месяцем катастрофически ухудшается. 16 сентября 1971 года его настигает второй инфаркт. Ровно месяц Шостакович лежит пластом на больничной койке, и только 15 октября врачи разрешают ему сесть, но ненадолго.

Летом следующего года он едет сначала в ГДР, затем – в Англию, однако жизненные и творческие силы его уже покидают. За весь год он не написал ни строчки. В декабре ему вновь становится плохо, и его кладут в больницу. Обследование, проведенное там, внезапно выявило злокачественную опухоль в левом легком.

В 1973 году Шостакович оказался в компании с теми, кто подписал пресловутое письмо против академика А. Сахарова. И вновь вспоминает Ирина Шостакович: «Сам Дмитрий Дмитриевич этого письма не подписывал. Накануне из газеты звонили непрерывно. Шостакович, может быть, и не был могучим борцом с властями, но подписывать это письмо не хотел. Сначала я просто отвечала, что его нет дома. А когда принялись его искать, мы ушли из квартиры до самого вечера. Но, к сожалению, подпись все равно появилась. Я знаю, что подобная история, но по другому поводу, случилась и со Шнитке».

Эта история стала одним из последних огорчений великого композитора. 3 августа 1975 года Шостакович лег в больницу. 8 августа к нему пришла жена Ирина, и он попросил ее прийти к нему завтра пораньше, чтобы вместе послушать репортаж с футбольного матча. Жена пообещала, что сделает все, как он просит. И не обманула. Однако, когда она пришла в больницу, ей сообщили, что рано утром 9 августа ее муж скончался. Великий композитор ушел из жизни за полтора месяца до своего 69-летия.

15 августа – Виктор ЦОЙ.

Этого человека вознесла на гребень славы горбачевская перестройка, когда страна окунулась в пучину реформ. Песня «Мы ждем перемен», написанная им, мгновенно стала гимном этих реформ. Увы, но сам автор гимна результатов этих перемен так и не застал – погиб в автокатастрофе.

Виктор Цой родился в 1962 году в Ленинграде. Его детство было вполне обыкновенным и ничем не отличалось от детства миллионов таких же, как и он, советских мальчишек. Разве только тем, что Виктор поменял несколько учебных заведений с художественным уклоном. А когда Цою исполнилось 18 лет, он все свои предыдущие увлечения забыл и увлекся рок-н-роллом. Так на свет появилась рок-группа «Кино».

«Кино» не сразу стало популярным – более трех лет оно шло к своему триумфу. Поэтому в эти годы вместилось многое: хроническое безденежье, мыканье по углам и разным работам. Тогда же Цой женился. Его женой стала девушка на четыре года старше его – Марианна. Они познакомились 5 марта 1982 года на дне рождения их общего друга. Торжество проходило в питерской коммуналке, все приглашенные тогда напились и творили что-то невообразимое. И вот в этой кутерьме, повинуясь какому-то минутному порыву, Марианна написала губной помадой Цою свой домашний телефон. Так начались их отношения.

Цой тогда учился в ПТУ № 61 по профессии резчик по дереву. Однако, когда закончил его, работать был определен совсем по другой профессии – реставратором лепных потолков. Работа эта ему не нравилась, поскольку целыми днями нужно было торчать на стремянке и возиться в пыли. Из-за этой пыли кожа на пальцах у него трескалась и долго не заживала. К тому же весьма непросто складывалась и личная жизнь Виктора. Цой жил в проходной комнате вместе с родителями и тетей, а Марианна хотя и жила только с матерью, однако та весьма прохладно относилась к Виктору. В итоге молодым приходилось мыкаться по друзьям либо снимать комнаты. И так продолжалось несколько лет.

Все, кто близко знал Цоя, утверждают, что он был одиночкой. То есть вокруг него всегда вращалась масса народу, однако близких друзей он никогда не имел. Были товарищи, которые возникали на его жизненном пути в разное время. В начале 80-х таким человеком в жизни Цоя был Борис Гребенщиков.

Цой познакомился с Борисом не в самые светлые годы своего творчества. К тому времени за плечами «Кино» был всего один магнитоальбом под бесхитростным названием «45». Его хорошо приняли слушатели, однако назвать этот круг широким было нельзя. Группе требовалось давать живые концерты, а вот с этим дело обстояло совсем плохо. Когда в феврале 83-го «Кино» выступило в ленинградском рок-клубе, публика приняла их весьма скептически. Яйцами, конечно, не забросала, но освистала прилично. Что, впрочем, неудивительно: «Кино» было на «разогреве» группы «Аквариум», которая к тому времени уже считалась легендой советского рока, и на этом фоне не могло выглядеть достойно. Однако с лидером «Аквариума» Борисом Гребенщиковым Цой тогда сильно подружился.

В июне 83-го Цою стукнул 21 год. Они с Марианной жили тогда в съемной квартире, а работал Цой резчиком по дереву в парке отдыха на Каменном острове (вырезал скульптуры для детских площадок). Жизнь текла вполне размеренно, когда вдруг Цою пришла повестка из военкомата – осенью его собирались забирать в армию. В те годы, конечно, такого массового отлынивания от службы, как сейчас, не было – число уклонистов колебалось в пределах нескольких тысяч человек по всей огромной стране. И Цой оказался в числе последних. Однако, чтобы не идти в армию, ему пришлось пройти через суровое испытание – пребывание в психиатрической клинике.

По задумке Цоя, его должны были продержать в знаменитой питерской психушке на Пряжке пару недель. Но вышло, что он задержался там на целых полтора месяца. Ему попался очень дотошный врач, который поставил своей целью либо найти изъяны в психике Виктора, либо уличить его в симуляции. И Цою пришлось здорово попотеть, чтобы не «расколоться». Помогло ему то, что он с детства был молчуном и имел весьма выразительную внешность. Это и помогло ему выйти из психушки с законным «волчьим билетом». И когда Марианна пришла в военкомат, чтобы узнать о будущей судьбе своего возлюбленного, ей там честно сказали: «Нам психи не нужны. И вам, девушка, мы советуем с ним „завязывать“. А Марианна в итоге спустя полгода вышла за Цоя замуж. Летом 85-го у них родился сын Александр.

Первый настоящий успех пришел к «Кино» в начале 1984 года, когда группа выступила на 2-м ленинградском рок-фестивале и была названа его главным открытием. Правда, время тогда в стране было не самое лучшее для рок-н-ролла, поэтому массовую популярность группа тогда еще не приобрела. Все изменилось с началом перестройки, которая началась во второй половине 80-х. Вот когда рок-н-ролл вышел с задворок на авансцену и на какое-то время стал одним из главных двигателей широкомасштабных перемен в стране.

Конец 80-х годов стал для группы «Кино» по-настоящему триумфальным. Победа следовала одна за другой. Сначала вышел альбом «Группа крови», затем – фильм «Асса», где «Кино» исполнило песню «Мы ждем перемен», мгновенно ставшую молодежным гимном перестройки. На волне этого успеха «Кино» возобновляет концертную деятельность, причем гастролирует не только по стране, но и за рубежом: в Дании (участие в благотворительной акции движения «Некст стоп»), Франции (рок-фестиваль в Бурже), Италии (фестиваль советского рока «Снова в СССР»).

По мере изменения климата в обществе изменялся и репертуар «Кино», где главную скрипку играл все тот же Цой – он был автором большинства песен группы. Если раньше их песни можно было отнести к романтическим, то потом наступило «повзросление» их лирического героя, отход от наивного бытописания жизни дворов и подворотен, поворот к более серьезным проблемам, призывы к активным действиям, нравственному обновлению.

Не стоит делать из Виктора Цоя пророка, однако нельзя не отметить такую деталь: во многих своих песнях он прописывал ближайшее будущее. Например, на рубеже 90-х, когда в стране по-прежнему витали иллюзии по поводу светлого будущего, он написал песню «Печаль», где есть такие строчки: «И все кричат: „Ура!“ И все бегут вперед… Так откуда взялась печаль?..» А в другой песне – «Дети минут» – он едко посмеялся над затопившей страну политической трескотней. Конечно же, Цой не мог знать наперед о грядущих катастрофах, подстерегавших страну: развале Союза, шоковых реформах, терроризме и т. д. Однако, как и любой талантливый творец, мог интуитивно чувствовать, к чему может привести страну заполонившее все и вся кликушество.

До встречи с Марианной Цой никогда не увлекался гороскопами. И только от нее узнал, что родился в год Тигра и что многие люди этого знака не доживают до зрелых лет. Говорят, после этого он на какое-то время стал осторожен: не лез на рожон, следил за своим поведением. Однако от судьбы так и не ушел.

Году в 86-м Цой как-то в приватном разговоре с друзьями обронил такую фразу: «Если бы Борис Гребенщиков умер сейчас, он бы превратился в легенду». Однако легендой суждено было стать самому Цою. За год до своей гибели в песне «Звезда по имени Солнце» он спел:

И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живет по законам другим
И кому умирать молодым…

В том же 89-м Цой имел смелость дразнить смерть на экране: в фильме Рашида Нугманова «Игла» его героя били ножом и он уходил в туманную даль, зажимая рукой смертельную рану. Было неясно, погиб он или выжил, но знак для Цоя все равно был плохой.

24 июня 1990 года Цой дал свой последний в жизни концерт – вместе с группой «Кино» он выступил на Большой арене Лужников в рамках финала традиционного ежегодного праздника газеты «Московский комсомолец». Никто из присутствующих не догадывался, что видит певца в последний раз. На следующий день Цой вместе со своей гражданской женой Натальей (они познакомились три года назад) и сыном Сашей уехал отдыхать в Прибалтику на новом, только что купленном «Москвиче».

Их отпуск был в самом разгаре, когда роковым утром 15 августа Виктор собрался съездить на рыбалку к уже облюбованному им за эти несколько отпускных дней местечку на речке Теитупэ возле Тукумса. Обычно он уезжал один, когда все его домочадцы – Наталья и шестилетний сын от первого брака Саша – еще спали. Но в то утро все почему-то проснулись. И Виктор предложил сыну поехать с ним: мол, научу тебя рыбу ловить. Но мальчишка отказался, сославшись на то, что не выспался. Как оказалось, это спасло его от гибели.

Цой пробыл на речке около пяти часов. Около одиннадцати он засобирался домой. Он гнал свой «Москвич» на предельной скорости (130 км в час), поскольку в то утро трасса была совершенно свободной. За рулем Виктор клевал носом и однажды даже съехал с асфальта на обочину. Ему бы тогда остановить автомобиль, заглушить мотор и поспать хотя бы полчаса. А он даже не остановился и на той же предельной скорости через 21 метр после съезда на обочину выскочил из-за поворота на открытую трассу. И буквально лоб в лоб столкнулся с автобусом «Икарус». Смерть Виктора Цоя была мгновенной. Когда к месту происшествия приехала милиция, она обнаружила в салоне пострадавшего рыболовные снасти и скромный улов – всего две мелкие рыбешки. Собственно, из-за такого улова можно было и не ехать на рыбалку. Но, видно, кому-то свыше очень нужно было в то утро вытащить Цоя из дома.

Столкновение было настолько сильным, что двигатель «Москвича» раскрошился и его остатки затем люди находили в радиусе 60 метров от места аварии. Одно колесо от машины так и не нашли. Уцелели только крышка багажника с неразбитым стеклом, задний мост и компакт-кассета с записью нового альбома группы «Кино». От самого Виктора не осталось практически ничего – тело было изуродовано до неузнаваемости. Как будет написано в патолого-анатомической экспертизе: «Цой В.Р. был абсолютно трезв накануне своей трагической гибели. Во всяком случае, он не употреблял алкоголь в течение последних 48 часов до смерти. Анализ клеток мозга свидетельствует о том, что он уснул, вероятно, от переутомления».

В милицейском протоколе было записано, что Цой заснул за рулем. Но в этот вердикт не поверил никто из близких и друзей Виктора. Все знали, что он шел по жизни на легких кошачьих лапах (не зря родился в год Тигра) и был крайне осторожен. Скорее всего, Цой просто увлекся движением – бывает такая эйфория от быстрой езды. А лихачить Виктор любил – частенько гнал автомобиль под сто пятьдесят километров в час. Судя по следам на шоссе, нарушение правил дорожного движения было со стороны именно Цоя. Он врезался в автобус на встречной полосе. С виду это была элементарная автомобильная катастрофа. Никаким убийством здесь и не пахло.

Первой заволновалась жена Цоя Наталья. Не дождавшись Виктора в положенное время, она отправилась на его поиски. И увидела тот автобус, нырнувший в речку. Все еще не веря в ужасное, она заехала в ближайший городок, чтобы узнать подробности. И там ей сообщили страшную новость. Тело Виктора помогли ей привезти в Ленинград его друзья: бывшая жена Марианна, Юрий Каспарян и Игорь Тихомиров с женой. Приехав, стали готовиться к похоронам.

Несмотря на выходной день, в Ленсовете было проведено экстренное совещание. Благодаря усилиям Юрия Айзеншписа, продюсера «Кино», было получено разрешение на захоронение на одном из лучших кладбищ Ленинграда – на Богословском. Нашли место – почти как у Высоцкого. Чтобы к могиле был открыт доступ большого количества людей. Но в связи с этим встал вопрос: как избежать эксцессов во время похорон? Тогда участники группы «Кино» собрались вечером в студии ЛенТВ и в прямом эфире обратились к своим поклонникам с просьбой вести себя как можно спокойнее. Это было единственно правильным решением в той взрывоопасной ситуации.

Похороны начались во дворике знаменитого ленинградского рок-клуба на Рубинштейна, 13, в котором Цой и «Кино» долгое время состояли. Затем траурная процессия организованно вышла на Невский проспект и проследовала к кладбищу. По пути – церемония возложения цветов на кучи угля. Красные розы у ворот кочегарки, которую все слушатели «Кино» знают как «камчатку». Всю ночь под питерским небом звучали песни Цоя. За 28 лет он успел написать их более трехсот…

Траурная процессия медленно движется к Богословскому кладбищу. Тысячи людей молча ожидают, пока родственники и близкие прощаются с Виктором. Ни одной попытки прорваться через кордон. Причем вовсе не милиция, а ребята из рок-клуба сдерживают десятки тысяч фэнов. Первыми цветы на могилу кладут Андрей Макаревич, всего на полчаса прилетевший в Ленинград из Москвы, где проходят его концерты, Артем Троицкий, Джоанна Стингрей, Сергей Курехин, Костя Кинчев…

Как вспоминает Артемий Троицкий, когда они вечером покидали Ленинград и по пути на вокзал вновь заехали на кладбище, они застали удивительную картину: очередь желающих попрощаться с Цоем выстроилась на многие километры. Питер плакал с раннего утра, когда начал накрапывать дождь. Он прекратился всего на двадцать минут, когда гроб опускали в могилу, а затем хлынул с полной силой. В тот день плакали не только поклонники.

Говорят, что дождь во время похорон – доброе предзнаменование, что память об этом человеке будет сохранена навечно. А накануне была такая жара.

«Закрой за мной дверь, я ухожу», – пел Цой на своем последнем в жизни концерте в Лужниках. Тогда это была метафора. Но 15 августа 1990 года эта строчка стала реальностью – дверь за Виктором Цоем закрылась по-настоящему.

Если взять за основу заезжий постулат, озвученный Борисом Гребенщиковым, что рок-н-ролл в нашей стране умер, то можно утверждать, что смерть эта наступила вскоре после гибели Виктора Цоя. Хотя многие могут с этим не согласиться, но это именно так. Вся жизнь и творческая деятельность Цоя четко вписываются в такое понятие, как «легенда», однако большинству это стало понятно только после его трагического ухода.

Когда песня Виктора Цоя «Мы ждем перемен» стала гимном перестройки, мало кто задумывался о том, к чему приведут эти перемены. Теперь мы это знаем. И уже в наши дни смысл этой песни сразу стал иным: из гимна надежд она превратилась в гимн обманутого поколения. Разве о таких переменах мечтали автор песни и все, кто в едином порыве пел ее вместе с ним? Разве хотели они торжества попсы, стригущей бешеные барыши с «фанерных» концертов? Разве предполагали они, что большинство рок-н-ролльщиков предпочтут стать самодовольными буржуа, променяв свои стоптанные башмаки и кожаные куртки на лакированные туфли и костюмы от «Версаче»? И разве можно себе представить угрюмого молчуна Виктора Цоя в сонмище этих довольных жизнью конформистов, разъезжающим на «Бентли» и сосущим дорогую сигару на лужайке своего загородного особняка-крепости? Представить, конечно, можно, но вот поверить… Вот и думай после этого, что такое ранняя смерть: трагедия или возможность уйти из жизни не запятнанным в ореоле борца и лидера целого поколения.

16 августа – Андрей МИРОНОВ.

Этот человек с детства был обречен на внезапную смерть – у него была врожденная аневризма головного мозга. Дважды он был на волосок от гибели – в раннем детстве и в зрелом возрасте, – однако каждый раз судьбе было угодно оттянуть момент смерти, чтобы дать гениальному артисту сполна раскрыть свой талант и стать кумиром нации. В третий раз трагедии избежать не удалось.

То, что у Андрея Миронова была врожденная аневризма головного мозга, выяснилось только после его смерти. Так вышло, но многие в роду Миронова по отцовской линии ушли из жизни в результате именно этой болезни: и отец (от аневризмы сердца), и сестра отца, и тетка. Вот почему, говоря о внезапной смерти Миронова, можно сделать вывод, что уход его, в сущности, был предопределен. И те несколько раз, когда судьба вытаскивала его из лап смерти, можно объяснить только тем, что уйти Миронов должен был совсем иначе, в другое время и при других обстоятельствах. Но главное – выполнив ту миссию, которая на него была возложена свыше.

В первый раз Миронов едва не умер младенцем пяти месяцев от роду – летом 1941 года. Случилось это в далеком Ташкенте, куда его привезли в эвакуацию родители. Несмотря на то что Узбекистан – край теплый и благодатный, организм крохотного Андрюши не смог справиться с акклиматизацией. Спустя несколько недель он заболел тропической дизентерией. Он спал только на руках, и в течение недели мама с няней днем и ночью попеременно носили его по комнате, пол которой был… земляным. В эти бессонные ночи Мария Владимировна то и дело слушала, дышит ее сын или нет, и ей иной раз казалось, что уже не дышит. Андрей лежал на полу, на газетах, не мог уже даже плакать. Глазки у него совсем не закрывались. Спасти мальчика могло только одно лекарство – сульфидин. Но в Ташкенте его не было. Нужно было чудо. И оно свершилось.

На Алайском базаре Мария Владимировна совершенно случайно встретила жену прославленного летчика Михаила Громова Нину, и та немедленно вызвалась помочь. В тот день в Москву летел спецсамолет, к отправке которого Громова имела непосредственное отношение. Она наказала летчику связаться с ее мужем и передать ему настоятельную просьбу – достать сульфидин. Просьба была выполнена. Так будущий гений театра был спасен в первый раз.

Большинству людей Миронов запомнился по ролям в кино, где он играл веселых и жизнерадостных героев, этаких баловней судьбы. Однако экранный и реальный образы – вещи абсолютно разные. В обычной жизни Миронов был человеком куда более серьезным, и хотя судьба и в самом деле частенько его баловала, но до настоящего баловня ему все же было далеко. Взять ту же любовь. У Миронова было много любимых женщин, но был ли он по-настоящему счастлив с кем-нибудь из них – вопрос. Как утверждает коллега Миронова по театру Ольга Аросева: «Андрей был дважды женат, но настоящей семейной жизни он, видимо, не знал».

Первая любовь случилась у Андрея еще в школе, в старших классах, когда он был влюблен в свою одноклассницу Галю Дыховичную. Но эта любовь прервалась как и в большинстве подобных случаев – разрывом. Закончив школу, молодые разбрелись в разные вузы и охладели друг к другу.

В 1962 году Миронов снимался в фильме «Три плюс два» и влюбился в свою партнершу Наталью Фатееву. Она была на несколько лет старше его, уже имела за плечами неудачный опыт семейной жизни (с режиссером Владимиром Басовым), воспитывала ребенка. Но это не остановило Миронова, который вскоре после съемок сделал Фатеевой предложение. Дело шло к свадьбе, но все расстроила мать Миронова Мария Владимировна, которая была против этого брака. А пойти наперекор матери Миронов побоялся.

По этой же причине не состоялся и другой брак Миронова – с актрисой Театра сатиры Татьяной Егоровой. С ней Миронов встречался пять лет, дважды доходил до ЗАГСа, но, поскольку Татьяна тоже не нравилась Марии Владимировне, эти походы заканчивались ничем. В 71-м они расстались. А спустя несколько месяцев Миронов увлекся другой актрисой – Екатериной Градовой. Самое интересное, что эту девушку мать Миронова приняла и даже благословила их брак. У молодых родилась дочь Маша, однако счастья в дом это не принесло. Вскоре после рождения ребенка Миронов ушел от Градовой со скандалом.

В 75-м году в жизнь Миронова вошла Лариса Голубкина, которая и стала его последней женой. Миронов переехал в ее дом на Селезневской улице и удочерил ее дочку (тоже Машу). Личная жизнь, казалось, наладилась. Но тут на Миронова одна за другой посыпались болезни.

После ташкентского случая жизнь Андрея Миронова оказалась на волоске спустя 37 лет – в сентябре 1978 года. По злой иронии судьбы это опять произошло… в Ташкенте, куда Театр сатиры приехал на кратковременные гастроли. В один из дней Миронову стало плохо, и его срочно доставили в одну из ташкентских больниц. Врачи поставили диагноз: серозный менингит. Как выяснится много позже, диагноз был неверным. На самом деле это дала о себе знать врожденная аневризма мозга – у Миронова лопнул сосудик в мозгу. По счастью, это был всего лишь микроразрыв, но именно это обстоятельство, судя по всему, и ввело в заблуждение врачей. Если бы они провели серьезное обследование больного и установили истинную причину болезни, дальнейшая судьба Миронова могла сложиться совсем иначе. В то время во многих странах уже делали такие операции, в том числе и в Советском Союзе. Например, известному актеру и театральному деятелю Михаилу Цареву сделали подобную операцию почти в 90-летнем возрасте, и он после этого прожил еще семь месяцев. Миронову же в ту пору шел всего 38-й год.

И все же, случись эта операция в ту пору, трудно представить, как развивались бы события дальше. После такой операции Миронову наверняка пришлось бы уйти из профессии, причем навсегда. Он не смог бы сниматься в кино, играть в театре, даже режиссура была бы ему противопоказана. И мы бы не увидели его ни в прекрасной кинокомедии «Будьте моим мужем», ни в драмах «Мой друг Иван Лапшин» и «Фантазии Фарятьева». В театре он бы не сыграл Леню Шиндина в «Мы, нижеподписавшиеся…», Мекки-ножа в «Трехгрошовой опере» и другие роли. Кем бы стал Миронов, уйдя из актерской профессии? Трудно сказать. Но не факт, что лишение любимого дела благотворно сказалось бы на его дальнейшем самочувствии.

Говорят, что у Миронова было предчувствие скорой смерти. Когда в начале 1987 года умерла его бывшая школьная классная руководительница Надежда Георгиевна Панфилова, на ее поминках кто-то из бывших одноклассников обронил фразу, что они стали реже видеться. И Миронов, задумчиво помолчав, произнес: «Ничего. Скоро я вас соберу у себя – по такому же случаю…» Ждать и вправду пришлось недолго – всего полгода.

Летом 1987 года Театр сатиры отправился на гастроли в Прибалтику. Когда артисты уезжали из Москвы, у всех было прекрасное настроение. Они и представить себе не могли, какие трагедии их ожидают уже в недалеком будущем.

Все началось в начале августа, когда внезапно скончался замечательный актер Анатолий Папанов. Так вышло, что на протяжении многих лет они с Мироновым были партнерами в театре и кино и ушли из жизни практически одновременно. И вот теперь, после смерти Папанова, руководство театра обратилось именно к Миронову с просьбой, чтобы он заменил спектакли с участием Папанова своими сольными выступлениями. Отказаться Миронов не мог, поскольку, во-первых, любил и уважал покойного, а во-вторых – был дисциплинированным человеком.

В тот роковой день 14 августа Миронов с утра играл в теннис. Два часа на страшном солнцепеке, да еще обмотавшись полиэтиленовой пленкой, чтобы согнать вес. Не случись этого, наверняка тот день не стал бы роковым для актера. Хотя нельзя сказать, что им не мог стать следующий день или какой-то другой. Ведь аневризма болезнь коварная и только ждет удобного случая себя проявить. А поскольку Миронов придерживался весьма интенсивного темпа работы и буквально себя не жалел, его уход был делом времени: далекого или близкого.

Вечером Миронов вышел на сцену Рижского оперного театра в роли Фигаро. На протяжении 18 лет он играл эту роль в спектакле «Женитьба Фигаро», выходил на сцену не одну сотню раз и выучил все реплики, что называется, назубок. Вот и в тот день он играл легко, вдохновенно и без всякого внутреннего напряжения. Спектакль плавно шел к своему завершению. До его финала оставались считаные минуты, когда случилось неожиданное.

Шел 3-й акт 5-й картины последнего явления. Фигаро обращался к графу Альмавиве со словами: «Да! Мне известно, что некий вельможа одно время был к ней неравнодушен, но то ли потому, что он ее разлюбил, то ли потому, что я ей нравлюсь больше, сегодня она оказывает предпочтение мне…» Завершить эту фразу Миронов не сумел. Он внезапно закачался, стал отступать назад, после чего оперся рукой о витой узор беседки и медленно-медленно стал ослабевать… Александр Ширвиндт, игравший графа, бросился к нему и, под щемящую тишину зрительного зала, который так и не понял, что произошло, унес Миронова за кулисы, успев крикнуть «Занавес!».

«Шура, голова болит», – это были последние слова Андрея Миронова, сказанные им на сцене Оперного театра в Риге. Эти же слова он повторял всю дорогу, пока его везли в больницу.

Ширвиндт вспомнил, что в эти дни в Риге гостит знаменитый нейрохирург Эдуард Кандель. Он проживал в гостинице «Рига» и в те самые минуты праздновал свой день рождения. Однако, узнав о том, что Миронову требуется немедленная помощь (ему позвонила Ольга Аросева), он тут же бросился в больницу.

Миронова привезли в клинику в 23.25. Он был без сознания. Врачи установили, что произошел так называемый разрыв аневризмы – сосуда, который снабжает кровью передние части головного мозга и также участвует в полном снабжении головного мозга. При установлении диагноза стало ясно, что произошло обширное кровоизлияние между полушариями головного мозга. Врачи сразу же провели обследование сосудов, констатировав гигантскую, по меркам головного мозга, аневризму: в диаметре она была больше 2,5 сантиметра! То есть она очень трудно поддается оперативному лечению. В результате разрыва – нарушение жизненно важных функций, дыхания и, как следствие, потеря сознания.

Уже в реанимации выяснилось, что Миронову в театре кто-то из врачей, оказывая помощь, из самых лучших побуждений заложил в рот нитроглицерин. В такой ситуации, когда произошел разрыв артерии, прием сосудорасширяющего вещества мог усугубить объем кровотечения.

Было совершенно ясно, что в ситуации перенесенной клинической смерти Миронова оперировать не было смысла. Врачи продлевали реанимационные мероприятия, то есть поддерживали кровяное давление, дыхание, и в это же самое время обдумывали возможности оперативной помощи. Практически сразу же при поступлении в клинику врачи провели вспомогательную операцию. Это дало возможность предотвратить остановку сердцебиения. Так были выиграны эти два дня – с 14 по 16 августа. Однако изменить ситуацию к лучшему так и не удалось. Ничего радикального врачи сделать не могли, потому что уже произошли необратимые разрушения в мозгу. В сознание Миронов так и не пришел. Смерть наступила 16 августа в 5.35 утра.

Перед отправкой в Москву тело Миронова привезли из морга к Театру оперы, чтобы «сатировцы» смогли проститься со своим коллегой (тогда уже было решено, что театр гастроли не прерывает и остается в Прибалтике). Артисты, которые жили в разных гостиницах, подошли попрощаться. Как ни странно, но народу было немного. И дело было совсем не в том, что на часах было около шести утра. Это еще раз доказало, что Миронова в его родном театре любили далеко не все его обитатели. Из машины тело Миронова не выносили, открыли только заднюю дверцу. Прощание длилось всего 5—10 минут.

Миронова везли в Москву на «рафике», заполненном льдом. Актер, с головой закатанный в простыню, словно белая мумия, лежал на этом «леднике». А впереди «рафика» на своем «жигуленке» ехал близкий друг Миронова Григорий Горин.

Вечером 16 августа Миронов должен был выступать во Дворце культуры в городе Шяуляй. Билеты на этот концерт были давно проданы. Однако приехать туда актеру было уже не суждено. Администрация дворца предложила зрителям вернуть билеты обратно и получить взамен назад свои деньги. Однако ни один человек билеты не сдал.

В то самое время, когда тело Миронова везли в Москву, в Латвию приехала его вдова Лариса Голубкина. На Рижском вокзале ее встречали несколько человек: сводный брат Миронова Кирилл Ласкари, Геннадий Хазанов, Александр Ушаков (бывший одноклассник Миронова) и руководитель одного из комитетов Моссовета Александр Никитин. Разговор шел только об одном: где похоронить Миронова. Все сходились во мнении, что это должно быть Новодевичье кладбище. Но, даже учитывая огромную популярность Миронова, сделать это было нелегко. Никитин сразу предупредил об этом Голубкину. Тогда она прямо из кабинета по «вертушке» позвонила тогдашнему министру обороны Дмитрию Язову. Тот пообещал быть «толкачом» в этом вопросе. Но у него ничего не получилось. Через несколько минут он перезвонил Голубкиной и сообщил, что эта проблема замыкается на 1-м секретаре МГК Борисе Ельцине, а того сейчас нет в Москве – он в служебной командировке. Спустя некоторое время с Голубкиной связался председатель Комитета по культуре Москвы Игорь Бугаев и сказал, что есть решение Моссовета: похоронить Миронова на Ваганьковском кладбище. Голубкина в сопровождении нескольких друзей и коллег отправилась на Ваганьковское кладбище.

Учитывая огромную популярность Миронова, Голубкина обратилась к администрации кладбища, чтобы ее мужа похоронили на удобном участке. Например, рядом с церковью или около колумбария. Но ей отказали, заявив, что свободных мест там нет. И никаких исключений, даже для такого человека, как Андрей Миронов, делаться не будет. В итоге свободным оказался участок, находившийся достаточно далеко от Центральной аллеи, – 40-й.

Похороны Андрея Миронова прошли в Москве 20 августа. И вновь, как и в случае с Анатолием Папановым, актеров Театра сатиры на них практически не было, хотя правительство Латвии выделило для них специальный самолет.

В отличие от актеров Театра сатиры, продолжавших свои гастроли, сотни тысяч москвичей проститься со своим кумиром пришли. Причем многие из них пришли к театру ночью, как это было некогда во время других грандиозных похорон – Владимира Высоцкого в 80-м.

Андрей Миронов прожил до обидного мало – 46 лет. Однако его жизнь сумела вместить в себя такое количество дел и событий, какого не было у большинства простых смертных из числа тех, кому судьба даровала гораздо более продолжительную жизнь.

17 августа – Марк БЕРНЕС.

В августе 1969 года в привилегированной больнице в Кунцеве умирал человек, чье имя знала вся страна. В последние часы своей жизни он уже почти не двигался, хотя сохранял ясность ума. Врачи, собравшиеся вокруг его постели, понимали – начинается агония. Жена артиста стояла в торце кровати, держась за ее спинку, и не могла себе позволить плакать – надо было глядеть мужу в глаза. Но он все-таки заметил, что жена, все эти дни неотступно находившаяся возле него, еле держится на ногах, и сказал: «Уйди, тебе же тяжело». Но едва она отошла, чтобы скрыться в уголке, он тут же позвал ее: «Куда ты?» Это были его самые последние слова – через несколько часов он скончался. Его смерть стала классическим примером того, когда человек чуть ли не маниакально следит за своим здоровьем и в итоге… умирает, даже не дожив до шестидесяти.

Говорят, рак – болезнь переживаний. А их на долю Марка Бернеса выпало предостаточно. До 17 лет Бернес жил с родителями в Харькове и учился в торгово-промышленном училище. Однако учился без души, поскольку с недавних пор его страстью стал театр. Но его родители и слышать ничего не хотели об актерской профессии и твердо заявили сыну: пока мы живы – актером тебе не быть! И тогда Бернес… сбежал от родителей. На свои скудные копейки он купил билет на поезд и отправился в Москву. В столице он несколько дней прожил на Курском вокзале, а днем обивал пороги столичных театров, соглашаясь на любую работу. И наконец судьба улыбается настырному юноше: его берут в массовку Малого театра. Одновременно он успевает записаться и в массовку Большого театра, благо оба этих заведения находятся рядом друг с другом. А спустя несколько месяцев Бернеса берут во вспомогательный состав Московского драматического театра (бывший театр Корша). Там он проработал два года и в 1933 году перешел в труппу Театра Революции. Однако всесоюзная слава пришла к Бернесу совсем с другой стороны – с кинематографической.

В кино Бернес начал сниматься с середины 30-х, но играл исключительно эпизоды. Поэтому, когда в 1937 году режиссер Сергей Юткевич вновь пригласил его на эпизодическую роль в картину «Человек с ружьем», Бернес воспринял это приглашение без большого энтузиазма. Роль молодого красноармейца Кости Жигулина умещалась всего в страничку текста и выглядела проходной. Однако Бернес решил подойти к ее исполнению творчески. В течение нескольких дней перед началом съемок он буквально не вылезал из Музея революции, пытаясь найти среди фотоэкспонатов музея образ нужного ему молодого красноармейца. И в конце концов нашел – молодого вихрастого паренька, перепоясанного крест-накрест пулеметными лентами. Однако, по мнению самого артиста, чего-то его экранному герою все-таки не хватало. Но чего? Бернес этого и сам пока толком не знал. Но стал копаться в актерском реквизите и внезапно наткнулся на старенькую гармонь. Так была найдена еще одна важная деталь к образу героя. А затем на свет родилась и песня: второй режиссер фильма Павел Арманд сочинил нехитрую песенку «Тучи над городом встали», которую герой Бернеса и запел с экрана. Когда фильм снимался, никто из участников съемок и предположить не мог, что эта песня в исполнении Бернеса вскоре станет народным шлягером. Так, благодаря песне, имя Марка Бернеса мгновенно стало известно всей стране. Однако на вершину кинематографического Олимпа актера вознесли другие песни: «В далекий край товарищ улетает» из фильма «Истребители» и два хита из картины «Два бойца»: «Темная ночь» и «Шаланды».

Мало кто знает, но поначалу роль одессита Аркадия Дзюбина Бернесу не давалась. Быстро овладев одесским говором (научился от одного балаклавца, который лежал в ташкентском госпитале), он никак не мог войти в образ настоящего одессита. Прошло уже полтора месяца со дня начала съемок, а дело так и не сдвигалось с мертвой точки. Режиссеру Леониду Лукову настоятельно советовали заменить Бернеса на другого актера, но он медлил. И, как оказалось, был прав: вскоре Бернес сумел-таки войти в образ своего героя, нашел точные, вдохновенные краски. Во многом ему помог случай. Например, внешность своему герою он нашел в обычной парикмахерской. В тот день молодая и неопытная ученица обкорнала его почти «под ноль», но увидевший его Луков внезапно воскликнул: «Это как раз то, что надо!».

Так же случайно появилась в фильме и песня «Темная ночь». Поначалу никаких песен в картине не планировалось, должна была звучать только оркестровая музыка. Но как-то поздно вечером к композитору Никите Богословскому пришел Луков и сказал: «Понимаешь, никак у меня не получается сцена в землянке без песни». После чего так поразительно точно, по-актерски, изобразил эту не существующую еще песню, что произошло чудо. Композитор сел к роялю и сыграл без единой остановки всю мелодию будущего хита. Как признается потом сам Богословский, с ним это было первый и последний раз в жизни. Потом они пригласили поэта Агатова, который с такой же быстротой написал стихи на уже готовую музыку.

Дальнейшее происходило как во сне. Разбудили Бернеса, отсыпавшегося после бесчисленных съемочных смен, уже глубокой ночью (!) раздобыли гитариста, поехали на студию и, в нарушение правил, взломав замок в звуковом павильоне, записали песню. И Бернес, обычно долго и мучительно «впевавшийся», спел ее так, как будто знал много лет. А наутро уже снимался в эпизоде «Землянка» под эту фонограмму.

К слову, и песню «Шаланды» тоже придумал Луков. Богословский долго доказывал ему, что не стоит использовать в фильме чисто одесский колорит, поскольку это могло плохо кончиться – власти тогда объявили настоящую войну «блатным» песенкам (даже Леонид Утесов из-за этого пострадал). Но Луков был неумолим и требовал именно такой песни. И композитор сдался. В помощь ему студия дала объявление: «Граждан, знающих одесские песни, просьба явиться на студию в такой-то день к такому-то часу». После чего началось светопреставление! Толпой повалили одесситы, патриоты своего города, от седовласых профессоров до людей, вызывающих удивление – почему они до сих пор на свободе? И все наперебой, взахлеб напевали всевозможные одесские мотивы. Именно после встреч с этими людьми Богословский и родил свои «Шаланды».

Фильм «Два бойца» стал вершиной популярности Марка Бернеса. За исполнение главных ролей в этой картине его и Б. Андреева правительство наградило орденами Красной Звезды. А жители Одессы присвоили М. Бернесу звание «Почетный житель города».

Страх перед смертью поселился у Бернеса в зрелые годы, когда у него один за другим в сравнительно раннем возрасте умерли несколько родственников: сначала отец, потом и сестра. Причем диагноз у обоих был одинаковый – рак. После этих смертей Бернес стал тщательно следить за своим здоровьем, регулярно проверялся у врачей. В итоге на какое-то время его мысли оказались заняты другим: творчеством, переменами в семейной жизни. Дело в том, что Бернес женился еще в конце 30-х, однако долгое время у них с женой Паолой не было детей. Как вдруг, спустя почти двадцать лет после свадьбы, Паола забеременела и в 1954 году родила прелестную девочку Наташу. Учитывая, что это был поздний ребенок, счастью родителей не было предела. Однако радость супругов длилась недолго – меньше двух лет. Наташа была еще маленькой и только училась говорить, когда Паола внезапно заболела. Ее положили в больницу, где врачи поставили страшный диагноз – рак. С этого момента страх смерти вновь пришел к Бернесу. Он был настолько сильным, что актер даже отказался навещать жену в больнице, опасаясь, что та его заразит. В те годы рак был еще малоизученной болезнью и многие люди считали, что он заразен.

Однако в тот раз Бернесу удалось обмануть Костлявую. Хотя именно тогда с ним случилась целая серия сильных потрясений, которые чуть позже, видимо, и спровоцировали неизлечимую болезнь.

Первое из этих потрясений произошло в середине 57-го, когда Бернеса едва не убили… уголовники. Причем виновато во всем случившемся было кино. В 1957 году на экраны страны вышел детектив «Ночной патруль», в котором Бернес сыграл вора в законе по прозвищу Огонек, который по сюжету «завязывает» со своим преступным прошлым и становится на путь исправления. Этот фильм можно было смело назвать агитационным – с помощью такого рода пропагандистских акций тогдашние власти стремились наставить профессиональных преступников на путь истинный. Стоит сказать, что кто-то на самом деле исправлялся. Но большинство уголовников, конечно же, встречали такого рода кинематографическую продукцию в штыки. Именно кто-то из этого большинства и осерчал на Бернеса. Жизнь актера поставили на кон в карточной игре и проиграли. Совершить убийство должен был уголовник, специально отправившийся из Котласа в Москву. Однако в уголовной среде нашелся поклонник актерского таланта Марка Бернеса, который прибыл в Москву чуть раньше и предупредил уголовный розыск о готовящемся покушении. Начальник МУРа Парфентьев, который был лично знаком с Бернесом, распорядился выделить актеру охрану из нескольких оперативников, которые жили вместе с Бернесом на протяжении нескольких дней. Но киллер так и не объявился. По одной из версий, до столицы он не доехал, погибнув в одной из уголовных разборок.

Год спустя с Бернесом случилась новая беда – на него осерчал сам Никита Сергеевич Хрущев. Произошло это во время торжественного концерта в Лужниках, посвященного 40-летию ВЛКСМ, где Бернес должен был исполнить две песни. Эти концерты всегда были строго хронометрированы, артисты обязаны были точно придерживаться регламента и бисирования не допускать. Однако у Бернеса это не получилось. Едва он спел две свои песни, зал стал дружно аплодировать, требуя новых песен. Пауза затягивалась, и Бернес, чтобы разрядить обстановку, обратился к режиссеру: «Давайте я спою еще один куплет и сниму напряжение». Но режиссер категорически замахал руками – не положено. Между тем сидевший в правительственной ложе Хрущев расценил поступок певца по-своему: мол, зазнался Бернес, молодежь его просит, а он ломается.

После этого в двух влиятельных газетах – «Правде» и «Комсомольской правде» – одна за другой появились критические статьи в адрес Бернеса. В первой из них, которая называлась «Искоренять пошлость в музыке», композитор Георгий Свиридов обвинил певца в подыгрывании дурным музыкальным вкусам, в пропаганде пошлого ресторанного пения.

Вторая статья практически не касалась творчества певца, а была посвящена его моральному облику. Она так и называлась – «Звезда на „Волге“, и в истории ее появления на свет имелись личные мотивы. Дело в том, что инициатором публикации был зять Хрущева, главный редактор „Комсомолки“ Алексей Аджубей. Так получилось, что и ему, и Бернесу одновременно понравилась восходящая звезда советского кино Изольда Извицкая. Оба стали за ней ухаживать, однако повезло в этом деле не молодому Аджубею, а Бернесу. И зять Хрущева затаил обиду, надеясь при случае расквитаться. И такой случай вскоре представился.

Аджубею рассказали историю, которая совсем недавно произошла с Бернесом в Москве: когда артист нарушил правила уличного движения и не остановился на свисток орудовца, предпочтя сбежать с места происшествия на «Волге». Но был в итоге пойман и оштрафован. Поступок некрасивый, что говорить, но о нем мало бы кто узнал, не вынеси его на всеобщее обозрение популярная молодежная газета. В итоге сразу после публикации на певца было заведено уголовное дело. Бернес мгновенно попал в опалу: его перестали снимать в кино, сорвались многие запланированные концерты. Каких моральных и физических сил стоило Бернесу выдержать весь этот скандал, можно только догадываться.

В артистической среде за Бернесом закрепилась слава пижона. Он всегда стильно одевался, покупал дорогую технику, ездил на престижной «Волге». Дважды в год он выезжал в Югославию как турист и привозил на родину горы модной одежды и аппаратуры. Часть этих вещей он потом продавал. Любому другому советскому человеку такого рода деятельность могла стоить свободы, но только не Бернесу – во властных структурах у него были свои покровители.

В начале 60-х годов Бернесу вновь улыбнулось счастье в личной жизни – он женился на бывшей супруге французского журналиста Лилии Бодровой. Наладилась и творческая жизнь: он много гастролировал, записывал пластинки и периодически снимался в кино. Правда, после случая с Огоньком уголовников больше не играл. И продолжал тщательно следить за своим здоровьем. Настолько тщательно, что иным очевидцам казалось, что у актера развилась настоящая фобия. Например, перед каждым концертом Бернес обязательно замерял свой пульс и, если обнаруживал, что он бьется учащенно, немедленно отменял выступление. На этой почве у него не раз случались конфликты. Так было, например, в Электростали, когда за несколько минут до выхода на сцену Бернес, сосчитав у себя пульс, заявил, что выступать не будет. А зритель пришел только на него – остальные участники концерта были всего лишь приложением, не больше. Но Бернесу было все равно, что подумает зритель, когда речь касалась его личного здоровья. Поэтому он надел пальто и направился прямиком к выходу. Остановить его сумел только устроитель концерта Павел Леонидов, который решительно встал перед дверью и заявил, что закатит грандиозный скандал, если Бернес не передумает. Это заявление отрезвило певца, и он остался. Но с Леонидовым отношения порвал.

И все же, как Бернес ни старался, но обмануть судьбу ему не удалось. В конце 60-х ему исполнилось всего 55 лет, когда его здоровье начало резко ухудшаться. Особенно много хлопот стало доставлять артисту сердце. Весной 1969 года Бернес даже лег в клинику, чтобы подлечиться. Именно в те дни Бернес и записал на пластинку свою самую знаменитую песню – «Журавли», которая, как показали дальнейшие события, стала его реквиемом. Запись проходила в июне 1969 года, и Бернес приезжал на студию из больницы уже тяжелобольным человеком – исхудавшим, бледным. Как вспоминает поэт Константин Ваншенкин:

«Когда я последний раз навестил Марка дома, он лежал на диване, а, прислоненная к стене, стояла на серванте незнакомая мне его фотография. Оказалось, что приезжали снять его для „Кругозора“, и он поднялся и надел пиджак.

Он смотрел со снимка живыми, пожалуй, даже веселыми глазами.

– Удачный снимок, – сказал я.

– Это последний, – ответил он спокойно и еще пояснил: – Больше не будет.

– Да брось ты глупости! – возмутился я и произнес еще какие-то слова.

Он промолчал: он знал лучше».

О тогдашнем состоянии Бернеса можно судить и по такому случаю. Незадолго до смерти он попал в аварию – его «Волга» столкнулась с «Фольксвагеном». Машина певца была повреждена, однако Бернес, всю жизнь с особенной любовью относившийся к автомобилям, даже не подумал заниматься ее ремонтом. Видимо, чувствовал, что она ему скоро не понадобится. И предчувствия его не обманули.

В конце июня Бернесу стало совсем плохо. Врачи, обследовавшие его, предположили, что у него инфекционный радикулит. Артиста положили в институт на Хорошевском шоссе. Однако там при более тщательном обследовании был поставлен тот самый страшный диагноз, от которого Бернес убегал всю свою жизнь, – неоперабельный рак корня легких. Бернеса срочно перевели на Пироговку к Перельману, однако о диагнозе говорить не стали. Поэтому какое-то время он еще надеялся на спасение. И жена старалась всячески поддерживать его в этой мысли. Она навещала его в больнице практически ежедневно (а он пролежал там 51 день) и за это время сама похудела на 18 килограммов. У нее открылось язвенное кровотечение, она не ела, почти не пила – ей было некогда. Утром бежала в больницу и сидела там весь день. Когда Бернес наконец засыпал, она вечером мчалась к шоссе, чтобы поймать машину и доехать к детям.

Марк Бернес скончался в субботу 17 августа 1969 года. А в понедельник готовился к выходу Указ о присвоении ему звания народного артиста СССР. И так как посмертно этого звания в СССР не давали, то указ, естественно, отменили.

Незадолго до смерти Бернес сказал своему приемному сыну Жану: «Запиши на кассету несколько моих песен – „Три года ты мне снилась“, „Романс Рощина“ и „Журавли“, и на моей панихиде включите только их. Никакой траурной музыки». Но сказал это Бернес как бы в шутку. Однако родственники это его последнее желание исполнили.

А потом начались мытарства: где похоронить Бернеса? Еще в клинике на Пироговке он опять же шутя сказал: «Было бы хорошо, если бы меня похоронили на Новодевичьем». И жена сделала все возможное, чтобы это желание было исполнено. Похороны были многолюдными. Вокруг Дома кино творилось нечто невообразимое, да и на кладбище тоже не обошлось без эксцессов – некоторые буквально бежали по могилам, чтобы попрощаться со своим кумиром. Но от правительства никто не пришел, что вполне объяснимо: к тому времени Марк Бернес уже давно перестал входить в когорту придворных артистов.

С момента ухода из жизни Марка Бернеса минуло почти сорок лет. Давно забылись скандалы вокруг его имени, слухи о его тяжелом характере. Зато остались роли в кино, сыгранные им, песни в его исполнении. Те же «Шаланды», «Темная ночь», «Журавли». А на доме по Малой Сухаревской улице, где он жил в последние годы, красуется мемориальная доска. И пока память об актере будоражит наше сознание – значит, он живет.

17 августа – Александр ВАМПИЛОВ.

Этот талантливый писатель в течение нескольких лет никак не мог добиться постановки своих пьес ни в одном из советских театров. И вот наконец, когда ему это с большим трудом удалось, он нелепо погиб буквально накануне своего собственного дня рождения, а также своего рождения как знаменитого драматурга. В итоге слава нашла его только после смерти.

Александр Вампилов родился 19 августа 1937 года в райцентре Кутулик Иркутской области в обычной семье. Его отец – Валентин Никитич – работал директором Кутуликской школы (его предками были бурятские ламы), мать – Анастасия Прокопьевна – работала там же завучем и учителем математики одновременно (ее предками были православные священники). До рождения Александра в семье уже было трое детей – Володя, Миша и Галя.

Отец поначалу захотел назвать сына Львом, в честь писателя Льва Толстого. Однако затем передумал. В тот год отмечалось 100-летие со дня гибели А. С. Пушкина, поэтому сыну дали имя, соответствующее этой дате, – Александр. Причем будущее своего сына Валентин Никитич предсказал уже тогда. В письме жене, находившейся тогда в роддоме, он писал: «Я уверен, что все будет хорошо. И, вероятно, будет разбойник-сын, и боюсь, как бы он не стал писателем, так как во сне я все вижу писателей…».

К сожалению, воспитывать своего сына Валентину Никитичу так и не довелось. Буквально через несколько месяцев после его рождения один из учителей его же школы написал на него донос в НКВД. Валентина Никитича арестовали и причислили к «панмонголистам» – так энкавэдэшники называли тех, кто якобы ратовал за воссоединение Бурятии, Монголии и двух национальных округов. Обвинение было тяжким и не давало арестованному никаких шансов на выживание. Суд приговорил его к расстрелу, который и был произведен в начале 1938 года под Иркутском. Только через 19 лет Валентина Вампилова реабилитировали.

Объяснять читателю, что такое жить с клеймом родственника «врага народа», думаю, нет необходимости. Семья Вампиловых жила очень трудно, буквально перебиваясь с хлеба на воду. Родственники Валентина Никитича еще при его жизни недолюбливали его русскую жену, а когда Вампилова-старшего не стало, они и вовсе отвернулись от нее. Анастасия Прокопьевна продолжала работать в школе, и ее зарплаты едва хватало, чтобы содержать себя и четверых малолетних детей. Свой первый в жизни костюм Саша Вампилов получил только в 1955 году, когда закончил десять классов средней школы.

Саша рос вполне обычным мальчишкой, и никаких особенных талантов в нем его близкие долгое время не различали. Мать позднее признавалась: «Мы, родные, долго не видели в Саше таланта. Он не любил говорить о себе, об успехах и о работе. Да и не так много было у него этих успехов, трудно ему приходилось…».

Однако первый талант будущего драматурга проявился еще в школе, где Александр самостоятельно выучился играть на гитаре, мандолине и домбре.

Закончив школу, Вампилов поступил на историко-филологический факультет Иркутского университета. Уже на первом курсе он стал пробовать свои силы в писательстве, сочиняя короткие комические рассказы. В 1958 году некоторые из них появляются на страницах местной периодики. Через год Вампилова зачислили в штат иркутской областной газеты «Советская молодежь» и в Творческое объединение молодых (ТОМ) под эгидой газеты и Союза писателей. В 1961 году вышла первая (и единственная при жизни) книга юмористических рассказов Александра. Она называлась «Стечение обстоятельств». Правда, на обложке стояла не его настоящая фамилия, а псевдоним – А. Санин.

В 1962 году редакция «Советской молодежи» решает послать своего талантливого сотрудника Вампилова в Москву на Высшие литературные курсы Центральной комсомольской школы. Проучившись там несколько месяцев, Александр возвращается на родину и тут же поднимается на одну ступеньку выше в своей служебной карьере: его назначают ответственным секретарем газеты. В декабре того же года в Малеевке состоялся творческий семинар, на котором Вампилов представил на суд читателей две свои одноактные комедии: «Воронья роща» и «Сто рублей новыми деньгами».

В 1964 году Вампилов покидает «Советскую молодежь» и целиком посвящает себя писательству. Вскоре в Иркутске выходят два коллективных сборника с его рассказами.

Через год после этого Вампилов вновь отправляется в Москву, в надежде пристроить в один из столичных театров свою новую пьесу «Прощание в июне». Однако эти попытки тогда закончились безрезультатно. В декабре он поступает на Высшие литературные курсы Литинститута. Здесь зимой 1965 года произошло его неожиданное знакомство с модным в те годы драматургом Алексеем Арбузовым. Случилось это при следующих обстоятельствах.

Александр периодически захаживал на Центральный телеграф за почтой и деньгами. И вот в один из таких приходов он заметил там знаменитого драматурга, славе которого тайно завидовал. Не теряя ни минуты, Вампилов подскочил к знаменитости и буквально прокричал ему в ухо:

– Здравствуйте, Алексей Николаевич!

Арбузов от неожиданности вздрогнул, оглянулся и вдруг попятился назад. То ли он испугался, что этот чернявый провинциал в стареньком драповом пальто начнет клянчить у него деньги, то ли еще чего-то, но выражение его лица не сулило начинающему драматургу ничего хорошего. Однако Вампилов не растерялся. Быстро сунув руку за пазуху, он извлек на свет несколько листов исписанной бумаги и произнес:

– Я был на семинаре одноактников, который вы вели. Вы меня не помните?

– Нет, не помню, – искренне ответил Арбузов и уже повернулся, чтобы уйти.

Однако Александр не дал ему этого сделать. Протянув впереди себя свои листочки, он сказал:

– У меня с собой оказалась моя новая пьеса, вы не могли бы ее посмотреть?

Арбузов какое-то время медлил, видимо, раздумывая, как поступить. Было видно, что ему не очень хочется иметь дело с начинающим писателем, но последний смотрел с такой надеждой, что драматург не выдержал. Он взял из рук Вампилова пьесу и положил ее в свой портфель.

– Хорошо, я прочитаю ваше сочинение, – сказал затем Арбузов. – Только ответ я вам дам не скоро. Позвоните мне, когда закончится чемпионат мира по хоккею.

Пьеса «Прощание в июне», которую Вампилов вручил Арбузову, понравилась маститому драматургу. Поэтому, когда Александр позвонил ему через несколько дней домой, тот пригласил его к себе. Их встреча длилась несколько часов и произвела на Вампилова потрясающее впечатление. После нее он несколько дней ходил вдохновленный и рассказывал о ней всем своим друзьям. Правда, пробить эту пьесу в столице ему так и не удалось: первым ее поставил на своей сцене в 1966 году Клайпедский драмтеатр. По этому поводу в декабре того года Вампилов дал интервью газете «Советская Клайпеда», которое оказалось (по злой иронии судьбы) единственным в жизни талантливого драматурга.

В том же году Вампилов вступил в Союз писателей.

Как и все провинциалы, учившиеся в Литературном институте, Вампилов жил в общежитии. Все свободное время он отдавал двум занятиям: или писал, или пил вместе с однокурсниками на общежитской крыше. В компании он был незаменимым человеком, настоящим заводилой. От его шуток хватались за животы даже самые отпетые острословы. Отмечу, что одним из его друзей был и Николай Рубцов, дела которого тогда шли неважно.

– Ты чего грустишь, Николай? – спрашивал его иногда Вампилов. – Опять не печатают? Ну и плюнь! Меня тоже не печатают, но я же не плачу. Пойдем лучше ко мне выпьем!

И они шли в комнату к Вампилову. Там Александр доставал пачку черного чая, заваривал его покрепче, и они с Рубцовым коротали время за тихой мужской беседой.

Свою первую пьесу Вампилов написал в 1962 году. Это были «Двадцать минут с ангелом». Затем появились «Прощание в июне» (именно ее читал Арбузов), «Случай с метранпажем», «Старший сын», «Утиная охота» (обе – 1970), «Прошлым летом в Чулимске» (1972) и другие. У тех, кто их читал, они вызывали самые горячие отклики, однако ставить их не брался ни один театр в Москве или Ленинграде. Только провинция привечала драматурга: к 1970 году сразу в восьми театрах шла его пьеса «Прощание в июне». А вот родной иркутский ТЮЗ, который теперь носит его имя, при жизни Вампилова так и не поставил ни одну из его пьес.

Рассказывает О. Ефремов: «Мы прозрели не сразу. Когда была напечатана „Утиная охота“, у критиков не нашлось ни одного слова, чтобы объяснить природу появления такого персонажа, как Зилов. Странный и „безнравственный“ персонаж „Утиной охоты“, предложенный обществу для осмысления, даже не был принят в расчет. Его, Зилова, психологический опыт казался какой-то чудовищной аномалией…».

К 1972 году отношение столичной театральной общественности к пьесам Вампилова стало меняться. «Прошлым летом в Чулимске» взял себе для постановки Театр имени Ермоловой, «Прощание…» – Театр имени Станиславского. В марте проходит премьера «Провинциальных анекдотов» в Ленинградском БДТ. Даже кино обращает внимание на Вампилова: «Ленфильм» подписывает с ним договор на сценарий «Сосновых родников». Казалось, что удача наконец-то улыбнулась талантливому драматургу. Он молод, полон творческих сил и планов. Благополучно складывается и его личная жизнь с женой Ольгой. И вдруг – нелепая гибель.

17 августа 1972 года, за два дня до своего 35-летия, Вампилов вместе со своими друзьями – Глебом Пакуловым и Владимиром Жемчужниковым – отправился на отдых на озеро Байкал.

Вспоминает В. Шугаев: «В тот день я вернулся в Иркутск из поездки, увидел вечером темные Санины окна и вспомнил, что он собирался на Байкал. Ближе к полуночи громко и длинно зазвонил телефон.

– Старик, это Глеб. Саня утонул. Я из больницы звоню. Лодка перевернулась. Меня вот спасли, а его нет.

Звонил из Листвянки Глеб Пакулов, иркутский литератор, владелец этой проклятой лодки, которую когда-то мы помогали ему перевозить на Байкал…».

Что же произошло в тот день? Вот как описывает случившееся Ю. Нагибин:

«Глебушка (Пакулов) в смерти Вампилова не виноват, просто в нем сильнее оказалась сила жизни. Когда их лодка опрокинулась вблизи берега, Глебушка стал истошно орать, и случившиеся на берегу люди пришли ему на помощь. Гордый Вампилов молчал, и в ледяной воде разорвалось сердце. Спасать надо в первую очередь того, кто молчит…».

По описанию свидетелей происшедшего, лодка, в которой были Вампилов и Пакулов, зацепилась за топляк и перевернулась. Пакулов схватился за днище и стал звать на помощь. А Вампилов решил добраться до берега вплавь. И он до него добрался, коснулся ногами земли, и в этот момент у него не выдержало сердце.

Через несколько дней Александра Вампилова хоронили на Радищевском кладбище. Проститься с ним пришли его родные, друзья и люди совершенно незнакомые. И здесь, на кладбище, произошли два странных события, которые многие истолковали как мистические. Во-первых, его друзья забыли принести с собой веревки, на которых следовало опускать гроб в могилу. Как только это обнаружилось, они бросились к кладбищенскому сторожу, но того на месте не оказалось. Стали искать его по всему кладбищу и в конце концов нашли. Пока тот вернулся в свою сторожку, пока достал веревки, пока их принесли к могиле, прошло, наверное, около часа. И все это время гроб с покойным стоял на краю могилы, дожидаясь, когда же… Вот тогда кто-то в толпе произнес: «Не хочет Саня так рано в могилу уходить…».

Эти слова еще раз вспомнили все присутствующие через несколько минут. Когда гроб наконец обвязали веревками и стали опускать в могилу, вдруг выяснилось, что яма маловата…

Не успела остыть земля на могиле Вампилова, как начала набирать обороты его посмертная слава. Стали выходить в свет его книги (при жизни была издана всего лишь одна), театры ставили его пьесы (один только «Старший сын» шел сразу в 44 театрах страны), на студиях режиссеры приступили к съемкам фильмов по его произведениям. В Кутулике был открыт его музей, в Иркутске именем Александра Вампилова назван театр ТЮЗ. На месте гибели появился мемориальный камень. Как пишет критик Т. Шах-Азизова: «Такой плотности осмысления, такого потока литературы не знали ни А. Володин, которому А. Вампилов наследовал, ни Э. Радзинский, с которым одновременно он начинал».

17 августа – Владимир КУЦ.

В 50-х имя этого спортсмена знала не только вся страна, но и весь мир. Это был самый быстрый человек на планете, угнаться за которым на беговой дорожке не могли даже самые длинноногие бегуны из разных стран. Увы, но слава и жизнь этого спортсмена оказались слишком короткими.

Куц родился 7 февраля 1927 года в селе Алексино Тростянецкого района Сумской области. Отец и мать будущего олимпийского чемпиона работали на сахарном заводе. По их словам, Володя рос крепким, сильным и выносливым мальчишкой. Правда, особенной ловкостью тогда не отличался, был эдаким увальнем, за что и получил прозвище Пухтя.

В 1943 году, когда передовые части Красной Армии дошли до Алексина, 16-летний Володя Куц добровольно вступил в ее ряды, приписав себе лишние пару лет. На фронте был связным в штабе полка. Затем его отправили на учебу в артиллерийское училище в Курск. Однако до места назначения юноша так и не доехал: по дороге поезд попал под бомбежку и Куц потерял все документы. Пришлось ему возвращаться домой в Алексино, где его уже давно считали погибшим.

Осенью 1945 года Куц ушел служить на Балтийский флот: сначала был простым артиллеристом, затем дослужился до командира расчета 12-дюймового орудия. Там же впервые вышел на беговую дорожку во время соревнований в честь Дня Победы. Его победа была настолько впечатляющей, что с этого момента его стали отправлять на все соревнования по бегу, и везде он оказывался победителем. Многие тогда удивлялись его успехам, так как никогда не подозревали в толстяке Куце таких способностей.

Между тем, не имея рядом с собой никакого опытного тренера, Владимир год от года улучшал свои показатели. Например, в беге на 5 тысяч метров он показал результат выше нормы 2-го разряда – 15 минут 44,4 секунды. Лишь весной 1951 года ему посчастливилось встретиться в Сочи с известным тренером по легкой атлетике Леонидом Хоменковым, который специально для Куца составил план тренировок. После этого было участие в ряде соревнований, в большей части из которых Владимир вышел победителем. А зимой 1954 года судьба свела его с тренером Григорием Никифоровым, который взялся за него всерьез. С этого момента Куц стал планомерно тренироваться под его руководством.

Сезон 1953 года был очень успешным для спортсмена, который еще весной пребывал в безвестности: две серебряные медали на IV фестивале молодежи в Бухаресте, две золотые на первенстве страны, всесоюзный рекорд к концу сезона.

В 1954 году спортсмен одержал первую крупную победу, установив мировой рекорд на чемпионате Европы в Берне, после чего стал одним из фаворитов предстоящих в Австралии XVI Олимпийских игр.

Олимпийские игры начались 22 ноября 1956 года. Однако за три дня до их открытия с Куцем случился инцидент, который едва не оставил его за бортом этих соревнований.

Куц был заядлым автолюбителем и незадолго до Олимпиады купил себе «Победу». Но, видимо, вдоволь наездиться на ней не успел, поэтому, едва прибыв в Мельбурн, решил наверстать упущенное на чужой земле. Он уговорил одного австралийца дать ему прокатиться на его машине в пределах Олимпийской деревни. Тот согласился. Владимир усадил в нее тренера Никифорова, своего коллегу Климова и сел за руль. А далее произошло неожиданное. Видимо, не рассчитав свои действия (машина была иностранная, руль с правой стороны, а ее двигатель был в два раза мощнее, чем у «Победы»), Куц рванул автомобиль с места и врезался в столб. В этой аварии он получил дюжину различных ран, которые пришлось залечивать в местном травмпункте. Это событие, естественно, не укрылось от глаз вездесущих репортеров, и уже вечером того же дня газеты трубили о том, что надежда советских спортсменов Владимир Куц тяжело травмирован и выбывает из игры. Чтобы опровергнуть эти слухи, Куцу пришлось лично явиться на танцы в Олимпийский концертный зал и на танцевальной площадке продемонстрировать всем, что он абсолютно здоров.

Первое выступление Куца на Олимпиаде (забег на 10 000 метров) состоялось 23 ноября. В этом забеге участвовали четырнадцать спортсменов, но бесспорными фаворитами были двое: Куц и англичанин Гордон Пири. Большинство специалистов отдавали свое предпочтение англичанину, который незадолго до Олимпиады в очном поединке не только обыграл Куца на дистанции 5000 метров, но и отобрал у него мировой рекорд. Но на этот раз все получилось иначе. Как пишет Е. Чен:

«Только сами спортсмены и настоящие специалисты знают, как тяжело во время долгого, изнурительного стайерского бега совершать даже короткие ускорения. А в Мельбурне Куц предложил неотступно следующему за ним Пири целых три таких рывка по 400 метров каждый. Это был действительно бег на грани жизни и смерти. И после третьего рывка, хотя до финиша осталось только около полутора километров, Пири сдался. Еле перебирая ногами от усталости, он безучастно смотрел, как его один за другим обходят соперники в тот момент, когда с привычно поднятой правой рукой Куц победно пересекал линию финиша».

Куц пробежал 10 000 метров за рекордное время – 28 минут 45,6 секунды. А его главный соперник Пири пересек финишную черту только восьмым. Он был сильно измотан, еле дышал, в то время как Куц сумел пробежать еще целый круг почета. Пири тогда заявил: «Он убил меня своей быстротой и сменой темпа. Он слишком хорош для меня. Я бы никогда не смог бежать так быстро. Я никогда не смог бы побить его. Мне не надо было бежать десять тысяч метров».

Завоевав первую золотую медаль, Куц вскоре завоевал и вторую: в беге на 5000 метров. Причем предшествовали этому весьма драматические события.

Как оказалось, победа на «десятке» стоила Куцу очень дорого: врачи обнаружили у него в моче кровь. Чтобы организм восстановился, требовалось время, а его у спортсмена не было: 28 ноября ему предстояло участвовать в следующем забеге. И тогда Куц решил отказаться от забега. Говорят, команда его поддержала, однако чиновник из Спорткомитета, находившийся там же, заявил: «Володя, ты должен бежать потому, что это нужно не тебе, а нашей Родине!» Кроме этого, чиновник пообещал спортсмену в случае победы генеральскую пенсию. Короче говоря, Куц на дистанцию вышел. И, естественно, победил, завоевав вторую золотую медаль (он пробежал дистанцию за 13 минут 39,6 секунды).

Стоит отметить, что на протяжении всего пребывания советской команды в Мельбурне против ее спортсменов, и особенно против Куца, было предпринято несколько провокаций. Например, однажды с Владимиром на улице «случайно» столкнулась эффектная блондинка, которая представилась землячкой спортсмена (якобы тоже с Украины) и пригласила его к себе в гости. Однако Куцу хватило ума и выдержки тактично уклониться от более близкого знакомства.

К сожалению, триумф бегуна на Олимпиаде в Мельбурне оказался последним в его спортивной карьере. После нее его все чаще стало беспокоить здоровье. Спортсмена мучили боли в желудке и в ногах. У него обнаружилась повышенная проницаемость венозных и лимфатических капилляров (это было отголоском событий 1952 года, когда он упал в ледяную воду и сильно отморозил себе ноги). В феврале 1957 года врачи Куцу заявили прямо: «Бросьте бег, если думаете жить». Но он не бросил. В декабре того же года он отправился в бразильский город Сан-Пауло на соревнования «Коррида Сан-Сильвестр». Но итог его выступления там был плачевен: он пришел восьмым. Однако и это поражение не заставило его бросить беговую дорожку. В течение нескольких месяцев он усиленно тренировался и в июле 1958-го, в Таллине, на чемпионате страны, вновь вышел на беговую дорожку. И жестоко проиграл, придя к финишу последним. В 1959 году Куц официально заявил, что прекращает выступления на спортивной арене.

Бросив выступления, Куц целиком переключился на учебу: он поступил в Ленинградский институт физкультуры, надеясь в будущем стать тренером. Закончив его в 1961 году, он стал тренировать бегунов в Центральном спортивном клубе армии. Казалось, что впереди его ждет вполне благополучная судьба. Однако…

Вернувшись вскоре в Москву, Куц стал сильно выпивать. По словам очевидцев, пил он чудовищно, опустошая за три дня 15 бутылок водки. А так как он в то время получал приличную генеральскую пенсию (350 рублей), проблем с питьем и закуской у него никогда не возникало. Эти дикие загулы олимпийского чемпиона не могли остановить ни его друзья, ни близкие. А вскоре на этой почве от него ушла вторая жена. За ум спортсмен взялся только тогда, когда его сразил правосторонний инсульт. Благодаря своему богатырскому здоровью Куцу тогда удалось восстановиться, правда, частично. Но даже после этого окончательно пить он так и не бросил. Всегда выпивал в день по 400 граммов.

В последние годы своей жизни Куц лелеял мечту вырастить себе достойного ученика. И в начале 70-х эта мечта, кажется, начала сбываться: его питомец Владимир Афонин сумел улучшить рекорд СССР, все эти годы принадлежавший Куцу. Молодого спортсмена включили в сборную страны, которая в 1972 году отправилась на Олимпийские игры в Мюнхен. Однако там Афонина ждала неудача. Судя по всему, она окончательно выбила из колеи Владимира.

16 августа 1975 года Куц в очередной раз повздорил со своей бывшей женой. Вернувшись домой, он крепко выпил, а затем проглотил с десяток таблеток люминала и лег спать. Когда утром следующего дня за ним зашел его ученик, чтобы разбудить на тренировку, Куц был уже мертв. Что это было: самоубийство или простая случайность, теперь уже не установить.

В день смерти прославленного спортсмена в Ницце проходили большие международные соревнования. Они были в самом разгаре, когда вдруг диктор сообщил зрителям, что в Москве в возрасте 48 лет скончался олимпийский чемпион Владимир Куц. И весь стадион встал, чтобы почтить память великого мастера.

18 августа – Вера МАРЕЦКАЯ.

Эта великая актриса умерла поздним летом 1978 года в Кунцевской больнице в страшных мучениях. Говорят, по тому, как человек уходит из жизни, можно определить, как к нему относится Всевышний. Марецкая умирала тяжело, но почему произошло именно так, объяснить трудно – ведь она была человеком с юмором и Бога старалась не гневить. Может быть, это была расплата за ее профессию – актерство исстари считается бесовским занятием.

Вера Марецкая родилась 31 июля 1906 года в семье циркового буфетчика, который был одержим идеей вывести своих детей – а их у него было четверо – «в люди». И ему это удалось. Оба сына поступили в Московскую практическую академию, а обе дочери – в Московский университет. Однако из всех четверых именно Вере суждено было оказаться тем самым «уродом», о которых обычно говорят, что они есть в каждой семье: через год учебы она бросила университет и отправилась испытывать счастье сразу в три театральных вуза. Удача улыбнулась ей в двух: Шаляпинской студии и Третьей студии МХАТ. После некоторых раздумий, какое из этих заведений выбрать, Марецкая остановилась на Третьей студии: все-таки там преподавал сам Евгений Вахтангов!

Первым серьезным испытанием для юной Марецкой стало участие в легендарном спектакле «Принцесса Турандот», который был поставлен в 1922 году. Несмотря на веселую атмосферу, во время работы над спектаклем Вахтангов уже был смертельно болен. Марецкая играла в нем эпизодическую роль (ее героиня переставляла на сцене игрушечные аксессуары оформления), а в главных ролях были заняты актеры, которые вскоре составят цвет и гордость Театра имени Вахтангова: Борис Щукин, Рубен Симонов, Цецилия Мансурова, Анна Орочко. После смерти Вахтангова его студию возглавил Юрий Завадский. Однако, несмотря на то что новый руководитель относился к молодой актрисе с большой симпатией и даже в итоге стал ее первым мужем, роли она в основном играла небольшие. Но театральная публика ее знала и с удовольствием шла на спектакли с участием Марецкой. Пресса отзывалась о ее ролях благожелательно, хотя злые языки после каждой подобной статьи злорадствовали: мол, все эти похвалы – результат того, что у Веры оба родных брата работают в центральных газетах. Однако эти разговоры стихли, когда в начале 30-х одного из ее братьев – Дмитрия – арестовали по знаменитому «делу Рютина» и сослали в Краснококшайск, а восторженные статьи про театральные работы Марецкой не прекратились. Стало окончательно ясно, что и тогда и сейчас восторги по поводу Марецкой не «заказные».

Всесоюзная слава пришла к Вере Марецкой благодаря кинематографу. В отличие от театра там ее сразу оценили и доверили главную роль: сам Яков Протазанов пригласил ее сыграть возлюбленную главного героя Катю в комедии «Закройщик из Торжка». Правда, самой Марецкой ее экранное изображение не понравилось – она посчитала себя уродиной. Да и сам Протазанов шутки ради называл ее после первой роли «лапшой маринованной». Однако это не помешало ему спустя несколько лет пригласить Марецкую в свою следующую картину – «Сорок первый». И снова Марецкой была доверена главная роль – Марютки. Но актриса внезапно отказалась. Удивленный Протазанов вызвал Марецкую к себе и спросил: в чем дело? По его мнению, отказываться от такой прекрасной роли было верхом безрассудства. Так же, впрочем, считала и сама Марецкая. Но у нее была уважительная причина – в тот момент она ждала ребенка. Отцом будущего мальчика, которого назовут в честь Вахтангова Евгением, был ее учитель по студии Юрий Завадский. Однако рождение сына не убережет молодую семью от скорого развода: спустя несколько лет супруги разведутся. Правда, без всякого скандала, как вполне интеллигентные люди. Более того, Марецкая останется работать у Завадского и проработает с ним вплоть до его смерти в конце 70-х.

Фильмы 20-х годов, в которых снималась Марецкая, принесли ей известность у зрителей, но до настоящей славы было еще далеко – почти десятилетие. И массовый зритель узнал Марецкую в середине 30-х, когда она сыграла роли активных и деловых женщин: шахтерку Веру в «Любви и ненависти» и революционерку Варю Постникову в «Поколении победителей». Самое интересное, что в обычной жизни Марецкая была человеком аполитичным и даже не состояла ни в одной из тогдашних политических организаций: ни в комсомоле, ни в партии. Именно поэтому в театре ей доверяли исключительно комедийные роли и ни разу – роли активисток. Кино сломало эту ситуацию. В итоге после двух упомянутых киноролей Марецкую утвердили в театре на роль Любови Яровой в одноименном спектакле по пьесе Константина Тренева. Сразу после этого актрису удостоили звания заслуженной артистки республики. И это при том, что все ее ближайшие родственники считались неблагонадежными: один брат, Дмитрий, отбывал срок в тюрьме, другой, Григорий, был изгнан со всех работ, а сестра Татьяна исключена из партии.

После получения звания заслуженной артистки Марецкая считала, что впереди ее ждет благополучное будущее. Увы, она ошиблась. В 1936 году студия Юрия Завадского попала в опалу и была вынуждена покинуть Москву – ее отправили в Ростов-на-Дону. Марецкая имела полное право остаться в Москве, но предавать друзей она не умела. Поэтому поступила согласно голосу совести – отправилась вместе со студией. И не пожалела. Работы там оказалось непочатый край, да и зритель был не менее доброжелательный, чем в Москве. А по некоторым качествам даже лучше – неизбалованный. Кроме этого, удачно складывалась и личная жизнь Марецкой: именно в Ростове она вышла замуж во второй раз. Ее избранником стал актер ее же театра Юрий Троицкий. Спустя год у них родилась дочь Маша. Когда девочке исполнилось два года, ее родители вернулись в Москву. Марецкая поступила в Театр имени Моссовета и возобновила работу в кино.

Именно начало 40-х окончательно утвердило Марецкую как актрису героических ролей в советском кинематографе. Она сыграла тогда одну из своих самых звездных ролей подобного плана: в фильме «Член правительства». Блистательно сыгранная роль простой русской женщины Александры Соколовой, которая прошла путь от неграмотной деревенской бабы до члена Верховного Совета СССР, мгновенно ввела Марецкую в число избранных актрис советского кинематографа. И это при том, что теперь уже оба ее брата были объявлены «врагами народа» и сидели в тюрьмах. Но по тем временам аналогичные ситуации не считались чем-то необычным. Так, у Любови Орловой сидел в тюрьме бывший муж, у Зои Федоровой – отец, у Тамары Макаровой – родная сестра и ее муж и т. д.

Осенью 41-го, когда гитлеровские войска подошли к Москве, многие учреждения были эвакуированы из столицы на юг страны. Марецкая с семьей оказалась в Алма-Ате. Там она снялась в очередном звездном фильме – «Она защищает Родину». Фильм принес ей вторую Сталинскую премию (первой она удостоилась за год до этого, в 1942 году, за театральные работы).

Но не стоит думать, что это признание как-то изменило характер Марецкой. Для большинства своих коллег и друзей она по-прежнему оставалась той же веселой и жизнерадостной женщиной, какой они ее знали все эти годы. Например, Марецкая обожала слушать неприличные анекдоты, а иной раз и сама с большой охотой их рассказывала. Не чуралась она и амурных приключений, хотя и была официально замужем за Юрием Троицким. Но к тому времени их отношения перешли в разряд формальных. Во всяком случае, для Марецкой, которая хоть и хорошо относилась к мужу, но считала его рохлей. Поэтому в Алма-Ате она взялась соблазнять… главу тамошнего правительства – самого председателя Совнаркома Казахстана. Но, несмотря на всю ее звездность, тот оказался крепким орешком – долго не падал под чарами актрисы. Но в итоге ее старания увенчались успехом. Об этом случае много позже весьма красноречиво поведает широкой публике актриса Лидия Смирнова, которая была с Марецкой в эвакуации. По ее словам: «Мы с подругами каждый раз спрашивали Веру: „Ну как, он отдался тебе или нет?“ Наконец Вера приходит и говорит: „Он мой“. И рассказывает подробно, как это случилось».

В отличие от многих своих коллег, которые вознеслись на гребень успеха в сталинские годы, но потерялись в последующие десятилетия, Марецкая сумела удачно «выстрелить» и при новом режиме. Если, к примеру, Любовь Орлова, Марина Ладынина, Валентина Серова в 50-е годы ушли кто в тень, а кто и вовсе в забвение, то Марецкая сыграла в кино еще одну звездную роль – Ниловну в экранизации горьковской «Матери».

Неплохо обстояли ее дела и в театре. Придя в труппу Театра имени Моссовета в 1940 году, Марецкая ни разу ему не изменила, переиграв на его сцене несколько десятков ролей в таких спектаклях, как «Компас», «Море», «Школа неплательщиков», «Госпожа министерша», «Бунт женщин» и др. Марецкая была очень жадна до работы и, собственно, только ею и жила, отодвинув на второй план даже личную жизнь. Такой интенсивный ритм жизни не мог не сказаться на здоровье актрисы.

Первый серьезный «звонок» для Марецкой прозвучал в середине 60-х, незадолго до ее 60-летия. В те дни Театр Моссовета гастролировал в Париже, и Марецкая приехала туда со спектаклем «Дядюшкин сон». Самое интересное, что ввели ее на роль Москалевой буквально накануне поездки, после того как по настоянию врачей в Париж отказалась ехать Фаина Раневская. В итоге поехала Марецкая, но для нее эта поездка едва не стала последней в жизни. В разгар спектакля, когда шел к концу первый акт, зрители вдруг заметили, что Марецкая теряет голос. Кое-как она дотянула до антракта, после чего ушла за кулисы и свалилась без чувств на кушетку, на которой некогда восседала сама Сара Бернар. К ней немедленно вызвали врача, который сумел-таки привести ее в чувство. И здесь случилось неожиданное. Первое, что сказала Марецкая, открыв глаза: «А все-таки неплохо умереть на кушетке Сары Бернар!» После чего встала и довела спектакль до конца. В этом была вся Марецкая. Она даже к смерти относилась с юмором.

Чуть позже произошел еще один похожий случай. В Театре Моссовета хоронили одного из актеров, и Марецкая, стоя в почетном карауле и устав от напыщенных речей, шепотом обратилась к своему многолетнему партнеру по сцене Ростиславу Плятту: «Надеюсь, Слава, на моих похоронах ты не будешь нести точно такую же ахинею».

Актеры в массе своей народ суеверный, и большинство из них не любят играть смерть на сцене. Марецкая тоже не любила, и в ее огромном репертуаре были всего две подобные роли: в спектаклях «Мое» и «Аплодисменты». Говорят, каждый раз, когда Марецкая умирала на сцене в образе героини Натальи Сергеевны, ее обязательно потом мучила бессонница. Что она думала в такие ночи, одному Богу известно.

Между тем минуло несколько лет после случая в Париже, когда в 1971 году врачи обнаружили у Марецкой злокачественную опухоль. Однако операция, которая длилась пять часов, прошла успешно. Правда, врачи настоятельно рекомендовали актрисе забыть о профессии и уходить на покой. Тщетно. Без театра Марецкая не мыслила своей жизни и наверняка, уйдя на пенсию, умерла бы еще раньше.

Первое появление Марецкой после операции – в роли Матрены Тимофеевны в спектакле «Кому на Руси жить хорошо», поставленном ее сыном Евгением Завадским. Когда в самом начале прожектор выхватил лицо актрисы, в зале ахнули: таким изможденным и страдальческим оно было. Этого, собственно, требовала роль, но в ту минуту зрители не видели в ней некрасовскую героиню – все видели Марецкую, только что перенесшую сложную операцию.

В течение последующих двух лет Марецкая чувствовала себя более-менее нормально и на здоровье особенно не жаловалась. Однако в 1973 году случилась новая беда. Актриса садилась в машину и сильно ударилась головой. Появилась шишка, которая стала расти. И сильно болела! Марецкая терпела, надеясь, что боль пройдет сама собой. В театре об этом долго не подозревали, поскольку Марецкая старалась не обременять коллег своими болячками. Может быть, стеснялась, а может, просто боялась, что ее отправят на пенсию. А это для нее было равносильно смерти.

И все же долго скрывать болезнь не удалось. Во время одной из репетиций Марецкой стало совсем плохо и она потеряла сознание. Ее снова положили в больницу. Врачи никак не могли определить природу болезни актрисы и уверяли ее, что ничего страшного не происходит. Ей сделали еще одну сложную операцию – трепанацию черепа. По Москве тогда пошли слухи, что дело плохо, что Марецкая вряд ли выживет. А она не только выжила, но и вернулась на сцену. Причем обставила свой приход с присущим ей юмором. Ее пригласили участвовать в творческом вечере, на который она пришла в парике, скрывавшем наголо обритую голову. И Марецкая, выходя на сцену, шутливо содрала с головы парик и приветственно помахала им зрителям. Согласитесь, мало кто из актрис, обычно всегда дрожащих над своим, как теперь говорят, имиджем, может совершить нечто подобное. А вот Марецкая не побоялась.

В июле 1976 года Марецкая отмечала свое 70-летие. По ее планам, торжество должно было пройти в узком семейном кругу без привлечения к нему общественного внимания. Актриса даже специально взяла путевку на июль не в любимый дом отдыха в Рузе, а в санаторий имени Герцена. Однако власти не дали актрисе скрыться. Юбилей отмечали с большой помпой и даже присвоили Марецкой звание Героя Социалистического Труда. Получать высокую награду актриса должна была в Кремле, а ей внезапно стало хуже. Вновь встал вопрос о госпитализации. Но Марецкая заявила, что в Кремль обязательно поедет. «Всего-то один дубль. Как-нибудь выдержу», – сказала она. И выдержала, правда, с большим трудом: устроители, почему-то решив, что раз она приехала, значит, вполне здорова, попросили ее сказать речь от имени всех награжденных.

Однако операция лишь оттянула трагическую развязку, но не предотвратила ее. Болезнь зашла слишком далеко, и когда в очередной раз Марецкая легла на обследование, ей поставили страшный диагноз: рак мозга. Правда, самой актрисе об этом не сказали, пощадив ее нервы.

Судя по всему, болезнь спровоцировали трагические обстоятельства. Единственная дочь актрисы Маша (от второго брака с Юрием Троицким) вышла замуж за молодого ученого Дмитрия N. Жили молодые у Марецкой, в ее квартире в доме на улице Немировича-Данченко. Жили в общем-то неплохо. Марецкая души не чаяла в своем зяте, называла его не иначе как Димочка. Но затем случилось неожиданное: Димочка повесился. Под впечатлением этой трагедии его молодая жена попала в психушку. Марецкая осталась одна и вскоре заболела раком.

Несмотря на то что с момента ухода Марецкой минуло уже почти тридцать лет, имя ее не забыто. В 1996 году в столичном Киноцентре было торжественно отмечено 90-летие замечательной актрисы. Зал был забит битком, и билеты на это мероприятие спрашивали еще у метро. Много теплых слов было сказано об актрисе ее коллегами и простыми почитателями ее таланта. Подводя итоги этого вечера, поэт Лариса Васильева сказала главное: «Марецкая навсегда запечатлела в искусстве женщину своей эпохи; три свои хрестоматийные роли в кино она сыграла на века».

19 августа – Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ.

Этот поэт принадлежал к тому поколению советских людей, которые свято верили в светлые идеалы социализма. Эти идеалы он унаследовал от своих родителей – несгибаемых коммунистов. Его отец погиб смертью храбрых на фронте, а мать всю войну прослужила военным хирургом. И когда Советский Союз распался, поэт понял – дальше жить не имеет смысла. Поэтому не случайно, что именно на рубеже 90-х его здоровье начало катастрофически ухудшаться. На его глазах состоялся распад великой страны, марионеточный путч августа 91-го. Спустя ровно три года после этого, в третью годовщину со дня начала путча, поэт скончался.

Роберт Рождественский родился в глубокой провинции – селе Косиха Алтайского края. Поэтический дар в нем открылся в юности, однако до этого он подавал большие надежды как спортсмен: занимался боксом, волейболом и баскетболом. Особенно больших успехов он добился в последнем – был даже включен в сборную Карелии, когда учился на филфаке Карельского университета. В это учебное заведение Роберт попал в общем-то случайно, поскольку до этого поступал в московский Литературный институт. Но его там забраковали – сказали, что он «неспособный». Однако надо было знать Роберта – если он что-то задумал, обязательно добивался своего. Вот и тогда, отучившись какое-то время на филфаке, он в 1951 году добился-таки перевода в Москву, в вожделенный Литинститут. Однако и ставший ему родным Петрозаводск тоже не забывал – наезжал туда при каждом удобном случае. Именно этому городу Рождественский обязан своим дебютом на литературном поприще: в 1955 году там вышла его первая книжка – сборник стихов «Флаги весны».

Свою будущую жену Рождественский встретил тоже в Литинституте. Это была его однокурсница Алла Киреева. Добиться ее расположения Роберту было не так легко, поскольку одновременно с ним ухаживать за девушкой стал другой ныне хорошо известный поэт – Евгений Евтушенко. Он, как и Рождественский, тоже был сибиряк, однако в отличие от своего земляка, который в ту пору никому еще не был известен, уже активно печатался: первый сборник стихов у Евтушенко вышел в 1952 году, причем не в Петрозаводске, а в Москве. Однако это не спасло его от поражения на личном фронте – Алла предпочла ему Рождественского. Самолюбивый Евгений сильно переживал свое фиаско и в тот момент повел себя не самым лучшим образом. Чтобы отвадить земляка от девушки, он наговорил про нее весьма нелицеприятные вещи: дескать, она как-то попыталась соблазнить его в общежитии. К счастью, Роберту хватило ума не поверить своему земляку, и спустя несколько месяцев он сделал Алле предложение руки и сердца, которое девушка с радостью приняла. Что касается Евтушенко, то спустя несколько лет он все-таки нашел в себе силы повиниться перед друзьями. На этом конфликт между ними был исчерпан.

Жить молодые поселились у родителей невесты: в доме во дворе Союза писателей по адресу улица Воровского, 52. Это был подвальный этаж, где молодоженам досталась шестиметровая комнатка. В смежной комнате жили еще шесть человек: родители Аллы, ее дядя с тетей и бабушка с дедушкой. Кроме них, в этой же коммуналке жили еще пара учителей с дочкой и одна немолодая дама, которая занималась редкой по тем временам профессией – она была проституткой. Про нее говорили, что когда-то она была любовницей знаменитого венгерского писателя-коммуниста Мате Залки, погибшего во время гражданской войны в Испании в 1937 году.

В 1956 году свет увидела поэма Рождественского «Моя любовь», которая принесла ему первый серьезный успех на поэтическом поприще. Но, как ни странно, на материальном благополучии молодой семьи это никак не отразилось: гонорар за поэму оказался не таким большим, чтобы на него можно было жить припеваючи. К тому же во дворе Союза писателей был ресторан, который не способствовал разумной экономии денег. Кстати, многие посетители этого ресторана в те годы перебывали в тесной комнатке Рождественских. Среди них были по-настоящему знаменитые люди: Александр Твардовский, Самед Вургун, Михаил Светлов, Ярослав Смеляков, Михаил Луконин и др. Однажды Булат Окуджава привел туда своего молодого коллегу Андрея Вознесенского и тот читал там свои первые стихи.

Настоящая слава пришла к Рождественскому в конце 50-х, в период хрущевской «оттепели». Это был один из самых интересных периодов в жизни страны – время перемен и больших надежд на лучшее. Это время родило целую армию талантливых людей во всех слоях общества: в литературе, искусстве, спорте, музыке, науке. Если брать поэзию, то, помимо Рождественского, это время явило миру такие имена, как: Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и многие другие. Поэтические сборники этих поэтов уходили с прилавков магазинов в считаные часы, а в концертные залы и стадионы, где они выступали, невозможно было достать билеты. И у каждого из этих поэтов был свой неповторимый стиль. Например, Рождественского и Вознесенского сравнивали с Владимиром Маяковским – они тоже любили рубленые фразы и каждое слово произносили так, будто гвозди заколачивали.

«Оттепельная» слава Рождественского достигла своего апогея в 1960 году, когда ему были присуждены сразу две премии Ленинского комсомола – московская и всесоюзная. После чего поэт внезапно попал в опалу. Все получилось случайно. Рождественский выступил по телевидению со стихотворением «Утро», которое резко не понравилось члену ЦК КПСС Капитонову. Назвав это произведение «упадническим», влиятельный партийный функционер перекрыл молодому поэту кислород: его перестали печатать, приглашать в концерты. Чтобы переждать эту опалу, Рождественскому пришлось срочно покидать Москву – он уехал в Киргизию. И там в течение нескольких месяцев переводил стихи местных поэтов на русский язык. Затем, когда тучи рассеялись, он опять вернулся к семье. Правда, безмятежное существование продолжалось недолго – вскоре грянула новая беда, гораздо серьезнее предыдущей.

В марте 1963 года в Кремле состоялась встреча Хрущева с интеллигенцией. Эта встреча запомнилась прежде всего тем, что на ней глава государства обрушился с критикой на молодых представителей искусства: писателей, кинематографистов. Досталось там и Рождественскому. Впрочем, он сам был виноват. Незадолго до этого он написал стихотворение «Да, мальчики», которое было его ответом на стихотворение весьма влиятельного поэта, члена ЦК КПСС Николая Грибачева «Нет, мальчики», в котором тот подвергал сомнению идеалы нынешней молодежи. Рождественский прочитал свой ответ с кремлевской трибуны, что сильно не понравилось Хрущеву. И он, обращаясь к поэту, сказал: «А вам, товарищ Рождественский, пора становиться под знамена ваших отцов!».

Реплика тем более несправедливая, учитывая, что идеалы своих предшественников Рождественский никогда не предавал и в том самом 63-м опубликовал свою самую известную поэму «Реквием», посвященную всем тем, кто погиб в борьбе с фашизмом. Однако эта фраза главы государства дорого обошлась поэту: его опять перестали печатать, приглашать на радио и телевидение. Но спустя полтора года Хрущева отправили на пенсию, и опала сама собой сошла на нет.

Рождественский весьма активно работал и на эстрадном поприще – писал тексты ко многим популярным песням. В этом плане он попробовал себя в 1955 году, когда проходил практику в родном Алтайском крае и в тамошней районной газете познакомился с молодым композитором Александром Флярковским. В итоге новый тандем явил на свет первую совместную песню «Твое окно». Правда, суперпопулярной она не стала, но начало было положено, и в последующие несколько лет они написали еще несколько песен: «Это счастье для тебя, человек», «Что тебе нужно для счастья», «Пятнадцать минут до старта» и др.

Но настоящая слава на поприще песенной поэзии обрушилась на Рождественского во второй половине 60-х, когда он начал писать шлягеры один за другим, работая с самыми разными композиторами. Так, с Борисом Мокроусовым и Яном Френкелем он написал песни к фильму «Неуловимые мстители», с Оскаром Фельцманом – хит «Огромное небо» (его исполняла Эдита Пьеха), с Арно Бабаджаняном сразу несколько хитов – «Свадьба», «Благодарю тебя», «Воспоминания», «Позови меня», с румынским композитором Темистокле Попа – «Пой, гитара». А в августе 1973 года, аккурат в дни, когда Рождественский праздновал свой 41-й день рождения, на экраны страны вышел 12-серийный сериал «17 мгновений весны», где звучали две песни Микаэла Таривердиева на слова Рождественского: «Мгновения» и «Песня о далекой родине».

Став членом Союза писателей СССР еще студентом – в 1953 году, – через двадцать лет Рождественский был уже литературным генералом. Он стал секретарем Союза, возглавлял правление ЦДЛ, получил Государственную премию и был награжден четырьмя правительственными орденами. Его имя было у всех на слуху. Однако, несмотря на все свои звания и регалии, Рождественский считался в своей среде скромным человеком. Никаких кутежей, дорогих покупок, скандальных историй и прочего за ним не водилось. Поэтому именно он часто руководил разными комиссиями по литературному наследству: Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама, Владимира Высоцкого.

Перестройку, начатую Михаилом Горбачевым, Рождественский встретил с большим воодушевлением. Как и многие в стране, он понимал, что общество буксует, что ему нужны свежие идеи. Однако в то же время у него хватило мудрости не бежать впереди паровоза и не кричать громче всех. Так, когда ему предложили возглавить перестроечный журнал «Огонек», он отказался, предложив вместо себя другую кандидатуру – Виталия Коротича.

Прошло всего лишь несколько лет, и Рождественский одним из первых в перестройке разочаровался. Именно это разочарование, судя по всему, его и убило. В 90-м году врачи обнаружили у него опухоль мозга. Несмотря на страшный диагноз, Рождественский воспринял это сообщение с присущим ему юмором, написав стихотворение «Неотправленное письмо хирургу», где были следующие строчки:

Изучив меня, в конце концов
Были авторы диагноза строги:
«Опухоль – с куриное яйцо.
А вокруг – куриные мозги».

Поскольку отечественные врачи не давали никакой гарантии, родственники поэта решили везти больного в Париж. Но им понадобилось целых полгода, чтобы власти разрешили дать визу и обменяли необходимую сумму в валюте. Вопрос был решен в положительную сторону только после того, как семья поэта напрямую связалась с семьей тогдашнего генсека Михаила Горбачева.

В Париже Рождественскому были сделаны две операции. Однако надежды на благоприятный исход и тамошние врачи не давали. Поэт вернулся на родину. И здесь его вскоре сразила новая болезнь – перитонит. Врачам удалось спасти Рождественского, хотя ситуация была критическая – он пережил клиническую смерть. И все же 19 августа 1994 года эскулапы оказались бессильны. У поэта случился инфаркт, сердце запускалось семь(!) раз, а на восьмой остановилось. Последнее, что успел сказать поэт, были слова, обращенные к его любимым женщинам – жене и двум дочерям, стоявшим здесь же: «Девочки, милые, до свидания. Я вас всех очень люблю».

Минуло больше десяти лет, как нет с нами Роберта Рождественского. Однако люди до сих пор помнят его по стихам, звучащим по радио, по песням, которые доносит до нас наше телевидение, так полюбившее советское кино. Но есть и другие приметы того, что имя замечательного поэта не забыто. В конце июня 2002 года в Переделкине, где жил Рождественский, поставили памятный знак, сделанный из розового гранита. Там же появилась и улица Роберта Рождественского, которая ранее именовалась Трудовым переулком.

21 августа – Юрий НИКУЛИН.

Этот человек принадлежал к тому типу людей, к которым понятие смерти не относится. Если судить по его экранным работам, то он был настолько прост и легок, что, казалось, он будет жить вечно. Так большинству и думалось, когда он появлялся на телеэкранах в разного рода шоу и передаче «Белый попугай», где он был бессменным ведущим и главным мотором: анекдотами он сыпал с мастерством фокусника, на глазах у изумленной публики достававшего многочисленные предметы из своего цилиндра.

В сущности, Никулин прожил славную и долгую жизнь. Если учитывать, что он воевал на фронте и неоднократно смотрел смерти в лицо, то ему и вовсе повезло. Ведь многие из его товарищей-зенитчиков погибли буквально на его глазах. Так, одному бойцу осколком снаряда срезало полголовы в тот самый момент, когда он присел на пенек, чтобы пообедать. Другого убило прямо во сне – крошечный осколок угодил точно в висок. Еще один сослуживец погиб и вовсе нелепо: после двух бессонных суток заснул на движущемся орудии, упал с него и был раздавлен колесами. Каждый раз, когда на глазах Никулина гибли его товарищи, он мысленно говорил себе: «Ведь это же мог быть и я». Но судьба хранила его: только однажды он был контужен разрывом снаряда и почти месяц пролежал в госпитале. После чего вернулся на передовую и до конца войны больше ни разу не был ранен.

Свою главную в жизни профессию Никулин выбрал в общем-то случайно. Вернувшись из армии, он был преисполнен твердой уверенности, что с его способностями его возьмут в любое творческое заведение Москвы. Ведь в армии он активно участвовал в художественной самодеятельности, и однополчане были просто в восторге от его комического таланта. Однако действительность оказалась печальной: Никулина не приняли ни во ВГИК, ни в ГИТИС, ни в Театральное училище имени Щепкина. Отчаянию нашего героя не было предела. Ему казалось, что само небо прогневалось на него. Помог случай. Еще когда он проходил отбор в ГИТИСе, его приметил тогда еще никому не известный Анатолий Эфрос (в то время он заканчивал режиссерский факультет института). Узнав, что Никулин в институт не поступил, он посоветовал ему идти в студию при Ногинском театре, которым руководил режиссер Константин Воинов. Этот совет и вспомнил Никулин. Студия находилась в Москве, и он решил рискнуть. На этот раз удача от него не отвернулась – его приняли. Однако учиться в студии ему пришлось недолго. В сентябре того же года его поманил к себе цирк. А попал он туда с помощью газеты «Вечерняя Москва». Они с отцом были ее большими поклонниками и однажды прочли в ней объявление о наборе в студию клоунады при Московском ордена Ленина государственном цирке на Цветном бульваре. Возникла идея: а что, если попробовать? И хотя мама Никулина была против, ее голос оказался в меньшинстве.

В отличие от ВГИКа, ГИТИСа и прочих творческих вузов, откуда Никулина благополучно завернули после первых же туров, в цирковую студию он поступил с первого же захода. Из нескольких сот желающих поступить туда высокая комиссия отобрала только 18 человек, и среди этих счастливцев был и наш герой. В училище он выбрал профессию клоуна.

Прежде чем жениться, Никулин пережил несколько любовных приключений. В первый раз это случилось еще в школе, но там все быстро закончилось. Куда более серьезные отношения связывали его с девушкой, которая дождалась его возвращения с фронта. Они встречались почти каждый день, и Никулин, уже на правах родственника, вошел в ее дом. Единственное, что удерживало его от решительного шага, – отсутствие жилья. Однако его дядя, узнав о проблеме, разрешил ему вселиться в одну из своих пустующих комнат. Теперь уже ничто не мешало Никулину сделать любимой девушке предложение руки и сердца. Однако все расстроилось в самый последний момент.

В тот вечер, когда Никулин попросил ее руки, девушка сказала: «Приходи завтра, я тебе все скажу». На следующий день, когда они встретились на бульваре, она, глядя в землю, сообщила, что любит его, но по-дружески, а через неделю выходит замуж. Он летчик, и дружит она с ним еще с войны, просто раньше не говорила. После чего девушка поцеловала своего незадачливого ухажера в лоб и добавила: «Но мы останемся друзьями…».

Прожила та девушка с летчиком недолго: он ее бросил. Что касается дружеских отношений с Никулиным, то они продолжались до самой смерти: он обычно поздравлял ее с 8 Марта, она звонила на Новый год.

А со своей будущей женой Татьяной Покровской Никулин познакомился в декабре 1949 года. Она тогда училась в Тимирязевской академии на факультете декоративного садоводства и очень увлекалась конным спортом. В академии была прекрасная конюшня. А в конюшне – очень смешной жеребенок-карлик, с нормальной головой, нормальным корпусом, но на маленьких ножках. Звали его Лапоть. Об этом прослышал знаменитый клоун Николай Румянцев, известный под псевдонимом Карандаш, и приехал эту лошадку посмотреть. Лошадка ему понравилась, и Карандаш попросил Татьяну научить ее самым простым трюкам. Именно в цирке Татьяна и познакомилась с Никулиным, который ходил в учениках у Карандаша. Никулину девушка понравилась, и он пригласил ее на свое представление. Та пришла и едва не стала свидетелем трагедии. Во время номера с лошадью Никулин, который играл роль подсадного зрителя, споткнулся и упал прямо под копыта лошади. Та испугалась и так избила его копытами, что его увезли на «Скорой» в Институт Склифосовского. Татьяна почувствовала себя виноватой в этом инциденте (лошадь-то была ее) и стала навещать Никулина.

Когда Татьяна объявила своим родителям, что встречается с клоуном, те были в шоке. Пытались даже отговорить девушку, но она была непреклонна. И спустя полгода молодые поженились. 14 ноября 1956 года у них родился мальчик. В те дни Никулин находился с гастролями в Ленинграде, и, когда друзья сообщили ему эту радостную весть, он был на седьмом небе от счастья. Счастливые родители назвали своего первенца Максимом.

Всесоюзную славу Юрию Никулину принес кинематограф. Именно благодаря ему имя Никулина стало известно каждому в огромной стране – от мала до велика. А пришел он в кино опять же случайно. В Московском цирке готовилось обозрение «Юность празднует» по сценарию известного писателя-сатирика Владимира Полякова. И вот однажды он подошел к Никулину и сказал: «Слушай, Юрий, не хочешь подзаработать? На „Мосфильме“ по нашему с Борисом Ласкиным сценарию режиссер Файнциммер ставит фильм „Девушка с гитарой“. Там есть два эпизодика, на которые никак не могут найти артистов. Я думаю, ты бы подошел».

Поначалу наш герой ответил на это предложение отказом, так как все еще помнил, как во ВГИКе в 1946 году ему заявили: «Для кино вы не годитесь!» Однако, придя домой и посоветовавшись с женой, он решил попробовать. На следующий же день явился на «Мосфильм» и встретился с режиссером картины. Как оказалось, тот собирался использовать его в крошечной роли пиротехника, который показывает отборочной комиссии свой коронный номер – фейерверк. Роль Никулину понравилась, и он дал свое согласие на участие в фильме.

Фильм «Девушка с гитарой» был неплохо принят зрителем и занял в прокате 10-е место. Однако самыми смешными эпизодами в нем оказались именно те, в которых участвовал Никулин. Над его незадачливым пиротехником, который своим фейерверком едва не спалил сначала экзаменационный кабинет, а затем и целый отдел в магазине, зритель смеялся больше всего. Таким образом, дебют Никулина (а он стал первым артистом цирка, на которого обратили внимание кинематографисты) оказался весьма успешным. Именно этот его успех и подвигнет другого режиссера с «Мосфильма» – Юрия Чулюкина – предложить Никулину еще одну роль: в картине «Неподдающиеся» (1959) наш герой сыграет пройдоху Клячкина. А еще через год на Никулина выйдет режиссер, который на многие годы станет его кинематографическим отцом, – Леонид Гайдай. Он снимет короткометражный фильм «Пес Барбос», где родится знаменитая троица Трус – Балбес – Бывалый, в которой нашему герою достанется роль Балбеса.

В этом списке режиссерских фамилий нельзя не упомянуть еще одного человека – Льва Кулиджанова. Ведь это именно он сумел разглядеть в клоуне Юрии Никулине талант драматического актера и пригласил его на главную роль в картину «Когда деревья были большими». Самое удивительное, что, приглашая Никулина на эту роль, Кулиджанов не видел ни одного фильма с его участием. Зато он бывал в цирке и там видел клоуна Никулина. Каким образом режиссер сумел обнаружить в клоуне черты своего непутевого героя – загадка, но одно можно сказать с уверенностью: он в своем выборе не ошибся.

Самым плодотворным временем в кинематографической карьере Никулина была вторая половина 60-х. В те годы вышли самые популярные среди зрителей фильмы, в которых он снимался. Среди них: «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» (1965), «Кавказская пленница» (1967), «Бриллиантовая рука» (1969). Все эти фильмы были лидерами отечественного проката и принесли Никулину феерическую славу в народе. За прекрасную работу в вышеперечисленных фильмах Никулина в 1970 году наградили Государственной премией РСФСР.

Никулин в те годы был поистине национальным кумиром, любое появление которого – на улице, в кино, в цирке – вызывало бурю восторга у людей. Об этом же пишет в своих дневниках за октябрь 1969 года и коллега Никулина Борис Бабочкин:

«Сейчас по телевидению был вечер Юрия Никулина – какая прелесть! Никакой рисовки, никакого нажима и какой превосходный и счастливый талант! Насколько это милее Райкина, который очень талантлив, но какое все вымученное, напряженное. Никулин как песенку напевает. Завидую его простой, непретенциозной популярности, „народности“, ровности его таланта…».

Однако не все коллеги Никулина относились к нему подобным образом. Например, его бывший партнер по троице Евгений Моргунов так отозвался на присуждение Никулину Госпремии РСФСР: «Никулин ходил по Комитету кинематографии РСФСР и оформлял документы на получение Государственной премии. Но не было там ни имени Гайдая, ни Вицина, ни Моргунова, ни Бровина, ни одного из членов съемочной группы. Никулину дали эту премию. Он получил ее один. И для меня это… Когда я сказал об этом, Никулин на меня обиделся. Но если человек становится, как говорится, по ту сторону ворот, то для меня уже не существует основы для общения…».

Отмечу, что проницательному зрителю, внимательно смотревшему фильмы с участием троицы, уже тогда было видно, что каждый в этом союзе живет сам по себе. Друзей там не было, так как каждый стремился вылезти за счет другого. Но как жаль, что эти отношения выплеснулись за рамки сценической площадки.

В 1971 году Никулин с семьей наконец-то переехал из коммунальной квартиры в отдельную. Причем вышло это случайно. Никулин пришел в горком партии хлопотать за кого-то из своих коллег и случайно проговорился, что сам живет в коммуналке. Ему сначала не поверили (Никулин – в коммуналке!) и даже прислали на дом комиссию. И когда та увидела жилье знаменитого артиста, она немедленно вышла с ходатайством, чтобы ему выделили новую жилплощадь. А следом за квартирой на артиста свалилась еще одна награда – в 1973 году ему присвоили звание народного артиста СССР.

Между тем к началу 70-х Никулин уверенно входил в число самых любимых актеров советского кино. Его, конечно, любили и как циркового артиста, однако кино все-таки было зрелищем миллионов, и это обстоятельство играло в зрительской симпатии решающую роль. Удивительно, но факт: практически все фильмы, в которых снимался Никулин, собирали огромную кассу и занимали лидирующее место в прокате. Такая удача выпадает не каждому актеру. А снимался Никулин у признанных мэтров советского кинематографа: Леонида Гайдая, Эльдара Рязанова. Например, у первого он снялся в «12 стульях» (1971), у второго – в «Стариках-разбойниках» (1972).

Но были на счету Никулина и роли драматического плана. Так, в конце 1971 года на экраны страны вышла и многострадальная картина Андрея Тарковского «Андрей Рублев», которая 6 лет лежала на полке – там Никулин сыграл монаха Патрикея. А во второй половине 70-х Никулин сыграл и солдата Некрасова в фильме «Они сражались за Родину» (1975) Сергея Бондарчука и журналиста Лопатина в фильме «Двадцать дней без войны» (1977) Алексея Германа. Причем последнюю роль актер получил с трудом. Многие на киностудии «Ленфильм» были категорически против его кандидатуры, но конфликт разрешил Константин Симонов, по книге которого фильм снимался: он одобрил выбор режиссера.

В 80-е годы самым удачным фильмом в биографии Никулина, без сомнения, стала картина Ролана Быкова «Чучело» (1984). Фильм был удостоен Государственной премии СССР.

Что касается работы Никулина в цирке, то в 1982–1984 годах он исполнял обязанности главного режиссера Московского цирка на Цветном бульваре. В 1983 году за использование служебного положения в корыстных целях арестовали директора Союзгосцирка А. Колеватова, и на его место прочили Никулина. Однако тот отказался, сославшись на то, что у него нет высшего образования. На самом деле ему просто не хотелось идти на эту должность. Но от поста директора родного Московского цирка в 1984 году Никулин не отказался.

В середине 80-х благодаря стараниям Никулина, которому удалось уговорить Председателя Совета Министров СССР Н. Рыжкова, были выделены значительные денежные средства на строительство нового цирка (26 миллионов долларов). В начале 90-х полностью обновленный цирк на Цветном бульваре вновь открыл свои двери для зрителей (от прежнего в нем осталась только одна комната, в которой когда-то раздевались клоуны, – гардеробная номер десять).

В декабре 1996 года в цирке на Цветном бульваре прошло торжественное празднование 75-летия Ю. Никулина. На это мероприятие пришла практически вся элита страны во главе с премьер-министром России В. Черномырдиным. Он и произнес первую здравицу, после чего подарил юбиляру необычную скульптурную композицию, которая теперь будет венчать фронтон цирка. После этого к юбиляру потянулись с поздравлениями буквально все организации и службы столицы. Среди них были и летчики, и солдаты, и ветеринары, и кулинары, и т. д. К концу этого шествия вся ложа Никулиных была усыпана розами…

В интервью газете «Совершенно секретно» в январе 1997 года Ю. Никулин признался: «Про меня уже врут, пишут: „великий клоун“. Это про меня. Но какой „великий“, когда клоуны были лучше меня. Леня Енгибаров вобрал в себя многое великое, что полагалось нашему веку. Да, мы были хорошими клоунами, добротными клоунами. Но популярным меня сделало кино. Публика видела во мне Балбеса, и я публике подыгрывал. Я не считал Балбеса отрицательным героем, я его любил: странного, неунывающего, добродушного. Когда предлагали играть предателей или шпионов, я отказывался…».

Это интервью оказалось одним из последних в жизни Никулина. В конце июля Никулину внезапно стало плохо, и он обратился к врачам. По свидетельству очевидцев, этому недомоганию предшествовал долгий и крайне неприятный для Никулина телефонный разговор с одним очень известным в прошлом цирковым артистом, который теперь живет в Германии. Этот артист заявил, что в скором времени место директора цирка на Цветном бульваре по причине слабого здоровья его руководителя станет вакантным и что он сам не прочь его занять. После этого разговора у Никулина разболелось сердце. Он позвонил своему давнему приятелю, руководителю Московского центра эндохирургии и литотрипсии Александру Бронштейну (они познакомились 12 лет назад), и попросил осмотреть его.

Никулина положили в палату, сняли электрокардиограмму – и… ничего с ее помощью не обнаружили. Тогда пациенту сделали другой вид диагностики – т. н. коронарографию. Когда врачи увидели результаты, у них наступил шок. Оказалось, что сердце Никулина было закольцовано в три магистральных сосуда. Они были закрыты. Может быть, у него были веточки, которые снабжали сердечную мышцу, но что-то надо было с этими сосудами делать. И хотя бы один из них – немедленно открывать.

Никулина стали готовить к коронарной ангиопластике, потому что у него было много тяжелейших осложнений, которые не позволяли дать ему наркоз и делать операцию аортокоронарного шунтирования. Потом Бронштейн посетует: мол, может, и не надо было делать эту операцию. Но сколько бы Никулин прожил в таком случае – неизвестно. Неделю, две, три, месяц… Может быть, и больше. Этого никто не знает.

Многие тогда советовали Бронштейну избавиться от Никулина как от пациента. Приходили люди, которые говорили: давайте мы заплатим (за Никулина любой готов заплатить) и увезем его за границу. Но Бронштейн и сам бы его увез, чтобы снять с себя неизбежную тяжелейшую ответственность, но боялся транспортировки еще больше. Остановка сердца могла произойти в любую минуту.

Когда большой консилиум разошелся, Никулин попросил Бронштейна сесть на край кровати, взял за руку и сказал: «Шурик, не бросай меня. Я никуда не поеду. Я буду с тобой вместе, что бы ни случилось». Сказал без дрожи, без слез. Просто сказал, и все. Бронштейн объяснил Никулину сложившуюся ситуацию: что она сложная и есть большой риск. Но Никулин дал врачу расписку, что согласен делать операцию только здесь.

Как признается позднее Бронштейн, его подвело предчувствие. Он думал, что все будет хорошо. Ведь Никулин хорошо перенес коронарографию, у него за неделю, которую он лежал в клинике, прошли боли. Он уже острил, анекдоты рассказывал, строил планы на будущее. Он говорил: что со мной? Я – здоровый человек. У меня ничего не болит…

Бронштейн потом будет спрашивать себя: может быть, тогда и нужно было выписать Юрия Владимировича? Но это было бы нечестно. При той коронарографии, которая была у Никулина, ему нельзя было ступить и шагу. Он мог умереть прямо на улице, в цирке, на съемках – где и когда угодно, в любой момент…

Никулин пошел на операцию играючи. Это был вторник 5 августа 1997 года. Погода стояла отличная, светило солнце. И он был абсолютно уверен, что это – так, детская игра. Гораздо тревожнее было на душе у его жены Татьяны, но и она потом, глядя на мужа, успокоилась. За долгие годы совместной жизни она научилась во всем и всегда ему доверять.

Обычно такие операции, как у Никулина, длятся минут 20–30. Через бедренную артерию вставляется проводник. Проводник под контролем рентгена проходит сосуды сердца. По проводнику вставляется стент, который расширяет сам сосуд, и… собственно, все – на этом операция заканчивается. Наркоз в этом случае не дается, просто на нос кладется маска (чуть обезболивающая).

Никулин лег, хирурги раздули сосуд, ввели проводник… Все шло нормально. И вдруг, в самый последний момент, у больного закрывается сосуд. И – останавливается сердце. Подспудно именно этого врачи и боялись.

Буквально в ту же секунду началась реанимация. Доктор Николай Чаусс стал делать непрямой массаж сердца. Благодаря тому что Никулин не толстый, врачам удавалось давление держать на нормальном уровне, где-то 120–130. Но нижнее – было слишком низкое.

Все это длилось 30–40 минут. И в тот момент, когда уже раскрыли аппарат искусственного кровообращения и провели массу других процедур, у Никулина пошел синусовый ритм. Сердце завелось. Врачи решили довести начатую операцию до конца. Поскольку если не поставить стент – трубку, которая расширяет сосуд и через которую циркулирует кровь, – то больной будет обречен на смерть.

Оставшиеся манипуляции врачи провели всего за пять минут. Операция была закончена. Но какой ценой! Ценой того, что в течение 30–40 минут больной находился в состоянии клинической смерти. И пострадали все органы – печень, почки, мозг…

Палата реанимации в эти дни превратилась в какой-то НИИ, в котором работало несколько групп специалистов. Руководителем консилиума стал академик Воробьев, участниками – профессора Вейн, Левин и Николаенко. А лечащие врачи – Семен Эммануилович Гордин и доктор Николай Иванович Чаусс – главный научный сотрудник Центра хирургии.

Борьба за жизнь Никулина продолжалась 16 дней. И все эти дни центральная пресса чуть ли не ежечасно сообщала о состоянии здоровья любимого народом артиста. До этого ни один российский гражданин (со времен Сталина) не удостаивался такого внимания. Для спасения Никулина были предприняты беспрецедентные усилия: известнейшие специалисты страны находились рядом с ним днем и ночью, использовались лучшие в мире медикаменты и самая совершенная аппаратура. Однако чуда не произошло – 21 августа в 10 часов 16 минут утра сердце Юрия Никулина остановилось.

Похороны великого артиста состоялись 26 августа. Панихида прошла в здании цирка на Цветном бульваре, и ее посетили главные лица страны, включая Президента России Бориса Ельцина. В то же время десятки тысяч людей пришли к месту прощания, чтобы отдать последнюю дань уважения своему любимому артисту. Людская очередь была настолько огромной, что хвост ее протянулся по всему Цветному бульвару и свернул на Садовое кольцо. Такая же картина была и на Новодевичьем кладбище, где нашел свой последний приют великий артист.

Первые полосы всех газет в тот день вышли в траурных рамках, в соответствии с общим трауром были набраны и заголовки: «Умер смех», «Манеж опустел», «Единица доброты – один Никулин». Приведем отрывок из последней статьи, принадлежавшей перу Григория Горина: «Один человек очень точно сформулировал, что вот кончается XX век, кончается целая эпоха, и уходят люди, которые выполняли в ней данные Богом предназначения. Ушел со своей ироничной мудростью Гердт… Ушел с лиричностью и редкой способностью высказать чувства интеллигенции Окуджава… Ушел совершенно аристократический небожитель Рихтер… А Никулин предназначен быть воплощением доброты. И был им. С его уходом возникло щемящее чувство, что доброты осталось значительно меньше. Казалось бы, меньше на одного Никулина, но это так много!..».

Минуло почти десять лет, как нет с нами Юрия Никулина. Однако слово «нет» к такому человеку, как Никулин, не применимо – он постоянно с нами. Телевидение регулярно крутит фильмы с его участием, они выходят на дисках, по радио звучат песни в его исполнении. А каждый, кто приходит в цирк на Цветном бульваре, имеет возможность лицезреть у входа бронзового Юрия Никулина, установленного 3 сентября 2000 года. Памятник создан скульптором Александром Рукавишниковым на пожертвования артистов цирка и его многочисленных зрителей. Композиция монумента проста: Никулин, в сценическом костюме, стоит на подножке кабриолета из горячо любимого народом фильма «Кавказская пленница».

22 августа – Александр ДЕМЬЯНЕНКО.

Этот актер снялся в нескольких десятках фильмов, однако людям по-настоящему полюбился только в одной роли – находчивого студента Шурика. Сам актер долго не мог смириться с подобным отношением поклонников к своему таланту, поскольку считал себя многоплановым актером, способным играть не только комедийных героев. Однако изменить своих поклонников ему так и не удалось.

Александр Демьяненко родился 30 мая 1937 года в Свердловске и все свои творческие задатки и любовь к театру унаследовал от отца: тот закончил ГИТИС, в 20-е годы играл в спектаклях «сине-блузников», после чего уехал в Свердловск, где состоял сначала в труппе оперного театра, затем работал в консерватории (преподавал там актерское мастерство). Отец по выходным устраивал массовые гуляния в парках культуры и активно привлекал к этим мероприятиям сына. Кроме этого, юный Александр посещал кружок художественной самодеятельности при местном Дворце культуры и, по словам многих знавших его тогда, имел неплохие успехи в сценической деятельности. Однако, когда наш герой окончил школу и перед ним встал вопрос о выборе пути, он все же решил не связывать свою судьбу с театром – уж больно ненадежной в смысле заработка считалась тогда эта профессия. Зато юристы были в почете. Эту профессию и выбрал наш герой. На дворе стоял 1954 год.

Ровно полгода Демьяненко исправно посещал юридический факультет, после чего внезапно понял, что эта профессия не для него. И его вновь потянуло на сцену. Немалое значение при этом имело то, что несколько его старых приятелей по драмкружку (среди них были ныне известные актеры Альберт Филозов, Юрий Гребенщиков) надумали ехать в Москву поступать в ГИТИС. С ними заодно в Первопрестольную отправился и наш герой. В итоге из того «свердловского десанта» в ГИТИС поступило всего семь человек. Среди этих счастливчиков был и Саша Демьяненко.

Демьяненко был еще студентом, когда на него обратили внимание кинематографисты. Его крестными отцами в кино стали молодые режиссеры Александр Алов и Владимир Наумов, которые в 1957 году пригласили Демьяненко в свою картину «Ветер» на роль застенчивого интеллигентного юноши Мити. Видимо, общение с молодым актером пришлось по душе режиссерам, и спустя три года они уже взяли его на главную роль – в их картине «Мир входящему» Демьяненко сыграл младшего лейтенанта Советской армии Ивлева. Именно эта роль и принесла Демьяненко первый шумный успех.

Картина вышла на широкий экран благодаря случайности. Руководство Госкино в процессе всей работы над фильмом вносило в него всевозможные поправки, резало фильм по живому и в какой-то момент вообще хотело его закрыть. Но этого, к счастью, не случилось. Правда, начальники на нем все равно отыгрались. Было сделано всего 370 копий картины, и в основном их прокатывали в провинции. В прессе не было опубликовано ни одного положительного отзыва на нее, зато отрицательных появилось в избытке. В одной из статей, например, фильм обвинили в «экспрессионистической неправде на тему войны».

В то же время на Западе фильм «Мир входящему» получил диаметрально противоположные отзывы. На фестивале в Венеции в 1961 году он был удостоен сразу двух наград: «Золотая медаль» и «Золотой кубок». Так имя Александра Демьяненко впервые громко прозвучало на весь кинематографический мир.

Почти одновременно с «Миром входящему» на экраны страны вышли еще две картины с участием нашего героя. На этот раз – произведения легкого жанра: мелодрама с элементами комедии «Карьера Димы Горина» и комедия «Взрослые дети». В отличие от «Мира входящему» эти фильмы не имели никаких нареканий со стороны высокого начальства, успешно вышли в прокат и собрали хорошую кассу.

К середине 60-х Демьяненко уже был достаточно известным актером из плеяды молодых. Причем он одинаково талантливо играл самые разные роли: и комедийные, и драматические. Поэтому к середине 60-х актер стоял как бы на распутье между двумя этими жанрами. В итоге победила комедия, хотя сам Демьяненко впоследствии расценит эту победу как свое актерское поражение.

В те годы Демьяненко можно было смело назвать популярным актером, но без приставки «супер». Однако в 1965 году эта приставка приклеилась к нему навсегда благодаря великому комедиографу Леониду Гайдаю, который пригласил Демьяненко на роль обаятельного студента Шурика в свою комедию «Операция „Ы“. Но мало кто знает, что попал наш герой на эту роль в общем-то случайно.

В первоначальном варианте сценария главный герой носил совсем другое имя – Владик. И когда Гайдай искал на эту роль достойного актера, он буквально сбился с ног. В одной только Москве через сито кинопроб прошло больше сотни актеров. Причем среди них были актеры, которые вскоре станут знаменитыми: Александр Леньков, Виталий Соломин, Сергей Никоненко, Евгений Жариков, Владимир Коренев, Геннадий Корольков, Иван Бортник, Валерий Носик, Всеволод Абдулов, Александр Збруев, Андрей Миронов. В итоге после долгих поисков худсовет «Мосфильма» остановился на кандидатуре Валерия Носика, хотя сам Гайдай сомневался. Помог, как всегда, случай.

Еще в процессе работы над сценарием Гайдай пришел к убеждению, что главного героя он будет списывать… с себя. Вот почему даже внешне Владик был выписан в сценарии как копия Гайдая: длинный худой юноша в очках. Как заметит много позже жена режиссера Нина Гребешкова: «Владик – это сам Леонид Иович. Все его поступки, жесты… Конечно, актер преломил их через себя. Но образ шел от Лени. Он действительно был таким – нескладный, наивный и очень порядочный…».

Рекомендованный Гайдаю Валерий Носик под выписанный Гайдаем образ не подходил, поэтому он продолжал поиски более подходящих кандидатов. И тут кто-то в съемочной группе произнес фамилию очень популярного молодого актера Александра Демьяненко. Взглянув на его фотографию, Гайдай мгновенно обнаружил внешнее сходство с собой. В итоге 11 июля 1964 года Гайдай отправляется в Ленинград на личные переговоры с Демьяненко. Их встреча принесла положительные результаты: оба остались довольны друг другом. Как расскажет позднее сам Демьяненко: «Я как прочел сценарий „Операции „Ы“, понял, что фильм обречен на успех, – ничего подобного в нашем кино тогда не было“. Утвердив Демьяненко, Гайдай решил поменять имя главному герою: из Владика он превратился в Шурика.

«Операция „Ы“ вышла на широкий экран в 1965 году. Для Демьяненко прокат того года был по-настоящему урожайным, поскольку, кроме этого фильма, тогда на экраны страны вышли еще две картины с его участием. Только это были не комедии, а фильмы, относящиеся к героико-приключенческому жанру. Причем в обоих фильмах молодой актер играл… бесстрашных чекистов, но из разных времен: в „Сотруднике ЧК“ это был начинающий сотрудник „чрезвычайки“ времен Гражданской войны, а в „Государственном преступнике“ – опытный сотрудник КГБ середины 60-х, разоблачающий матерого изменника Родины. Однако всесоюзную славу Демьяненко принесли не эти герои без страха и упрека, а добрый и наивный студент Шурик из гайдаевской комедии.

Та слава, которая обрушилась на актера после этой роли (а Шурика он затем сыграл еще в двух фильмах Гайдая), буквально повергла актера в шок. Такого ажиотажа вокруг своей персоны он просто не ожидал. Нет, ему и до этого люди не давали прохода на улице, просили автографы, но все это было в рамках приличия. Теперь же случился настоящий обвал: выйти на улицу актеру стало просто невозможно. Едва он появлялся там, как люди бросались к нему навстречу с громкими криками: «Шурик! Шурик!» А поскольку Демьяненко был человеком очень замкнутым и терпеть не мог никакого ажиотажа вокруг своего имени, его жизнь с этого момента превратилась в кошмар. Но и это было еще не все. Под влиянием Шурика большинство режиссеров перестали видеть в Демьяненко актера драматического плана и отныне стали предлагать ему одни комедийные роли. И этот поворот актер переживал еще сильнее, чем преследование неугомонных поклонниц. Одно время даже сильно выпивал, пытаясь в стакане с вином утопить свою неудовлетворенность. От скатывания в пропасть алкоголизма актера спасла новая работа: он нашел себя в дубляже – его голосом заговорили многие звезды зарубежного и советского кино. А чуть позже изменилась в лучшую сторону и личная жизнь актера.

Со своей первой женой Демьяненко познакомился еще в юности, когда играл в драмкружке свердловского Дворца пионеров. В конце 50-х молодые поженились. И в течение нескольких лет вынуждены были ютиться по чужим углам. Так продолжалось до начала 60-х, когда Демьяненко предложили переехать в Ленинград, чтобы работать в штате «Ленфильма», и выделили там квартиру. Его первый фильм в ранге «ленфильмовца» – «Порожний рейс» Владимира Венгерова.

С первой женой Демьяненко прожил двадцать лет. Потом ушел к другой женщине, не взяв с собой практически ничего, кроме чемодана с одеждой и бельем. Новой избранницей его стала ассистент режиссера с «Ленфильма» Людмила. Она работала на киностудии «Ленфильм» с 1968 года, сначала ассистентом, затем режиссером дубляжа. И, конечно, знала, что есть такой артист – Демьяненко. Но ей было не до мужчин: она только что развелась, вздохнула полной грудью и счастливо жила вдвоем с дочкой Анжеликой. А потом она работала на дубляже в темноте, поэтому не разглядывала мужчин, да и ее не всякий мог рассмотреть. Поэтому для нее было полной неожиданностью, когда однажды Демьяненко явился в их звукорежиссерский «предбанник». Вызвал Людмилу в коридор и протянул красивую коробочку. В ней лежало несколько шоколадок, и на каждой было написано «Тоблер». Это женщину сразило в самое сердце. Она знала, что Демьяненко в тот момент озвучивал западногерманский фильм «Трое на снегу», где главного персонажа звали Тоблер. А перед 8 Марта Демьяненко явился опять – с цветами и снова с коробочкой. Вручил и, чтобы не смущать Людмилу, быстро ушел. В коробочке оказались французские духи «Клима» – жуткий дефицит по тем временам.

Если бы эти подарки делал актер, мечтающий попасть на картину и в этом смысле зависящий от Людмилы, все было бы понятно. Но ему от нее ничего не надо было – он был королем дубляжа. Вот тут-то у женщины и возникли определенные подозрения. А потом он как-то подвез ее от студии на своей машине к приятельнице. Этим их контакты и ограничивались. Как вдруг однажды в два часа ночи в дверь Людмилы кто-то позвонил. На пороге стоял Демьяненко. Он сказал: «Людмила Акимовна, я к вам пришел навеки поселиться». С этого момента они стали жить втроем.

В 80-е годы Демьяненко записал на свой счет еще несколько десятков ролей, но все они были эпизодические и мало кому запомнились. А в следующее десятилетие, когда советский кинематограф почил в бозе вместе со страной, работы у Демьяненко и вовсе почти не стало. Не лучшим образом обстояло дело и в Театре комедии, где он был занят всего в одном спектакле. Единственным местом, где Демьяненко что-то мог заработать, было Ленинградское телевидение.

Газеты вспомнили про Демьяненко в мае 1997 года, когда ему исполнилось 60 лет. А спустя два года пресса вспомнила об актере уже по другому поводу – печальному.

Проблемы с сердцем начались у Демьяненко за несколько лет до смерти. Но к врачам актер ходить не любил, а если у него появлялись боли, обходился дежурной фразой: «Что-то давит». И все. Но летом 99-го жена Демьяненко настояла на том, чтобы он сделал кардиограмму в актерской поликлинике «Ленфильма». Актер согласился. Когда Демьяненко поставили диагноз «больное сердце» и предложили сделать шунтирование, он испугался. Он не мог себе представить, как ему будут распиливать грудную клетку электропилой. Родные от него эту деталь скрывали, но он сам узнал от друзей, которые уже через это прошли. Возможно, им пришлось бы еще долго его уговаривать, но случился инфаркт…

Как назло, в это время вся кардиохирургия города на два месяца ушла в отпуск. Оставалось ждать. Была договоренность, что, как только кардиохирургия выйдет из отпуска, Демьяненко сделают операцию. Врачи начали работать 23 августа, но за день до этого у актера случился очередной инфаркт (третий по счету за короткое время), и уже ничего нельзя было сделать. Как показало вскрытие, к шестидесяти двум годам у Демьяненко практически не осталось живого места на сердце. Такое саморазрушение – удел людей, переживающих все внутри себя.

В последнюю неделю Демьяненко часто звонил отцу в Свердловск. Говорил все больше на отвлеченные темы: вспоминал детство, юность. Отцу тогда показалось, что сын предвидит свой конец. В его словах чувствовалась ностальгия по Свердловску, по детским и юношеским годам, проведенным здесь. «Очень скучаю по тебе, по городу…» – это последнее, что произнес Демьяненко по телефону накануне смерти.

Когда актера хоронили на Серафимовском кладбище, режиссер Виктор Сергеев сказал печальную фразу: «Со смертью Саши мы потеряли едва ли не последнюю легенду отечественного кино». Да, звезды уходят, но память о них остается. Пока она жива, значит, живы и те, о ком мы помним.

24 августа – Елена МАЙОРОВА.

В свое время о трагедии, случившейся с этой актрисой, писали все российские печатные издания. О ней написана книга, снято несколько документальных фильмов. Однако нигде так и не была объяснена подлинная причина этой трагедии. Тайну ее актриса унесла с собой.

Елена Майорова родилась за тысячи километров от Москвы – в городе Южно-Сахалинске. Театром заболела еще в школе, когда в третьем классе стала посещать театральную студию при городском Дворце пионеров. Очевидцы утверждают, что уже тогда у нее появилась маниакальная мечта – переехать в Москву и стать знаменитой. Собственно, в такой мечте не было ничего необычного – подобные грезы одолевали миллионы советских мальчишек и девчонок, живших в провинции. Другое дело, что большинству из них эта мечта оказалась не под силу. А вот Майорова своего добилась. Несмотря на то, что на пути к этому ей пришлось преодолеть немыслимые преграды и трудности.

Сразу после окончания школы Майорова приехала покорять Москву, но с первого захода ее ждала неудача – ни в одно театральное училище ее не приняли. Тогда Елена подала документы в строительное ПТУ № 67. Но с мечтой о театре она не рассталась. Через год вновь сделала попытку поступить в ГИТИС и на этот раз победила – ее приняли. Но родное ПТУ не хотело отпускать свою ученицу, требуя положенной трехлетней отработки. Чтобы решить эту проблему, Елене пришлось обращаться за помощью к своему педагогу Олегу Табакову. Тот пошел навстречу девушке и согласился выплатить штраф в 112 рублей, после чего Майорову благополучно отпустили из ПТУ. Как признается позже Олег Павлович: «Роман у меня был с другой студенткой, Мариной Зудиной, а по-человечески я любил двух других своих студенток – Елену Майорову и Ларису Кузнецову».

Прирожденная отличница, Елена Майорова и в институте не подкачала: все четыре года учебы в ГИТИСе она была лучшей. Однако тогда же обнаружилось и другое. На их курсе работал штатный психолог, который в порядке эксперимента пытался подверстать к делу театрального образования научную психологическую базу – тестировал студентов. Майорова и здесь была впереди. Но два ее показателя совпали с показателями ее однокурсника Игоря Нефедова: чувство вины и радикализм. Причем эти показатели превышали «санитарную норму», то есть наводили на тревожные мысли. Но тогда об этом никто не задумывался. Может быть, зря. Поскольку в 93-м Игорь Нефедов покончил с собой. А спустя три с половиной года ушла из жизни и Майорова.

После окончания ГИТИСа творческая карьера Майоровой складывалась вполне благополучно. Еще студенткой она начала сниматься в кино и, хотя в подавляющем числе фильмов играла роли малоинтересные, зрителю сумела запомниться и приобрела вполне ощутимую популярность. А вот в театре ее дела обстояли куда лучше. В начале 80-х она поступила во МХАТ к Олегу Ефремову и там переиграла массу прекрасных ролей: от Анны Федоровны в «Варварах» и Элмиры в «Тартюфе» до Лизы в «Горе от ума» и Нины Заречной в «Чайке». Ефремов ее буквально боготворил и считал одной из лучших своих актрис. А потом и вовсе влюбился в нее. Но когда в 1986 году Ефремов сделал ей официальное предложение руки и сердца, Елена ему отказала. Великий режиссер был потрясен этим отказом. Говорят, поначалу он возненавидел Елену и вымещал свой гнев на репетициях – гонял ее как сидорову козу. Потом постепенно остыл. Однако боль в сердце у него осталась. И когда Елена погибла, даже не пошел на похороны. А спустя два года и сам ушел из жизни. Говорят, он перед смертью признавался, что бессонными ночами его навещают призраки мхатовских мертвецов. И чаще других приходит Майорова.

Прежде чем найти свою главную любовь, Майоровой пришлось изрядно помучиться. Ее первый брак оказался неудачным и скоротечным. Она вышла замуж в конце 70-х во многом для того, чтобы получить московскую прописку. Жили молодые в полуподвальной комнатушке в общежитии Художественного театра, и из мебели у них были лишь широченная кровать и тумбочка. Не вынеся тягот семейной жизни, муж вскоре вернулся к родителям. А Елена закрутила роман с известным актером МХАТа. Но тот был женат и уходить от своей супруги явно не собирался. Когда Майорова это окончательно поняла, она указала любовнику на дверь. Хотя сильно его любила. Ее сосед по квартире потом будет вспоминать, что первое время после расставания со своим возлюбленным Майорова каталась по полу и заклинала: «Отпусти меня, отпусти!» Так она освобождалась от своей дикой любви.

Наконец в 1984 году Майорова встретила своего последнего мужа. Причем без мистики не обошлось. Она сидела с подругой в ее комнате в театральном общежитии и изливала душу. И на ее словах: «Мне кажется, что мой главный человек где-то рядом. Вот сейчас дверь распахнется, и он войдет», – дверь действительно открылась и вошел художник Сергей Шерстюк. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. В сентябре 86-го Сергей сделал Елене предложение, а в январе следующего года они поженились.

Между тем начало 90-х складывалось для Майоровой вполне благополучно. В МХАТе имени Чехова она продолжала играть роли одна лучше другой, ей стали предлагать роли в кино. Она снималась у Владимира Хотиненко, Александра Митты, Александра Орлова. Короче, внешне ее жизнь казалась благополучной. Но это было только внешне. Внутри же у Майоровой что-то надломилось. Как она сама призналась в одном из тогдашних интервью: «От детских мечтаний ничего не осталось. Порой бывает до такой степени „весело“, что даже скучно».

Говорят, надлом в душе у Майоровой произошел в 94-м, когда из жизни ушел ее тесть – генерал-майор ПВО Александр Сергеевич Шерстюк. Он любил свою невестку как дочь, и она отвечала ему тем же. Тесть был настоящим хозяином в доме, главой клана, его цементом. И когда его внезапно не стало (он умер от инфаркта), все в их доме превратилось в обыденность. С этого момента Майорова начала пить. Именно потому, что ушел тесть, именно потому, что стало скучно. Говорят, что это пристрастие у Елены было наследственным – от отца. Но в том-то и дело, что до 94-го эта страсть в ней едва тлела, а с этого года стала разгораться, как степной пожар.

В декабре 93-го покончил с собой однокурсник Майоровой Игорь Нефедов. На его поминках актер Евгений Дворжецкий обронил фразу, которой суждено будет стать пророческой: «Ну что, Нефедов, открыл счет?» Так и вышло: вскоре буквально один за другим стали уходить из жизни однокурсники Нефедова. Через четыре года умерла Ирина Метлицкая, потом не стало Елены Майоровой, а затем и Евгения Дворжецкого. В этом списке только два человека покончили с собой: Нефедов и Майорова. Как мы помним, они еще в институте были в группе риска у тамошнего психолога. И склонность к суициду они испытывали постоянно. Взять Майорову. Очевидцы рассказывают, что она пыталась покончить с собой несколько раз. И хотя большинство этих попыток были «театральными», с расчетом на публику, картины это не меняет. Так, однажды Елена попыталась выброситься из окна, но сосед в последнюю секунду успел поймать ее на подоконнике. В другой раз она хотела прыгнуть с поезда, но опять ее успели перехватить. Все эти происшествия потом позволят предположить, что Майорова играла в суицид: видимо, рассчитывала быстро потушить пламя или скинуть платье. С последним действием она не рассчитала. Это шикарное платье из легкой ткани они с мужем купили в магазине на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Оно без пуговиц надевалось через голову и было настолько облегающим, что снимать его без посторонней помощи было крайне затруднительно. Не это ли погубило Елену?

В первые часы после трагедии у милиции была версия, что это убийство. Причем в качестве основного подозреваемого фигурировал муж Елены Сергей Шерстюк. По этой версии выходило, что Сергей приехал с дачи в Москву, поджег жену и тут же умчался обратно. Но эта версия быстро отпала: масса свидетелей видели, что с дачи Сергей в те роковые часы не отлучался.

Вообще подозревать мужа Елены было верхом кощунства. Он всегда любил свою жену, прощая ей не только мимолетные романы, но и ее запои. И те последние деньки лета они собирались провести за городом, лелеяли мечты о счастливой жизни вдвоем. На дачу Лену не отпустили неотложные дела. На злополучную субботу у нее была назначена встреча с режиссером Театра имени Моссовета Борисом Мильграмом. Сергей уехал один. В течение двух дней на пейджер не приходило никаких сообщений: видимо, связь барахлила. Рано утром в понедельник его разбудил странный звук: пищала мышь, попавшая в лапы кошке. С мышиным писком сливались сигналы пейджера. На экране высветилось сообщение: «Куда ты пропал? С Леной беда».

Шерстюк пережил Майорову всего на один год: он умер от рака желудка. Болезнь появилась, еще когда Елена была жива, но начала прогрессировать сразу после ее гибели.

Еще одна версия была связана с последним фильмом Майоровой. В драме «Странное время» Елена играла женщину, которая влюбилась в молодого парня, но тот бросил ее после первой же ночи. Парня играл 27-летний актер, с которым у Майоровой случился роман. За два месяца до трагедии влюбленные приехали на фестиваль «Кинотавр» в Сочи и практически ни от кого не скрывали своих отношений. Дело у них зашло так далеко, что Майорова даже подумывала уйти от мужа. Однако в отличие от Елены у ее возлюбленного, судя по всему, были совсем другие планы. Говорят, еще на съемках фильма он параллельно с Майоровой крутил романы еще с двумя женщинами: молоденькой актрисой и барменшей Киностудии имени Горького. И Елена об этом знала. Она сильно переживала по этому поводу и всеми правдами и неправдами боролась за свое счастье. Как показали дальнейшие события, эта борьба привела к трагедии. Вот почему на похороны Майоровой вся съемочная группа «Странного времени» пришла в темных очках – не хотели быть узнанными. А режиссер фильма Наталья Пьянкова в первые минуты после того, как узнала о гибели Майоровой, порывалась смыть пленку с фильмом. Ей казалось, что это она виновата в случившемся: свела Майорову с этим актером, толкнула их в объятия друг друга.

Сама Майорова по поводу этого романа тоже не заблуждалась. Незадолго до съемок она крестилась и однажды честно призналась Пьянковой: «Я православный человек, я Бога боюсь. За этот роман он меня накажет…».

К роковым ролям Майоровой можно смело отнести еще две. Это Тойбеле в «Тойбеле и ее демонах» на сцене МХАТа и Глафира Бодростина в телесериале «На ножах». В спектакле Майорова играла еврейку, знавшуюся с нечистой силой, которая только и делает, что грешит, и в конце концов внезапно умирает. В телефильме ее героиня – жена предводителя дворянства, пропитанная нигилизмом и безбожием, соучастница убийства. Оба этих произведения были отмечены знаками множественных несчастий. В «Тойбеле» все началось с гибели Майоровой, потом продолжилось травмой Вячеслава Невинного, который упал в сценический люк, и завершилось смертью от передозировки наркотиков актера Сергея Шкаликова – главного партнера Майоровой в спектакле. После этой смерти спектакль сняли с репертуара.

Что касается телесериала «На ножах», то там мистики еще больше. В одном из эпизодов следовало снять похороны. Поскольку режиссер не хотел снимать на настоящем кладбище, было решено его имитировать. Для этого столярами были сделаны деревянные кресты. Их было ровно пять. И ровно столько же человек ушло из жизни по ходу съемок сериала. Они ушли один за другим: рабочий, теща режиссера, гример, второй оператор. Пятой в этом скорбном списке оказалась Майорова.

Трагедия случилась 24 августа 1997 года. Примерно около половины пятого вечера немногочисленные жители дома № 27 по Тверской улице, гулявшие у себя во дворе, увидели жуткую картину: из подъезда их дома вышла женщина. Она была совершенно обнаженная, а кожа на ее теле была коричневая. Кто-то из жителей даже подумал: не иначе, кино снимают. Но это было не кино. Женщина медленным шагом прошла внутренний дворик, миновала две арки и вошла в служебный вход Театра имени Моссовета. И вскоре предстала перед взорами вахтерши и охранника. К своему ужасу, те увидели, что женщина коричневая потому, что кожа на ней… полностью обгорела. А вместо волос на голове был пепел, который теперь сыпался на пол. Сказать ничего женщина не могла и только жестами и мычанием хотела что-то объяснить вахтерше. Но та ничего не понимала.

Спустя несколько минут незнакомка упала на холодный пол и потеряла сознание. Вахтерша немедленно вызвала милицию. Та выяснила, что обгоревшей женщиной была популярная актриса театра и кино Елена Майорова. Прибывшие вскоре медики увезли актрису в Институт скорой помощи имени Склифосовского. Тамошние врачи пришли к заключению, что шансы потерпевшей минимальные – она получила ожоги 2—3-й степени и обожженными оказались 85 % кожных покровов тела. Вердикт был окончательным: спустя два часа после поступления в клинику, около 19.00, Елена Майорова скончалась, так и не придя в сознание.

Как установило следствие, никакого криминала в случившемся не было: актриса сама облила себя бензином и поднесла спичку. В пользу этой версии говорило и то обстоятельство, что нечто подобное с Майоровой уже происходило. В 86-м она точно так же собиралась покончить с собой, но тогда бдительные друзья сумели предотвратить трагедию. В этот раз друзей поблизости не оказалось. Однако на вопрос, что же именно толкнуло популярную актрису на акт самосожжения, милиция ответа так и не нашла. Или, может быть, просто сделала вид, что не нашла?

На похороны Елены в Москву приехала вся ее родня: мама (отец приехать не смог – был парализован), сестра, тетки и горячо любимый дядя. Однако, когда их пригласили на сороковины, пообещав оплатить им стоимость билетов и проживание в Москве, предпочли остаться дома. И не из неуважения к покойной. Просто они не хотели вновь соприкасаться с чужим для них миром. Они ведь когда-то и Елену отговаривали ехать в Москву и становиться актрисой. Та их не послушала. К чему это привело, мы теперь знаем. Говорят, когда в далеком теперь 71-м в Москве погибла от невостребованности знаменитая киноактриса Изольда Извицкая, ее мать прокляла тот день, когда ее дочь, провинциальная девчонка, загорелась мечтой стать знаменитой. Цели своей она добилась: ярко вспыхнула после фильма «Сорок первый», но ее звезда светила всего лишь несколько лет. Расплатой за этот свет стала гибель в 38 лет. Елена Майорова прожила на год больше. Однако судьба ее во многом повторяет судьбу Извицкой: та же мечта стать знаменитой, короткая слава и такой же трагический уход.

25 августа – Валерий ПРИЕМЫХОВ.

Этот человек пришел в кино как сценарист, но волею судьбы стал еще вдобавок прекрасным актером и режиссером. Он играл героев, которых в народе принято называть настоящими мужиками. На их плечах держалась страна, с их помощью вершились трудовые и ратные подвиги. Но в 90-е времена изменились. Некогда великая страна распалась, а ее многочисленные герои оказались не у дел, уступив место другим героям: жадным и нахрапистым волонтерам бандитского капитализма по-русски. Тоже настоящим мужикам, но наизнанку. А прежние герои стали уходить из жизни один за другим: кто от водки, кто от страшных болезней, как этот человек.

Валерий Приемыхов родился 26 декабря 1943 года на Дальнем Востоке в городке Куйбышевка-Восточная Амурской области. Детство его было вполне обычное, как он сам его называл, «индейское». Вместе с друзьями они вечно мастерили какие-то плоты, постоянно купались, играли в войну. Еще бегали по крышам проходивших мимо поездов. По их дороге было много туннелей, и самый «шик» был – перед туннелем успеть лечь на живот, чтобы башку не сорвало.

Однако детские забавы и драки никогда не могли заслонить для Валерия главной страсти – чтения. Эту страсть ему привила мама, которая очень хотела, чтобы ее сын стал образованным человеком. Отец к этому отношения не имел, поскольку вечно был занят – он работал начальником на строительстве. Однако, когда сын подрос, отец сумел научить сына главному: быть одиноким, а значит, сильным и рассчитывающим только на себя. Эта наука позднее здорово поможет Валерию в его последующих мытарствах.

Чтение стало страстью Приемыхова на всю жизнь. Мальчишкой он, невзирая на жуткие морозы, проходил три-четыре километра пешком, чтобы набрать в библиотеке кучу книг потолще и запоем читать их по ночам, забравшись под одеяло и вооружившись фонариком. Телевизор он практически не смотрел, поскольку тамошние передачи ну никак не могли тягаться с увлекательной прозой Жюля Верна, Майн Рида или Чарльза Диккенса.

Уже в старших классах Приемыхов сделал первую попытку написать что-то сам. Причем обязан он был этим не очень красивому случаю, в котором выступил главным действующим лицом. Они с друзьями повадились зарабатывать деньги, подделывая киношные билеты. Делалось это просто. Они подбирали в урне оторванные корешки, после чего дома приклеивали их обратно к билету, а дату аккуратно подчищали лезвием бритвы. И продавали эти подделки у кинотеатра.

Однажды Приемыхову не хватало нескольких копеек на фотопленку (фотоаппарат ему подарил отец), вот он и решил заработать их на продаже фальшивого билета. Купила его какая-то девчонка, которая буквально светилась от счастья, получив вожделенный билет, – в кассе их уже не было. Она умчалась смотреть кино, а Приемыхову внезапно… стало стыдно. Он вдруг ясно представил себе, как девчонку поднимает с места владелец настоящего билета, как ее уличают в подделке, как она плачет. Проклиная себя за содеянное, Приемыхов убежал домой. И вскоре написал рассказ «Билет», в котором финал был придуман хеппи-эндовый: герой рассказа шел в кассу, платил деньги за то место, которое было в билете, и девочка спокойно смотрела картину.

Рассказ он отослал в газету «Амурский комсомолец», мысленно мало надеясь на успех. Но его напечатали. Когда об этом узнали его родители, они отнеслись к этому равнодушно. Они посчитали это всего лишь баловством, поскольку никогда не думали, что их сын станет писателем – по их планам он должен был получить настоящую серьезную профессию.

Закончив школу, Приемыхов подал документы в авиационный институт. Он с детства мечтал стать летчиком и даже наколку как-то хотел выколоть: аэроплан и надпись «Буду летчиком». Но удобного случая для наколки не представилось, что оказалось весьма кстати – в авиационный Приемыхова не приняли. Он срезался на тригонометрии и, когда выходил на ватных ногах из аудитории, услышал за своей спиной фразу, которая в итоге круто изменила его жизнь. Кто-то из абитуриентов тогда сказал: «Ну, с Дальнего Востока, они все тупые». Этот вердикт Приемыхов опровергал потом всю свою жизнь. Как мы теперь знаем, опроверг.

После провала в институте Приемыхов устроился на закрытое предприятие (почтовый ящик, как тогда называли такие учреждения) «Казань-421» токарем. Снял комнату. И пока не получил первую зарплату, жил практически впроголодь. Спасался только тем, что воровал яблоки в саду у хозяев комнаты. А попросить денег у родителей Приемыхов не мог – гордый был.

Однажды с кем-то за компанию Приемыхов пришел в народную театральную студию. Ему понравилось, и он стал туда ходить. В первое время играл какие-то бессловесные рольки, вроде статуи во дворце Клавдия в «Гамлете». Но сама атмосфера студии ему нравилась – этакое актерское братство.

Спустя год Приемыхов поступил во Владивостокский театральный институт. Там же в первый раз женился. Его избранницей стала первая красавица института Элла. По словам самого Валерия, жениться он не хотел, но Элла сама его на себе женила. Правда, какое-то время им приходилось скрывать этот факт от всех: и от родителей, и от однокурсников. Так они и жили – тайком. Но ревновал свою жену Приемыхов жутко. Однажды увидел ее идущей по улице с преподавателем, подскочил к ним и стал избивать обоих. Если бы не прохожие, которые сумели оттащить его от жертв, неизвестно, чем бы дело закончилось.

Отучившись три года, молодожены в 1966 году отправились вместе на практику в Уссурийский драматический театр. Жили в общежитии вместе с артистами из цирковой труппы. А спустя год они развелись, причем без всякого скандала.

В первый раз в Москву Приемыхов приехал еще подростком – навестил живущего здесь дедушку. И столица ему тогда не понравилась – суматоха, все куда-то спешат. К тому же в тот первый раз его обворовали. Способ был классический, он и поныне применяется мошенниками. Суть его такова. Один из мошенников специально роняет на землю пачку с деньгами, а его напарник подбирает и предлагает любому из встречных разделить содержимое пачки поровну. В этот момент первый мошенник возвращается и поднимает скандал. Его напарник обращается к прохожему: мол, отдай ему все свои деньги, а я тебе потом верну из пачки. Доверчивый прохожий соглашается, а затем выясняется, что в пачке настоящая купюра только сверху – остальное «кукла» из ровно нарезанной газетной бумаги.

В следующий раз Приемыхов приехал в Москву уже взрослым человеком – в 69-м. И цель у него была одна – покорить столицу. Ему это удалось – он поступил сразу в два института: Литературный и ВГИК. Выбрал последний, поскольку ему показалось, что там обстановка серьезнее. Хотя в ту пору представления о кино имел самые смутные, даже фильма «Чапаев» ни разу не видел.

Жить Приемыхова определили в общежитие. Но там обстановка была несподручная для учебы – кутежи, скандалы. Тогда он устроился работать дворником в Библиотеке имени Ушинского и стал жить в дворницкой напротив Третьяковки, где ему никто не мешал готовиться к занятиям. Правда, из-за этого у него личная жизнь не сложилась. Он тогда познакомился с москвичкой, которую звали Маргарита. Чтобы не ударить перед ней в грязь лицом, он ей наплел про то, что он – потомок Ушинского и пишет историю семьи. Девушка поверила. Но чуть позже случайно увидела его в телогрейке и с метлой в руках. Не сказав ни слова, она развернулась и ушла. Навсегда.

Путь в большое кино начался у Приемыхова с неудачи. В 1976 году на разных киностудиях были приняты в работу сразу три его сценария: «Иван и Коломбина», «Дикий Гаврила» и «Миг удачи». Однако все фильмы в прокате провалились. Приемыхов сильно переживал по этому поводу и одно время даже ничего не писал. Он тогда жил в Ленинграде и работал на «Ленфильме». Там у него родилась единственная дочь Нина – от молодой работницы студии, с которой он состоял в гражданском браке. С этой женщиной он потом переехал в Москву, а дочь они оставили в Ленинграде на попечении родителей невесты.

В это же самое время, в 78-м, Приемыхов встретил режиссера, который стал его крестным отцом, а вернее, матерью в большом кинематографе. Речь идет о Динаре Асановой. Она тогда снимала картину «Жена ушла», и у нее не было актера на главную мужскую роль. Вернее, актер был – Владимир Высоцкий, – но он сниматься не смог, поскольку плотно был занят в другом фильме – «Место встречи изменить нельзя». Тогда Асанова пригласила Приемыхова. Тот с ролью справился, и с этого момента они с Асановой стали не только друзьями, но и соавторами по работе.

Так получилось, но название фильма, где состоялся актерский дебют Приемыхова, оказалось пророческим. Сразу после выхода фильма от него действительно ушла его гражданская жена. Но поскольку в поклонницах у него отбоя не было, горевал Приемыхов недолго. А в 1982 году он закрутил роман с 18-летней молодой актрисой Ольгой Машной, которая снималась в их с Асановой лучшем фильме «Пацаны». Этот фильм прославил Приемыхова на всю страну: сразу после его выхода он был удостоен Государственной премии СССР. Вскоре этим же триумвиратом – Асанова – Приемыхов – Машная – они сняли еще одну картину – «Милый, дорогой, любимый, единственный». Но в год выхода этого фильма на экраны страны – 1985 год – Асанова внезапно умерла.

Приемыхов воспринял эту смерть как личную трагедию. Рухнули все их совместные планы (сценарий «Роды», замысел фильма по повести Андрея Платонова «Джан»). Какое-то время после этого Приемыхов пребывал в депрессии. Он много пил, уходил от Машной, потом опять возвращался. А потом сыграл роль, о которой впоследствии очень сильно жалел. Это была роль Ивана Ильича в фильме Александра Кайдановского «Простая смерть» (экранизация повести Льва Толстого «Смерть Ивана Ильича»). Картина наложила на него тяжелый отпечаток, нанесла большую психологическую травму. После нее у него открылась язва, которой он мучился всю оставшуюся жизнь.

Стресс от этой роли удалось преодолеть только спустя год, когда Приемыхов снимался в фильме Александра Прошкина «Холодное лето 53-го…». Вот тут Приемыхов снимался с огромным воодушевлением, буквально купался в роли. «Я хочу здесь сыграть офицерскую честь», – говорил он Прошкину. Тот удивлялся: как можно играть «офицерскую честь»? И только потом, по ходу съемок, режиссер понял, что имел в виду актер. Он как будто предвидел, что главная проблема грядущего времени будет заключаться именно в этом – в потере этой самой чести, потере человеческого достоинства.

Фильм собрал в прокате огромную аудиторию – 64 миллиона зрителей. А Приемыхов за эту работу удостоился второй Государственной премии СССР.

Со своей последней женой Любовью Шутовой Приемыхов познакомился еще в начале 80-х на «Ленфильме», где Любовь работала в административной группе. Но тогда ничего, кроме дружбы, их не связывало. Все изменилось в 87-м, когда Приемыхов собрался снимать как режиссер фильм «Штаны» по своему же сценарию, а Шутова была приглашена в его группу в качестве заместителя директора. Съемки проходили в Одессе. Именно там между ними и вспыхнул молниеносный роман. Но когда съемки закончились, обоим показалось, что с ними закончился и их роман. Но они ошиблись. Они продолжали видеться, хотя Любови было тяжело: она в отличие от Приемыхова тогда была замужем, у нее рос сын. Но от судьбы, как говорится, не уйдешь. В итоге спустя год они опять встретились в совместной работе над фильмом «Мигранты» и в самом начале съемок решили расставить все точки над «i» – отправились в ЗАГС. Однако личную жизнь Приемыхов устроил, а вот творческая дала сбой. Фильм «Мигранты» был закончен в 1990 году, когда система советского проката уже рухнула. В результате картину толком так никто и не увидел. Ее не взяли ни на один из фестивалей, про нее не писали в газетах. И хотя за границей фильм все-таки оценили – он получил приз на кинофестивале авторского кино в Сан-Ремо, – Приемыхову важнее была реакция родной ему публики. А она отреагировала молчанием. Эта ситуация настолько расстроила Приемыхова, что он потом целых восемь лет ничего больше не снимал.

В последние годы своей жизни Приемыхов много работал: снимался в кино, писал сценарии, выпустил книгу. В 98-м вернулся в режиссерскую профессию – запустил фильм «Кто, если не мы» по собственному сценарию. Во время работы над ним смертельно заболел – у него обнаружили рак мозга.

Болезнь проявилась внезапно, видимо, как следствие огромного перенапряжения, которое Приемыхов испытал во время работы над фильмом. Съемки иногда продолжались двенадцать часов, все на нервах, как всегда было у Приемыхова. Он был очень недоволен администрацией, столкновения происходили буквально по мелочам. Судя по всему, именно тогда к нему и подступила болезнь – из-за морального и физического истощения, нервных перегрузок. У Приемыхова начались мучительные головные боли. Жена Люба просила его сходить к врачу, но он только отмахивался: говорил, что пока нет времени, что как-нибудь потом…

Близкая подруга Приемыхова актриса Екатерина Васильева, которая в последние годы ушла в религию, уговаривала и его бросить профессию. Объясняла, что только это может спасти его от худшего: «Ситуация крайняя. Ты должен поменять всю свою жизнь, абсолютно всю». Приемыхов ее спросил в открытую: «Что я должен сделать?» – «Я бы на твоем месте ушла в монастырь», – последовал ответ. Но Приемыхов на этот шаг не решился.

В июне 2000 года Приемыхов угодил в больницу после того, как у него внезапно поднялась температура до 37 с небольшим градусов и не опускалась в течение нескольких дней. Полагая, что все обойдется, Приемыхов взял с собой свой новый сценарий – о князе Владимире Красное Солнышко. Однако в конце августа больному стало совсем плохо.

До этого его жена часто заводила разговор о венчании, но Приемыхов каждый раз отнекивался. Но, попав в больницу, дал свое согласие. Жена связалась с батюшкой, и тот согласился обвенчать их прямо в больнице. Договорились на 26 августа. Но ночью 25-го Приемыхов скончался.

Точнее всех об уходе Приемыхова сказала его духовная сестра (у них был один духовный отец) Екатерина Васильева: «Валерина жизнь подтверждение тому, что спасаться в творческой среде невозможно. Это вредно для души. Если все суета сует, то здесь вдвойне, втройне. В миру жить непросто, а творческая среда – это мир в миру, где концентрируются темные силы. Где удача, там – гордыня, тщеславие; где неудача – уныние, отчаяние. Очень много лукавства. Набор страшных грехов. Они не на пашне, не на заводе, а на съемочной площадке, в театре…

И я не знаю, имела ли смысл такая, стоящая жизни борьба. Валера считал, что имеет».

25 августа – Виктор ПАВЛОВ.

У этого актера был уникальный талант: он с равным обаянием мог играть как положительных, так и отрицательных героев. Громко заявив о себе в большом кинематографе в роли бесстрашного советского разведчика в популярном сериале, он уже спустя два года с таким же блеском сыграл диаметрально противоположную роль – хитрого и безжалостного бандита в другом советском телесериале. Так он и двигался в своем творчестве: от плохого к хорошему и обратно.

Виктор Павлов родился 6 октября 1940 года в Москве. Его родители были сибиряками, жили в Чите: отец работал инженером, мать – врачом. Осенью 40-го они специально переехали в Москву, чтобы их ребенок родился именно здесь – в роддоме имени Грауэрмана на Арбате.

В Москве отец Виктора работал в Наркомате сельского хозяйства. А мать с новорожденным сидела дома – в коммунальной квартирке в Сытинском переулке (потом она работала врачом-гинекологом). Затем Павловы еще несколько раз меняли свои адреса: жили в Большом Комсомольском переулке, на Первой Брестской (здесь Виктор окончил 8 классов средней школы).

По словам самого Павлова, в детстве он не мечтал стать артистом. Но однажды у них в школе ставили спектакль, где речь шла о тяжелой жизни негров. И Павлову досталась роль одного из них, для чего его лицо специально намазали гуталином. Роль юному актеру понравилась, однако нагуталиненное лицо вызывало отвращение. Но именно с этого все и началось. После премьеры Павлов записался в драмкружок, и первым спектаклем, в котором он сыграл, оказалась популярная тогда «Молодая гвардия».

Окончив восьмилетку, Павлов пошел работать слесарем на завод. Затем работал радиомонтажником. Одновременно учился в школе рабочей молодежи и готовился поступать в технический вуз, мечтая пойти по стопам своей старшей сестры Софьи, которая окончила МВТУ имени Баумана. Однако судьбе было угодно, чтобы он попал в театральный. Произошло это следующим образом.

В школе рабочей молодежи Виктор ухаживал за девушкой, которая буквально бредила театром и занималась в театральной студии в Доме учителя (руководил студией актер МХАТа Владимир Богомолов). Когда молодые люди встречались, девушка говорила только о театре, причем рассказывала о нем так увлеченно, что вскоре сумела заразить этой любовью и своего приятеля. В конце концов он не выдержал и дал свое согласие поступить в эту же студию.

В 1959 году Павлов успешно сдал экзамены сразу в два творческих вуза: Школу-студию МХАТ и Театральное училище имени Щепкина. После некоторых раздумий он выбрал последнее. По его же словам: «На экзамене я читал Твардовского, Островского, Есенина, Северянина. Есенин и Северянин тогда были запрещены. А я решил, что все равно прочитаю любимых поэтов. Помню, из Северянина читал:

Шумите, вечные дубравы!
Расти, трава! Цвети, сирень!
Виновных нет: все люди правы
В такой благословенный день!

После таких слов перекрестился. Все преподаватели просто замерли. Но никто не осудил, никто. А Вера Пашенная вдруг сказала: «Посмотрите, какая у него красивая грудь».

Я чуть не рассмеялся. Просто я очень волновался и часто вздыхал. Вот, наверное, от этого и грудь красивая получилась.

Потом испугался, что Пашенная заметит мою лопоухость. В юности я борьбой занимался. Однажды во время броска ухом по всему ковру и проехал. Боль была страшная. Полтора месяца ухо болело так, что до него нельзя было дотронуться. Но, слава богу, никто в приемной комиссии мое оттянутое ухо не заметил…».

Павлов учился на одном курсе с Олегом Далем, Михаилом Кононовым и другими актерами, ставшими затем звездами. Факультативно прошел в «Щепке» и курс гримера. Причем сделал он это не случайно. Дело в том, что на третьем курсе его не аттестовали, что-то произошло с голосом. На голосовых связках образовались узелки. Павлову сделали операцию, после которой голос долго восстанавливался. Вот тогда он и окончил курсы гримера, думая, что если его выгонят из артистов, то он останется при театре гримером. Но этот запасной вариант ему так и не понадобился.

Окончив училище в 1963 году, Павлов поступил в труппу театра «Современник». Правда, взяли его туда с двухлетним испытательным сроком. За один год он сделал 12 вводов, однако своих ролей ему долго не давали. Поэтому в «Современнике» Павлов чувствовал себя не совсем уютно. Среди спектаклей, в которых он был занят, были «Старшая сестра», «Вечно живые», «Белоснежка и семь гномов».

Дебют Виктора в кино состоялся в 1962 году, когда он учился на четвертом курсе училища: в фильме Станислава Ростоцкого «На семи ветрах» он сыграл крохотную роль солдата.

А первая большая роль случилась у нашего героя в 1964 году: Леонид Гайдай пригласил его сыграть студента Дуба в «Операции „Ы“. Помните студента, который сдавал экзамены по радиошпаргалке? Согласно легенде, Гайдай выбрал Павлова на роль благодаря его… слегка оттянутому уху, травмированному когда-то на борцовском ковре.

Однако первой значительной ролью Павлова в кино, после которой к нему пришла настоящая слава, оказалась роль разведчика Коли в телефильме Евгения Ташкова «Майор Вихрь» (1967). Фильм имел большой успех у зрителей и на фестивале телевизионных фильмов в Москве был удостоен главного приза.

Во время съемок этой картины актер женился. Его супругой стала актриса Театра имени Ермоловой Татьяна Говорова (Павлов пришел в этот театр в 1965 году, уйдя из «Современника»). Вот что он сам рассказывал по этому поводу:

«В один из моментов я вдруг почувствовал на себе какие-то внимательные взгляды Татьяны Николаевны Говоровой, Танечки. Она очень переживала за меня и после репетиций часто говорила: „Виктор, ты очень волнуешься и от волнения иногда даже теряешь равновесие, тебя покачивает…“

Я думал, чего это она так беспокоится? Может быть, готовит какой-нибудь подвох, хочет, чтобы меня заменили, что ли? Вот ее внимание и заставило меня к ней приглядеться. И я увидел, что она очень хорошая актриса. А потом на гастролях в Кисловодске меня… забыли устроить в гостиницу. И вот стою я со своими вещами, все уже расселились по номерам, администрация куда-то уехала. И вдруг подходит Таня и говорит: «Я нашла тебе тут квартиру, тебя там примут, а администрация оформит твое проживание. Мы будем с тобой соседи, и если возникнут какие-то проблемы, то обращайся. Я могу приготовить поесть, чтобы не ходить в столовую. Мы можем вместе столоваться…» Вот тут я и… влюбился в нее. У меня в Кисловодске был друг, он пригласил нас к своему дяде в горы. Мы поехали, и там в горах, у костра, я объяснился ей в своих чувствах. Помню, я очень волновался. А на следующий день подумал: зачем мне это нужно? Нам и жить-то негде, и в театре это будет отвлекать от работы. Но… все же случилось…

За все годы нашей совместной жизни моя жена ни разу меня не обидела, а сам я, случалось, обижал и ранил ее, и мне бы хотелось, чтобы она простила меня за это…».

В этом браке у них родилась девочка, которую счастливые родители назвали Александрой.

На рубеже 70-х годов Павлов достаточно много снимался и был по-настоящему любим зрителями. Причем ему прекрасно давались как роли положительных героев, так и отрицательных. Например, в фильме «На войне как на войне» (1969) он сыграл танкиста Гришу Щербака, а в телефильме «Адъютант его превосходительства» (1970, в прокате 1972) он сыграл бандита Мирона Осадчего. Да как сыграл! Многие зрители затем стали отождествлять актера с этим персонажем.

В. Павлов вспоминает: «После премьеры фильма стою я в очереди в магазине. Очередь небольшая, человека четыре, а девушка без очереди лезет. Я ей культурно объясняю, что я ее пропущу, но зачем впереди бабушек лезть? Она повернулась и говорит: „Вы как в кино гад, так и в жизни сволочь“.

А вот еще один случай из этой же серии. После того как актер сыграл роль матерого уголовника, с ним случилась забавная история. Ехал он как-то в поезде, в общем вагоне. Рядом с ним сидел серенький мужичок, который в течение нескольких минут долго смотрел на артиста, после чего внезапно произнес: «Ну как там в лагере? Бугор с Купцом все еще держат зону?» Павлов не растерялся и уверенно ответил: «Да, все путем». А мужичок никак не успокаивается: «А сам-то ты давно на свободе гуляешь?» В конце концов пришлось актеру объяснить своему попутчику, кто он есть на самом деле.

В 70—80-е годы послужной список Павлова чуть ли не ежегодно пополнялся новыми киноролями. Самыми известными были роли в фильмах: Васька-сеньор в «Здравствуй и прощай» (1973), Демьян Штычков в «Строговых» (1976), Игнатенко в «Схватке в пурге» (1978), Митька Лысов в «Емельяне Пугачеве» и Левченко в телесериале «Место встречи изменить нельзя» (оба – 1979), Николай Ватутин в «Контрударе» (1985).

Что касается работы Павлова на театральной сцене, то и здесь он был не менее активен. В 1969 году он перешел в Театр имени Маяковского, играл в спектаклях «Беседы с Сократом», «Человек из Ламанчи» (роль Санчо Пансы). В 1977 году он ушел из «Маяка», вдрызг разругавшись с его режиссером Андреем Гончаровым. Тот позволил себе оскорбить молодую актрису, а Павлов за нее заступился. В итоге Павлов оказался в Малом театре, но проработал там восемь лет, после чего вновь вернулся в Театр имени Ермоловой. Но и этот переход не оказался для него последним: в 1990 году он вновь очутился в труппе Малого театра.

В 1985 году ему присвоили звание заслуженного артиста РСФСР.

Последняя значительная роль Павлова в советском кинематографе случилась аккурат в год распада СССР. Это была роль хитрого мошенника, угодившего в лапы другого авантюриста, в картине Анатолия Бобровского «Не будите спящую собаку» (1991).

Между тем в самом начале 90-х Павлов едва не погиб под колесами иномарки. В тот момент, когда он переходил оживленную улицу Горького, на него внезапно наехал автомобиль. Буквально в последнюю секунду актер сумел среагировать, прыгнул на капот, но головой пробил лобовое стекло. В течение четырех последующих часов он находился без сознания. Затем потянулись долгие месяцы лечения. Когда наконец он вернулся в театр, коллеги встретили его с радостью. Режиссер Борис Морозов тут же предложил ему главную роль – Градобоева в «Горячем сердце» А. Н. Островского.

В отличие от многих своих коллег-актеров, вынужденных в те годы сидеть без работы, Павлов довольно часто появляется на съемочных площадках многих киностудий. Так, в период с 1990 по 1997 год он умудрился сняться в 37(!) фильмах. Назову лишь некоторые из этих работ актера: «Крысиный угол» (1992), «Колечко золотое, букет из алых роз», «Мастер и Маргарита» (оба – 1994), «Воровка», «Роковые яйца, или Смешные завитки», «Крестоносец» (все – 1995), «Научная секция пилотов» (1996).

В повседневной жизни Павлов увлекался… голубями. На чердаке Малого театра у него даже была собственная голубятня. Были там и перепелки, яйца которых хорошо лечат от высокого давления. С их помощью актер вылечил свою маму и некоторых артистов родного театра. А вот голуби у него были только белые – останкинской породы. Актер рассказывал: «Я с раннего детства со зверьем возился. В пионерских лагерях, на даче, на рыбалке меня прежде всего интересовало все живое: птицы, рыбы, муравьи, лягушки. Ну и, конечно, поскольку на нашем дворе была голубятня, я в этом деле принимал самое активное участие.

Я и дочку свою к этому приучил. Когда она была маленькая, я любил с ней гулять по Птичьему рынку. Я тогда каждый раз в свое детство возвращался! Никогда оттуда мы с ней с пустыми руками не приходили. Звоним в дверь и уже с порога: «Мама, мы не одни!» И точно: в руках то хомячки, то кролики…

А голуби помогают мне отвлечься. Кроме этого, есть и еще одно обстоятельство. У меня странное отношение к смерти. Я не могу смириться, что человек исчезает насовсем. И мне кажется, что голуби – это души актеров Малого театра: Доронина, Любезнова, Кенигсона… Вот эта гордая голубка – Гоголева, а этот любвеобильный турман – Царев…».

В 1995 году В. Павлову было присвоено звание народного артиста России. Диплом ему лично вручил Б. Ельцин, который вслух признался, что это его любимый артист.

Последние годы жизни Павлов почти не снимался в кино и не играл в театре – он часто болел (перенес два инфаркта и несколько инсультов). Однако едва ему становилось лучше, как он возвращался к работе: например, в Малом играл Загорецкого в «Горе от ума». Снимался он и в кино. Так, в 2003 году снялся в телесериале «Бригада» – сыграл небольшую роль отца одного из «бригадистов», Пчелы.

В начале лета 2006 года Павлов вновь получил роль в фильме «Курьер», который снимался на Украине. Жена и дочь актера были категорически против поездки в Киев, опасаясь за его здоровье, но Павлов настоял на своем. В итоге он уехал из дома, а спустя четыре дня ему стало плохо. Вызвали реанимацию и отвезли актера в больницу. Врачи поставили диагноз: инсульт.

В Киеве Павлов лечился около месяца, после чего его перевезли в Москву. Здесь он лежал сначала в ЦКБ гражданской авиации, а потом в больнице в Кубинке. Там ему стало лучше, и актера выписали домой. Родные и коллеги не могли нарадоваться: казалось, что все страшное уже позади. Однако раннее утро 25 августа 2006 года разом перечеркнуло эти надежды: в тот день Павлов скончался от сердечного приступа. Он умер у себя дома на руках у жены Татьяны Говоровой.

26 августа – Анна ГЕРМАН.

В Советском Союзе эту певицу знали все – от мала до велика. Ее нежный, приятный голос чуть ли не ежедневно звучал по радио, а на телевидении редкий концерт обходился без ее участия. Она прекрасно пела русские песни, и лишь небольшой акцент выдавал в ней полячку. Объяснялся сей факт очень просто: певица родилась в Советском Союзе.

Предки Анны переселились в Россию из Голландии еще в XVII веке. Жить стали на Украине. Однако прапрадед Анны по отцовской линии, лет сорок проживший на хуторе на юге Украины, в поисках лучшей доли переехал жить в Среднюю Азию. А спустя несколько десятков лет его правнук, бухгалтер мукомольного завода Евгений Герман женился на учительнице начальной школы Ирме Сименс. В этом браке в 1935 году на свет и появилась будущая звезда польской и советской эстрады Анна Герман.

Детство Анны было тяжелым. Так получилось, но отца своего она не помнила: в 1938 году его, скромного бухгалтера хлебозавода, арестовали как «врага народа» и вскоре расстреляли. А спустя несколько месяцев грянула новая беда: умер младший братик Ани Игорь. Мальчик буквально сгорел в одночасье от неизлечимой болезни. А потом грянула война. И хотя до Ургенча долетали лишь ее отголоски, жизнь там была отнюдь не сладкая.

В Ургенче тогда дислоцировалась польская воинская часть, и один из ее офицеров – его звали Герман – познакомился с матерью Ани. Между молодыми людьми вспыхнуло чувство, которое вскоре привело к свадьбе. Аня хорошо приняла Германа, поскольку давно свыклась с мыслью, что ее отец никогда не вернется. Кроме того, она видела, что Герман нравится ее маме, а ее чувства она всегда уважала.

К сожалению, счастье молодых длилось недолго. Вскоре польских солдат перебросили под Рязань, где формировалась созданная на советской земле первая польская дивизия имени Тадеуша Костюшко. С боями Герман дошел со своим подразделением до Белоруссии. А там погиб в бою под Ленином в октябре 43-го, поднимая солдат в атаку. В память о нем у Ани осталась пластинка звезды польской эстрады Ханки Ордонувны, песни которой во многом и подвигнут ее к карьере певицы.

Уже став известной певицей и неоднократно посещая с гастролями Советский Союз, Анна все никак не могла выкроить время, чтобы навестить мемориал под Ленином, где покоились останки ее отчима. И только летом 1977 года ее мечта сбылась. Возлагая цветы к мемориалу, Анна дала себе слово, что при каждом удобном случае обязательно будет приезжать к мемориалу. Увы, но этой клятве не суждено будет сбыться: спустя ровно пять лет Анна сама уйдет из жизни.

Сразу после окончания войны Аня вместе с матерью уехала в Польшу, где жили родственники Германа. Поселились во Вроцлаве. Мама Ани устроилась работать в школу преподавателем начальных классов, в эту же школу поступила и ее дочь. До девятого класса у нее были ровные отношения с одноклассниками, но потом все испортилось. За летние каникулы Аня умудрилась вымахать на несколько сантиметров, и теперь одноклассники иначе как «каланча» ее не называли. С тех пор на танцах мальчишки обходили ее стороной, не писали ей любовных записок, не назначали свиданий. Так, «гадким утенком», Анна закончила школу и поступила на геологический факультет Вроцлавского университета. К тому времени ее фигура уже выровнялась и, несмотря на высокий рост, Анна стала удивительно складной и пропорциональной. И теперь за ней закрепилось совсем другое прозвище – «секс-бомба».

Учеба в университете близилась к завершению. Анна уже вовсю строила планы на будущее: как она начнет работать на шахте «Тезка» и они с мамой и бабушкой будут жить припеваючи на две зарплаты. Однако все эти планы разлетелись вдребезги, когда в жизнь Анны вошла Песня. Получилось это случайно. До пятого курса о том, что Анна поет, никто из ее однокурсников не знал – она это скрывала. Но однажды на одной из вечеринок она спела две песни из репертуара горячо любимой ею Ханки Ордонувны. Ее услышал руководитель самодеятельного театра «Каламбур» и пригласил в свой коллектив в качестве солистки. А спустя некоторое время лучшая подруга Анны Янечка, которая была в восторге от вокального таланта Герман, уговорила ее показаться руководству вроцлавской эстрады. Анна согласилась только из уважения к подруге, в душе не надеясь на успех. А ее взяли и приняли. Сразу положили ей ставку в 100 злотых за концерт при графике сорок концертов в месяц. Итого у Анны набегало 4000 злотых, что было баснословными деньгами (к примеру, ее ставка молодого инженера должна была составлять всего 1800 злотых).

Путь Анны Герман к славе был отнюдь не простым. Сразу после окончания университета она подалась в Варшаву, где попыталась поступить в столичную эстраду. Но ее не приняли, сочтя профнепригодной. И ей пришлось устроиться в скромный оркестрик Юлиана Кшивки из Жешува. И кто знает, чем бы завершилась эта эпопея, если бы однажды Анну не услышала молодой композитор Катажина Гертнер. Она написала песню «Танцующие Эвридики», которую первой исполнила суперзвезда тогдашней польской эстрады Хелена Майданец. Но в ее исполнении песня не пошла, поскольку экспрессивная манера исполнения этой певицы подразумевала песни совсем другого плана. А вот в устах Анны Герман «Эвридики» не только зазвучали, но стали шлягером № 1 в Польше. Благодаря этой песне Герман сделала стремительный рывок к славе: министерство культуры Польши отправило ее на конкурс в Сопот (там она получила 2-ю премию), а затем устроило ей стажировку в Италии.

Со своим единственным мужем Збигневом Тухольским Анна познакомилась в самом начале 60-х…. на пляже. Збигнев был во Вроцлаве в служебной командировке и в последний день своего пребывания в городе решил искупаться. Оставить вещи на пляже было негде, и он попросил присмотреть за ними симпатичную девушку. Это была Анна. Слово за слово завязался разговор. Анна рассказала, что выступает на эстраде, и даже пообещала при удобном случае, когда Збигнев еще раз приедет к ним в город, обязательно достать ему билет на свой концерт. Это обещание он запомнил и, когда опять оказался во Вроцлаве, разыскал Анну и пришел на ее концерт. С этого момента и начинается их роман. Больше пяти лет молодые жили в гражданском браке и, вполне вероятно, жили бы и дальше, если бы не трагедия, случившаяся в 1967 году.

В 67-м Анна отправилась в длительное турне по Италии. Поездка была более чем успешной: во время нее Герман был присужден «Оскар симпатий-67», который до этого вручался таким признанным звездам итальянской эстрады: Адриано Челентано, Катарине Валенте, Рокки Робертсон. Встать в один ряд с такими исполнителями дорогого стоило. Однако радость от этого события омрачила страшная автокатастрофа.

В тот роковой день 27 августа 1967 года Анна выступала в небольшом городке Форли. После концерта, который закончился поздно ночью, Анна отправилась в гостиницу. Она успела принять ванну и лечь в постель, когда в ее номере объявился ее итальянский импресарио Ренато Серио. Он сообщил, что в Милане ей заказаны более шикарные апартаменты, чем здесь, и они должны немедленно мчаться туда. Ехать на ночь глядя Анне жуть как не хотелось, но Ренато был слишком настойчив. От него пахло коньяком, и одно это должно было насторожить Анну. Но она не хотела устраивать скандал, тем более в гостинице, где столько лишних глаз. Они уселись в роскошный красный «Фиат» с открытым верхом, и Ренато ударил по газам.

Поначалу они ехали по улочкам города на средней скорости. Но едва город остался позади и «Фиат» вырвался на пустую автостраду, как Ренато прибавил газ. Стрелка спидометра задрожала на цифре 150 километров в час. Вдали уже ясно виднелись огни ночного Милана, когда случилось ужасное: Ренато не справился с управлением, и автомобиль швырнуло в кювет. От сильного удара Анну выбросило из кабины, она отлетела на двадцать метров и потеряла сознание. Нашли их только под утро, когда на пустынной трассе появился первый автомобиль.

Пострадавших привезли в миланскую клинику, где над ними тут же стали колдовать врачи. У Ренато обнаружили лишь незначительные повреждения, а вот на Анне буквально не было живого места: сложные переломы позвоночника, обеих ног, левой руки, сотрясение мозга. Почти неделю она находилась без сознания. Очнулась только на седьмой день, и первое, что увидела, – свою мать и Збигнева, сидевших у ее кровати. Началась череда нескончаемых операций, которые должны были вернуть Герман хотя бы частичную трудоспособность (о том, что она вернется на сцену, и речи тогда не шло).

Почти три года Анна боролась с недугом. И все это время рядом с ней были ее близкие: мама, бабушка, Збигнев. Последний, пытаясь поддержать свою возлюбленную в ее борьбе за возвращение к полноценной жизни, решился наконец сделать ей предложение руки и сердца. В 1969 году они официально узаконили свои отношения. А еще через год Анна вернулась на сцену.

Одной из первых песен, записанных Анной Герман сразу после возвращения на эстраду, стала песня Александры Пахмутовой и Николая Добронравова «Надежда». Эта песня навсегда стала визитной карточкой певицы. А иначе и быть не могло. Всю свою волю к жизни, любовь к музыке и к людям, которые все эти годы присылали ей тысячи писем со словами поддержки и благодарности, вложила в эту песню Герман. Однако до первого публичного исполнения ее еще далеко – почти полтора года.

Пять лет Анна Герман безвыездно жила в Варшаве. И хотя за это время вышел ее диск «Человеческая судьба», который мгновенно стал «золотым», и она несколько раз выступила по телевидению, полноценным творчеством это было назвать трудно. И только весной 72-го состоялись ее первые после автокатастрофы гастроли по Польше. А осенью она приехала в Советский Союз с первыми в стране своими сольными концертами (в свой предыдущий приезд, в 1965 году, она выступала в сборных концертах). Успех этих двухмесячных гастролей был фантастическим: залы, где пела Герман, были переполнены. Особенным успехом пользовались две песни: «Надежда» и романс «Гори, гори, моя звезда». До того дня последний считался сугубо мужским романсом и ни одна из певиц за него не бралась. Герман сделала это первой, и произошло чудо: зал устроил ей овацию. Этот всплеск восторга объяснялся просто: всем без исключения стало понятно, что эту песню певица проецировала на свою собственную судьбу.

С этого момента Анна Герман стала одной из самых любимых певиц в Советском Союзе. Парадокс заключался в том, что Герман проходила по разряду зарубежных исполнителей, но это было чисто номинально – по сути, никто в Советском Союзе ее к таковым не относил. Герман стала истинно советской артисткой, поскольку не просто прекрасно пела на русском языке (чего нельзя сказать ни о Кареле Готте, ни о Бисере Кирове, ни о других звездах из социалистических стран), но делала это даже лучше многих советских певиц. Именно это и позволило Герман буквально взлететь на советский эстрадный Олимп и занять на нем одно из самых высоких мест. Кроме всего, этому прорыву способствовали и объективные факторы. «Старая гвардия» в лице Эдиты Пьехи, Гелены Великановой, Людмилы Зыкиной, Ольги Воронец уже не пользовалась такой популярностью, как несколько лет назад, и молодежь, после бурного всплеска в конце 60-х, в начале следующего десятилетия была буквально прорежена. Именно тогда волевым решением «сверху» были отлучены от сцены сразу несколько талантливых молодых певиц: Аида Ведищева, Нина Бродская, Лариса Мондрус (последняя даже эмигрировала в Германию). Поэтому на нашей эстраде в женском вокале образовался своеобразный вакуум, который и заполнила собой Анна Герман.

Стоит отметить, что чем большую славу приобретала Герман в Советском Союзе, тем сильнее росла к ней антипатия у нее на родине. Нет, в вышестоящих инстанциях ей продолжали покровительствовать, но вот в эстрадной среде и среди рядовых слушателей за ней закрепилось обидное прозвище «русская подпевала». И каждое ее посещение Советского Союза (а во второй половине 70-х Анна ездила туда практически каждый год) вызывало волну негативной реакции у поляков. Не у всех, конечно, но все же. И Герман прекрасно об этом знала, поскольку скрыть это было невозможно. Например, с какого-то момента польские композиторы вдруг перестали приносить ей новые песни, а телевидение если и показывало ее выступления, то в самое неудачное время – днем, в самый разгар рабочего дня. Дошло до того, что Герман сама начала писать себе песни на польском языке и с ними выступать. Однако ни одна из них так и не смогла подняться до высот «Танцующих Эвридик». Так что на родной польской эстраде Анна Герман была чем-то вроде изгоя.

После страшной автокатастрофы ни Анна, ни Збигнев уже не надеялись, что судьба подарит им наследника. Однако это все-таки случилось. В самом конце 1975 года Анна родила мальчика, которого счастливые родители назвали Збышеком. Самое интересное, что родные польские средства массовой информации отреагировали на это событие весьма скупо, зато советские отыгрались по полной программе – в Варшаву была командирована целая бригада телевизионщиков во главе с популярным тележурналистом Александром Каверзневым. Они не только сняли репортаж об Анне и ее семье, но и пригласили в Москву – сниматься в телепрограммах «Мелодии друзей» и «Встречи с Анной Герман». В тот приезд сразу несколько советских композиторов подарили ей свои песни, которые мгновенно стали шлягерами: Владимир Шаинский – «Когда цвели сады», Вячеслав Добрынин – «Белая черемуха», Евгений Птичкин – «Эхо любви».

Еще до страшной автокатастрофы здоровье Анны Герман оставляло желать лучшего: у нее часто кружилась голова, подступали приступы дурноты. Врачи, которые ее обследовали, никак не могли поставить верный диагноз и лечили кто чем мог. В основном прописывали всевозможные таблетки. А после аварии приступы головокружения стали еще более частыми. Особенно сильно начала сдавать Герман в конце 70-х. Так, в июне 1979 года из-за внезапного приступа она не смогла продолжать гастроли по Советскому Союзу. А спустя несколько месяцев ее начали одолевать дикие боли в ноге. Позднее врачи предположат, что это было следствием итальянской аварии, которая хотя и обошлась без жертв, но в итоге все-таки настигла певицу десятилетие спустя. Но это будет позже, а пока врачи поставили неверный диагноз: тромб, и заставили Герман лечь на обследование. Таких обследований будет несколько, причем в разных клиниках. В конце концов врачи предложили певице последний выход – ампутировать ногу. Но Герман категорически отказалась от такого варианта и уехала домой. Она стала лечиться самостоятельно – с помощью народных целителей. Но и они оказались бессильны. Тогда под давлением близких Анна вновь обратилась к помощи традиционной медицины. Она уехала в Москву и легла в Кремлевскую клинику. Там ей было сделано несколько операций. Но драгоценное время было упущено.

Анна Герман умерла в одной из варшавских клиник 26 августа 1982 года на сорок седьмом году жизни. У нее был рак. Болезнь стала следствием той страшной автокатастрофы, которая случилась с Герман в Италии за 15 лет до смерти. Певица тогда выжила, однако побочный эффект от лечения остался: для сращивания костей на ногах Герман были использованы нитки из пластмассы, которые, судя по всему, не прижились. В итоге спустя несколько лет после аварии в одной ноге Герман начались необратимые процессы.

Рассказывают, что в последние дни жизни Герман врачи вели себя с ней бесчеловечно. Однажды, когда Анна в полном сознании лежала в палате и разговаривала с мамой, туда зашел врач и сказал: «Сколько можно тратить лекарство! Она уже умирает, пора вынимать иглу!» Минуло всего два дня после этого случая, и Анна Герман умерла.

Когда Анна Герман умерла, Польша переживала не самые спокойные дни – там было введено военное положение. Отношение поляков к Советскому Союзу стало резко критическим. Поэтому смерть певицы, прозванной «русской подпевалой», прошла практически незамеченной. Обидно, что спустя всего несколько лет про Анну Герман забыли и у нас. В стране бушевала перестройка, и недавнее прошлое, а также все его герои были подвергнуты новыми властями остракизму, как недостойные поклонения. На какое-то время нация превратилась в иванов, не помнящих родства.

Когда спустя десять лет после смерти Герман, осенью 1992 года, советский журналист В. Шуткевич посетил ее могилу, он был удивлен увиденным. Он писал: «Да, было, все было – огромный всплеск любви и преклонения перед певицей Анной Герман, приглашения от советского посольства, частые поездки жен наших дипломатов на могилу Анны… Но сегодня редко кто из наших соотечественников здесь, в Варшаве, знает даже кладбище, на котором она похоронена.

Я был там в минувшее воскресенье. На могиле лежали пожухлые листья каштана и засохший букетик гвоздик. На черном надгробии виднелся выгравированный скрипичный ключ и ноты. Под ними – стих из псалма: «Отныне Господь моим пастырем…».

Только в конце 90-х в России вспомнили об Анне Герман. Стали выходить аудиокассеты с ее песнями, в газетах появились статьи о ней. В июне 2002 года министерство культуры и сенат Польши наконец-то решились провести фестивальный конкурс памяти своей знаменитой соотечественницы. Правда, принять участие в нем согласились не все артисты. Так, Марыля Родович заявила: «Я согласилась бы принять участие в любом фестивале, но только не посвященном Анне Герман – певице, которую я не переносила и не переношу!».

В мае 2000 года на площади Звезд у ГЦКЗ «Россия» в Москве появилась именная Звезда певицы, приуроченная к ее 65-летию.

27 августа – Валерий ХАРЛАМОВ.

Этот спортсмен прожил короткую, но яркую и насыщенную жизнь. Он считался настоящим кудесником хоккея с шайбой, непревзойденным мастером этой популярной игры. На льду он творил подлинные чудеса, иной раз буквально в одиночку обыгрывая целые пятерки своих ледовых соперников. Однако и вне хоккейной коробки он жил на предельной скорости, как будто догадываясь, что судьбой ему отмерен слишком короткий срок. Эта скорость и стала для него роковой.

По злой иронии судьбы, рождение Харламова, как и его гибель, тоже связано с автомобилем. Это случилось в ночь с 13 на 14 января 1948 года в Москве, когда его маму, испанку по национальности Арибе Орбат Хермане, или Бегониту, везли в роддом, и схватки начались прямо в кабине автомобиля. По счастью, до роддома оставалось ехать недолго, и роженицу успели довести до больничных покоев, прежде чем она разродилась.

Будущий великий хоккеист родился очень слабым. Весил меньше трех килограммов, да и откуда было ждать богатыря при тогдашнем-то карточном питании. Жили его родители в ту пору весьма стесненно: в четвертушке большой комнаты в заводском общежитии, отгороженной от других семей фанерной перегородкой.

По всем показателям, Харламову путь в хоккей был заказан. Хотя обнаружилось это не сразу. На коньки он встал в возрасте 7 лет и вместе с отцом вышел на каток. Хоккей с шайбой к тому времени уже прочно вошел в нашу жизнь и по популярности не уступал футболу. Многие тогдашние мальчишки мечтали быть похожими на Всеволода Боброва или Ивана Трегубова. Мечтал об этом и Валера. Однако вскоре на пути к этой заветной мечте возникло серьезное препятствие – здоровье. В марте 1961 года 13-летний Харламов заболел ангиной, которая дала осложнения на другие органы: врачи обнаружили у него порок сердца и практически поставили крест на любой активности ребенка. С этого момента Валере запретили посещать уроки физкультуры в школе, бегать во дворе, поднимать тяжести, плавать и даже отдыхать в пионерском лагере. В противном случае, говорили врачи, мальчик может умереть. Однако если мама Валерия смирилась с таким диагнозом, то его отец думал иначе. Поэтому, когда летом 1962 года на Ленинградском проспекте открылся летний каток, он повел сына туда – записываться в хоккейную секцию. В том году принимали мальчишек 1949 года, но Валерий, с его маленьким ростом, выглядел столь юным, что ему не составило особого труда ввести второго тренера ЦСКА Бориса Павловича Кулагина в заблуждение относительно своего возраста. Харламов тогда оказался единственным из нескольких десятков пацанов, кого приняли в секцию. А когда обман все-таки открылся, Валерий успел уже настолько понравиться тренеру, что об отчислении его из секции не могло быть и речи.

Размышляя над этим фактом, невольно думаешь: не отведи в свое время отец сына в хоккейную секцию, прожил бы он дольше? Вполне может быть. Ведь в то роковое утро 27 августа 1981 года Харламов мчался в Москву, чтобы успеть на тренировку. Однако тогда мировой хоккей никогда бы не получил такого виртуоза льда, каким был Харламов, и миллионы болельщиков не смогли бы наслаждаться его вдохновенной и завораживающей игрой. Вот и получается: прожил бы он дольше, но славы, подобной той, что сопутствовала ему на льду, вряд ли бы добился.

В 1966 году карьера Харламова в хоккее вновь была поставлена под угрозу. На этот раз камнем преткновения стал его небольшой рост. Несмотря на то что за короткое время Харламов превратился в одного из лучших игроков Детско-юношеской спортивной школы ЦСКА и стал любимцем Кулагина, главный тренер команды Анатолий Тарасов не видел в нем будущего гения хоккея. Он считал, что с таким ростом никаких перспектив у Харламова нет. Тарасов не уставал повторять: «Все выдающиеся канадские хоккеисты великаны по сравнению с нашими. Как же мы их победим, если наши нападающие карлики, буквально – метр с кепкой?» В итоге в 66-м Харламова отправили во вторую лигу, в армейскую команду Свердловского военного округа – чебаркульскую «Звезду». И там произошло вроде бы чудо, но на самом деле вполне закономерное явление, если исходить из того, что все в судьбе нашего героя уже было предопределено. Перворазрядник Харламов «поставил на уши» весь Чебаркуль, сумев за один сезон забросить в ворота соперников 34 шайбы. Тренер команды тут же сообщил об успехах молодого «варяга» из Москвы Кулагину. Тот сначала, видимо, не поверил. Однако весной 67-го в Калинине Кулагин сам увидел Харламова в деле и понял, что место его в основном составе ЦСКА. Единственное, что смущало, – как отнесется к этому предложению Тарасов.

Говорят, что тот разговор Кулагина с Тарасовым по поводу дальнейшей судьбы талантливого хоккеиста был долгим и тяжелым. Тарасов по-прежнему сомневался в возможностях Харламова, считал его взлет в «Звезде» случайным. Но Кулагин продолжал настаивать на переводе 19-летнего хоккеиста в Москву. И Тарасов сдался. Так летом 67-го Харламов был вызван на тренировочный сбор ЦСКА на южную базу в Кудепсту.

В первенстве страны 1967–1968 годов команда ЦСКА стала чемпионом. Вместе с нею радость победы по праву разделил и Валерий Харламов. Именно тогда на свет родилась знаменитая армейская тройка Михайлов—Петров—Харламов. В декабре того же года ее включили во вторую сборную СССР, которая заменила команду ЧССР на турнире на приз газеты «Известия» (она не приехала в Москву после августовских событий). В 1969 году 20-летний Харламов стал чемпионом мира, установив тем самым рекорд: до него подобного взлета в столь юном возрасте не знал ни один хоккеист Советского Союза.

К началу 70-х Харламов уже безоговорочно считался лучшим хоккеистом не только в Советском Союзе, но и в Европе. Он четырежды становился чемпионом СССР, трижды чемпионом мира и дважды – Европы. На чемпионате СССР в 1971 году он стал лучшим бомбардиром, забросив в ворота соперников 40 шайб. В начале 1972 года в составе сборной СССР он завоевал олимпийское «золото», стал лучшим бомбардиром турнира, забросив 9 шайб. А осенью того же года Харламов покорил и Северную Америку.

Знаменитая серия матчей между хоккейными сборными СССР и Канады стартовала 2 сентября 1972 года на льду монреальского «Форума». Ни один житель североамериканского континента не сомневался тогда в том, что вся серия из восьми игр будет выиграна их соотечественниками с разгромным для советских хоккеистов счетом. Если бы кто-то возразил, его бы назвали сумасшедшим. А что же произошло на самом деле? В первом же матче разгромный счет настиг не нас, а канадцев: 7:3! Для «кленовых листьев» это было шоком. Лучшим игроком в советской команде они безоговорочно признали Харламова, забросившего в матче две шайбы. А ведь, по меркам канадского хоккея, Харламов был «малышом», и соперники особенно сердились, когда именно Харламов раз за разом обыгрывал их, могучих и огромных, на льду. Сразу после игры кто-то из канадских тренеров нашел Валерия и предложил ему миллион долларов за то, чтобы он играл в НХЛ. Харламов тогда отшутился: мол, без Михайлова и Петрова никуда не поеду. Но канадцы не поняли юмора и тут же заявили: мы берем всю вашу «тройку». Естественно, никто никуда не перешел, да и не мог перейти. Не те тогда были времена.

Харламов принадлежал к тому редкому типу людей, которых любили буквально все. Например, он играл в ЦСКА, а эту команду многие болельщики откровенно недолюбливали. Почему? Именно на базе ЦСКА строилась сборная страны, и поэтому спортивное руководство беззастенчиво забирало под армейские стяги лучших игроков из других команд. Однако Харламова, игравшего в ЦСКА, любили все болельщики без исключения. За его игру, за добрый характер. Хотя порой и у него случались досадные срывы. Редко, но случались.

Один из таких инцидентов произошел 6 февраля 1975 года во время матча в Лужниках, где ЦСКА играл против воскресенского «Химика». В том матче в пылу борьбы Харламов нанес удар кулаком по лицу своему сопернику Владимиру Смагину, с которым он некогда тянул одну лямку в чебаркульской «Звезде», а потом и в ЦСКА. Для всех болельщиков без исключения этот поступок Харламова был как гром среди ясного неба. Ведь в записных драчунах этот выдающийся хоккеист никогда не числился, предпочитая доказывать свое мастерство на льду с помощью иных методов. А тут вдруг так ударил соперника, что судья удалил Харламова на пять минут. Редчайший случай! И хотя определенные резоны в поступке Харламова были (практически в каждой игре соперники пытались остановить его филигранные проходы с помощью недозволенных приемов, а это любого может вывести из равновесия), однако случай все равно был расценен как вопиющий. Сам Харламов тоже так посчитал. Иначе не стал бы уже на следующий день разыскивать Смагина, чтобы принести ему свои извинения. И ведь разыскал его, хотя это было трудно: тот переехал в Люберцы, и его нового адреса не было даже в справочном бюро. Поэтому, когда Харламов погиб, его похороны собрали огромное число людей, среди которых были хоккеисты самых разных команд. И все потому, что врагов в спорте у него никогда не было.

Харламов ходил в холостяках почти до тридцатилетного возраста. Когда его самого спрашивали «почему», он обычно отшучивался: «Хотел найти одну-единственную». Такая девушка повстречалась на его пути только в 75-м, когда Харламову было уже 27 лет. Это была 19-летняя Ирина Смирнова. Их знакомство произошло случайно.

Однажды подруга Ирины пригласила ее к себе на день рождения в один из столичных ресторанов. Именинница с гостями расположились в одной части заведения, а в другой гуляла веселая мужская компания. В один из моментов, когда в очередной раз заиграла музыка, молодые люди гурьбой подошли к столу именинницы и стали наперебой приглашать девушек потанцевать. Иру пригласил чернявый невысокий парень в кожаном пиджаке и кепочке. «Таксист, наверное», – подумала про себя Ирина, но приглашение приняла. После этого молодой человек, который представился Валерием, не отходил от нее весь вечер. Когда же все стали расходиться, он вдруг вызвался подвезти Ирину к ее дому на машине. «Точно, таксист», – пришла к окончательному выводу девушка, когда усаживалась в новенькую «Волгу» под номером 00–17 ММБ.

Придя домой, девушка, как и положено, рассказала маме, Нине Васильевне, что в ресторане познакомилась с молодым человеком, шофером по профессии. «Ты смотри, дочка, неизвестно еще, какой он там шофер…» – посчитала за благо предупредить свою дочь Нина Васильевна. Но дочь пропустила ее замечание мимо ушей.

Встречи Харламова с Ириной продолжались в течение нескольких недель. Наконец мать девушки не выдержала и попросила показать ей ее кавалера. «Должна же я знать, с кем встречается моя дочь», – сказала она. «Но он сюда приходить боится», – ответила Ирина. «Тогда покажи мне его издали, на улице», – нашла выход Нина Васильевна.

Этот показ состоялся в сквере у Большого театра. Мать с дочерью спрятались в кустах и стали терпеливо дожидаться, когда к месту свидания подъедет кавалер. Наконец его «Волга» остановилась возле тротуара, и Нина Васильевна впилась глазами в ее хозяина. Она разглядывала его несколько минут, но, видимо, осталась этим не слишком удовлетворена и заявила: «Мне надо подойти к нему и поговорить». И тут ее тихая дочь буквально вскипела: «Если ты это сделаешь, я уйду из дома. Ты же обещала только на него посмотреть». И матери пришлось смириться.

Вскоре после этого случая было окончательно раскрыто инкогнито Валерия. Когда мать Ирины узнала, что кавалером ее дочери является знаменитый хоккеист, ей стало несколько легче: все же не какой-то безвестный шофер. А еще через какое-то время Ирина сообщила, что она беременна. В январе 1976 года на свет появился мальчик, которого назвали Александром.

Свадьбу молодые сыграли почти сразу после рождения первенца – в мае 76-го. А потом случилась целая череда событий, которые можно смело отнести к разряду пророческих.

Когда сразу после свадьбы мать невесты Нина Васильевна будет разбирать многочисленные подарки, преподнесенные молодоженам гостями, ей в руки попадется бюстик с изображением Харламова. «О боже! – всплеснула руками теща. – Это кто же додумался? Будто на могилку Валеры». Спустя 12 дней после этого случая молодожены попадают в аварию, которую можно назвать «первым звонком» для обоих.

Все произошло вечером 26 мая, когда Валерий и Ирина возвращались из гостей домой. Харламов, который был за рулем, не смог справиться с управлением, и автомобиль врезался в дерево. Досталось обоим: у Харламова были зафиксированы переломы лодыжек, ребер, сотрясение мозга, у Ирины тоже был перелом ноги, раздробление пятки и сильнейшее сотрясение мозга. Долгое время врачи не были уверены в том, сможет ли Харламов снова играть в хоккей. В итоге два месяца он провел на больничной койке. И только в августе он встал на ноги и сделал первые самостоятельные шаги по палате. А в конце осени снова заиграл за ЦСКА. Это случилось 16 ноября в календарной игре с «Крыльями Советов». Уже на 4-й минуте игры Харламов отличился – забил шайбу. Он отыграл два периода, после чего сел на скамейку запасных, поскольку играть весь матч ему еще было тяжело. В тот день армейцы выиграли 7:3.

В 1978 и 1979 годах Харламов в составе сборной СССР в очередной раз завоевал золотые медали чемпионатов мира и Европы. В эти же годы ЦСКА дважды становился чемпионом страны. Однако Харламова и других «ветеранов» советского хоккея все сильнее стала теснить талантливая молодежь. Да и силы «ветеранов» были не беспредельны. На Олимпийских играх в Лейк-Плэсиде в 1980 году прославленная тройка Михайлов—Петров—Харламов сыграла ниже своих возможностей. Не уходившая раньше с ледовой площадки не забив хотя бы одного гола, эта тройка тогда почти все игры провела «всухую». Даже в решающем матче с американцами им ни разу не удалось поразить ворота соперников. На той Олимпиаде наша команда взяла «серебро», что по тем временам считалось трагедией.

В 1981 году Харламов объявил, что этот сезон для него станет последним. Завершить его он хотел достойно, и во многом ему это удалось. В составе ЦСКА он стал в 11-й раз чемпионом СССР и обладателем Кубка европейских чемпионов. На последнем турнире он был назван лучшим нападающим. Теперь, чтобы на высокой ноте завершить свою карьеру в хоккее, ему требовалось выиграть первый Кубок Канады, который должен был стартовать в конце августа в Виннипеге. И тут произошло неожиданное: Тихонов заявил, что Харламов на этот турнир не едет. Для всех специалистов хоккея и болельщиков эта новость была из разряда невероятных. Однако Тихонов был неумолим, и в Канаду команда отправилась без Харламова. До трагедии оставались считаные дни.

Как утверждают очевидцы, Харламов несколько раз говорил: «Я трагически погибну». Да и у Ирины был один мистический случай. Ей кто-то нагадал, что она умрет в 25 лет. В начале 81-го она отмечала свое 25-летие и во время торжества, выйдя на кухню, сказала маме: «Ну вот, а мне говорили, что я не доживу…» Как оказалось, смысла предсказания она не поняла.

26 августа Харламов отправился в аэропорт – встречать жену с маленьким сыном, которые возвращались с отдыха на юге. Через несколько часов он привез их на дачу в деревню Покровка под Клином, где тогда жили его теща и 4-летняя дочка Бегонита. Переночевав там, утром следующего дня, 27 августа, супруги отправились в Москву, прихватив с собой и двоюродного брата Ирины Сергея. Ирина хотела сесть за руль «Волги», поскольку Харламов всю ночь плохо спал и не выспался. Однако запротестовала мама Ирины, сказав, что у дочери нет прав, да и погода плохая – ночью лил дождь. Харламов с тещей согласился, сказал: «Надо торопиться, хочу на тренировку к одиннадцати успеть, так что сам поведу. Да еще Сережу надо домой завезти». В итоге за руль «Волги» сел он, Ирина примостилась рядом с ним на переднее сиденье, а Сергей занял место сзади. В таком составе они и выехали.

Спустя несколько минут после отъезда Харламов уступил-таки место за рулем Ирине. То ли она его сама уговорила, то ли он действительно почувствовал, что не выспался и вести автомобиль ему несподручно. Именно эта пересадка и станет главной причиной в той цепи роковых случайностей, что сопутствовали гибели Харламова. После нее уже ничто не могло отвратить неминуемое.

«Волга» выкатилась на Ленинградское шоссе и помчалась в сторону Москвы. Ее бег был остановлен на 74-м километре. За день до аварии на этом участке трассы меняли асфальт, и в месте, где заканчивалось новое покрытие, образовался своеобразный выступ высотой пять сантиметров. Ирина была неопытным водителем (как мы помним, у нее и прав не было) и, наскочив на кочку, потеряла управление. Машину закрутило на шоссе, и она столкнулась с «ЗИЛом», который шел навстречу. Причем шанс выжить у пассажиров «Волги» был. Но опять в дело вмешалась роковая случайность: грузовик, как назло, был до отказа набит запчастями. Дополнительный груз усилил и без того мощный удар. Да и асфальт в этом месте, словно нарочно, не оставил шансов на спасение. Новое покрытие, на которое попала «Волга», во время жары было скользким как лед.

Уже через час после трагедии весть о ней разнеслась по Москве. А вечером того же дня мировые агентства передали: «Как сообщил корреспондент ТАСС, в автокатастрофе под Москвой сегодня утром погиб знаменитый хоккеист Валерий Харламов, тридцати трех лет, и его жена. У них осталось двое маленьких детей: сын и дочь…».

Хоккеисты сборной СССР узнали об этой трагедии в Виннипеге. Утром они включили телевизоры, а там портреты Харламова. Но никто из них толком по-английски не понимал. Так и не сообразили, что к чему. Уже потом, когда вышли на улицу и к ним стали подходить незнакомые люди и что-то говорить о Харламове, они поняли: с их товарищем случилась беда. А вечером прилетел их хоккейный начальник Валентин Сыч и сообщил о трагедии. Первым порывом хоккеистов было немедленно лететь в Москву на похороны. Но потом было решено остаться и во что бы то ни стало выиграть Кубок Канады и посвятить эту победу Харламову. Так в итоге и получилось. Причем больше с тех пор сборная СССР этот кубок не выигрывала.

Похороны погибших в автомобильной катастрофе состоялись через несколько дней на Кунцевском кладбище. Проститься с великим хоккеистом пришли тысячи людей. Вскоре после этого ушла из жизни мама Харламова, не сумевшая перенести смерть любимого сына. Что касается невестки, то к ней отношение было однозначным – ее назвали главной виновницей трагедии. Говорят, еще на поминках мама Ирины почувствовала вокруг себя определенный вакуум. Ее сторонились все: и родственники Харламова, и цековские начальники. Да и в поминальных речах ощущалась отчужденность. Единственные, кто поддержал тогда Нину Васильевну, были Иосиф Кобзон и адмирал Шашков. Они и потом ей помогут, когда родственники Харламова захотят отлучить ее от внуков. В заключение этой темы добавлю, что в течение некоторого времени какие-то вандалы целенаправленно оскверняли могилу Ирины.

Спустя десять лет после гибели хоккеиста – 26 августа 1991 года – на месте трагедии появился памятный знак – огромная шайба с надписью: «На этом месте закатилась звезда русского хоккея». Этот памятник установили солнечногорские друзья Харламова. Так вышло, но памятник обошелся бесплатно: ни в гранитной мастерской, ни в строительном управлении, где выделяли автокран, денег за работу не взяли. Сказали: «Что ж мы, не люди? Или хоккей не смотрели?» Правда, сначала с установкой вышла промашка – его поставили на противоположной стороне дороги. Но один из гаишников, кто был на месте происшествия – Виктор Останин, – заметил это и попросил переставить. Было холодно, на дворе стоял ноябрь, но справились с этим быстро: первые же водители, которых остановили для помощи, узнав, кому ставится памятник, немедленно согласились помочь. Первое время водители, проезжая мимо этого места, обязательно сигналили. Говорят, теперь это делать перестали. То ли время изменилось, то ли мы стали другими.

27 августа – Михаил НАУМЕНКО.

Этот человек взмыл на гребень успеха в начале 80-х годов прошлого века и считался одним из самых одаренных рок-н-ролльщиков страны. Его песни пользовались большим успехом у продвинутой молодежи.

Михаил Науменко родился 18 апреля 1955 года в Ленинграде в интеллигентной семье, не имевшей никакого отношения к музыке: его отец был доцентом, преподавателем вуза, а мать – библиотечным работником. Даже в детстве Михаил занимался чем угодно, но только не музыкой: он обожал листать энциклопедии и словари, разбирался в марках автомобилей, конструировал самолеты, из которых за несколько лет собрал внушительную коллекцию. Вполне вероятно, из него мог бы получиться вполне неплохой конструктор самолетов, если бы родители не отдали его учиться в английскую спецшколу. И вот там Михаил заразился рок-н-роллом. На дворе была середина 60-х, когда в Советский Союз начали проникать первые записи популярных западных рок-групп типа «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Официальные советские власти бросились искоренять эту «заразу» с помощью пропаганды, в который раз упустив из виду прописную истину: чем сильнее ругаешь, тем сильнее любят. Вот и Науменко утром читал в «Советской культуре» разгромную статью про «Роллинг Стоунз», а вечером мастерил самодельную деревянную гитару. Однажды за этим делом его застала родная бабушка Надежда Ивановна. Поглядев на творение рук своего внука, которое по своим формам напоминало нечто среднее между банджо и балалайкой, она отправилась к родителям мальчика и уговорила их купить ему настоящую гитару в музыкальном магазине. «А то ведь жалко мальчишку», – молвила бабушка.

Заполучив настоящую гитару, Михаил стал все свободное время посвящать только ей – разучивал на ней песни любимых «Роллинг Стоунз». И свое простое русское имя Михаил поменял на англоязычное Майк. Кроме этого, он начал собирать не только записи и пластинки популярных западных рок-групп, но и труднодоступную по тем временам зарубежную прессу, переводя на русский язык тексты песен и критические музыкальные статьи. В итоге за несколько лет он достиг в этом деле таких результатов, что с успехом мог бы читать часовые лекции по истории западной рок-музыки, причем на английском языке. Даже его родители удивлялись его способностям на данном поприще. Однако это не помешало им, когда сын закончил десятилетку, отправить его учиться в Ленинградский инженерно-строительный институт, где преподавал его отец. Целей у родителей было две: во-первых, дать сыну серьезное образование, и во-вторых – уберечь его от армии. Однако благие намерения родителей разбил сам Михаил: в армию он действительно не пошел, но образования так и не получил, уйдя из института после четвертого курса. Знай его родители заранее, чем обернется их боязнь отпустить сына в армию, может быть, сами отвели бы его в военкомат. Но получилось так, как получилось.

В самодеятельных рок-группах Майк начал играть еще будучи студентом ЛИСИ – в середине 70-х. Групп было несколько, но самой приличной из них, по его же собственному признанию, была одна с весьма длинным названием – «Союз любителей музыки рок под управлением Владимира Козлова». Потом Майк знакомится с Борисом Гребенщиковым и вливается в состав «Аквариума» на правах лидер-гитариста. В 1978 году они с Гребенщиковым записывают магнитоальбом под названием, явно навеянным идеями хиппи, – «Все братья-сестры». Песни на этом альбоме исполнялись в равной пропорции: половину спел Гребенщиков, половину – Науменко. Но поскольку запись производилась в полуподпольных условиях, то и тираж у этого рок-н-ролльного детища был мизерный – всего 10 экземпляров.

После того как творческий тандем Гребенщиков – Науменко распался, Майк перебывал еще в нескольких группах. В основном это были группы-однодневки из разряда «кабацких» – они собирались только на определенный период (летом), чтобы заработать денег на танцах. Был даже момент, когда Майк работал диск-жокеем в международном лагере. Что касается постоянного места работы Майка, то оно находилось в Ленинградском Большом театре кукол, где наш герой трудился в качестве радиста.

Свою единственную жену Майк повстречал в конце 70-х. Девушку звали Наташа Кораблева, и к рок-н-роллу она имела лишь опосредованное отношение – любила его слушать и только. А с Майком девушку познакомил ее двоюродный брат Вячеслав, который на тот момент играл вместе с Науменко в рок-группе «Капитальный ремонт». Потом молодые люди встретились на свадьбе Вячеслава, и там их знакомство из шапочного переросло в более серьезное. А затем Майк раздобыл где-то альбом Дэвида Боуи, и Наташа, узнав об этом, сама напросилась к нему в гости. По ее словам, это было самое целомудренное свидание в ее жизни: они слушали пластинку и разговаривали о рок-н-ролле. После этого события развивались стремительно. Летом 80-го Наташа устроилась работать в «Теплоэнерго», и ей выделили отдельное жилье – комнату в коммуналке на Боровой. Спустя пару месяцев Майк переехал туда жить. Весной следующего года они официально поженились. Свадьбу справляли в трехкомнатной квартире друзей, где не было вообще никакой мебели. Жених встречал гостей в пиджаке, при галстуке и внешне был сильно похож на молодого Пола Маккартни. Хотя в реальной жизни творчество экс-битла Майка не заводило – ему больше был по нраву покойный Марк Болан из «Ти Рекс». Поэтому своего первенца, который родился вскоре после свадьбы, Майк хотел назвать именно Марком. Но друзья его отговорили: мол, имя еврейское, и у сына могут быть в будущем определенные трудности. В итоге сошлись на имени Евгений.

В тот самый год, когда Майк стал мужем и отцом, свет увидел его второй магнитоальбом под названием «Сладкая N и другие». Как считают многие, по насыщенности хитами и новыми идеями этот альбом стал одним из самых интересных в русском роке. А песня «Дрянь» какое-то время была визитной карточкой Науменко. Как писал питерский самиздатовский журнал «Рокси»: «Майк возвышается над всем остальным рок-потоком, как рабочий, вылезающий из канализационного люка. Единственный из всех он реально поет о том, что реально происходит здесь и сейчас с каждым из нас, и тем языком, в терминах которого мы привыкли думать». В питерских кругах за Науменко закрепляется прозвище «ленинградский Боб Дилан» (у Майка была такая же манера говорить немного в нос).

После выхода «Сладкой N…» слава Науменко шагнула за пределы Питера. Он начинает гастролировать по крупным городам, в частности, приезжает с Гребенщиковым в Москву, где выступает на «квартирниках» (подпольные концерты на квартирах). Именно тогда на свет и появилась собственная группа Майка «Зоопарк». По стилю игры это было нечто похожее на панк-рок, хотя и не чистый. А поскольку большая часть публики была воспитана на более изящных стилях (в начале 80-х в Советском Союзе в большом фаворе была британская группа «Смоки», игравшая в стиле «мягкий рок»), «Зоопарку» приходилось подстраиваться под эти вкусы. Одно время на концертах музыкантам «Зоопарка» приходилось вслед за песнями собственного сочинения исполнять шлягеры «Бони М» и даже «Поворот» группы «Машина времени». Но чуть позже все эти компромиссы были отброшены в сторону, и «Зоопарк» чуждые ему шлягеры уже не играл. Сам Майк отзывался о музыке своей группы следующим образом: «Мы играем нарочито грязный рок-н-ролл, не заботясь чрезмерно о чистоте звучания и тому подобном. Главное – это общий кайф, интенсивность звука, энергия, вибрации…».

Тем временем зримо менялось отношение властей к рок-движению. С середины 60-х власти пытались обуздать это явление с помощью репрессий и контрпропаганды (то же движение ВИА было инспирировано властями для борьбы с роком), но десятилетие спустя стало окончательно ясно, что все эти меры положительного эффекта не имеют. Чем сильнее борешься с рок-н-роллом, тем популярнее он становится. Тогда властями был избран иной метод: приручение рок-кумиров. В итоге самая популярная рок-группа страны «Машина времени» была официально разрешена и влилась в государственнную организацию «Росконцерт». Ей разрешили концертировать по стране (с утвержденным «наверху» репертуаром) и даже сняли про них фильм «Душа», где бывшие короли рок-н-ролла играли на подпевках у мега-звезды советской эстрады Софии Ротару. Так вместо рок-н-ролла на свет появился новый гибрид – рокопопс по-советски (на Западе было то же самое, только с опережением на двадцать лет).

Точно такая же кампания началась и в Ленинграде, где было сосредоточено большинство рок-групп, игравших самый опасный для властей рок-н-ролл – социальный. Там власти придумали более изощренный способ борьбы: по прямому указанию из КГБ в Питере был создан ленинградский рок-клуб, который под вывеской Межсоюзного дома самодеятельного творчества объединил под своими знаменами чуть ли не всех тамошних рокеров. Так питерский рок был взят «под колпак». Не избежал этой участи и «Зоопарк». Официальные власти разрешили Майку зарегистрировать свою группу в рок-клубе и даже «залитовали» (то есть разрешили к исполнению на концертах) его концертную программу. Правда, песни были отобраны самые идеологически невинные (ту же «Дрянь», к примеру, запретили).

И все же кампания властей по приручение рокеров так и не сумела принести желанных результатов. Даже находясь «под колпаком», те же «Машина времени» и «Зоопарк» умудрялись в паузах между официальными концертами писать довольно смелые магнитоальбомы, которые молодежь отрывала с руками. И свой самый знаменитый альбом «Уездный город N» группа «Зоопарк» записала в 1983 году, когда в Кремле уже сидел новый генсек – бывший шеф КГБ Юрий Андропов. Этот альбом некоторые критики назвали «энциклопедией нашей жизни», а год спустя на 2-м фестивале рока в Ленинграде Науменко был назван чуть ли не главным «рок-сатириком» в Союзе.

В 1984 году официальные власти отбросили в сторону всякую деликатность по отношению к рокерам. Вышло это не случайно. Дело в том, что именно тогда западные спецслужбы активизировали атаки на советскую идеологию, что потребовало от советских властей ответных мер. На свет явился список более сотни советских и зарубежных рок-групп («Документ 75–39»), которым запрещалось выступать в Москве, а также не разрешалось проигрывать их магнитоальбомы и пластинки. Из числа советских в этот «черный список» угодили такие группы, как: «Браво» (их вокалистку Жанну Агузарову власти выслали из Москвы), «Кино», «Аквариум», «Наутилус Помпилиус», «ДДТ» и др. А вот группы «Зоопарк» в этом списке не было, хотя больше всего групп в нем фигурировало из Ленинграда – целых 17 (Москва была представлена четырнадцатью группами). Почему власти отнеслись столь снисходительно к детищу Майка Науменко, сказать трудно.

В 1985 году, после воцарения в Кремле Михаила Горбачева, в стране задули новые ветры. И рок-музыка стала постепенно выходить из подполья, становясь важным идеологическим оружием в борьбе с «чуждым прошлым». И если каких-нибудь несколько лет назад рокеров называли «наймитами Запада», то теперь они в одночасье стали героями. Еще бы: боролись с застоем, терпели лишения. В итоге именно рок-н-ролл стал одним из тех мощных таранов в руках «перестройщиков», с помощью которого они сумели разрушить страну. Рокеры тогда чувствовали себя настоящими героями, хотя на самом деле были всего лишь пешками в руках циничных и расчетливых политиканов, которые использовали их в своей хитроумной игре по развалу коммунистической державы.

«Зоопарк» в те годы тоже находился на гребне славы. Фестивали следовали один за другим, гастрольные города мелькали перед глазами с калейдоскопической быстротой. Однако репертуар у группы практически не обновляется, и Науменко только и делает, что исполняет свои старые песни. До новых руки не доходят. Сначала по причине бешеного гастрольного ритма, а потом и вовсе из-за природной лени. Сказывалась сибаритская натура Науменко – больше всего в жизни он любил полежать на диване, почитать или попить винца. Однажды к нему домой привели двух девушек-голландок, которые захотели воочию поглядеть на лидера русской панк-группы, а Майк даже не поднялся со своего любимого дивана – так и пролежал всю встречу.

Майк Науменко был звездой рок-н-ролла на протяжении десяти лет. Но это были разные годы. Если первые пять лет он активно трудился – писал новые песни и успешно гастролировал, то остальные пять лет он уже только гастролировал. На новые песни его уже не хватало. Хотя время тогда было самое что ни на есть рок-н-ролльное – конец 80-х, перестройка. Но Майку, чуть ли не единственному из всех рок-н-ролльщиков, именно в это время стало почему-то скучно. Может быть, потому, что он никогда не был бизнесменом и продавать свое творчество за деньги просто не умел. А именно этим тогда и занимались большинство его коллег. Ведь если в начале 80-х рокеры писали свои песни по большей части бескорыстно, то теперь это все превратилось в товар, на котором зарабатывались большие деньги. Причем свой навар с этого товара имели все: как рокеры, так и власти предержащие, которые умело вели рок-н-ролльщиков в нужном для них направлении.

Науменко шагал в стройных рядах своих коллег недолго. И если его бывшего приятеля Виктора Цоя унесла из жизни автомобильная авария, то Науменко умер по более прозаической причине – из-за пьянства, которое с каких-то пор стало самым верным способом для Майка избавиться от вселенской скуки, которая его окружала. И Цоя он пережил всего лишь на год и две недели.

Науменко скончался в питерской коммуналке на глазах у своих соседей. Те подобрали его в коридоре, где он упал, и положили на диван. А когда Майк внезапно захрипел, вызвали «Скорую». Но первая бригада врачей заявила, что пациент нетранспортабелен, и оставила хрипевшего Майка в покое. Через несколько часов другая бригада констатировала смерть Михаила Науменко «в результате кровоизлияния в мозг».

Говорят, за несколько месяцев до своей смерти Науменко пришел в себя и даже заявил, что готов снова взяться за написание новых песен. Но этому заявлению так и не суждено было осуществиться. Помнится, Джон Леннон тоже пять лет пребывал вне рок-н-ролла, а потом встряхнулся и родил на свет очередной альбом. После которого заявил, что возвращается в музыку. Но пуля маньяка поставила крест на этих надеждах. Науменко погиб не от пули, однако сути дела это не меняет: возвращение не состоялось.

28 августа – Константин СИМОНОВ.

В советские годы этого писателя числили по разряду классиков. Официальная биография этого человека выглядела довольно гладкой, хотя на самом деле в ней было множество моментов, некоторые из них могли поставить крест не только на видимом благополучии этого человека, но и на его жизненном пути.

Кирилл Симонов (именно таково настоящее имя писателя) родился в 1915 году в Петрограде в интеллигентной семье. Его отец, Михаил Симонов, будучи офицером царской армии, в годы Гражданской войны принял сторону белых и воевал против большевиков. Мать, Александра Леонидовна, происходила из старинного рода Оболенских-Шаховских и закончила Институт благородных девиц, что находился в Смольном.

Отца своего Симонов помнил плохо, поскольку тот погиб, когда ему было около пяти лет (по другой версии, он уехал в Польшу после поражения белых). Вскоре после этого его мать вновь вышла замуж, и воспитывал будущего советского писателя отчим А. Иванишев, который тоже был военным, но уже не царской, а Красной Армии. По собственному признанию Симонова, его отчим оказал сильное и благотворное влияние на его жизненные и житейские принципы и привычки. Он же привил ему любовь к армии, которая осталась у него на всю жизнь.

Именно благодаря отчиму Кирилл Симонов вскоре стал Константином. Согласно семейному преданию, вышло это по недоразумению. Шестилетний мальчик, подражая отчиму, решил «побриться». А поскольку делал это неумело, поранился – чиркнул себе по кончику языка. И с этого момента у него образовался дефект речи: он не мог произносить букву «р». А так как эта буква присутствовала в его имени, мальчику трудно было произносить собственное имя. Однако носил он его довольно долго. И только в конце 30-х, когда Симонов стал журналистом, он окончательно сменил имя – стал Константином.

Военная служба отчима предполагала частые переезды с места на место, поэтому долгое время семья жила в разных городах: в Рязани, потом в Саратове. Там Константин закончил семилетку и в 1930 году поступил в фабзавуч учиться на токаря. Причем решил это самолично, не посоветовавшись с родителями. Но когда те узнали об этом, препятствовать не стали: понимали, что сын увлечен атмосферой тех лет – в стране началась индустриализация и рабочий человек выходил на первый план. Еще одним побудительным мотивом для Симонова было желание самостоятельно зарабатывать. Ведь Симоновы жили скромно, в обрез, и 37 рублей получки, которые Константин стал приносить домой на второй год фабзавуча, были существенным вкладом в их семейный бюджет.

В 1931 году Симонов приехал в Москву, и здесь начались его трудовые университеты: он работал сначала на авиационном заводе, потом на «Межрабпомфильме» техником. Однако уже в те годы он вовсю упражнялся в литературном творчестве – писал стихи – и мечтал свою будущую жизнь связать именно с литературой. Его мечта сбылась в 34-м, когда его с первого же захода приняли в Литературный институт. А когда он учился на четвертом курсе, свет увидела его первая поэма – «Павел Черный», посвященная строителям Беломоро-Балтийского канала. Выбор темы неслучаен. По тем временам это было одно из самых грандиозных и пафосных строительств, когда в кратчайшие сроки построен стратегически важный водный путь. Строили канал в основном заключенные, для которых это была своеобразная перековка: из изгоев в нормальные граждане. Правда, для многих эта перековка закончилась трагически – они погибли. Однако атмосфера тех лет отнюдь не располагала к жалости: считалось, что чем больше жертв, тем быстрее будет построено светлое будущее. Стоит отметить, что эту поэму впоследствии Симонов никогда не перепечатывал и в собрание сочинений не включил ни единой строчкой. Хотя уже в этой поэме проявились сильные стороны симоновского дарования – историзм, близкая к разговорной естественность интонаций, романтический пафос долга, мужской дружбы.

В начале осени 1939 года Симонов отправляется на свою первую войну – он назначен корреспондентом в газету «Героическая красноармейская» на Халхин-Гол. Именно там он прошел первую «обкатку» войной. Там сложился фундамент военного писателя и журналиста, каким Симонов останется на всю жизнь: преклонение перед военным профессионализмом, уважение к храбрости врага, милосердие к поверженному, верность воинскому долгу, подчеркнутое гусарство по отношению к женщинам.

Симонов был мужчиной видным и всегда нравился женщинам. И первая его серьезная любовь случилась еще в начале учебы в Литературном институте. Его возлюбленной тогда стала дочь знаменитого эстрадного режиссера Виктора Типота Наталья. Однако среда, в которой вращалась девушка, быстро наскучила Симонову, и он ушел от Натальи к женщине из другой среды – литературной. Евгения Ласкина была сестрой писателя-сатирика и стала первой официальной женой Симонова. В 1939 году у них родился сын Алексей. Увы, но рождение первенца не спасло молодую семью от развода. Спустя год после появления на свет сына Симонова угораздило влюбиться в женщину, которая стала его Главной любовью на многие годы. Это была популярная киноактриса Валентина Серова.

Слава пришла к Серовой в том же 39-м году, после того, как она сыграла задорную девушку Катю Иванову в комедии «Девушка с характером». Однако этот же год обернулся для нее трагедией: 11 мая, при совершении испытательных полетов на самолете «УЧИ-4», разбился ее муж – прославленный летчик, Герой Советского Союза Анатолий Серов. Спустя несколько месяцев после этой трагедии, в сентябре, Валентина родила сына, которого в честь погибшего отца назвала Анатолием.

О том, как Симонов познакомился с Серовой, существует несколько версий. Согласно первой, их знакомство произошло 12 мая 1939 года в доме Серовой, куда Симонов пришел как журналист, чтобы написать некролог о погибшем летчике. По второй версии, это случилось в Ленкоме, где Симонов присутствовал на спектакле «Зыковы» по пьесе М. Горького, в котором Серова играла роль Павлы. Молодая актриса произвела на поэта такое впечатление, что в течение нескольких недель он приходил на каждый ее спектакль и неизменно садился в первый ряд с букетом цветов. После спектакля цветы обычно вручались ей. Валентина их принимала, но не более – как мужчина Симонов ей не нравился. К тому же она знала, что он женат, что недавно у него родился сын, и не хотела разбивать семью. Отсюда и ее холодность к нему. Однако Симонов отступать не думал и продолжал свои ухаживания. Тогда Серова прилюдно его оскорбила, видимо, надеясь, что это отвадит наконец его от ухаживаний.

В тот день Симонов принес в Ленком свою пьесу «История одной любви», которую театр принял к постановке. На главную роль назначили Серову. Но когда после одной из первых репетиций автор пьесы подошел к актрисе и поинтересовался, как ей нравится пьеса, та ответила: «Дерьмовая пьеса! И роль дерьмовая!» Любого другого после подобных слов должно было передернуть. Но Симонов только улыбнулся и на следующий день как ни в чем не бывало снова пришел в театр с букетом цветов для Серовой. Вот тут многие из тех, кто наблюдал этот роман вблизи, поняли, что он действительно без ума от актрисы. И, как бы в подтверждение этих разговоров, Симонов вскоре подал на развод с Ласкиной. Говорят, все там было без скандала. Симонов честно признался жене, что полюбил другую женщину, и Евгения Самойловна отпустила его. С болью в сердце, но отпустила. Причем поступила благородно и в другом: не стала чинить препятствия в общениях Симонова с сыном.

Серова сдалась весной 1940 года. Судя по всему, из жалости к чувствам Симонова. Он снял комнату на Арбате, где и проходили их встречи. В те дни Симонов наверняка видел, что Серова его не любит, но, видимо, мечтал растопить лед ее сердца своей страстью к ней и добрым отношением к ее ребенку. Когда он приходил в ее дом на Никитской, первое, что делал, – играл с Анатолием. Он сажал его себе на плечи и, изображая слона, громко трубил на всю квартиру, вызывая шумный восторг у мальчишки. Глядя на их игры, постепенно смягчалась и Серова. Она понимала, что, если человек любит ребенка, значит, любит и ее.

В те годы Симонов был еще мало известен и зарабатывал не так много, как это будет позднее. К тому же изрядная доля его заработков шла на содержание единственного сына. Поэтому, встречаясь с Серовой, он не мог покорить ее широтой размаха и брал исключительно другим – добрым отношением. И Валентина это оценила. Был даже случай, когда она пришла ему на выручку. В тот день Симонов пригласил ее в ресторан, но не рассчитал с заказом – дорогих блюд оказалось больше, чем могли потянуть его финансовые ресурсы. И когда к ним подошел официант, чтобы принять расчет, Симонов побледнел. Серова тут же поняла, в чем дело, и незаметно сунула ему под столом пачку купюр, которые лежали в ее сумочке. В благодарность за это Симонов на следующий день заявился в Ленком с огромным букетом цветов.

В 1940 году Симонов написал пьесу «Парень из нашего города» и принес ее в Ленком. По одной из версий, это произведение он написал… из ревности. Зная о том, что Серова продолжает в душе любить своего погибшего мужа, Симонов посвятил пьесу ему, выведя Серова в образе танкиста Луконина. А его невеста, актриса Варя – не кто иная, как Валентина Серова. Пьеса была немедленно принята к постановке, и главную женскую роль в ней должна была сыграть именно Серова. Но она отказалась, догадавшись об аналогии.

По мнению биографов Симонова, именно любовь к Серовой сделала из него настоящего поэта. Он посвятил ей массу прекрасных стихотворений, которые были шедеврами советской любовной лирики. Вершиной творчества стало стихотворение «Жди меня», которое Симонов написал незадолго до войны и посвятил Серовой. В декабре 1941 года автор прочитал стихотворение по Всесоюзному радио, и оно мгновенно ушло в народ. Месяц спустя его напечатали в «Правде» и «Красной звезде». После чего случился настоящий обвал писем – редакции обеих газет были завалены восторженными отзывами. Рассказывали, что вырезки из газет находили в карманах гимнастерок погибших бойцов, слова «Жди меня» писали краской на броне танков и на бортах грузовиков со снарядами. Солдаты переписывали стихи в свои солдатские треугольники и отправляли домой.

Поскольку люди знали, о ком именно идет речь в «Жди меня», это привело к новому взлету популярности Серовой. В суровые военные годы она стала символом женской верности и красоты. Но реальность оказалась такова, что Серова верной невестой (они с Симоновым тогда еще не были женаты) быть не смогла, без памяти влюбившись в будущего маршала Константина Рокоссовского. Правда, насчет этой любви существуют две версии. Согласно одной, этот роман действительно имел место быть. Согласно другой (на нем настаивают родственники Серовой и Симонова), ничего подобного не было и роман этот существовал только в пылком воображении завистников. Но, как бы ни было, рассказать об этом стоит.

Все произошло в марте 1942 года, когда Серова выступала в госпитале перед ранеными (он располагался в стенах Московской Тимирязевской сельхозакадемии), где Рокоссовский лежал с осколочным ранением, полученным им 8 марта в бою под деревней Сухиничи. Актриса и военачальник понравились друг другу, и у них вскоре начался роман. На тот момент семейное положение обоих было почти одинаковым: Рокоссовский был женат, но его жена и дочь, уехав в эвакуацию, затерялись, а Серову связывали с Симоновым исключительно узы гражданского брака.

Вернувшись из госпиталя домой, Серова не стала ничего скрывать от Симонова и честно ему во всем призналась. Он был потрясен, смят. На следующий день он уехал в командировку на фронт, а Серова с головой окунулась в свой новый роман. Благо делать это было нетрудно: Рокоссовский поселился… на квартире Серовой на Малой Никитской (он жил на верхнем этаже, Серова – на первом, у матери, которая тогда была в эвакуации в Свердловске). По Москве тогда гуляли сплетни, что Рокоссовский катал Серову по ночной Москве в своем открытом автомобиле. Москвичи острили: «Вот и жди ее!».

Роман Серовой с Рокоссовским продолжался месяца три. И завершился по инициативе военачальника: тому сообщили, что его семья нашлась, и он счел за благо не травмировать жену и ребенка. По другой версии, вернуться к жене ему приказал сам Сталин, к которому напросилась жена Рокоссовского. Когда Серова прощалась с военачальником, она подписала ему несколько своих фотографий. Но спустя пару недель эти карточки вернулись обратно к ней: жена Рокоссовского, найдя их у мужа, отослала обратно в Москву.

Спустя какое-то время с фронта вернулся Симонов и явился к Серовой. Какой между ними произошел разговор, неизвестно, только после него они снова стали жить вместе. А летом 1943 года они наконец поженились. Свадьба была шумная, на ней присутствовал сын Сталина Василий, с которым Серова давно дружила. Вскоре после этого молодые переехали на Ленинградский проспект. Это Серова поменяла свою квартиру на Малой Никитской на «двушку» в доме архитектора Бурова. Причем молодожены жили отдельно друг от друга: Серова в одном конце коридора, Симонов – в другом.

В том же 43-м на экраны страны вышел очередной фильм с участием Серовой – «Жди меня». Автором сценария был Симонов, хотя картину эту он откровенно не любил. Серова там играла жену летчика Лизу Ермолову. Фильм рассказывал о верности в любви и дружбе, пронесенной сквозь суровые испытания войны.

Пока шла война, Серова и Симонов часто разлучались: она работала в Москве, а он вынужден был выезжать на фронт в качестве военного корреспондента газеты «Красная звезда». Причем его оружием было не только перо, но и настоящее оружие, с которым он никогда не расставался. Симонов ходил на подводной лодке в румынский тыл, с разведчиками – в норвежские фьорды, на Арабатской стрелке – в атаку с пехотой. И войну он закончил не где-нибудь в глубоком тылу, а в самом Берлине.

Именно на этой войне сложился и стиль Симонова – не только литературный, но и стиль жизни вообще, основой которого стали его легендарная работоспособность и целеустремленность. За четыре года войны он выпустил пять сборников очерков и рассказов, написал три пьесы и одну повесть.

Однако и после войны их дороги на некоторое время разошлись: Симонова отправили на Дальний Восток освещать войну с Японией. Затем он съездил в США, Канаду, Францию. Поэтому их роман с Серовой в те годы был больше эпистолярный, чем физический. Симонов написал своей жене гору писем!

Пока мужа нет, Серова играет в театре, снимается в кино. Посещает шумные вечеринки, где все чаще и чаще прикладывается к рюмке. К выпивке она пристрастилась еще во время войны, но если тогда она пила, чтобы снять стресс, напряжение, то теперь пьет от тоски и уныния. Как напишет в одном из своих писем Симонов: «У тебя, я знаю, есть чудовищная русская привычка пить именно с горя, с тоски, с хандры, с разлуки…».

В 1946 году Симонов окончательно оседает дома, получив должность главного редактора журнала «Новый мир». Вскоре на свои литературные гонорары он купил дачу в Переделкине – двухэтажный особняк с бассейном, который был только у него. В последнем, к слову, едва не утонул сын Серовой Анатолий, который не умел плавать. Спас мальчика шофер Симонова.

Летом 1949 года Серова и Симонов сменили место жительства: они сдали свою квартиру в доме на Ленинградском проспекте и переехали в центр, в дом № 19 на улице Горького (где был магазин «Наташа»). Там у них случилось прибавление семейства: 11 мая 1950 года (по злой иронии судьбы, в 11-ю годовщину со дня гибели Анатолия Серова) Серова родила девочку, которую назвали Машей. Однако вскоре с девочкой стало происходить что-то странное. Началось все с того, что Маша перестала брать грудь, плакала. Симонов стал грешить на жену: мол, та втихаря пьет вино. Но Серова категорически заявляла: не пью! Истина вскрылась вскоре. Сын Серовой однажды заметил, как старуха-домработница что-то подсыпает в молоко новорожденной. Мальчик тут же рассказал все отчиму. Тот взял бутылку и обнаружил в молоке… мак. Оказалось, что старуха таким образом усыпляла девочку, чтобы та своим плачем не мешала ей спать.

В июне 1950 года Серова ушла из Ленкома в Малый театр. Поступить так ей посоветовал Симонов, который собирался отдать в Малый свою новую пьесу, где его жена должна была играть главную роль. Но пьесу в театре не приняли, и Серовой пришлось довольствоваться более скромной ролью в другом спектакле. В итоге в этом театре она долго не задержалась и покинула со скандалом. Как-то вечером выпила с приятелем Павлом Шпрингфельдом и отказалась приезжать на вечерний спектакль. По этому поводу в Малом созвали собрание, которое приняло решение уволить Серову из театра. Когда Серова услышала это резюме, она упала в обморок. Домой ее увез сам Симонов, завернув в норковую шубу. На дворе стоял конец января 1952 года.

После этого случая Серова запила. Симонов как мог пытался спасти жену, но у него это плохо получалось. Болезнь пустила слишком глубокие корни. Не спас Серову даже перевод в другой театр – имени Моссовета и постановка специально под нее пьесы «История одной любви», которую она впервые играла в Ленкоме 16 лет назад. Но нынешняя Серова была не чета той, ранней: та была молода и обаятельна, эта – бледна и с отекшим лицом. Окончательно добила Серову история с ее сыном Анатолием: тот в 16 лет угодил в колонию.

К середине 50-х Симонов был уже одним из самых влиятельных людей в Советском Союзе – шестикратный лауреат Сталинской премии, член президиума Советского комитета защиты мира, главный редактор журнала «Новый мир». Естественно, это высокое положение теперь вступало в явный диссонанс с именем Валентины Серовой – закатившейся звезды советского кинематографа. Как итог: в конце 1956 года Симонов уходит от Серовой к другой женщине – вдове поэта Семена Гудзенко Ларисе Жадовой. С ней Симонов познакомился во время отдыха в Кисловодске, у них начался роман, который привел к беременности Ларисы. Как только это обнаружилось, Симонов принял решение уйти из прежней семьи. Говорят, Серова, узнав об этом, попыталась покончить с собой, выбросившись из окна. Ее спасла подруга, которая в самый последний момент успела схватить ее за руку.

Серова не простила Симонову измены и прекратила с ним всяческие отношения. И долго не давала ему развода и не разрешала видеться с дочерью. Когда к ней приходили повестки в суд, она их рвала и приговаривала: «Гуляй сколько влезет, а развода не получишь!» Однако в конце концов Симонов своего добился: 28 января 1957 года суд все-таки развел его с Серовой. Спустя несколько месяцев Лариса Жадова родила Симонову дочку Александру.

Так получилось, что, обретя новое счастье в личной жизни, в общественной деятельности Симонов угодил в опалу. При Хрущеве ему припомнили все его Сталинские премии и высокие посты, постепенно лишив его всех высоких должностей. В 58-м его сняли с редакторства в «Новом мире», год спустя вывели из секретариата правления Союза писателей СССР и, наконец, в 61-м – прекратили его членство в Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС. По одной из версий, все это было местью писателю за то, что он достаточно быстро и легко сменил политическую позицию: от сталинистов переметнулся к либералам.

Стоит отметить, что подобные побеги в те годы совершали многие советские интеллигенты. Свою позицию эти деятели объясняли просто: дескать, раньше мы не знали о преступных деяниях Сталина, а потом прозрели. Но это была хитрая уловка – все они прекрасно знали либо догадывались. Просто страх перед вождем и желание быть поближе к власти заставляли их закрывать глаза на многое из того, что происходило вокруг них или при их непосредственном участии. А когда вождя не стало и Хрущев объявил его преступником, многие интеллигенты тут же отреклись от прежнего кумира и стали петь осанну новому. Впрочем, так поступали далеко не все. Например, Александр Фадеев застрелился, чтобы не участвовать в этом шабаше, а его коллега Всеволод Кочетов до конца своих дней не отрекся от Сталина и продолжал считать себя его сторонником, несмотря ни на какие веяния в политике.

Константин Симонов стал самым ярым апологетом хрущевской «оттепели» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он считал того же Кочетова своим идеологическим противником, а, к примеру, режиссера Юрия Любимова числил в друзьях. Ведь тот тоже раньше был сталинистом (дважды лауреатом Сталинской премии, игравшим в театре и в кино правильных комсомольцев и коммунистов), но в «оттепель» кардинально поменял свои взгляды. В итоге именно Симонов помог Любимову стать руководителем Театра на Таганке: в газете «Правда» он опубликовал панегирик в честь спектакля «Добрый человек из Сезуана», после которого власти именно Любимова назначили главным режиссером «Таганки».

Освободившись от общественной работы, Симонов засел за творчество. Именно в конце 50-х – начале 60-х из-под его пера вышло одно из самых известных его произведений о войне – роман «Живые и мертвые». В 1964 году его экранизировал на «Мосфильме» Александр Столпер. С этого момента Симонов окончательно переходит в лагерь либералов, став одним из самых принципиальных критиков периода культа личности. Эта деятельность даже приводит к скандалу, случившемуся осенью 66-го.

Поводом послужила мемуарная книга Симонова «Сто суток войны», повествующая о событиях июня – декабря 1941 года. Книгу собирались опубликовать в оплоте либералов – журнале «Новый мир», как вдруг на пути публикации встали весьма влиятельные инстанции: Главное политическое управление Советской армии (Главпур) и Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР (Главлит), которые обнаружили в книге Симонова вещи, которые с недавних пор (после смещения Н. Хрущева в октябре 64-го) уже не приветствовались. А именно: стремление писателя «докопаться» до причин тяжелых поражений советских войск в начале войны, попытки осветить роль Сталина в разгроме и уничтожении командных кадров Красной Армии в 1937–1938 годах.

Узнав об этом, Симонов обратился в ЦК КПСС, однако его визит ничего не изменил – книгу так и не напечатали. Как было написано в рецензии Главпура: «В книге с какой-то раздраженностью, недостойной советского писателя, описываются предвоенные годы и первые месяцы беспримерной борьбы нашего народа против немецко-фашистских захватчиков… Новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя. Она может нанести серьезный вред патриотическому воспитанию нашей молодежи, искаженно показывая бессмертный подвиг нашего народа во имя защиты завоеваний Октября, счастья грядущих поколений…».

Раздражение властей деятельностью Симонова (и других либералов) по разоблачению культа личности Сталина можно было понять. Ведь в своем антисталинском угаре либералы буквально не знали удержу. С 1961 года (после ХХII съезда КПСС и выноса тела Сталина из Мавзолея) они с рвением бросились уличать Сталина в многочисленных преступлениях (как мнимых, так и явных). Если бы тогда опубликовали, поставили в театрах и выпустили на экраны страны все произведения, которые писались, ставились и снимались в Советском Союзе о культе личности, то этот вал буквально опрокинул бы страну. Поэтому и было принято решение не ограничить поток этих произведений, а вообще свести его на нет. С точки зрения либералов, это было ошибкой, с точки зрения державников – благом.

Но вернемся к Симонову.

Поскольку новый руководитель страны Леонид Брежнев исповедовал политику компромисса в отношениях с либералами и державниками, карьера Симонова в конце 60-х вновь пошла в гору. В 1967 году он становится секретарем правления Союза писателей СССР. А в первой половине 70-х, когда началась «разрядка» (сближение Востока и Запада) и либералы вновь почувствовали себя на коне, он был удостоен звания Героя Социалистического Труда (1974). В том же году ему присудили и Ленинскую премию за трилогию «Живые и мертвые». В 1976 году Симонов вновь вернулся в состав Центральной ревизионной комиссии ЦК КПСС. Тогда же ему удалось пробить и свои мемуары, которые были «завернуты» в конце 60-х: они увидели свет в двухтомнике «Разные дни войны».

Несмотря на все звания и регалии, которыми был отмечен Симонов, в жизни он оставался вполне обычным и скромным человеком. Никогда не кичился своим достатком и старался помочь всем, кто обращался к нему за помощью. Во многом именно благодаря его стараниям в Советском Союзе увидели свет такие романы, как «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова и «По ком звонит колокол» Эрнеста Хемингуэя, появились первые полные переводы пьес Артура Миллера и Юджина О’Нила. Вот почему можно предположить, что если внешне Симонов был близок к власти, то внутренне он старался всячески дистанцироваться от нее. И строчки, написанные им в далекой юности в стихотворении «Старик», выражали суть этих отношений:

Но ни одной душе не интересно,
Что этой славой недоволен он.
Она не стоит одного ночлега
Под спальным, шерстью пахнущим мешком,
Одной щепотки тающего снега,
Одной затяжки крепким табаком.

В середине 70-х из жизни ушла бывшая Муза писателя – Валентина Серова. За все годы после их развода бывшие супруги виделись всего лишь несколько раз. Причем так хотел именно Симонов. Он даже на похороны Серовой в декабре 75-го не приехал, прислав из Кисловодска, где отдыхал, букет роскошных роз. Он больше никогда не упоминал о Серовой, снял посвящение из сборника «С тобой и без тебя». И только стихотворение «Жди меня» по-прежнему выходило с пометкой «В. С.» и сноской: «Валентина Васильевна Серова – заслуженная артистка РСФСР». Доходило до курьезов. Когда Алексей Герман задумал экранизировать прозу Симонова и взял на роль главной героини Аллу Демидову, Симонов выступил категорически против только потому, что Демидова сделала на пробах грим «под Серову». И роль досталась Людмиле Гурченко.

В отличие от своей бывшей жены Симонов ушел из жизни знаменитым и заслуженным человеком. Однако справедливости ради стоит признать, что вряд ли бы он достиг таких высот, если бы на заре его творчества не случилась эта любовь к Валентине Серовой. Да, она начиналась как Любовь-Сказка, а завершилась как Любовь-Трагедия, но не будь ее, кто знает, как сложилась бы в дальнейшем жизнь писателя Константина Симонова.

Писатель скончался 28 августа 1979 года. Он ушел из жизни как солдат. Зная о том, что обречен – у него был рак, – он задолго до финала оставил завещание, в котором просил развеять его прах на поле под Могилевом, где он когда-то воевал. Это завещание Симонов доверил только своим близким, на что были веские основания. Он боялся, что партийные власти не одобрят подобный способ захоронения и захотят похоронить его по привычному стандарту: панихида в Доме литераторов, похороны на Новодевичьем кладбище. Так бывало уже неоднократно. Совсем недавно произошел случай, о котором Симонов хорошо знал. Умер старейший советский писатель, который завещал, чтобы его прах развеяли над морем. Но власти сказали «Нельзя!» и приказали похоронить писателя на Новодевичьем кладбище. Вот почему Симонов не предал свое завещание широкой огласке, поделившись своим желанием только с близкими. И, надо отдать им должное, они его волю выполнили, не испугавшись чиновничьего гнева.

Все произошло на десятый день после смерти Симонова. Ранним утром родственники писателя взяли урну с его прахом (все эти дни она стояла в шкафу в его кабинете), сели в машину и поехали завещанным путем – из Москвы через Малый Ярославец, Медынь, Рославль, Кричев… По Могилевскому шоссе, в Могилев, на то поле в Буйниче, где дрался Кутеповский полк, в шести километрах от города. Там на закате солнца, в восьмом часу родственники открыли урну и, взявшись за руки, прошли по полю и развеяли прах Константина Симонова.

31 августа – Ян ФРЕНКЕЛЬ.

Слава этого композитора каких-нибудь сорок лет назад была огромной. Без его песен не обходился не только ни один сколько-нибудь значимый концерт, но даже и застолье. А одна из его песен и вовсе долгие годы считалась народной – так ее любили петь люди в тесном домашнем кругу. Песня называлась «Калина красная».

Ян Френкель родился 21 сентября 1920 года в Киеве в семье парикмахера. Его отец был человеком образованным, любил искусство и все свободное время посвящал игре на скрипке. В этом искусстве он достиг больших успехов, и его частенько приглашали играть на разного рода праздниках и торжествах. Поэтому, когда Яну исполнилось четыре года, отец надумал передать ему свой скрипичный талант. Вооружившись книгой Леопольда Ауэра «Моя школа игры на скрипке», он заставлял сына ежедневно музицировать на скрипке. Учеба давалась мальчику с трудом, что вполне объяснимо: ему хотелось гонять с мальчишками во дворе мяч, а тут приходилось водить смычком по струнам не один и даже не два часа под строгим присмотром отца.

Занятия обычно проходили в парикмахерской, в соседней комнате. Отец принимал клиентов, а Ян в это время музицировал. Если отец улавливал фальшь в игре, он тут же извинялся перед клиентом, уходил в другую комнату и отвешивал сыну подзатыльник или больно щипал его за ухо. Причем делалось это в полном молчании. После экзекуции отец возвращался к клиенту, а мальчик вновь музицировал, стараясь больше родителя не расстраивать. В такие минуты он люто ненавидел отца, считая его чуть ли не извергом. И только много лет спустя, когда музыка станет главной профессией Френкеля, он по достоинству оценит строгость отца: не будь ее, не было бы и композитора Яна Френкеля.

Между тем уже в детстве у Яна появились серьезные нелады со здоровьем. Врачи обнаружили у него какую-то редкую болезнь, которую обычными методами лечить было трудно. И Яну пришлось долгое время скитаться по разным школам-санаториям. Но даже там он не расставался со скрипкой и в итоге к своему 15-летию весьма мастерски ею владел. Что здорово помогло ему в дальнейшем. Однажды известный музыкальный педагог Яков Магазинер услышал, как Френкель играет на скрипке, и так был восхищен этой игрой, что немедленно распорядился принять симпатичного и талантливого юношу сразу в третий класс музыкальной школы. Блестяще закончив ее, Френкель в 1938 году был принят на скрипичное отделение Киевской консерватории с правом вольнослушателя посещать класс выдающегося украинского композитора Бориса Лятошинского.

Доучиться до конца Френкель не успел – началась война. Наверное, он мог избежать призыва в армию по причине своего нездоровья, но Френкель этого не сделал, поступив в Оренбургское зенитное училище. Именно там состоялся его дебют как композитора: им была написана песня «Шел пилот по переулку». Увы, но шлягером эта песня так и не стала.

В 42-м Френкель закончил училище и был отправлен на фронт. Но его боевая деятельность длилась недолго – всего несколько месяцев. Потом Френкеля ранили, и он был отправлен в тыл. После госпиталя он попал в число «нестроевых» и был зачислен в состав фронтового театра, где играл сразу на нескольких музыкальных инструментах: рояле, аккордеоне и горячо любимой им скрипке.

После войны Френкель подался в Москву, поскольку настоящую карьеру можно было сделать только в столице. Однако прежде, чем он стал знаменитым, ему пришлось пройти через множество трудностей.

Вместе со своей женой Наташей и крохотной дочкой Ниной Френкель долгое время жил в тесной 15-метровой комнатушке московской коммуналки на Трубной площади, где из мебели были только две кровати, стол и огромный черный прокатный рояль, занимавший полкомнаты. Именно под этим роялем прошло детство дочери Френкеля.

Поскольку жена приглядывала за ребенком, Френкелю приходилось вертеться как белка в колесе, чтобы прокормить семью. Он устроился на две работы: днем ходил в комбинат Музыкального фонда, где работал корректором, а вечером «халтурил» в ресторанных оркестрах. Например, долгое время он играл в ресторане «Нева», что располагался на Пушкинской улице, рядом с проездом Художественного театра. К слову, работа в Музфонде сослужит ему хорошую службу. Через его руки пройдут сотни замечательных партитур, и это впоследствии поможет Френкелю стать прекрасным аранжировщиком. Многие классики советской эстрады будут считать за честь приглашать его в этом качестве для работы над своими произведениями.

К композиторскому творчеству Френкель вернулся в самом конце 50-х, то есть через 18 лет после своего дебюта с песней «Шел пилот по переулку». Видимо, Френкель понял, что накопившийся у него опыт требует выхода именно в этом виде творчества. Этому порыву способствовал также интерес к молодой поэзии, воплотившей чувства, умонастроения и надежды эпохи хрущевской «оттепели». Наконец, композиторство приносило неплохие деньги, в которых по-прежнему нуждался Френкель. В итоге в 1960 году вместе с известным композитором Марком Лисянским Френкель пишет песню «Годы», которая становится популярной. Именно последнее обстоятельство и подвигает Френкеля продолжать свои опыты на композиторском поприще. И вот уже через год имя Яна Френкеля узнает вся страна: его песня на стихи Михаила Танича «Текстильный городок» несется из всех репродукторов на улицах и радиоточек в домах, ее постоянно крутят на танцплощадках от Москвы до Владивостока:

Городок наш ничего,
Населенье таково:
Незамужние ткачихи
Составляют большинство.

В 1963 году Френкель пишет песню «Калина красная» на стихи Евгения Синицына, и с этой песней происходит удивительная история. Песня мгновенно становится популярной и отныне именуется народной, хотя у нее в ту пору имелись вполне конкретные авторы. Говорят, однажды с Френкелем на этой почве произошел курьезный случай. Он зашел в один из московских ресторанов, а тамошний оркестр исполнил «Калину красную», объявив перед исполнением, что «музыка и слова у песни народные». Френкель хоть и слыл человеком тщеславным, однако разубеждать оркестрантов не стал.

Стоит отметить, что Френкель творил свои шедевры в весьма непростых условиях – в тесной комнатушке, где и развернуться-то особо было негде. Но ему повезло в другом – с соседями. Там, конечно, были разные люди, но в одном они сходились – Френкеля они уважали. И когда он напевал мелодии новых песен поэтам по телефону, висящему в общем коридоре (была у него такая манера), никто из них не роптал. Все понимали – рождается будущий шлягер. То же самое происходило, когда композитор садился за рояль.

Слава Френкеля как прекрасного мелодиста заставила обратить на него внимание кинематографистов. И первые киноопыты Френкеля состоялись в 1962 году. Однако подлинный успех на этом поприще пришел к нему несколько лет спустя – во второй половине 60-х, когда на экраны страны один за другим стали выходить фильмы с его песнями, мгновенно становившимися шлягерами. И первым в этом списке фильмов стоит картина Павла Любимова «Женщины», в котором сразу два произведения Френкеля стали популярными: «Вальс расставания» (слова Константина Ваншенкина) и «Любовь-кольцо» (слова Михаила Танича). Первую исполняла в кадре актриса Нина Сазонова, а вторую зритель слушал за кадром в исполнении молодой певицы Нины Бродской. Последняя впоследствии рассказывала, что при первом знакомстве с песней она ей не понравилась. Она услышала очень простую, незатейливую мелодию, слегка напоминающую «Цыганочку», и обычные стихи. Но отказываться от песни было уже нельзя (был заказан оркестр), и Бродская отправилась на запись. Каково же было ее удивление, когда по выходе фильма на экраны страны именно «Любовь-кольцо» стала самой популярной песней в ее репертуаре. Фирма «Мелодия» мгновенно выпустила гибкую пластинку с этой песней, которая разошлась миллионными тиражами.

Не меньший успех сопутствовал и «Вальсу расставания». Хотя и у него была непростая судьба. Несмотря на то что песня сразу понравилась всем членам съемочной группы, режиссер фильма Любимов остался ею недоволен. И он настоятельно уговаривал Френкеля заменить ее другой песней. Надо отдать должное композитору, тот не сломался. Более того, заявил, что в этой песне – вся музыкальная тема фильма. Кто из них оказался прав, мы теперь знаем.

В 1968 году режиссер Эдмонд Кеосаян привлек Френкеля к работе над вторым фильмом про «неуловимых мстителей». До этого композитором фильма был Борис Мокроусов, но он скончался сразу после выхода первой картины. Френкель с радостью принял это предложение и буквально в считаные дни написал сразу две замечательные песни: «Погоню» (слова Роберта Рождественского) и «Русское поле» (слова Инны Гофф). Первую исполнял за кадром Иосиф Кобзон, причем полностью. А вот с «Полем» случилась иная история. Ее спел актер Владимир Ивашов, но только два куплета. Френкель сначала обиделся, но потом простил Кеосаяна, поскольку тот привлек его к работе не только в качестве композитора, но и как актера – Френкель сыграл эпизодическую роль скрипача в варьете Бубы Касторского. А спустя год снялся и в третьем фильме про «неуловимых». А песня «Русское поле», несмотря на купюры, все равно зажила самостоятельной жизнью и была включена в репертуар многих звезд советской эстрады: от Валерия Ободзинского до Юрия Гуляева.

Еще одним легендарным произведением Яна Френкеля была песня «Журавли». Родилась она благодаря стараниям Марка Бернеса, с которым Френкель познакомился в начале 60-х (тот пел его песню «Солдаты»). Это Бернес нашел стихи Расула Гамзатова, заставил переводчика Николая Гребнева переделать целые строфы и, наконец, заказал музыку именно Яну Френкелю. Это случилось весной 1969 года. А в августе того же года Бернес скончался, успев перед смертью сделать только одно – записать на студии «Журавлей».

К началу 70-х Ян Френкель входил в число самых популярных композиторов Советского Союза. Его гонорары исчислялись тысячами рублей в месяц, а вместо 15-метровой комнаты в коммуналке, где он прожил с семьей более десяти лет, теперь жил в отдельной квартире в «сталинском» доме. Изменился и круг его общения, за что многие коллеги Френкеля осерчали на него. Например, расстроилась дружба с Михаилом Таничем, с которым они начали сотрудничать еще в начале 60-х. Все произошло, в общем-то, по глупости. Первым «изменил» соавтору Френкель, написав с Синицыным песню «Калина красная». Танич в долгу не остался и на пару с Юрием Саульским написал «Черного кота». После этого Френкель и Танич хоть и общались, но уже без прежней теплоты.

В обычной жизни Френкель мог быть разным: добрым, злым, спокойным, азартным. Обожал играть в преферанс, причем иной раз эти игры длились сутками. Однажды, когда его жена была на даче, а дочь отдыхала с мужем-итальянцем у него на родине, Френкель решил собрать у себя дома своих друзей-преферансистов из Ленинграда: композитора Александра Колкера и поэта Кима Рыжова. Первым он позвонил Колкеру. И тот, наврав жене, певице Марии Пахоменко, что его вызывают в Москву обсудить возможность постановки нового киномюзикла, рванул к Рыжову, чтобы вместе с ним отправиться в Москву. Спустя несколько часов они уже были у Френкеля. И начался многочасовой карточный марафон, который прерывался только непродолжительным застольем. Победителем из него вышел хозяин квартиры, выиграв у Колкера четыреста рублей, а у Рыжова двести пятьдесят.

В 1979 году Френкеля избрали секретарем Союза композиторов РСФСР. Три года спустя он был удостоен Государственной премии СССР. Собственно, эти знаки внимания со стороны властей предержащих можно было считать запоздалыми, но виноват в этом был сам Френкель – он долгое время старался быть независимым, что называется, вольным стрелком. Но под конец жизни его взгляды претерпели некоторые изменения. И вот уже он общается на дружеской ноге с самим секретарем ЦК КПСС по культуре Василием Шауро.

В 1989 году Френкель был удостоен звания народного артиста СССР. А спустя несколько месяцев после выхода этого указа Френкеля не стало. По словам дочери композитора, его уход предопределила семейная драма. Тем летом 89-го внука композитора, который только что с отличием окончил Центральную музыкальную школу по классу пианино, не приняли в Московскую консерваторию. Говорят, сделано это было с умыслом – ударить побольнее Яна Френкеля. А чтобы акция удалась, из приемной комиссии был удален педагог Френкеля-младшего Алексей Наседкин. Когда Ян Френкель узнал об этом, ему стало плохо. И без того больной, он после этого случая и вовсе сдал. Чтобы помочь ему восстановиться, было решено отправить его в Прибалтику, на Рижское взморье. Живым оттуда он уже не вернулся.

Ян Френкель ушел из жизни 31 августа 1989 года. Врачи подозревали у него трахеит, но потом установили более точный и страшный диагноз – рак. Френкель знал об этом и особых иллюзий на свой счет не питал. И в Ригу уезжал практически обреченный.

Вот уже больше пятнадцати лет нет с нами Яна Френкеля. Однако песни его живут до сих пор. Они растворены в народной памяти, как верно заметил многолетний соавтор Яна Френкеля поэт Константин Ваншенкин. Они исполняются и для строгих концертных залов, и для сельских клубов или заводских общежитий. Они по душе академику и солдату. В этом их редкостное достоинство и, если угодно, секрет.

Сентябрь.

1 сентября – Игорь СОРИН.

Жизнь этого человека могла сложиться иначе, выбери он другой путь и не пойди в эстрадные артисты. Ведь он подавал большие надежды как драматический актер, но не устоял перед искушением достичь быстрой славы, которую обещала ему эстрада. К тому же театр в те годы влачил жалкое существование, и сделать в нем достойную карьеру было очень трудно. Но, бросив любимое дело, артист так и не смог найти себя на новом поприще, где культ чистогана выше идеалов творчества. Трагическая развязка была предрешена.

Игорь Сорин родился 10 ноября 1970 года в Москве. Еще учеником второго класса впервые попал на съемочную площадку фильма «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна». Произошло это случайно. Газета «Пионерская правда» объявила конкурс на роль Тома Сойера, Сорин откликнулся и совершенно неожиданно победил. Его утвердили на роль, даже сшили костюм. Но, увы, потом у режиссера фильма Станислава Говорухина поменялись планы, и он отдал эту роль другому мальчику, Феде Стукову. Сорину же предложили эпизодическую роль. Он очень переживал по этому поводу и впоследствии всегда просил своих родителей не говорить никому, что когда-то снимался в кино.

После окончания школы Сорин пошел в ПТУ, чтобы до армии получить хоть какую-то специальность. Он выбрал профессию электронщика. Однако, когда пришел срок призываться в армию (причем Игорь хотел служить в Афганистане), его комиссовали – врачи обнаружили язву.

Между тем в училище был создан вокально-инструментальный ансамбль, в котором Сорин занял место вокалиста. Ансамбль неплохо выступал и на одном из городских конкурсов занял 2-е место. Члены жюри отметили вокальные данные солиста и пригласили Сорина в клуб профессиональных резервов – заниматься вокалом с педагогом.

Вскоре знакомые девочки посоветовали ему поступать в Музыкальное училище имени Гнесиных. Игорь отправился туда с отцом. Последний потом вспоминал, что, когда Игорь увидел в столовой училища белые крахмальные скатерти, он тут же заявил: «Я буду здесь учиться». Он устроился в Театр имени Ермоловой рабочим сцены и одновременно учился на подготовительных курсах при Гнесинке. А летом неожиданно для себя поступил.

Череда случайностей в жизни Сорина продолжалась. В начале 90-х Сорин гулял по Москве и случайно прочитал на каком-то заборе объявление о том, что Варшавский драматический театр набирает труппу для участия в мюзикле «Метро». Театр ставил спектакль о жизни молодежи с участием актеров разных стран. На отборочном туре Сорин познакомился с Андреем Григорьевым-Аполлоновым: Игорь прошел по конкурсу как вокалист, а Андрей как танцор. После триумфального выступления в Варшаве спектакль улетел в Америку, где с артистами был заключен контракт на пять лет. Все складывалось как нельзя лучше. В Америке Сорину даже предложили учиться в нью-йоркской академии вокала… Однако в дело вмешались непредвиденные обстоятельства. У режиссера театра начались сложности с местными коллегами, и это противостояние привело к расколу в коллективе. Часть артистов осталась в Штатах, а другие вернулись в Польшу. В числе последних покинул Америку и Сорин, который вернулся в Москву и сумел восстановиться в Гнесинке. Дипломным спектаклем Сорина стал мюзикл «Прекрасный Адонис».

После окончания училища Сорин какое-то время находился в «свободном плавании» – сочинял музыку, писал сценарии. Но в 1994 году из Сочи приехал Григорьев-Аполлонов и предложил другу место певца в новой группе Игоря Матвиенко «Иванушки-Интернейшнл». Третьим участником группы стал Кирилл Андреев, которого удалось отыскать на одной из московских дискотек, где он подрабатывал пением. Так сформировалось мальчиковое трио, для которого Матвиенко начал писать танцевальные песни в модных у подростков стилях рэйв и техно-данс.

95-й год прошел у «Иванушек» в активных поисках славы. Группа давала концерты в столичных ночных клубах и готовилась к записи дебютного альбома. Как утверждают очевидцы, из всех участников коллектива Сорин больше всех волновался перед выходом на сцену. Настолько сильно, что у него даже на этой почве происходило расстройство желудка. Это было тем более странно, поскольку Игорь в жизни был человеком веселым и бесстрашным, да и опыт сценической деятельности имел уже предостаточный. Но факт остается фактом.

О бесстрашии Игоря тоже достаточно свидетельств. Например, однажды он прыгнул с 10-метровой вышки в полунаполненный водой бассейн, в другом случае долго стоял на носу теплохода, рискуя свалиться за борт и быть затянутым под винты. Что это было: желание доказать себе, что он ничего не боится? Или жажда самоутверждения в глазах окружающих, так свойственная для людей маленького роста (а Сорин был именно таким)? Все эти мысли станут одолевать друзей и коллег Игоря чуть позже, когда он совершит свой прыжок с шестого этажа панельного дома по улице Вересаева.

Путь «Иванушек» к славе начался в 1996 году. К февралю была закончена запись дебютного альбома, однако с выпуском его продюсер группы медлил. Для раскрутки коллектива был избран необычный шаг: группа дала серию бесплатных концертов в нескольких столичных школах. После чего был записан клип «Вселенная». Увы, но клип провалился: слишком много в нем было электронно-усложненных наворотов. Матвиенко впору было схватиться за голову, поскольку в раскрутку «Иванушек» он вложил кучу личных сбережений. Тогда многим казалось, что идея с «Иванушками» – полностью провальная. Как вдруг…

Успех к группе пришел после второго клипа – «Тучи», который появился летом 96-го. Клип был хорошо принят публикой и звучал из всех ретрансляторов с утра до вечера. Казалось, включи утюг – и оттуда зазвучат «Тучи». Такой же успех сопутствовал и третьему клипу группы – «Конечно, он». Именно под этим названием наконец выходит дебютный альбом группы. В ноябре «Иванушки» принимают участие в модной телепрограмме «Партийная зона», и с этого момента можно вести отсчет широкой популярности трио.

Весь следующий год группа гастролирует по стране, собирая небывалые аншлаги. Города сменяются один за другим с такой калейдоскопической быстротой, что участники группы даже не успевают их запоминать. Заработки пока у трио не слишком большие, поскольку надо отбить деньги, вложенные в раскрутку, но ребят интересует не это – главное для них творчество, слава, успех у поклонниц.

Практически сразу у каждого из участников группы появляются свои прозвища: Кирилла Андреева фанаты зовут Кирей, Андрея Григорьева-Аполлонова – Рыжим, Игоря Сорина – Маленьким или Клоуном. Оба прозвища последнего были весьма точным отображением того места в группе, которое занимал Сорин. Он действительно был самым маленьким в коллективе и самым веселым. Причем прозвища Клоун вполне заслуживал и Григорьев-Аполлонов, но он был просто юморным, а Сорин вдобавок к тому же еще и остроумным. Он мог шутить так тонко и умно, как никто другой из участников коллектива. Довершало эту картину нетипичности Сорина его увлечение поэзией и всякими философскими изысками, а также буддизмом, нетрадиционной живописью и фольклором северных народностей.

Чем большую славу приобретали «Иванушки», тем больше раздражался Сорин. Причем только он один, поскольку его коллеги всем были довольны – славой, деньгами, репертуаром. И это было легко объяснимо. Андреев и Григорьев-Аполлонов пришли в «Иванушки» именно за перечисленным выше и, добившись этого, успокоились. Сорин же мечтал о большем. Но не о большем в материальном плане, а в духовном. Однако он жестоко ошибся: ничего высокодуховного в шоу-бизнесе никогда не было и быть не могло. И большое количество трагических смертей среди кумиров шоу-бизнеса только подтверждают эту истину. Поэтому единственный способ для людей, не принимающих законы шоу-бизнеса, – бежать из него сломя голову, то есть менять судьбу кардинально. Если же дело заканчивается косметическими манипуляциями, то трагедии не избежать. Ее можно только оттянуть. Именно это и произошло с Игорем Сориным.

Уже с лета 1997 года в эстрадной тусовке пошли разговоры о том, что Сорин собирается уйти из группы и начать сольную карьеру. Для многих людей эти разговоры не стали откровением, поскольку взгляды и поступки Сорина были хорошо известны. Он ненавидел петь под фонограмму, критиковал песенный репертуар коллектива, постоянно говорил, что надо как-то меняться. Как именно, он и сам не знал, но что меняться надо – знал точно. Так, в феврале 98-го в интервью «Комсомольской правде» он заявил:

«Я больше не могу, я устал и не нахожу в себе сил ездить вместе с группой. За эти два года работа перестала приносить радость, она превратилась в каторжный труд… И от музыки я тоже устал. Я даже не считаю это музыкой. Это звуки. Слишком все просто. У меня есть много песен, их хватит, пожалуй, не на один альбом, а на три-четыре. Но в последнее время я даже писать ничего не мог. Пропало всякое вдохновение…».

Поскольку к словам Игоря мало прислушивались, он все чаще стал намекать, что собирается уходить из коллектива. Матвиенко был против его ухода, поскольку симпатизировал Сорину. Тот в ответ срывался. Иной раз во время концерта он вовсе не выходил на сцену и пел, стоя… за кулисами. Естественно, Кириллу и Андрею это не нравилось, и они жаловались Матвиенко. И тот, понимая, что дело заходит слишком далеко, решил искать нового участника коллектива. В июне 98-го проходит прослушивание на место четвертого солиста. Однако подходящего кандидата не находится, и группа остается в прежнем составе. Но все уже прекрасно понимают, что это временно. Действительно, в конце лета на горизонте появляется профессиональный драматический актер и певец с драматическим высоким голосом Олег Яковлев (в то время он работал в Театре-студии Олега Табакова). Он участвует в записи нового альбома «Иванушек» в качестве бэк-вокалиста, а главным вокалистом диска становится Кирилл Андреев.

Сорин ушел из «Иванушек» в марте 1998 года. В его планах было начать сольную карьеру, причем это должна была быть более серьезная музыка, чем та, под которую он пел в «Иванушках». Сорин снял небольшую мастерскую на Чистых прудах, куда собрал редкие музыкальные инструменты для будущих записей. Однако на что он рассчитывал, не имея больших денег для раскрутки, непонятно. Конечно, можно было обойтись тем, чтобы писать музыку только для избранного круга слушателей. Но у Сорина-то были куда более масштабные планы. И чтобы их осуществить, тех 80 тысяч долларов, которые были у Игоря, явно не хватало. Когда это стало понятно, Сорин как-то сник, захандрил.

Мама, видя, что с сыном творится что-то неладное, попыталась его расшевелить: позвонила его друзьям по Гнесинке и школе. Друзья, конечно, расшевелили, но это был чисто внешний эффект: в душе у Сорина ничего не изменилось. Видимо, он понял, что пробить эту стену ему не удастся. У него еще оставался шанс бросить все и уйти в другую сферу – например, в тот же драматический театр. Но он этого не сделал. По гороскопу он был Скорпионом, а у многих людей этого знака есть такая черта – пожирать самих себя. В случае с Сориным так и получилось.

Многие из близких и друзей Сорина утверждают, что внешне ничто не предвещало трагедии. К лету Сорин наконец пришел в себя: отремонтировал студию (ул. Вересаева, 12), после чего совершил с новыми друзьями круиз по Средиземному морю. Они побывали в Турции, Греции, Италии. Когда они вернулись на родину, Сорин сказал своей матери: «Я теперь знаю, что буду делать, у меня есть для этого все, у меня есть музыканты, которые меня понимают». Это было буквально за пару дней до трагедии.

Рано утром 1 сентября Сорин сказал друзьям, что пойдет покурить, вышел на балкон и больше в квартиру не вернулся. Когда обеспокоенные друзья хватились его, Сорин уже шагнул вниз. В 7.10 его доставили в 71-ю городскую больницу. Врачи поставили первоначальный диагноз – сотрясение головного мозга, ушибы внутренних органов. Однако позже оказалось, что все намного сложнее. Врачи констатировали перелом первого и пятого шейных позвонков, ушиб почек, полный паралич нижней части тела, частичный паралич рук. О трагедии с известным певцом стало известно в Комитете здравоохранения Москвы, руководство которого сообщило, что готово в случае необходимости предоставить дополнительную помощь и специалистов. Срочно был созван консилиум врачей и ведущих нейрохирургов города. В конце концов было решено прооперировать больного.

Операция длилась около пяти часов, проводил ее известный профессор А. Г. Оганезов. Был удален пятый шейный позвонок, вместо которого поставили трансплантат. В интервью газете «Московские ведомости» главврач 71-й городской больницы Ш. Гайнуллин сообщил: «Сначала подключили современную американскую дыхательную аппаратуру, но после операции Игорь стал дышать сам. Были предположения, что Сорин бросился с балкона в состоянии алкогольного опьянения, но я официально заявляю, что эти слухи не имеют под собой никаких оснований. У каждого больного, поступающего к нам по „Скорой помощи“, мы берем анализ крови на содержание в ней алкоголя. В крови Игоря его содержание – ноль. На присутствие наркотических препаратов тесты не проводятся…».

После операции Сорин пришел в себя, даже заговорил. На вопрос, сам ли он выбросился из окна или под воздействием чего или кого-либо, он ответил, что сделал это по своей воле. Несмотря на удачный исход операции, состояние Сорина оставалось очень тяжелым – он по-прежнему был парализован. Заведующий реанимационным отделением В. Фоняков в одном из интервью в те дни говорил: «В принципе, если бы не внутреннее повреждение спинного мозга, можно было бы рассчитывать на полное выздоровление. А так… если парень и выживет, то останется инвалидом…».

Чуда не произошло. 1 сентября в 18 часов 30 минут Игорь Сорин скончался. По словам О. Кушанашвили: «Я не верю в то, что Игоря кто-то подтолкнул с подоконника или еще что-то. Я разговаривал с врачом, который находился рядом с Игорем в момент смерти. Врач сказал, что он был в полном сознании перед смертью и уверял, что никто не виноват и что выбросился он из окна сам.

Другое дело, что в последнее время рядом с Сориным находились какие-то ублюдки. Где он с ними знакомился, не знаю. Но это были такие экземпляры! Они кричали: «Ты наш Курт Кобейн!» И, когда ранее Игорь вставал на подоконник и произносил: «Я улечу к звездам и там буду счастлив!» – эти ублюдки ему аплодировали. Я проклинаю себя за то, что не взялся в свое время за него жестко. Не устроил взбучку: дескать, так жить нельзя! Он же после «Иванушек» хотел сочинить нечто гениальное. Садился работать в надежде, что наутро появится хит. Но хит не появлялся, и Игорь очень расстраивался. Мы ему так и не объяснили, что не каждый день рождаются гениальные песни. Хотя его «Облака» считаю очень талантливым произведением. В этой песне Игорь, обращаясь к небу, спел: «Забери ты меня, забери, умоляю…» Так и получилось…».

Точную причину, почему все-таки Игорь Сорин выбросился из окна, теперь уже установить не удастся. Да это, собственно, и не нужно. Ясно одно: это случилось совсем не случайно и истоки этой трагедии гораздо глубже, чем виделось в первые дни после нее. И дело не в том, курил Сорин перед смертью «травку» или не курил, а в другом: он был слишком нетипичным для мира шоу-бизнеса человеком, но сил для того, чтобы изменить свою судьбу к лучшему, увы, не нашел. Не хватило запаса прочности.

Игоря Сорина похоронили на Кузьминском кладбище. Однако даже после смерти ему не давали покоя. Выяснилось, что у юного певца есть не только поклонники, но и враги. В самом начале марта 2002 года некие вандалы разбили памятник певцу и осквернили его могилу на Кузьминском кладбище. Этот инцидент не стал последним. За последующий год могила Сорина еще несколько раз подвергалась атакам вандалов. Около десяти раз уносили фотографию певца, дважды пытались… разрыть саму могилу. В итоге терпение родителей певца иссякло. В марте 2003 года газеты сообщили, что мама Игоря Сорина получила официальное разрешение перенести прах сына с Кузьминского кладбища на Ваганьковское. Гроб с телом кремировали и урну с прахом певца установили в колумбарии.

1 сентября – Иван ТРЕГУБОВ.

За четыре месяца до развала СССР в Москве скончался спортсмен, который долгие годы был легендой этой страны. Мальчишки подражали ему во дворах, женщины восхищались его силой и красотой, а мужчины завидовали его славе и везению. Про этого человека писали в газетах, матчи с его участием транслировали по телевидению, а кинематографисты даже сняли художественный фильм, который стал одним из лидеров проката. И вот теперь, когда этот человек умер, ни одна центральная газета не написала об этом ни строчки. То ли по забывчивости, то ли потому, что тогда пришлось бы писать жестокую правду о том, что некогда знаменитый человек живет в обычном панельном доме с рядовой пенсией в 120 рублей. Просто унизительными деньгами для человека, который положил здоровье во славу своей Родины, которую он прославлял несколько лет подряд на многочисленных спортивных площадках многих стран мира.

Иван Трегубов родился в мордовском селе 19 января 1930 года и уже в раннем возрасте приобщился к конькам. Отец подарил сыну «снегурки», которые заботливая мать прикручивала к его валенкам веревками. И Иван с утра до позднего вечера не уходил с катка. Из-за этого даже не ходил в школу. Единственное, что он осилил, – три класса средней школы.

Когда началась война, Ивану было всего одиннадцать лет. Его отец и старший брат в первые же дни ушли на фронт, и вскоре на обоих пришли похоронки. Иван остался единственной опорой почерневшей от горя матери. Он вкалывал за троих с утра до глубокой ночи, пропадая на колхозных полях. Но беда не приходит одна. Какие-то завистники ночью прокрались к ним во двор и подожгли избу. Только чудом Иван и его мать сумели выскочить из горящего дома на улицу в одном исподнем. Кто это сделал, так и осталось неизвестным. После этого Трегубовы покинули родную деревню и уехали в Комсомольск-на-Амуре, где хорошо помнили Трегубова-старшего, два года проработавшего на стройке. Именно там Иван впервые познакомился с русским хоккеем – стал играть за заводскую команду.

В 1947 году Трегубова забрали в армию. Он попал в Хабаровск, где и должен был с головой окунуться в суровые армейские будни. Однако судьба распорядилась по-своему. В хоккейной команде Хабаровского окружного дома офицеров появилась вакансия: лучшего игрока клуба – Николая Сологубова – вызвали в Москву, играть за ЦДСА, и Трегубова взяли на это место. И не пожалели. Спустя короткое время Трегубов стал одним из лучших бомбардиров команды. Слава о нем с быстротой молнии распространилась по всему региону, а затем (благодаря письму друга Сологубова) дошла и до Москвы. И вскоре в Хабаровск пришла депеша: срочно командировать рядового Ивана Трегубова в столицу нашей родины. На дворе стоял закат сталинской эры – 1952 год.

Говорят, когда Трегубов узнал об этом, он чуть не заплакал. Причем не от счастья, а от страха. Его пугала далекая столица и новая популярная игра – канадский хоккей. Ведь он-то привык гонять по льду мячик, а тут придется толкать резиновую шайбу. Но делать было нечего: Трегубов был человеком подневольным, военнообязанным, поэтому должен был выполнять приказы начальства беспрекословно.

Тренер ЦДСА Анатолий Тарасов встретил новичка не слишком ласково. Вместо того чтобы поинтересоваться его самочувствием или тем, как он устроился, Тарасов спросил: «Почему задержался?» Вопрос этот был не случаен. Тарасов таким образом проверял новичка: если начнет оправдываться, нервничать – значит, из такого человека можно будет веревки вить. Если не стушуется – значит, человек не робкий, с таким ему будет трудно (прославленный тренер предпочитал людей с «гибким позвоночником» – ими легко управлять). Трегубова вопрос тренера не смутил, и он четко доложил ему о причинах своей задержки. Говорил спокойно, без тени какого-либо испуга или волнения. Трегубов, рано познавший на своих плечах груз ответственности, вообще никого не боялся и всегда говорил то, что думает. Тарасов понял это сразу, как только заглянул в глаза новичку. Что он подумал в тот миг, неизвестно, но вряд ли это были слова одобрения.

Несмотря на то что времени на адаптацию у Трегубова не было (ЦДСА хоть и занимал 1-е место, но станет ли он чемпионом, было еще не ясно), он сделал все возможное, чтобы удачно вписаться в прославленный коллектив. Для этого ему пришлось, что называется, пахать и пахать до седьмого пота. Он тренировался вместе с командой, а когда все уходили, оставался на льду еще на несколько часов и отрабатывал те приемы, которые у него менее всего получались. Огромную помощь ему оказывал Николай Сологубов. Это он уговорил тренеров команды не спешить делать скороспелые выводы по поводу Трегубова и лично натаскивал его на льду. Это он научил его силовой борьбе, да такой эффективной, что Трегубовым стал восхищаться даже Тарасов.

Вскоре в этом компоненте игры Трегубову уже не было равных не только в ЦДСА, но и вообще в первенстве СССР. А потом его слава вышла и за пределы родного отечества. Когда Трегубова через год привлекли к играм за сборную страны и он встретился с канадцами, те были в шоке. Они считались большими специалистами в силовых единоборствах, однако Трегубов умудрялся даже их переигрывать. За это канадцы прозвали его «Иваном Грозным».

И в ЦДСА, и в сборной Трегубов и Сологубов были друзьями «не разлей вода». Оба были защитниками, играли в одном звене, да к тому же еще дружили семьями. Болельщики иначе, чем «братья Губовы», этих двух богатырей не называли. Обыграть эту защитную связку редко кому удавалось на протяжении многих лет. Вместе они шесть раз становились чемпионами страны, четыре раза – чемпионами Европы, по одному разу – чемпионами мира и Олимпийских игр. А когда много лет спустя Господь призвал их к себе, оба легли в одну землю на Востряковском кладбище практически рядом друг с другом.

Однако с тренером ЦДСА Анатолием Тарасовым отношения у Трегубова так и не сложились. Как они не понравились друг другу в первый день своего знакомства, так у них отныне и повелось. Тарасов, конечно, и рад бы был избавиться от Трегубова, да уж больно хорошо тот играл. Только это и удерживало тренера от его увольнения из команды, хотя поводов к такому повороту событий было предостаточно. Например, Трегубов стал частенько нарушать режим – прикладывался к бутылке, – а для такого человека, каким был Тарасов, это было равносильно предательству на поле боя.

Ситуация не изменилась даже тогда, когда Трегубов женился и переехал к жене в подвальную комнату на Неглинной. Более того, вскоре и сама жена защитника Ольга стала участвовать в застольях мужа. Чтобы контролировать ситуацию, Тарасов решил ввести Ольгу в женсовет команды. Но Трегубов осадил тренера самым решительным образом. Когда Тарасов пришел к нему домой с этим предложением, он заявил, что его жена ни в какие женсоветы не пойдет. Тарасова это задело. «Я старший тренер, в конце концов!» – попытался он воздействовать на Трегубова аргументом, который частенько срабатывал в общении с другими подопечными. Однако с Трегубовым этот номер не прошел. Он заявил: «Ольга – моя жена, и в этом доме я хозяин!» В итоге Тарасов ушел от них несолоно хлебавши.

Уволить из команды Трегубова Тарасов не мог еще по одной причине: за того горой стоял Сологубов. А этого человека даже Тарасов побаивался – ведь Сологубов долгие годы был в ЦДСА капитаном команды, и товарищи по команде называли его «Полкачом» (прозвище от сочетания двух слов: «полковник» и «Полкан»). Как показало будущее, Тарасов опасался не зря.

В 1961 году именно с подачи Сологубова в команде был поставлен вопрос о несоответствии Тарасова занимаемой должности. Тренер настолько сильно достал игроков команды своим тяжелым характером и изнурительными тренировками, что они поставили перед руководством Министерства обороны вопрос ребром: либо мы, либо Тарасов. Начальство решило пожертвовать тренером. Правда, радовались хоккеисты недолго – уже через год Тарасова вернули в родную команду. Многие тогда еще удивлялись: при новом тренере Виноградове армейцы Москвы выиграли все возможные турниры, а тренера за это уволили? Однако повод все же был: при Виноградове в команде стала хромать дисциплина, что привело к ЧП, когда с турнира в Польше армейцы вернулись… вдрызг пьяными и даже не смогли сойти на перрон Белорусского вокзала, где их ждали толпы поклонников и журналисты.

Вернувшись в команду, Тарасов жестоко отомстил некоторым игрокам, кто ратовал за его увольнение год назад, – разом уволил их из команды. Под его горячую руку попал и Трегубов. Причем тот сам дал повод Тарасову для своего увольнения. ЦСКА тогда играл в Омске, выиграл игру, и Трегубов решил отметить это дело в ресторане. Однако, едва он успел опрокинуть в себя первую рюмку любимого им напитка – коньяка, как перед ним вырос Тарасов. Тут же, в ресторане, он устроил Трегубову публичный разнос и объявил, что тот уволен из команды. Когда ЦСКА вернулся в Москву, Тарасов поставил об этом в известность Федерацию хоккея СССР. А там смельчаков спорить с Тарасовым уже не нашлось. В итоге Трегубова на год отлучили от хоккея. И так поступили с игроком, который несколько месяцев назад на чемпионате мира был назван в тройке лучших игроков этого престижного международного турнира.

Трегубова выставляли из команды откровенно по-хамски. С него, столько лет приносившего славу как своему клубу, так и сборной (на чемпионатах мира его дважды называли лучшим защитником), стали требовать вернуть все, до нитки. Даже трусы с майкой. Но последняя на момент выдачи оказалась Трегубову мала, и он подарил ее знакомому офицеру. Трегубов предлагал оплатить потерю, но ему твердили: «Нам твои деньги не нужны! Верни майку!» Замену той майке Трегубов все-таки нашел, но унижение, которое он испытал, на долгие годы осталось занозой в сердце.

Когда увольняли Трегубова, его верный друг и партнер Сологубов даже пальцем не пошевелил, чтобы заступиться за товарища. Почему? Говорят, он и сам к тому времени уже устал от закидонов Трегубова (тот с годами все чаще стал «закладывать за воротник»), да и с Тарасовым устал пикироваться. Но это соглашательство, увы, не помогло Сологубову долго продолжать карьеру: в 64-м Тарасов и его уволил из команды за ненадобностью.

Этот скандал с Трегубовым стал поводом к появлению художественного фильма «Хоккеисты». Сценаристом его был писатель Юрий Трифонов, который дружил с «братьями Губовыми» и хорошо знал всю подоплеку происходивших в ЦСКА конфликтов. Тема была очень актуальной по тем временам, когда шла борьба с так называемым «культом личности» во всех сферах общества: с одной стороны, тренер-диктатор, которого люди за глаза называли «Сталиным в хоккее», с другой – игроки с независимыми и свободолюбивыми характерами. Консультантами в картину были приглашены извечные соперники армейцев – динамовцы Аркадий Чернышев и Виктор Тихонов. Причем первый был помощником Тарасова в сборной страны, но это роли не играло: оба они хоть и стояли на одном мостике, но друг друга недолюбливали. Тарасов за глаза даже называл Чернышева «Адька-дурачок». Так что этим фильмом Чернышев как бы возвращал Тарасову должок.

Сюжет фильма был прост и у большинства хоккейных болельщиков не оставлял никаких сомнений относительно прототипов героев. В столичную команду «Ракета» приходит новый тренер, который решает уволить из команды лучшего нападающего – ветерана команды. За этого игрока горой встает его друг и партнер по звену Анатолий Губанов (намек более чем прозрачный – на «братьев Губовых»). Он говорит тренеру те самые слова, которые Трегубов как-то сказал Тарасову: «Вы, конечно, тренер выдающийся, настоящий знаток хоккея, но вы не любите людей». В итоге этого конфликта побеждают игроки. В жизни, как мы знаем, все произошло наоборот: «братьев Губовых» уволили, а Тарасов остался.

Уйдя из ЦСКА, Трегубов еще некоторое время играл в хоккей в командах рангом значительно ниже: два года в куйбышевском СКА, потом столько же в воскресенском «Химике». В 65-м повесил коньки на гвоздь. Поскольку образование у него было никудышное (всего три класса сельской школы) и ничего иного, кроме как играть в хоккей, он не умел, его гражданская жизнь складывалась весьма неудачно. Трегубов все чаще стал выпивать в компаниях со случайными собутыльниками. Работу нашел себе соответствующую – стал грузчиком в лужниковском пивном баре около Малой арены. Катал бочки с пивом. Из них же и пил. Когда об этом узнало высокое начальство – а ему доложили, что Трегубова у пивбара фотографируют иностранные журналисты, – оно поступило весьма своеобразно: вместо того чтобы помочь человеку и устроить его на более престижную работу, оно надумало лишить его звания заслуженного мастера спорта. К счастью, в последний момент это решение было отменено. Однако с работой Трегубову так и не помогли.

Когда умерла первая жена Трегубова Ольга, многие знавшие «Ивана Грозного» посчитали, что и его вскоре постигнет то же. Но судьба улыбнулась бывшему чемпиону. Встретилась ему на жизненном пути женщина (кстати, тоже Ольга), которая полюбила его и не побоялась связать с ним свою судьбу. В начале 70-х они поженились. И произошло чудо – Трегубов бросил пить. С тех пор до самой смерти он не знал даже запаха спиртного.

Начало 90-х Трегубов встретил простым пенсионером с пенсией в 120 рублей. Родной клуб ЦСКА, которому он принес столько славы, его практически забыл (даже на юбилей не позвали). Районные власти предлагали ему тренировать детей, но Трегубов колебался. Однажды уже попробовал и обжегся – приходилось быть больше не тренером, а выбивалой, сторожем, подметальщиком. Но с детьми работать очень хотелось. Не довелось…

С Сологубовым, который ушел из хоккея в том же 65-м, Трегубов продолжал поддерживать хорошие отношения. Они вместе справляли праздники, посещали хоккейные матчи родного им ЦСКА. У Сологубова жизнь в последние годы тоже складывалась не ахти как – он работал сторожем в гараже. Но на судьбу не роптал – не привык. Умер Сологубов в 1988 году. Его смерть стала для Трегубова настоящим потрясением. Видимо, тогда у него и появились первые симптомы страшной болезни.

Прославленный советский хоккеист, прозванный зарубежными специалистами за мощь и силу «Иваном Грозным», умер от рака легких 1 сентября 1991 года. Умирая, он попросил свою жену и друзей выполнить только две его просьбы: похоронить его на Востряковском кладбище рядом с его другом и бывшим партнером по команде Николаем Сологубовым и чтобы на его похоронах не было прославленного тренера Анатолия Тарасова. Эти просьбы были выполнены, поскольку, во-первых, такова была воля умирающего, и во-вторых – все прекрасно знали всю подноготную этих пожеланий. И теперь «братья Губовы» лежат рядом, как некогда сидели на одной спортивной скамейке в одной прославленной команде, которой они отдали лучшие годы своей жизни.

2 сентября – Борис БРУНОВ.

Этот человек долгие годы считался одним из лучших конферансье на советской эстраде, достойным продолжателем славных традиций жанра конферанса. Без его участия не обходился ни один правительственный концерт, ни одно мало-мальски значительное представление, где выступали признанные звезды советской эстрады. Так продолжалось почти полвека. Но потом великая страна распалась, а с ней ушел в небытие и жанр конферанса. И когда спустя несколько лет этот человек скончался, в газетах написали, что умер «последний конферансье Советского Союза».

Борис Брунов родился в Тбилиси в июне 1922 года в актерской семье: его родители были обрусевшими итальянскими цирковыми актерами, которые владели многими жанрами. Однако преимущественно они работали на проволоке и сверхметко стреляли из ружей по мишеням. Естественно, у ребенка, отпрыска цирковой династии, дальнейшая судьба была предопределена – только манеж. И в 10 лет Борис впервые вышел на арену цирка в одном номере со своими родителями. С этого момента и начался фактический трудовой стаж Брунова.

Цирк был вторым домом Брунова на протяжении нескольких лет. За эти годы он освоил многие жанры: жонглирование, акробатику, игру на концертино и ксилофоне. Кроме этого, именно цирк привил ему чувство публичности, непринужденности и раскованности, которые впоследствии очень пригодятся Брунову в его дальнейшей артистической деятельности.

Буквально накануне войны Брунова призвали в армию. Служить ему довелось на флоте, но и там он не забывал об актерстве – выступал в художественной самодеятельности. В основном это был конферанс, которым Брунов владел мастерски. Сослуживцы его так и звали – «мастер художественной травли». «Травля» – это вранье на флотском жаргоне. В ансамбле песни и пляски Тихоокеанского флота была концертная группа, с которой Брунов и ездил как конферансье. В конце июля 1945 года в Москве состоялся конкурс всех флотских ансамблей, на котором коллектив Брунова занял первое место. Однако вместо обещанной призовой поездки по странам социалистического лагеря участникам ансамбля пришлось отправляться в другое «турне»: им выдали автоматы, гранаты, пулеметы и на эсминце отправили на войну с Японией. К счастью, длилась эта война недолго – меньше месяца.

В 1948 году Брунов демобилизовался и устроился работать конферансье в Приморскую филармонию. Большинство своих монологов он брал либо из газет и журналов, либо из репертуаров столичных гастролеров. Добавлял туда что-то от себя – и номер был готов. Его тогдашним гастрольным маршрутам могли позавидовать многие звезды эстрады: он выступал на Сахалине, на Камчатке, на Чукотке и еще в доброй сотне мест, большая часть из которых даже не была обозначена на карте. Так продолжалось два года. А потом случайно в их края приехала Рина Зеленая, и Брунову доверили вести ее концерт. Конферанс Брунова настолько понравился столичной артистке, что она посоветовала ему попытать счастья в Москве. «Я думаю, с вашим талантом вам это удастся», – сказала Зеленая. И Брунов, собрав свои нехитрые пожитки, отправился в столицу.

Поскольку больших денег у него не было, Брунов снял крохотный угол за пределами города – в Малаховке. И каждый день ездил в столицу на электричке в поисках работы. Однако первое время ему откровенно не везло – его никуда не брали. В Москонцерте сказали, что у него слабенький репертуар, в Обществе глухих – что у них нет свободных единиц, а в Обществе слепых – что он невыразителен. Однако возвращаться назад Брунову было стыдно, и он стал перебиваться случайными заработками. В итоге года два ему пришлось мотаться по концертам, которые предлагали разные люди. И только в 1952 году удача наконец улыбнулась ему – его взяли в Гастрольбюро СССР. Концертную ставку ему положили в 7 рублей 50 копеек. Не ахти какие деньги, но зато теперь у Брунова была постоянная работа. Однако первое время она приносила больше расстройства, чем радости.

Самый кошмарный случай произошел с Бруновым в ноябре того же 52-го, когда Рина Зеленая пригласила его выступить на концерте, посвященном ее 50-летию. Брунов не мог отказать актрисе, которая была его «крестной мамой» на эстраде. Однако лучше бы он отказался. Когда Брунов вышел на эстраду, чтобы исполнить пародийный номер, он увидел в первых рядах целое созвездие выдающихся артистов – Сергея Лемешева, Ивана Козловского, Игоря Ильинского, Эмиля Гилельса, Игоря Моисеева. От этого «иконостаса» Брунов так растерялся, что провалил выступление – постоянно запинался, путая слова. Наконец с горем пополам ему удалось закончить свое выступление, после чего он в полной прострации буквально убежал за кулисы. Там его нашел известный чтец Сергей Балашов и попытался успокоить. «Молодой человек, – сказал Балашов, – прежде чем выходить на такую аудиторию, вы должны соизмерять свои желания и возможности. Хотеть выступить – это одно. А вот нужно ли это делать – совсем другое».

После этого случая Брунов заболел – почти полгода мучился экземой в виде волдырей, которые выступили на его теле от сильного нервного расстройства.

В том же 1952 году в жизни Брунова появилась женщина, ставшая впоследствии его женой на всю дальнейшую жизнь. Звали девушку Маша, и она была манекенщицей в Доме моделей на Кузнецком мосту. Брунов увидел ее случайно: скуки ради зашел в Дом моделей, благо это было совсем рядом, и увидел свою будущую жену. Маша была очень эффектная и красивая девушка, ее расположения добивались многие известные люди. Например, Зиновий Гердт, который, собственно, и познакомил Марию с Бруновым, поскольку они оказались в одной компании. У него и в мыслях даже не было, что какой-то провинциал без кола и двора сможет произвести впечатление на такую девушку. Но именно так и вышло. Брунов и Маша стали встречаться, несмотря на то что многие считали их роман какой-то аномалией. Ну не смотрелись они вместе: эффектная Мария и отнюдь не красавец Брунов. А что получилось: в начале 1953 года молодые решили пожениться.

Как рассказывал сам Брунов, когда об этом узнал Гердт, он тут же примчался к Маше и начал уговаривать ее изменить решение. «Ты что, с ума сошла? – говорил Гердт девушке. – Выходить замуж за этого жлоба? Да у него же ничего за душой нет – ни квартиры, ни машины. Машенька, не торопись. Мы тебе генерала найдем». Но девушка осталась глуха к призывам своего бывшего кавалера.

Брунов планировал свадьбу на март месяц: в женский праздник у него было запланировано аж 17 концертов, что должно было принести неплохой доход, на который жених собирался устроить приличную гулянку и купить невесте хороший подарок. Но все испортила смерть «вождя всех времен и народов», последовавшая 5 марта. В итоге концерты были отменены, и Маша осталась без подарка. А свадьбу пришлось сыграть чуть позже и уже с более скромными затратами.

Чтобы его молодая жена ни в чем не нуждалась, Брунов работал не покладая рук. С гастролями он объездил почти весь Советский Союз, а в 55-м побывал даже на дрейфующей станции «Северный полюс-4». Это было впервые в истории – концерт при минус 45 градусах. А еще Брунов был первым артистом, который вышел на сцену Кремлевского Дворца съездов. Этим концертом открывался КДС, и в зале сидели строители Дворца и все тогдашнее Политбюро во главе с Никитой Хрущевым. Но это выступление закончилось скандалом. Когда после вступительного монолога Брунов произнес: «А теперь прошу занавес!», устроители по ошибке нажали не ту кнопку и вместо занавеса из ткани на сцену стал опускаться противопожарный щит из цемента весом в несколько тонн. Можно себе представить, что пережили тогда высокопоставленные зрители, сидевшие в партере!

А однажды Брунов едва не пострадал из-за своей популярности. Они тогда с женой жили в коммунальной квартире, где у них был сосед – запойный пьяница. Причем он был таким пропащим алкоголиком, что, когда он пьяный валялся в общей ванной, женщины никак на него не реагировали, а спокойно себе мылись. И вот однажды его жена, простая деревенская женщина, подошла к Брунову и попросила пропесочить выпивоху в каком-нибудь концерте. Артист согласился, тем более что ближайшее его выступление было запланировано на следующий день и должно было транслироваться по телевидению. В том концерте Брунов спел несколько сатирических куплетов, один из которых посвящался его соседу. После концерта счастливый Брунов позвонил домой, чтобы поинтересоваться реакцией соседа. А жена ему сообщает: мол, домой лучше не приходи – соседи ждут тебя с кочергой в прихожей. Брунов был в шоке: он ожидал, что его куплеты не понравятся соседу, но чтобы до такой степени!.. В итоге ему пришлось целую неделю ночевать у друзей.

К началу 60-х Брунов уже считался одним из самых известных эстрадных артистов страны. Его постоянный автор Матвей Грин отмечал, что у Брунова присутствует удивительное, никогда не подводившее его чутье на реакцию зрителей. Брунов умел вовремя вставить остроумную реплику, «обыграть» неожиданную ситуацию, рассказать анекдот. Правда, импровизационный дар и острота реакции не могли до конца раскрыться в условиях строжайшей цензуры, когда отступление от утвержденного текста грозило серьезными неприятностями. Вот почему со временем его собственные «разговорные» номера становились все короче, а развернутые фельетоны уходили в прошлое, уступая место коротким злободневным репризам, куплетам.

В начале 60-х, когда у Бруновых родилась дочка Мила, им наконец дали отдельную жилплощадь: они поселились в Каретном ряду, причем у них был общий балкон с Леонидом Утесовым. Говорят, этим переселением Брунов был обязан председателю Совета Министров СССР Алексею Косыгину, с которым он подружился после того, как близкий друг его детства женился на дочери Косыгина. Но у этой дружбы было много завистников. Однажды кто-то из них прислал Косыгину письмо, в котором сообщал премьеру, что «Брунов спекулирует вашим именем и на всех углах козыряет дружбой с вами». К счастью, Косыгин в эту ложь не поверил.

В конце 60-х Брунов поступил на Высшие режиссерские курсы при ГИТИСе, чтобы иметь диплом режиссера эстрады и массовых зрелищ. Поводом к такому шагу послужил один случай. Как-то Брунова пригласили стать сорежиссером Декады дней России в Киргизии. Режиссером представления был назначен один известный человек из Ленинграда, но у него вырваться в Киргизию не получилось – он уезжал в служебную командировку в Париж. И тогда всю работу по режиссуре он взвалил на плечи Брунова, оставив ему свои рекомендации на бумаге. Но Брунов в эту бумагу так ни разу и не заглянул, поставив представление по собственному плану. Республиканскому руководству увиденное так понравилось, что они присвоили Брунову звание заслуженного артиста Киргизии. Однако гонорар за декаду достался тому самому режиссеру, который уехал в Париж. А когда Брунов робко поинтересовался, почему вышло именно так, ему ответили: «Но вы ведь не профессиональный режиссер». Вот тогда Брунов и подал документы на режиссерские курсы.

Закончив курсы в 1971 году, Брунов в течение последующих лет поставил сотни всевозможных фестивалей, декад, праздников, проводившихся по всей стране. Этот опыт стал поводом к тому, чтобы в 1983 году назначить Брунова художественным руководителем столичного Театра эстрады. До этого эту должность занимал Александр Конников, но он, что называется, сгорел на работе. На каком-то конкурсе молодых исполнителей было принято несправедливое решение в отношении балета Театра эстрады, из-за чего Конников так расстроился, что его прямо в рабочем кабинете разбил паралич.

Стоит отметить, что Брунов поначалу отказывался от руководства Театром эстрады, поскольку был абсолютно доволен своим тогдашним положением. Он зарабатывал на эстраде до 1000 рублей в месяц, в то время как в директорском кресле ему полагалось только 300 рублей. Но его вызвали в Моссовет и стали стращать: мол, это такая честь – быть руководителем столичного театра, а вы про какие-то деньги! Но Брунов продолжал стоять на своем, приведя убойный аргумент: «Я не член партии». На что ему ответили: «Но вы идеологически правильно мыслящий человек». В итоге сошлись на компромиссном варианте: Брунов согласился стать директором Театра эстрады на полставки, что позволяло ему продолжать концертную деятельность. Но когда в начале 90-х развалился Москонцерт, Брунов переключился на руководящую работу полностью.

Когда развалился и Советский Союз, для отечественной культуры наступили трудные времена. Театр эстрады не стал исключением: концерты там проходили все реже и реже, что вполне объяснимо – в смутные времена людям не до представлений. А поскольку Брунов привык всегда быть в гуще событий, он сделал вполне логичный шаг – пошел на сближение с новой властью. Он вошел в политический блок «Наш дом – Россия», подружился с тогдашним первым заместителем председателя Совета Министров России Владимиром Шумейко. В 96-м, во время выборов президента России, Брунов был доверенным лицом у Бориса Ельцина. Помимо этого, Брунов имел еще несколько должностей: был членом комиссии по госпремиям, заместителем председателя правления ЦДРИ, членом правления Российского фонда мира, вице-президентом Союза российских эстрадных деятелей.

Оставаясь на посту руководителя Театра эстрады, Брунов старался сохранить в нем те традиции, которые были заложены еще его предшественниками. И хотя новое время диктовало свои правила, Брунову каким-то образом удавалось не допустить на сцену своего театра ни пошлости, ни эпатажа, ни эротики.

В июне 1997 года Брунову исполнилось 75 лет. Юбилей он встретил в прекрасном расположении духа: был так же энергичен, весел, остроумен. Самый дорогой подарок сделал юбиляру президент России Ельцин – это была новая квартира. Увы, но обжиться на новом месте Брунову было не суждено.

Глядя на пышущего энергией юбиляра, никому даже в голову не могло прийти, что через три месяца его не станет. Но уже тогда, в дни юбилея, люди посвященные знали, что Брунов болен – у него был рак желудка. Судя по всему, предпосылки к этой болезни появились у него еще в годы его активной гастрольной деятельности. Все эти переезды, гостиницы, еда на скорую руку отнюдь не способствуют поддержанию здоровья. К тому же Брунов любил курить, причем не обычные сигареты или папиросы, а кубинские сигары. И хотя сигары очень гармонировали с внешним видом Брунова, их разрушительное влияние на организм от этого не становилось слабее.

В дни юбилея артиста многие печатные органы откликнулись на это событие, напечатав на своих страницах интервью с Бруновым. Одна из таких публикаций называлась «Однажды я чуть не умер от страха». По злой иронии судьбы, именно от страха Брунов и скончался. Буквально за неделю до поступления Брунова в больницу умер Юрий Никулин, жизнь которого не смогли спасти даже светила медицины. И когда в начале сентября Брунов лег в ЦКБ, чтобы ему сделали операцию на желудке, он боялся повторения той же истории. Итог этого: ночью 2 сентября у него наступила смерть от разрыва сердца. Но это было даже к лучшему. Оказывается, у Брунова был обнаружен рак желудка в последней стадии, и внезапная смерть от сердечного приступа была для него избавлением от более страшного конца.

Борис Брунов был уникальным явлением в отечественной эстраде. Может быть, даже единственным таким человеком. Не певец, не музыкант, не дирижер, не танцор, но был известен всем и каждому. Он пережил шестерых генеральных секретарей ЦК КПСС и с каждым был в хороших отношениях. И это при том, что Брунов никогда не состоял в рядах КПСС! Видимо, была в нем какая-то аура, которая помогала ему быть одинаково почитаемым и любимым в любой аудитории: начиная от рядовой доярки и заканчивая генеральным секретарем.

3 сентября – Евгений МАРТЫНОВ.

Этот композитор и певец был гордостью советской эстрады. Выходец из простой семьи, он сумел с отличием закончить музыкально-педагогический институт, где тамошние преподаватели дали ему прозвище Подарок за его уникальный талант. Спустя несколько лет после окончания института этот человек приехал в Москву и сделал стремительную карьеру певца и композитора, став уже настоящим подарком для миллионов советских людей. Его чистые и светлые лирические песни чуть ли не ежедневно звучали из всех ретрансляторов, даря слушателям радость и веру в светлое завтра.

Евгений Мартынов родился 22 мая 1948 года в городе Камышине Волгоградской области. Его отец – Григорий Иванович – был музыкантом-самоучкой, который привил любовь к музыке и своим детям: сыновьям Евгению и Юрию. Но поскольку Евгений был старшим, музыкальные способности в нем проявились чуть раньше. Сначала он с восхищением слушал игру отца на аккордеоне, а когда малость подрос, стал обучаться игре сам. Когда ему исполнилось 11 лет, отец купил ему настоящий аккордеон. Уроки игры на нем Евгений брал у отца, а также у профессионального учителя-аккордеониста.

В 1962 году Мартынов закончил восьмилетку и поступил в Артемовское музыкальное училище на дирижерско-духовое отделение. Он обучался игре на кларнете в классе Бориса Петровича Ландаря. Именно там Мартынов написал свои первые собственные произведения: романс для кларнета и фортепиано, скерцо для кларнета и фортепиано, прелюдию для фортепиано… И уже к 4-му курсу Мартынов вырос в уважаемого всеми музыканта: его фотография красовалась на студенческой Доске почета, ему выплачивалась повышенная стипендия как отличнику учебы, он стал лауреатом училищного конкурса на лучшее исполнение произведений советских композиторов.

В 1967 году Мартынов закончил училище и отправился в Киев, поступать в Киевскую консерваторию имени П. И. Чайковского. Причем родители отговаривали сына от поездки туда, сомневаясь, что он сумеет пройти огромный конкурс. Дескать, в Донецке или Харькове поступить куда легче. Но Евгений был человеком азартным. Да и училище он закончил с отличием. В итоге в консерваторию он поступил с первого захода. Правда, уже в сентябре ему пришлось переводиться в другое учебное заведение, поскольку жить в консерваторской общаге было невыносимо: полчища тараканов, вечно пьяные соседи-студенты. С помощью отца, который лично отправился в Министерство культуры Украины, Евгению удалось перевестись в Донецкий музыкально-педагогический институт.

С первых же дней своего пребывания в донецком институте Мартынов заработал от тамошних преподавателей прозвище Подарок. Оно родилось не случайно. Мартынов действительно оказался настоящим подарком судьбы для этого института, где талантливых студентов было раз-два и обчелся. А Мартынов буквально поражал всех своей одаренностью. В апреле 1970 года руководство института даже направило его родителям благодарственное письмо.

Путь к славе начался для Мартынова в 1972 году, когда он из Донецка, где работал руководителем эстрадного оркестра НИИ взрывоопасного оборудования, отправился в Москву к популярной певице Майе Кристалинской. Целью поездки было показать ей несколько песен, написанных Мартыновым. В итоге Кристалинская отобрала для себя одну песню – «Березка». И с успехом ее исполнила.

С самой лестной рекомендацией от Кристалинской Мартынов отправился в «Росконцерт». Там его прослушали, остались довольны услышанным и решили испытать Мартынова в качестве солиста-вокалиста в сборной эстрадной программе. Правда, первые два месяца новичок должен был отработать бесплатно. Но он согласился, поскольку выбора просто не было. И поехал в свои первые гастроли – по Дальнему Востоку. На дворе стоял июнь 1972 года. В тот эстрадный десант вошли многие звезды тех лет: Лев Лещенко, Валентина Толкунова, Геннадий Хазанов, Светлана Моргунова и др.

Самой известной песней в репертуаре Мартынова была «Баллада о матери», которую он написал год назад на стихи Андрея Дементьева. Эта песня сразу легла на душу простого слушателя, чего нельзя было сказать о представителях композиторского цеха. Например, Тихон Хренников, выступая на Объединенном пленуме правлений Союза композиторов СССР и Союза композиторов РСФСР, упоминая о Евгении Мартынове, сказал, что это «композитор, не лишенный способностей, но упорно культивирующий надрывно-душещипательные мелодические обороты и мелодраматизм».

В 1973 году Мартынов был зачислен в штат артистов эстрадного оркестра «Советская песня» при «Росконцерте». Ему установили концертную ставку солиста оперетты и эстрады в размере 13 рублей, а также разовую инструментальную ставку артиста эстрадного ансамбля в размере 6 рублей. В июне того же года Мартынов отправился на Всесоюзный конкурс исполнителей советской песни в Минске и стал там лауреатом. За исполнение песни «Баллада о матери» Мартынов также был удостоен приза зрительских симпатий.

Не успел к Мартынову прийти первый успех, как судьба начала испытывать его на прочность. Началось все с того, что в ноябре 73-го врачи диагностировали у Мартынова «переутомление голосовых связок» и предписали ему полное двухнедельное молчание и трехмесячное воздержание от пения. А едва к нему вернулся голос, как пришла новая напасть – его решили призвать в армию. Но Мартынову повезло: поскольку он уже к тому времени был достаточно популярен, Союз композиторов взял его под свою опеку и сумел уберечь от службы. Как выяснилось, не зря. В декабре 1974 года песня Мартынова «Баллада о матери» в исполнении Софии Ротару стала финалисткой «Песни-74». А в июне 1975 года уже сам Мартынов был отправлен представлять советское искусство на фестиваль «Братиславская лира». Он исполнил там свою новую песню «Яблони в цвету» и был удостоен главного приза – «Золотая лира-75». После этого фирма грамзаписи «Мелодия» «разродилась» первым миньоном певца, в который вошли три песни: «Яблони в цвету», «Лебединая верность», «Наш день». В декабре 1975 года «Лебединая верность» стала финалисткой «Песни года» – ее вновь исполняла София Ротару.

В 1976 году последовала новая победа: Мартынов получил серебряную медаль на международном конкурсе исполнителей эстрадной песни «Золотой Орфей» в Болгарии, где он исполнил две болгарские песни и свою «Аленушку». Это был успех с большой буквы. Однако житейской неустроенности Мартынова он не изменил: лауреат престижного конкурса продолжал обитать в съемной квартире, в которой не было даже пианино. Он все так же записывал где-то в дороге и в гостиницах ноты на клочках ненотной бумаги. Записывал, чтобы, добравшись наконец где-нибудь к инструменту, выплеснуть из души чудесную мелодию, давно просившуюся наружу. Так могло продолжаться и дальше, если бы не выручил Иосиф Кобзон. Однажды после очередного совместного концерта Кобзон вызвался подбросить Мартынова до дома. А тот внезапно заявил, что он сегодня ночует… на Курском вокзале. И на следующее утро Кобзон повел коллегу к секретарю ЦК ВЛКСМ Борису Пастухову, от него – к зампреду Моссовета Коломину. Через неделю Мартынов внес необходимый задаток в жилищно-строительный кооператив, а через полгода получил ордер на новую двухкомнатную квартиру в доме № 32 по Большой Спасской улице.

В 1976 году Мартынов ушел из «Росконцерта» – строгий гастрольный график стал сковывать его творческую активность – и устроился музыкальным консультантом в издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Это была чисто условная работа, за которую артисту платили… 6 рублей в месяц. В те годы ведь каждый трудоспособный гражданин должен был где-нибудь работать, в противном случае его могли упечь за решетку за тунеядство. Вот Мартынов и пошел в консультанты, а на самом деле вкалывал на другом поприще – как певец и композитор.

В конце 70-х Мартынов был уже суперпопулярным артистом, его песни распевала вся страна. О том, каковы были масштабы этой славы, говорит случай, произошедший с ним в апреле 78-го. Мартынов тогда участвовал в концерте для делегатов съезда ВЛКСМ, после которого был устроен шикарный банкет. Мартынов там, естественно, выпил любимой им водки и в таком виде сел за руль своего «жигуленка» (вместе с ним в машине был и его родной брат Юрий, тоже подшофе). Однако далеко уехать братья не смогли: Евгений попытался выехать из тесного бокса на улице и врезался в столб. Никто в этой аварии не пострадал, разве что машина оказалась слегка помятой да столб накренился в сторону. А тут откуда ни возьмись появились сотрудники ГАИ. Они приказали братьям вылезать из «жигуленка» и перебираться к ним в «воронок». Юрий возмутился: «Да вы что, не узнаете, кто перед вами? Да это же Мартынов! „Яблони в цвету“, „Аленушка“, не помните?» Но стражи порядка то ли не поверили, то ли любили другую музыку.

Короче, братьев привезли в отделение милиции. А там Мартынов взял да и устроил бесплатный концерт – прямо в «обезьяннике» стал распевать во все горло свои песни. Естественно, народ узнал его и начал возмущаться: за что, мол, артиста арестовали? Пришел начальник отделения, глянул на все это дело, устроил нагоняй своим бестолковым подчиненным и забрал Мартыновых к себе в кабинет. А там, как положено, полный набор: водка, закуска, магнитофон… Домой братьев развезли в милицейской машине уже к ночи, с песнями. А «Жигули» Евгения на следующий день отремонтировали в том же отделении милиции тамошние мастера.

В августе того же 78-го Мартынов женился. Его супругой стала 19-летняя киевлянка, студентка 2-го курса фортепианного отделения Киевского музыкального училища Эвелина Старанченко, с которой он познакомился более года назад (до этого у Мартынова был фиктивный брак с одной москвичкой). Стоит отметить, что практически все друзья и коллеги Мартынова отнеслись к его выбору скептически: им показалось, что девушка просто хочет охмурить популярного артиста, а он, слепец, этого не видит. Мартынову попытались «открыть» глаза, но он предпочел сделать все по-своему. Полтора года он встречался с Эллой, после чего сделал ей предложение. Свадьбу молодые гуляли в одном из роскошных ресторанов Москвы – «Прага». В конце банкета Мартынов преподнес гостям шикарный сюрприз: в течение получаса пел свои старые и новые шлягеры. Присутствующие были в восторге.

Несмотря на то что отныне рядом с Мартыновым появилась законная жена, многочисленная армия поклонниц у него так и не убавилась. Их стало даже еще больше, и иные из них устраивали настоящие паломничества. Они приезжали в Москву из разных городов страны с чемоданами и раскладушками и ночевали прямо у двери квартиры своего обожаемого кумира. Все надеялись, что он бросит жену и свяжет свою судьбу с кем-то из них. Но Мартынов бросать жену не собирался.

Другие поклонницы были не столь навязчивы и свою любовь к кумиру выражали более спокойно. Например, присылали ему посылки, где были: вязаная одежда, варенье, пироги, альбомы, посвященные Мартынову, и даже стихи о нем и для него.

Однако встречались и такие, кто замышлял против Мартынова дела совсем недобрые. Одна из таких историй могла завершиться трагически.

В тот день Мартынов ужинал в любимой «Софии». К нему за столик подсел незнакомый мужчина. Он сообщил, что давно является поклонником его таланта и даже свою новорожденную дочь назвал Евгенией. Эти слова тронули Мартынова до глубины души, тем более что он был уже навеселе. А мужчина продолжал: мол, я так рад этой встрече, надо это дело отметить. И повел его к своему столику. Там они разлили по бокалам шампанское, чокнулись, Мартынов выпил… и больше ничего не помнил. Оказывается, мужчина был профессиональным вором, который подмешивал своим жертвам в спиртное сильнодействующее снотворное. И в «Софию» он специально пришел, чтобы «поймать» Мартынова, про которого точно знал, что он входит в число самых высокооплачиваемых композиторов Советского Союза (это была сущая правда: раньше в этом ранге пребывал Арно Бабаджанян, которого сменил Давид Тухманов, а его уже Мартынов, получавший в месяц до 15 тысяч рублей). Доведя Мартынова до нужной «кондиции», преступник вывел его на улицу и довел до ближайшего подвала в подъезде одного из домов. И там основательно «выпотрошил» артиста: снял у него с руки золотой перстень (награду за победу на «Братиславской лире»), швейцарские часы, забрал кожаную куртку, американский ремень и всю наличность. На следующий день Мартынов, конечно, заявил в милицию, но преступника того так и не нашли – он, видимо, уже покинул столицу или залег на дно.

Как и положено популярному исполнителю, про Мартынова в народе ходили самые невероятные слухи. Например, говорили, что он женат на дочери Героя Советского Союза Александра Покрышкина, что прославленный маршал авиации подарил ему самолет, на котором он регулярно летает… на дачу к Брежневу. Еще судачили о его баснословных гонорарах, импортных «тачках» и загулах в ресторанах. Кстати, последние действительно имели место быть. Особенно привечал Мартынов ресторан «София», что на площади Маяковского. И чаще всего сам платил за весь стол, хотя его соседями были люди не бедные.

В декабре 1978 года, после двухлетнего перерыва, Мартынов снова объявился в финальной «Песне года». Правда, не в качестве исполнителя (туда его категорически не приглашали после того, как теленачальница Стелла Жданова заявила, что «у Мартынова лицо не артиста, а приказчика, ему бы до революции в полосатых штанах в трактире служить»), а в качестве автора: их с Дементьевым песня «Отчий дом» прозвучала в исполнении все той же Софии Ротару и Карела Готта.

Тем временем до конца 70-х у Мартынова появилось пять миньонов. А в 1979 году вышел долгожданный «гигант», но его успех оказался гораздо меньшим, чем предполагалось. С этого момента «Мелодия» вновь перешла на выпуск исключительно мартыновских миньонов – у них и тираж был больше и успех выше. В 1980 году Мартынов стал лауреатом премии Ленинского комсомола (за личный вклад в развитие молодежной комсомольской песни). В том же году он вступил в ряды КПСС.

Летом 1980 года распался творческий дуэт Евгения Мартынова и Андрея Дементьева. Развела их банальная ссора. Мартынов договорился с председателем Гостелерадио Сергеем Лапиным о встрече (речь должна была идти о показе по ТВ их новых песен), позвонил Дементьеву с тем, чтобы он тоже с ним пошел, но тот сослался на занятость: дескать, иду на концерт заезжего гастролера. И Мартынов не сдержался: высказал поэту все, что о нем думает, после чего швырнул телефонный аппарат на пол, ушел в свою любимую «Софию» и там напился. На этот раз он был там один, без приятелей, и метрдотель позвонила его родственникам, сказав, что у композитора, видно, неприятности и что им следовало бы подъехать забрать его, ибо она своего любимого артиста таким никогда не видала и он еще, чего доброго, совсем свалится с ног.

После разрыва с Дементьевым Мартынов стал работать с другими поэтами: Михаилом Пляцковским и Робертом Рождественским. Однако, нисколько не умаляя достоинств этих поэтов, стоит отметить, что песни, рожденные в этом содружестве, все-таки имели меньший успех, чем те, которые создал тандем Мартынов—Дементьев. Хотя и среди них были безусловные шлягеры: «Посидим по-хорошему», «Мамины глаза», «Если есть любовь».

В 83-м в семье Мартыновых случилось два радостных события: у них родился сын Сергей и Евгения наконец приняли в Союз композиторов СССР. До этого он несколько раз пытался пробиться туда, но каждая из этих попыток заканчивалась неудачей. Недоброжелателей и завистников среди коллег у Мартынова было, что называется, выше крыши. Но в 83-м дело сдвинулось с мертвой точки. Рекомендации для приема в Союз Мартынову согласились дать мэтры советской эстрады – Марк Фрадкин и Никита Богословский.

В 1987 году Мартыновы сменили и место жительства – из «двушки» на Большой Садовой переехали в четырехкомнатные хоромы на улице Гарибальди. Казалось бы, живи и радуйся! Однако…

С конца 80-х советская эстрада вступила в полосу своего кризиса. На авансцену сначала вышел рок-н-ролл, в результате чего любовная лирика, которую писал и исполнял Евгений Мартынов, стала никому не нужна. А уж когда на сцену хлынули так называемые «фанерщики», тут у Мартынова и вовсе руки опустились. Нет, он продолжал активно работать, выступать, но былой радости этот процесс ему уже не доставлял. В конце 80-х он жаловался брату: «Вчера отработал в подмосковной „сборной солянке“… Знаешь, публика становится какой-то все более чужой… Нельзя сказать, что я прохожу плохо… Но в зал лучше не вглядываться: глаза на тебя смотрят уже не те, лица тоже не родные, жвачку жуют, курят, разговаривают во время концерта, кричат что-то, ходят по залу… Правда, со мной выступали певцы и певицы какие-то левые – в цепях, полуголые, я даже имен их не знаю, а в зале такой гвалт и визг поднялся, что еле-еле милиция всех угомонила. Да, эта публика пришла уже не на Мартынова… Вот я и думаю: мы с тобой слушаем Уитни Хьюстон, Хулио Иглесиаса, Барбару Стрейзанд, восхищаемся их культурой пения и аранжировками песен, а ведь в нашей молодежной эстраде к этому даже тяги нет… Только что прослушал опять пластинку Ширли Бесси. Это ведь конец света! Можно сказать, что люди творчеством занимаются. А тут же мрак, что стало твориться! Толпа вчера ревет, на сцену лезет, милиция ее оттуда сбрасывает… Сумасшедший дом какой-то, и все!..».

Да, по части культуры наша эстрада конца 80-х представляла собой жуткое зрелище. Объяснение тому было простое: что называется, дорвались. Получили свободу выше крыши, а что с ней делать – никто толком не знал. Вот и упражнялись, кто как мог и умел. Как будто Леонид Утесов, Клавдия Шульженко или те же София Ротару, Алла Пугачева, Евгений Мартынов жили сто лет назад.

После всех переживаний, которые свалились на него в те годы, Мартынов зимой 1988 года решил подлечиться: по совету друзей-космонавтов прошел полное медицинское обследование в Звездном городке. Вышел оттуда совсем другим человеком – помолодевшим, повеселевшим. Нотная тетрадь, которую он туда с собой прихватил, была вся исписана новыми произведениями. Однако никому они оказались не нужны. И спустя несколько месяцев Мартынов опять впал в хандру и отчаяние. А тут еще некие «кооператоры», которые устраивали его концерты, «нагрели» его на 10 тысяч рублей. Мартынов подал на «кооператоров» в суд, что только прибавило ему нервотрепки – слушания откладывались по самым разным причинам. А потом неожиданный недуг свалился на отца Евгения – ему предстояло сделать глазную операцию. В итоге сердце Мартынова не выдержало нагрузок…

Евгений Мартынов умер в понедельник 3 сентября 1990 года. Умер совершенно неожиданно для всех: и для родственников, и для многочисленных поклонников его таланта – ведь ему было всего 42 года. Хотя, согласно старинному поверью, именно этот возраст является критическим для многих мужчин. В этом возрасте из жизни ушли Владимир Высоцкий, Джон Леннон, Джо Дассен и многие другие звезды отечественной и зарубежной эстрады.

В тот роковой день Мартынову предстояло совершить сразу несколько серьезных дел: отвезти отца в клинику, встретиться с адвокатом (назавтра предстояло третье по счету судебное слушание), утрясти вопрос с загранкомандировкой. Чувствовал себя артист неважно, поскольку накануне был на дне рождения у приятеля и там перебрал со спиртным. Голова, естественно, болела. А надо было чинить «Волгу», которая так некстати вдруг сломалась. Глотнув успокоительного, Мартынов отправился к таксисту, однажды уже помогавшему ему чинить его новый, но постоянно барахливший автомобиль. По дороге он заскочил в отделение милиции, находившееся прямо во дворе у подъезда его дома по улице Гарибальди: переговорил с приятелями-милиционерами и через несколько минут ушел.

Далее послушаем рассказ брата артиста Ю. Мартынова: «По собранным сотрудниками милиции показаниям свидетелей и очевидцев, а также на основе осмотра места происшествия, выявилась приблизительно следующая цепь событий, начиная с того момента, как брат вышел из 180-го отделения милиции, примерно в 9 часов 30 минут утра: где-то в 9 часов 35 минут его видели во дворе дома № 10, корпус 6, по улице Гарибальди, в этом доме якобы должен был проживать тот самый таксист или автослесарь, которого Женя пытался найти; в 9. 40 брат был около магазина и пункта приема стеклопосуды на улице Пилюгина, где часто, невдалеке от своих гаражей, собирались местные автомобилисты, визуально знавшие и Мартынова, и того самого – разыскиваемого – таксиста; двое мужчин вызвались за 2 бутылки водки помочь исправить машину, а точнее, поставить вместо какой-то сломавшейся детали новую – брат ее уже достал накануне; Женя дал им двадцатипятирублевую бумажку, один из них тут же зашел в магазин с „черного хода“ и вернулся с двумя бутылками и закуской (поясню: тогда шла кампания „борьбы с пьянством“ и официальная торговля спиртным начиналась с 11 часов, водка была дефицитом); мужики уверили брата, что для пользы дела лучше распить спиртное до работы, и попросили Женю хотя бы символически пригубить вместе с ними „за здоровье своей машины“; брат вот так, на улице, никогда не выпивал, но на этот раз, торопя мужиков и видя, что к ним стали подходить еще какие-то „автомобилисты“, жаждущие выпить, и что этот процесс может затянуться, согласился отхлебнуть первым (невнятно упомянув при этом что-то о суде, о сердце и жене, как вспомнил впоследствии один из свидетелей); приблизительно в 9.55 Женя в сопровождении этих двоих ремонтников снова был во дворе дома № 10, кор. 6, по улице Гарибальди, гулявшая старушка обратила внимание на то, что самый пьяный из троих пытался спеть песню про „яблони в цвету“ и спрашивал у другого: „Правильно?..“; у подъезда № 3 один мужик-свидетель остался покурить на улице, а другой вместе с Женей вошел в подъезд, а затем в лифт; в лифте брату стало плохо – он, взявшись то ли за грудь, то ли за живот, со стоном сначала опустился на колени, а потом упал; куда и зачем собирались подниматься на лифте и поднимались ли куда-нибудь, свидетель точно сказать не мог (якобы по причине сильного опьянения к тому моменту), но позже, в неофициальном разговоре со мной Владимир припомнил, что вроде бы поднимались на 10-й этаж и тут же вернулись вниз, так как Евгению именно тогда и стало плохо; пьяный и перепуганный свидетель вытащил брата из лифта и попытался вместе с товарищем оказать Мартынову какую-то помощь, но, видя, что „артист совсем потерял сознание“, они вдвоем перепугались еще сильнее и скрылись с места происшествия (как они потом рассказывали, побежали узнавать адрес Мартынова или искать машину, чтобы его отвезти, а кроме того, их напугал какой-то местный жилец, которого они попросили вызвать „Скорую помощь“, а тот стал ругаться и пригрозил позвонить в милицию для „наведения порядка в подъезде от пьяни“); в 10.05 пожилая жительница этого подъезда – из квартиры на первом этаже – выходила за покупками в овощной магазин и увидела мужчину, лежавшего прямо у лифта, перед ступеньками, ведущими вниз – на улицу; через 20 минут (где-то в 10.25) она возвратилась обратно и обнаружила мужчину лежащим в той же позе, на том же месте, так же без движений; женщина зашла к соседке, и, посоветовавшись, они через 3 минуты вызвали милицию; в 10.30 милицейская машина прибыла на место, сотрудники милиции „сразу опознали Евгения Мартынова“ и попробовали привести его в чувство, однако ни на потряхивания, ни на похлопывания брат не реагировал, хотя пульс у него прощупывался, дыхание было ровным и цвет лица оставался нормальным (опасно-настораживающим показалось милиционерам появление серого пеновыделения изо рта); в 10.35 вызвали „Скорую“, ее пришлось ждать относительно долго; примерно через 10 минут, заметив явно нездоровые изменения дыхания, температуры тела и лица, один из милиционеров по своей инициативе быстро сбегал в находящуюся напротив этого дома детскую городскую больницу № 143 и привел оттуда детского врача; врач, будучи неспециалистом в подобных ситуациях, что-то пытался предпринять, измерял давление, прослушивал сердце и легкие, „давал нюхать“ нашатырный спирт, пробовал делать массаж сердца (или груди, как говорили очевидцы); состояние еще более ухудшилось, что было и внешне видно по сильно побагровевшему, запотевшему лицу и спустившейся изо рта струйке крови; вскоре пропал пульс и выражение лица стало спокойным; в 11.05 наконец прибыла „Скорая“, ее персонал несколько раз пытался восстановить работу сердца электроимпульсным дефибриллятором, но все было уже тщетно; тут снова появился пьяный водитель-свидетель, который, как выяснилось, все это время ходил поблизости „кругами“, ища сбежавшего собутыльника, совершенно незнакомого ему до этого дня; перепуганного плачущего мужика со словами „Это я убил человека“ для милиции было очень кстати, однако тут же выяснилось, что „убил… потому что не вызвал сразу „Скорую“, а ведь мог же!..“; обнаружив тем не менее подозрительно-пристальное к себе внимание и узнав о намерении милицейской бригады отправить его сначала в вытрезвитель, а затем посадить в КПЗ, мужик умудрился опять сбежать…».

На следующий день практически все российские СМИ сообщили «о внезапной смерти популярного певца и композитора Евгения Мартынова». Кое-кто попытался придать этому событию криминальный оттенок: дескать, певца могли убрать те самые «кооператоры», с которыми он судился. Журналисты даже припомнили недавний инцидент: нападение 18 августа на Мартынова возле его дома группы неизвестных, которые отняли у него 50 рублей и избили. Нападение действительно имело место быть, но никакого отношения к композитору и певцу Евгению Мартынову не имело – жертвой был его однофамилец, артист Театра имени Маяковского Александр Мартынов. А наш Мартынов в те дни находился в Венгрии. Когда он вернулся, не преминул возмутиться: мол, получается, у меня в кармане денег больше пятидесяти рублей не водится и я такой бедный и жадный, что этот несчастный полтинник без боя отдать не мог.

Никакого криминала, судя по всему, в смерти Евгения Мартынова не было. Его действительно подвело сердце. Ведь накануне он гулял на дне рождения, а потом всю ночь пил димедрол. И употреблять алкоголь на следующее утро ему нельзя было, а он этого не учел. Как говорится, судьба…

Как вспоминают очевидцы, Мартынов предчувствовал свою скорую смерть. Так, во время последних гастролей – в июле 90-го, в Оренбурге – ему приснился сон: будто он лежит в гробу, а по нему в Доме композиторов идет панихида. Родные плачут, артисты речи произносят, похоронный марш Шопена звучит, венки пахнут цветами и елкой, свечи горят, и его портрет стоит в черной рамке. Сон был настолько отчетливым, что Мартынов проснулся в холодном поту и с болью в сердце. Чтобы унять страх, который его охватил, Мартынов даже встал и оделся, чтобы в этот сон снова не попасть. От страшного сна Мартынов в тот день действительно убежал. Однако от судьбы ему убежать не удалось: спустя полтора месяца после этого случая Мартынов скончался по-настоящему.

Похоронили Е. Мартынова на Ново-Кунцевском кладбище.

4 сентября – Эраст ГАРИН.

В самом начале кинематографической карьеры у этого артиста был шанс сыграть роль из разряда эпохальных. Сыграв ее, он мог стремительно вознестись на гребень успеха и почивать на лаврах долгие годы. Но эта роль в итоге досталась другому актеру. А неудачнику отныне пришлось играть роли второго плана, причем в основном это были отрицательные герои. Но талант актера был настолько ярок, что даже в подобных ролях он сумел не только понравиться зрителям, но и был удостоен Сталинской премии.

Эраст Гарин родился 10 ноября 1902 года в Рязанской губернии в семье, которая не имела никакого отношения к искусству: его отец работал лесничим, мать была домохозяйкой. Однако талант лицедея, обнаружившийся у Гарина еще в глубоком детстве, сделал свое дело – он захотел стать артистом. Правда, на пути к этой мечте встала война. В 1918 году, будучи всего лишь 16-летним подростком, Гарин записывается добровольцем в Красную Армию, чтобы защищать первую в мире Республику Советов. К счастью для отечественного искусства, воевал Гарин недолго и вскоре за свой талант лицедея был зачислен в первый самодеятельный театр Красной Армии. Театр располагался на Арбате в теперь всем известном доме – сразу после женитьбы в нем жил Пушкин с Натальей Николаевной (в те годы этот факт еще не был широко известен).

Судьбу Гарина круто изменила встреча с режиссером Всеволодом Мейерхольдом, который в те годы не только возглавлял собственный театр, но и был главой Театрального отдела Наркомпроса. Как-то однажды прославленный режиссер пришел на спектакль самодеятельного театра и сразу после его завершения устроил молодым актерам «разбор полетов». «В целом мне все у вас понравилось, – сказал Мейерхольд. – Но вам надо еще многому учиться. Вот скоро мы открываем школу театрального мастерства, и я рад был бы видеть многих из вас в этом заведении». Эти слова Мейерхольда Гарин воспринял буквально: чуть ли не на следующий день демобилизовался из армии и подал документы в названную школу – она называлась Государственные высшие театральные мастерские, сокращенно – ГВЫТЫМ.

Как признается позднее сам Гарин: «Всему, что я знаю о своей профессии, я обязан Мейерхольду и его мастерским». И это не преувеличение. Еще студентом ГВЫТЫМа Гарина приняли в Театр Мейерхольда, где состоялись его первые роли, а вернее рольки, на профессиональной сцене. Он так увлекся театром, что буквально не мыслил себе жизни без него. Чтобы ни один вечер у него не оставался свободным, Гарин записался еще в один театр – Первый рабочий театр Пролеткульта.

Все тому же Мейерхольду Гарин был обязан и своей женитьбой. Случилось это в самом начале 20-х годов, когда Гарин только-только пришел в Театр Мейерхольда. Там же служила актрисой 20-летняя Хеся Локшина. Эта миниатюрная девушка с глазами-маслинами настолько сильно очаровала Гарина, что он чуть ли не сразу после их знакомства сделал ей предложение. Девушка согласилась, поскольку тоже успела влюбиться в своего кавалера с первого взгляда.

По словам очевидцев, их союз был основан на подлинной любви и уважении друг к другу. Супруги прожили вместе почти 60 лет, и лишь однажды их отношения дали трещину. Случилось это в 1935 году, когда Мейерхольд выпустил новую версию «Ревизора» с Эрастом Гариным в роли Хлестакова. Когда спектакль только репетировался, Мейерхольд пригласил в качестве редактора 21-летнюю Любовь Фейгельсон-Рудневу, которую случайно заприметил на одном из поэтических вечеров (она великолепно читала стихи русских классиков и революционных поэтов). Девушка должна была наблюдать за репетициями «Ревизора» и вести подробную запись проходов, жестов, интонаций артистов и особенно Гарина в роли Хлестакова. Актер и редактор познакомились, а вскоре их отношения из дружеских переросли в любовные. Итогом этого романа стало рождение ребенка – дочери Ольги. Гарин встал перед трудным выбором: уйти из семьи или остаться. Он выбрал последнее, поскольку знал, что Локшина не переживет расставания с ним. А чтобы расставание с бывшей возлюбленной было окончательным, Гарин (вместе с Локшиной) уехал в Ленинград, где поступил на работу в Театр комедии. Именно там его застало страшное известие об аресте Всеволода Мейерхольда. Его театр ГосТИМ был закрыт, а сам режиссер сгинул в застенках НКВД (много позже выяснится, что Мейерхольд был расстрелян в феврале 1940 года).

В отличие от большинства известных актеров, начинавших путь в искусстве в 20-е годы и тогда же делавших первые шаги в кинематографе, дебют Гарина в кино состоялся много позже. Причиной тому было элементарное невезение. Еще в начале 30-х режиссеры Козинцев и Трауберг пригласили Гарина на главную роль в картину «Путешествие по СССР», однако в тот момент, когда была уже отснята половина материала, «сверху» приказали работу остановить, и фильм закрыли.

Год спустя те же режиссеры вновь приглашают Гарина в новый проект. На этот раз они уверены, что кино у них состоится, поскольку материал из разряда «проходных» – фильм называется «Большевик» и рассказывает о простом рабочем пареньке Максиме, который волею судьбы становится одним из видных большевиков. Съемки длятся месяц, но потом останавливаются – руководство студии просит усилить идейно-политическую линию в сценарии. Доработки заняли несколько недель, а когда наступает пора возобновить съемки, Гарина уже нет в Москве – он уезжает в длительные гастроли с Театром Мейерхольда. И тогда режиссеры приглашают на главную роль другого актера – Бориса Чиркова. Именно с его участием фильм «Юность Максима» и становится национальным кинохитом.

Однако на этом досадные неудачи Гарина в кино не закончились. В 1934 году Григорий Александров берет его на роль председателя колхоза в картине «Веселые ребята», но во время окончательного монтажа именно эта роль полетит в корзину. Так что было от чего актеру опустить руки, глядя на все эти выкрутасы кинематографической судьбы.

Вот почему первая роль Гарина в кино состоялась только в 1934 году: он сыграл самодовольного и тупого адъютанта в картине «Поручик Киже». После чего твердо решил больше не отдавать свою киношную судьбу на откуп чужим режиссерам и сам стал кузнецом своего кинематографического счастья: был режиссером и актером одновременно. Как итог: в 1937 году вместе со своей женой Хесей Локшиной он поставил фильм «Женитьба», где сыграл главную роль – Подколесина. Увы, но и здесь Гарина ждал удар. Фильм сняли с проката после нескольких недель демонстрации, обвинив в формализме. А чуть позже фильм и вовсе смыли, видимо, чтобы он уже никогда не появился на широких экранах.

Надо отдать должное Гарину, но даже после такого удара он не сломался. И нашел в себе силы продолжить начатое. В результате в течение десяти лет творческий тандем Гарин – Локшина явил кинематографу еще несколько произведений: «Доктор Калюжный», «Принц и нищий», «Синегория».

Первую Сталинскую премию Гарин заработал буквально накануне войны, в 1941 году. Он получил ее за роль Альфреда Тараканова в комедии «Музыкальная история». С этой роли, собственно, и началась настоящая слава актера Эраста Гарина. Крылатая фраза его героя, где он говорит: «Мои отсталые родители дали мне пошлое имя Федор, а я заменил его и называюсь теперь красивым заграничным именем Альфред», мгновенно ушла в широкие массы, что было ярким подтверждением того, что роль стала популярной. И, значит, Сталинская премия была отнюдь не случайной.

В 40-е у Гарина случились еще две «звездные» роли: в фильме «Свадьба» он сыграл жениха Апломбова, а в знаменитой «Золушке» – Короля. Мало кто знает, но последняя роль едва не была забракована в процессе съемок. Директор студии как-то вызвал Гарина и сообщил ему, что «таких королей не бывает – он слишком добрый». После чего предложил Гарину сыграть короля иначе – пожестче. На что актер ответил: «Другого короля я играть не буду – выучка не та. Если хотите, пригласите другого актера». И пригласили бы, но к тому моменту уже большая часть фильма была снята. Поэтому Гарин в фильме остался, что можно считать настоящим подарком судьбы – без него этот фильм не стал бы шедевром.

В 50-е годы, когда наступила хрущевская «оттепель», Гарин работает не менее интенсивно, чем в прошедшее десятилетие. Он снимается в кино, сам снимает как режиссер, да еще успевает ставить спектакли. Правда, на последнем поприще его ждут серьезные трудности. В Театре-студии киноактера он ставит пьесу Евгения Шварца «Обыкновенное чудо», где сам же играет роль Короля. Однако городские власти находят в этом спектакле массу идеологических изъянов и запрещают его показ. Спустя несколько лет, в 64-м, Гарин вновь вернется к этой пьесе и экранизирует ее уже при помощи кинематографа. Киноверсию пьесы ждет более успешная судьба: она проходит через все идеологические препоны и благополучно появляется на широком экране. Видимо, Гарин учел те ошибки, которые встречались в его театральной версии.

Автор пьесы Евгений Шварц оставил в своих записных книжках следующую характеристику Гарину: «Легкий, тощий, непородистый, с кирпичным румянцем, с изумленными глазами, с одной и той же интонацией всегда – и на сцене, и в жизни, с одной и той же повадкой и в двадцатых годах, и сегодня. Никто не скажет, что он старик или пожилой человек, – все как было. И кажется, что признаки возраста у него – не считаются…».

Несмотря на то что роли в кино у Гарина были не главные, а главным образом второплановые, а то и вовсе эпизодические, простой зритель его любил. Поскольку в ролях этих была видна душа человека – тонкая и ранимая. Взять того же Короля из «Золушки», дедушку из «Девушки без адреса» или героя из «Неоконченной повести». На последнем фильме Гарин здорово помог Элине Быстрицкой – тогда еще дебютантке. Руководство студии собиралось снять ее с роли как «профнепригодную», но именно Гарин сумел убедить начальство не делать этого. А потом набрал охапку ландышей и заявился в гостиничный номер Быстрицкой, чтобы успокоить ее сообщением, что она остается в картине.

Последняя «звездная» роль Гарина состоялась в самом начале 70-х – в комедии «Джентльмены удачи» он сыграл чудаковатого профессора-археолога, который разыскивает похищенный преступниками шлем Александра Македонского.

Почти 60 лет Гарин прожил с Хесей Локшиной, которая все эти годы была ему не только верной женой, но и преданным товарищем. Как режиссеры они вместе поставили семь фильмов. По словам тех, кто близко знал эту семью, у них был очень гостеприимный дом, где заправляла всем Хеся Александровна. Она всегда была при деле: что-то мыла, чистила, стирала или вытирала пыль. Гарину в такой обстановке оставалось только сидеть в кресле или возлежать на диване и оттуда руководить процессом – отпускать безобидные шутки в адрес жены. Та в ответ не обижалась – знала, что муж без нее и шагу не сможет ступить. Если он уезжал на съемки в другой город, то Хеся Александровна звонила туда по нескольку раз на дню и интересовалась у администраторов: как и где устроился Гарин, как он себя чувствует, чем занимается. А когда он возвращался обратно, она непременно встречала его на вокзале. Гарин в ответ в долгу не оставался: дома частенько подкладывал ей в туфли ландыши или фиалки и радовался, когда видел, как лицо жены озаряется счастьем.

Эраст Гарин никогда особо не следил за своим здоровьем: с юности много курил, выпивал. Однако жизнь прожил достаточно долгую. Во многом здесь сказались родительские гены Гарина, которые помогли ему не растерять здоровье даже после сильнейших стрессов, связанных с его непростой творческой судьбой, а также в годы войны и послевоенной разрухи. К тому же у Гарина был надежный тыл – жена, которая всю жизнь чуть ли не сдувала с мужа пылинки и тщательно следила за его здоровьем. Правда, и ей не хватило сил побороть главную вредную привычку мужа – курение. Даже после инфаркта, который настиг Гарина в 70-е, он не переставая смолил сигареты и с трудом соглашался ограничить их количество до оптимального – десяти штук в день. В конце концов именно никотин его и погубил – следующего инфаркта Гарин уже не перенес: он умер 4 сентября 1980 года. А когда его не стало, жизнь утратила всяческий смысл и для Хеси Локшиной. И она скончалась спустя полтора года после смерти мужа.

5 сентября – Георг ОТС.

В Советском Союзе этого певца называли Мистером Иксом в память о его блестящей игре в одноименной оперетте. Именно с этой роли и началась слава этого артиста, которая сделала его известным на всю страну. Эта слава открыла перед артистом двери многих высоких кабинетов (сам Брежнев, обожавший оперетту, боготворил этого исполнителя), а также позволила ему покорить сердца миллионов советских женщин, для которых певец стал олицетворением мужской красоты и обаяния.

Георг Отс родился 21 марта 1920 года в Таллине и с самого рождения был обречен стать певцом. Ведь его дедушка, Ханс Отс, был известным хормейстером, а отец, Карл Отс, – оперным певцом, солистом театра «Эстония», народным артистом Эстонской ССР. Поэтому практически с раннего детства Георг рос в обстановке безграничной любви к музыке. Поскольку его отец был весьма популярным в Эстонии артистом, в доме только и было разговоров, что о его работе. И маленький Георг, едва что-то стал понимать, только и слышал слова об оперном театре, ариях и тому подобном. Естественно, что однажды он спросил у родителей: а что такое театр? Было ему в ту пору всего пять лет, но родители отнеслись к его вопросу с полной серьезностью. И решили привести сына в оперный театр. В тот день шла опера «Демон», где Карл Отс исполнял партию Синодала.

Однако перед началом спектакля случилась небольшая заминка. Один из членов дирекции, увидев пятилетнего Георга, категорически отказался пропускать его в зал. «Он еще слишком мал и будет мешать другим зрителям!» – заявил строгий администратор. Отец мальчика, естественно, стал его уговаривать изменить свое решение. Препирательства длились в течение нескольких минут. Наконец, устав от этого спора, отец мальчика изрек: «Пока мы спорим, мальчик уже подрос!» Видимо, член дирекции не был лишен чувства юмора, потому что тут же смягчился и пропустил мальчика в зал. Но сразу после начала спектакля горько пожалел об этом.

Едва дали занавес и на сцене появился отец Георга, как мальчик истошно завопил на весь зал: «Паа-па!» Администратор, пропустивший ребенка, тут же бросился в ложу, где сидели маленький Георг и его мама, и стал требовать от женщины, чтобы она немедленно увела ребенка. Супруга певца не против была это сделать, поскольку тоже пребывала в шоке от случившегося, но этого категорически не хотел сам Георг. Понимая, что его могут лишить интересного зрелища уже в самом начале, он обеими руками вцепился в барьер ложи и ни за что не хотел отцепляться. И как ни старались мать и администратор уговорить его изменить свое решение, обещая взамен кучу сладостей, мальчик на это так и не согласился. Видимо, тяга к театру проснулась в нем уже тогда. И он высидел весь спектакль, во все глаза глядя на то, что происходило на сцене. Один раз мальчик даже всплакнул – когда его отца в образе Синодала убивали враги. Георг даже хотел броситься на помощь своему родителю, но мама уговорила его не делать этого – сказала, что они увидят папу после спектакля живого и невредимого. Мама не обманула: Георг действительно увидел отца живым и с тех пор понял, что театр – это всего лишь игра.

Как ни странно, но, несмотря на царившую в семье атмосферу, на то, что уже в школе юный Георг подавал большие надежды как певец и пел в школьном хоре, сам он о профессии певца всерьез не задумывался. И в 1940 году поступил в Политехнический институт. Однако через год началась война и Георг был призван в армию, в строительные войска. И уже в августе 41-го едва не погиб. Он тогда эвакуировался из Таллина на пароходе «Сибирь», и по пути судно было атаковано немецкими бомбардировщиками. Уже первые бомбы нанесли пароходу серьезный урон, угодив в ходовой мостик и машинное отделение. Начался сильный пожар. Капитан отдал команду, чтобы пассажиры выбрасывали за борт все деревянное. Георг бросал вместе со всеми, а когда огонь подступил слишком близко, прыгнул за борт сам. От гибели его спасло спортивное прошлое: еще в школе он был победителем соревнований по плаванию. Поэтому, очутившись в балтийской воде, Георг не только держался сам, но и помог спастись своему школьному товарищу. А потом пришла настоящая подмога – команда конвойного тральщика, которая выловила всех оставшихся в живых и доставила их в Кронштадт.

Между тем эта история разбила личную жизнь Георга. В то время его женой была красавица Маргот, с которой он познакомился в начале 41-го. Но после налета на «Сибирь» Маргот кто-то сообщил, что ее муж погиб на пароходе, и она вскоре нашла утешение в объятиях адъютанта немецкого коменданта города Пярну. А когда затем выяснилось, что Отс жив, Маргот пыталась наладить с ним контакт, но разбитую чашку было уже не склеить. К тому же у Отса уже была другая женщина – балерина театра «Эстония» Аста, с которой он познакомился в кинотеатре, во время эвакуации в Ярославле. Волею судьбы Отсу досталось место аккурат позади Асты, и он весь сеанс только и делал, что отпускал по ее адресу комплименты. В 1944 году у них родился сын Юло, а три года спустя дочь Юлле. Но вернемся на некоторое время назад.

В строительных частях Отс прослужил недолго – ровно до того момента, пока начальство не услышало, как он поет. Его красивый во всех регистрах голос обладал таким редким тембром, что это отмечали даже люди, далекие от музыки. В итоге Отса отправили продолжать службу в один из создававшихся тогда национальных художественных ансамблей, руководил которым Прийт Пыльдроос. Ансамбль гастролировал по крупным городам страны и, наконец, в 1944 году очутился в Москве. Его выступление проходило в Колонном зале Дома Союзов. Отс исполнил песню Эдгара Арро «Родной Таллин», которая с этого момента надолго стала его визитной карточкой.

Сразу после войны Отс окончил музыкальное училище и стал солистом в театре оперы и балета «Эстония», где работала его вторая супруга Аста. Там он исполнял классический репертуар: партии Демона, Онегина, Яго, Дон Жуана. Попутно играл и в оперетте, правда, там его дебют едва не закончился провалом. Отсу доверили ведущую роль в оперетте С. Ромберга «Песня пустыни», где мелодии не представляли для молодого певца каких-либо затруднений, а вот над сценическим воплощением пришлось изрядно помучиться. Например, центральная сцена у Отса никак не получалась. Суть ее была в следующем. Губернатор, которого играл Агу Людик, наносит герою Отса Пьеру жестокое оскорбление и вызывает его на дуэль, не догадываясь, что Пьер – его сын. Пьер же, не желая убивать собственного отца, отказывается от поединка, не объясняя причин. В этой драматической сцене, полной страстей, Отсу никак не удавалось выйти из состояния инертности, пассивности. Как он ни старался, но Пьер в его исполнении действовал слишком вяло и неубедительно. В итоге настал день премьеры, а сцена должным образом так и не была отрепетирована. Все ждали провала. Но случилось неожиданное. Агу Людик, игравший губернатора, отвесил Отсу такую звонкую пощечину, что у молодого человека аж слезы брызнули из глаз. Он ощутил такую подлинную ярость и бессилие, которые позволили ему сыграть эту сцену на одном дыхании.

К началу 50-х Георг Отс был уже одним из самых популярных в Эстонии молодых артистов. Как итог: в 1950 году 30-летнему Отсу была присуждена Сталинская премия. И сразу после этого на него обратили внимание кинематографисты. Этот факт был вдвойне показательным: в те годы так называемого «малокартинья» в Советском Союзе снималось порядка 8–9 фильмов в год и на маленькую Эстонию приходилось либо вообще ничего, либо всего один фильм. И именно тогда был приглашен Отс. Речь идет о музыкальном фильме Герберта Раппопорта «Свет в Коорди», где Отс играл главную роль – бывшего солдата Советской Армии Пауля Рунге. Его герой возвращается после войны в родную деревню и становится передовиком в своем колхозе. Несмотря на то что Отс был сугубо городским человеком и в деревне никогда не жил, с ролью он справился блестяще. В одном эпизоде он даже отказался от дублера. По сюжету герою Отса надо было пахать, и режиссер хотел заменить Отса настоящим крестьянином. Но Отс заявил, что сам справится с этим эпизодом, и, действительно, отпахал так, что даже колхозник удивился. До этого он относился к Отсу исключительно как к городскому снобу.

Роль в фильме «Свет в Коорди» принесла Отсу вторую Сталинскую премию.

Новая волна славы обрушилась на Отса в 1958 году, когда на широкий экран вышел фильм Юзефа Хмельницкого «Мистер Икс» по оперетте Имре Кальмана «Принцесса цирка», где Георг сыграл главную роль. Красивый, статный Отс покорил сердца миллионов советских женщин. С тех пор его так и звали – Мистер Икс. В 1960 году Отса удостоили звания народного артиста СССР, что было большой редкостью: в 40 лет это звание носили немногие.

Несмотря на то что Отс продолжал работать в театре оперы и балета, он с неменьшей любовью отдавал свои силы и талант эстраде. Он всегда считал, что рамки оперного искусства ему тесны, а эстрада позволяет расширить не только диапазон звучания, но и аудиторию. Последнее бесспорно: не выступай Отс на эстраде, его слава была бы куда меньше. А так его имя знала вся страна, все 15 республик. Отс легко пел на многих языках – эстонском, русском, французском, немецком, английском, итальянском, финском и даже на эсперанто. А его концертными площадками были не только роскошные Дворцы культуры и стадионы, но и импровизированные площадки в каком-нибудь далеком колхозе. В одном из последних с Отсом произошел курьезный случай. Он приехал в одну эстонскую деревню с концертом и перед выступлением решил порепетировать (на языке певцов – распеться). Вместе с аккомпаниатором они отошли в сторону в поисках укромного уголка. Вдруг их взгляд упал на огромное каменное здание. «То, что надо!» – сказал Отс, и они отправились к зданию. Но едва Отс запел первый куплет своей арии, как раздалось… дружное «му-уу». Оказалось, что это был коровник.

В 1964 году в жизнь Отса вошла новая женщина – 24-летняя манекенщица Илона. К тому времени его брак с Астой уже был чистой формальностью, а Отсу так хотелось домашнего уюта, тепла. Но на ухаживания у него просто не было времени – и уже спустя две недели после знакомства Георг сделал девушке предложение, которое она так же быстро приняла. 1968 год стал для супругов вдвойне радостным: у них родилась дочь Марианн, а сразу после этого Отсу была присуждена очередная Государственная премия СССР.

Отс всегда оставался многогранным артистом, нравился самым разным людям: его с удовольствием слушали и почитатели классических произведений, и более простая публика. В кино он уже не снимался, однако охотно соглашался петь там песни. К несомненным удачам певца на этом поприще можно отнести приключенческую картину «Последняя реликвия», где Отс вдохновенно пропел все музыкальные номера, начиная от мрачноватой «Реликвии» до заводной «Беги, спасайся, вольное дитя». Однако работа в этой картине привела к громкому скандалу, который потряс маленькую Эстонию.

Главную женскую роль в фильме исполняла популярная эстонская актриса Эве Киви. Эта белокурая красавица по праву считалась одной из самых сексапильных актрис советского кино, по которой вздыхали многие мужчины. Не смог устоять перед ее чарами и Георг Отс. Между ними случился красивый роман, который не стал бы достоянием широкой общественности, если бы не случайность.

Однажды Эве обедала в одном из таллинских ресторанов и, уходя, забыла на стуле свою сумочку. На ее беду, официант оказался человеком любопытным и заглянул в содержимое забытой вещи. То, что он там обнаружил, повергло его в шок: в сумочке находилось несколько фотографий, на которых популярная актриса представала в одеждах Евы. По нынешним временам подобные фотографии в стиле «ню» вряд ли вызвали бы повышенный интерес, поскольку многие представительницы богемы не стесняются позировать обнаженными на страницах самых разных изданий. Но в те пуританские времена такие фотографии считались настоящей крамолой, поскольку такого понятия, как эротика, тогда не существовало, а было одно определение – порнография.

Ситуацию еще можно было спасти, если бы актриса хватилась пропажи сразу, как только вышла из ресторана. Но она вернулась туда только спустя полчаса. В итоге сумочку ей вернули, но несколько крамольных фотографий официант припрятал. И чуть позже они распространились по Таллину со скоростью степного пожара. Грянул скандал, который достиг самого верха. Говорят, что Отса даже вызывали в КГБ, поскольку на одной из фотографий он тоже фигурировал. К счастью для обоих виновников этого скандала, ему не дали хода, ибо в таком случае пришлось бы наказывать не только популярную актрису, но и Отса, который не только был трижды лауреатом Государственной премии, но еще вдобавок являлся депутатом Верховного Совета СССР. Так что регалии спасли нашего героя от неминуемой расправы.

Кто знает, но, может быть, именно этот скандал стал поводом к возникновению у Отса неизлечимой болезни. Всего через три года у Отса обнаружили рак мозга. Он долго лечился, сменил несколько клиник и в родном Таллине, и в Москве. Как рассказывают очевидцы, муки певца были адские. Для того чтобы вычистить пораженное опухолью место, ему каждый раз вынимали глаз, а потом вставляли обратно. Так повторялось многократно, из-за чего глазной нерв певца атрофировался. Он был обречен и знал это. Однако, даже несмотря на это, не терял самообладания. Когда он лежал в больнице перед третьей операцией, тамошние женщины узнали его и попросили спеть. И Отс выполнил их просьбу. Через полгода он скончался в возрасте 55 лет. На календаре было 5 сентября 1975 года.

Долгое время родина свято чтила имя своего прославленного сына. Именем Георга Отса были названы несколько улиц и школ в разных городах Советского Союза, а в 1980 году в Эстонии был спущен на воду паром его имени, который стал единственным судном, на котором жители маленькой республики могли ездить за границу. Увы, но с развалом Союза все резко изменилось. Теперь уже имени Георга Отса не только не вспоминают, но и всячески его избегают. Из недавнего всеми почитаемого кумира певец в одночасье превратился чуть ли не в изгоя. И сегодня ему уже стали ставить в вину то, за что раньше пели осанну: пение песен на русском языке, звание народного артиста Советского Союза и депутатство в Верховном Совете СССР. И улиц Георга Отса в Эстонии уже нет, а паром его имени продан за границу и теперь бороздит волны под другим именем и флагом. Да, коротка оказалась память у земляков великого артиста.

7 сентября – Евгений МИЛАЕВ.

Всю свою сознательную жизнь этот человек проработал в цирке, в жанре эквилибристики, поражая зрителей своим богатырским телосложением и недюжинной силой. Многим казалось, что эта сила не иссякнет в нем никогда. Достаточно сказать, что в последний раз этот артист вышел на арену цирка в 70-летнем возрасте, но отработал не хуже молодых: лежа на тринке, он балансировал ногами лестницу, на которой висели сразу четверо акробатов. Глядя на эти кульбиты, никто из зрителей даже не мог предположить, что жить богатырю осталось чуть больше трех лет.

Евгений Милаев родился в марте 1910 года в Тифлисе. Однако детство свое и юность он провел в Ростове-на-Дону, куда его родители перебрались вскоре после его рождения. Там он пошел в школу, там впервые попал в цирк, который впоследствии станет главным смыслом его жизни.

В цирк Евгения привела его мама, которая работала экономкой в детском приюте и часто выводила сына вместе с приютскими детьми развлечься в город. Они посещали театры, кино, а однажды пришли в цирк. Яркое, красочное, искрящееся и переливающееся всеми цветами представление потрясло воображение девятилетнего Милаева. Он буквально не мог отвести глаза от арены, где с калейдоскопической быстротой одни артисты сменяли других: джигитов – акробаты, акробатов – клоуны, клоунов – фокусники и т. д. Был момент, когда сам Евгений испугался за себя: ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание от восторга.

Этот поход так сильно запал в душу мальчика, что никем иным кроме, как артистом цирка (причем любым, лишь бы выступать на арене), Милаев себя не представлял. Однако у его отца на этот счет было иное мнение. Отец был большим любителем музыки, солировал в хоре железнодорожников и мечтал, чтобы его старший сын (а их у него было трое плюс дочка) пошел по его стопам. Для этого он специально привел сына в свой хор, чтобы тот при нем набирался певческого ума-разума.

Шло время, и Евгений стал подавать большие надежды как солист. Начав с подпевок (как теперь принято говорить, с бэк-вокала), он постепенно вырос до солиста. Пел украинские и русские песни, арии из произведений классиков. Короче, будущее его было предопределено – певец. Как вдруг…

Это случилось зимой. Евгений до позднего вечера играл с друзьями во дворе, а на следующее утро не мог и слова сказать – простудился. Простуда ударила по голосовым связкам, да так сильно, что у парня пропал голос. И хотя после месяца лечения голос к Евгению вернулся, однако петь в прежнюю силу мальчик уже не мог. Так певческая звезда Милаева, едва взойдя, закатилась.

Между тем, помимо голоса, природа наделила Евгения еще и прекрасной фигурой настоящего атлета. На уроках физкультуры в школе он считался одним из лучших учеников и с блеском отстаивал честь родного учебного заведения на всех спортивных соревнованиях. Любимыми видами спорта у Евгения были акробатика и гимнастика, которыми он занимался столь же самозабвенно и азартно, как некогда пением. Эта любовь вскоре привела его в эстрадный кружок при Дворце труда, где он выступал в номере «Акробатический этюд». А когда отец устроил его работать к себе на обувную фабрику, Евгений записался в акробатическую секцию в Клубе кожевников. Там он уже возглавил собственную группу из трех акробатов, причем сам Милаев был нижним – держал остальных на своих могучих плечах. Какие бы трюки ни исполняли средний и верхний, на руках, ногах, плечах и даже голове нижнего, Милаев стоял не шевелясь, как вкопанный, чем приводил публику в неописуемый восторг. «Богатырь! Илья Муромец!» – кричали иные из зрителей, сидящих в партере.

В 1926 году Милаев случайно узнал, что в Ростовском цирке назначен смотр лучших номеров, созданных в рабочих клубах. Милаев уговорил своих партнеров, Артура Минасова и Николая Озерова, рискнуть показаться пред очами циркачей. Уверенности в том, что их номер понравится, у них не было никакой, но желание показать свое умение перед профессионалами перевесило всякие сомнения.

Каково же было удивление молодых людей, когда высокая комиссия оценила их номер на «отлично». Председатель комиссии подозвал к себе Милаева и сообщил ему, что все члены жюри сошлись в единогласном мнении взять их трио в цирковую программу. Когда Евгений рассказал об этом своим друзьям, те сначала не поверили. А потом… испугались. И отказались переходить в цирк. Как ни странно, но Милаев коллег поддержал. Он и сам считал, что рано им еще выходить на арену – надо тренироваться. А цирк от них никуда не уйдет.

Первый выход Милаева на арену цирка состоялся в 1929 году. Правда, рядом с ним уже не было его партнеров по трио, которые ушли в другие коллективы. И теперь партнером Милаева был Петр Мазанов, с которым они подготовили номер на кольцах и выступали с ним в цирке шапито под руководством Юлия Васко. В этом же цирке с Милаевым трудилась и его молодая жена Наталья Юрченко. До замужества она успела поработать белошвейкой, но, связав свою жизнь с цирковым артистом, устроилась работать вместе с ним. Поскольку характер у нее был веселый, а фигура очень даже спортивная, работа для нее нашлась довольно быстро – она бегала в массовке.

В 1930 году судьба вновь свела Милаева с его старыми партнерами Минасовым и Озеровым. Вместе они придумали акробатическую группу «4-ЖАК», которая очень быстро стала знаменитой. Достаточно сказать, что в сезоне 1931/32 года она выступала в ленинградском мюзик-холле в одной программе с корифеями эстрады – Утесовым, Хенкиным, Афониным. Как писали газеты, исполнители номера «4-ЖАК» демонстрировали трюки мирового класса. Например, Милаев ухитрялся держать на своих плечах двух своих партнеров и не двигаться с места, причем верхний стоял на руках среднего… на голове.

Группа «4-ЖАК» просуществовала четыре года и распалась по причинам вполне прозаическим – партнеры переругались друг с другом. Что конкретно они не поделили, так и осталось неизвестным, впрочем, это и неважно. Милаев недолго горевал о потере партнеров и вскоре набрал новых. И группа «4-ЖАК» возродилась вновь. Этот состав просуществовал пять лет, после чего Милаев создал новую группу, но она уже демонстрировала более сложные трюки – с першами. Номер назывался «Эквилибристы с шестами». Милаев и тут работал нижним – держал шест, на котором висело сразу четыре человека (в том числе и его жена Наталья).

Война застала супругов Милаевых на гастролях в Белоруссии, в Минске. В воскресный день 22 июня 1941 года цирк должен был давать два представления: дневное и вечернее. Но они не состоялись. А на следующий день в четыре утра немецкие бомбардировщики начали бомбить Минск. Одна из бомб угодила прямо в дом, где жили Милаевы, но им повезло – не на их половину. А вот цирковым лошадям спастись не удалось – они все погибли. Спустя несколько дней цирк эвакуировался в Смоленск, где находилась остальная часть труппы. Оттуда путь лежал в Москву. Осенью того же 41-го Милаевы вместе с цирком эвакуировались в Новосибирск. Там в сжатые сроки была подготовлена новая программа, которую цирк отправился обкатывать на Кавказ и юг страны по маршруту: Баку—Тбилиси—Ростов-на-Дону.

Конечно, в те суровые годы, когда практически все мужчины рвались на фронт, работать в цирке было непросто. Находились люди, которые бросали упреки цирковым артистам: мол, вы такие здоровые и не на фронте. Что тут ответишь? Не станешь ведь объяснять, что броню ты получил законно – как руководитель акробатической группы. Что артист на своем месте – в театре, цирке, на киноплощадке – не менее важен, чем солдат в строю. Ведь должен же кто-то поднимать бойцам настроение в те редкие часы, когда на поле боя наступает затишье.

Вскоре после войны Милаевы перебрались жить в Москву. И хотя прописки в столице у них не было и они ютились в съемной комнате, оба были довольны – они давно об этом мечтали и теперь на новом месте стали строить далеко идущие планы. И первое, о чем они задумались, – о потомстве. До этого им было недосуг заняться этим: мешала кочевая жизнь с ее долгими и изнурительными гастролями. Однако роды обернулись трагедией. Видимо, тяжелая гастрольная жизнь все-таки подорвала здоровье Натальи Милаевой, и во время родов 2 марта 1948 года она умерла. Но дети – мальчик и девочка – остались живы. Мальчика Милаев назвал Сашей, а дочку в честь матери Наташей. Сразу после похорон он отвез детей к родителям в Ростов-на-Дону, а сам вернулся в Москву, куда они с женой переехали как раз перед родами.

Единственным способом хоть как-то уйти от трагедии для Милаева была работа. На манеже Московского цирка на Цветном бульваре Милаев выступал с группой «Эквилибристы на першах». Номер пользовался большим успехом у зрителей. Но Милаеву этого показалось мало, и вот уже некоторое время спустя он создает новый аттракцион – «Эквилибристы на лестницах». Это был уникальный номер: в нем участвовали пять человек, четверо из которых балансировали на десятиметровой лестнице, которую нижний, Милаев, держал не в руках, а удерживал ступнями ног, лежа на антиподной подушке. Такого в цирковой акробатике еще не было.

В течение трех лет Милаев ходил во вдовцах. А в 1951 году встретил девушку, которая стала его второй и самой известной женой. Звали ее Галина Брежнева.

Галина родилась в 1928 году на Урале, где ее отец, будущий генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев, заведовал районным земельным отделом. Еще учась в школе (в первый класс Галина пошла в Днепродзержинске, а десятилетку закончила в Днепропетровске), она отличалась своенравным характером, и родительские внушения на нее мало влияли.

После окончания школы Галина поступила в Днепропетровский педагогический институт, но проучилась там недолго. В июле 1950 года ее отца избрали 1-м секретарем ЦК КП(б) Молдавии, и Галина перевелась на филологический факультет Кишиневского университета. Училась неохотно, уповая на то, что положение отца поможет ей благополучно окончить вуз. Так, собственно, и получилось. Галина даже в комсомол отказывалась вступать, что выглядело весьма странно, учитывая, какие высокие должности занимал ее отец. Говорят, сам Леонид Ильич уговаривал подруг дочери повлиять на ее решение. В итоге в комсомол Галина вступила, но жизнь продолжала вести прежнюю. Ей нравились шумные компании, посиделки под музыку у кого-нибудь из институтских друзей. Родителям Галины эти компании не нравились, и они только и мечтали, как бы выдать дочь замуж за приличного человека. Однако такового долгое время не находилось. Пока в Кишинев с гастролями не приехал передвижной цирк шапито, в котором блистал 41-летний акробат Евгений Милаев.

С Галиной Милаев познакомился в цирке, куда та пришла на одно из представлений вместе с отцом. Милаев в тот день работал на арене в качестве Белого клоуна – веселил публику, стреляя в воздух из хлопушки. В разгар представления он заметил сидевшую в партере симпатичную девушку и выстрелил прямо над ее ухом. Девушка, а это была Галина, так закричала от испуга, что зал… взорвался дружным хохотом. Говорят, даже сам Брежнев от души веселился, глядя на испуганное лицо своей дочери. А чуть позже, в общей компании, Милаев и Галина познакомились ближе. И, как утверждают очевидцы, понравились друг другу с первого взгляда. Впрочем, это неудивительно: Галина была девушка красивая, статная, а акробат Милаев и вовсе выглядел Аполлоном. То, как он управлялся на арене с першами и лестницами, на которых как виноградные гроздья висели сразу несколько акробатов, могло сразить кого угодно. Что уж говорить о 22-летней девушке, которая, кроме своих сверстников-студентов, больше никого и не видела. Короче, Галина влюбилась в Милаева, что называется, по уши и отныне стала приходить в цирк чуть ли не ежедневно.

О том, как отнеслись родители Галины к ее роману с циркачом, существуют две версии. Согласно первой, родители встретили эту новость с облегчением. Если бы Милаев был молодым и неизвестным артистом без кола и двора, их отношение к этой связи, безусловно, было бы иным – отрицательным. Но поскольку они знали, что Милаев почти вдвое старше их дочери и уже состоявшийся артист, у них отлегло от сердца: значит, посчитали они, Галина попадет в надежные руки. Правда, некоторые опасения вызывали двое детей Милаева, но они были далеко, в Ростове, поэтому большой обузой быть не должны были. Наконец, последние сомнения родителей невесты рассеял сам жених, когда пришел в их дом знакомиться. Они увидели перед собой серьезного и в то же время весьма общительного мужчину, который всем своим видом показывал, что он будет надежной опорой для их дочери.

Вторая версия диаметрально противоположна первой. Согласно ей, этот роман родителям не понравился и они запретили Галине встречаться с Милаевым. Но она поступила так, как до этого поступала неоднократно – не послушалась. Более того, взяла и сбежала с Милаевым на гастроли в другой город. Только после этого ее родители поняли, что дочь не переубедить, и дали свое «добро» на свадьбу.

Вскоре после гастролей Милаев и Галина приехали в Москву. Там они практически сразу получили отдельную квартиру и прописку благодаря помощи Брежнева – он позвонил кому следует, и проблема была решена в два счета. По другой версии, свою лепту в это дело внес Климент Ворошилов, который в ту пору занимал пост председателя по культуре при Совете Министров СССР. Якобы он приехал в цирк на Цветном бульваре, увидел номер с участием Милаева и пришел за кулисы, чтобы лично поблагодарить артистов за выступление. «Как это у вас все лихо получается. По-кавалерийски!» – восторгался Ворошилов. Окрыленный этим отзывом, Милаев решился попросить Ворошилова принять его по личному вопросу. И на этом приеме выложил ему как на духу: мол, мыкаюсь в столице без прописки несколько лет, недавно женился, а жить, по существу, негде. Ворошилов тут же поднял трубку телефона и отдал соответствующее распоряжение. Так Милаев стал москвичом. А вместе с ним и Галина Брежнева. Впрочем, она могла это сделать и без него: в 1952 году ее отца перевели из Молдавии в Москву и сделали секретарем ЦК КПСС.

Только перебравшись в Москву, родители Галины окончательно убедились, что их дочь попала в надежные руки. Поскольку прислуги в доме Милаева не было, Галине приходилось все делать самой: готовить, стирать, убираться. Милаев по натуре был барином и любил, чтобы к его приходу домой квартира была убрана, еда приготовлена, а жена весела и в любую секунду должна была быть готова под руку с ним отправиться в гости. Причем Милаев требовал от жены не только порядка в доме, но и чтобы она сама всегда была в отличной форме: прическа, макияж, маникюр.

Между тем вскоре после свадьбы у молодых родился ребенок – дочь Виктория. Но поскольку у Милаева уже были двое детей от первого брака, он посчитал несправедливым обделять их своим вниманием и в 1954 году забрал их от родителей к себе в Москву. С этого момента Галине пришлось справляться не с одним ребенком, а сразу с тремя. Как ни удивительно, но у нее это неплохо получалось. Во всяком случае, никто из детей не жаловался. Милаев тоже это прекрасно видел и при любой возможности выказывал своей супруге повышенные знаки внимания. Покупал ей роскошные кольца, дивной красоты серьги и колье. Однажды, приехав с зарубежных гастролей, он привез ей шикарную соболью шубу, подобной которой не было даже в гардеробах самых известных светских дам столицы.

Брак Милаева и Галины длился почти десять лет. И распался по вине Галины. Хотя и вина Милаева в этом тоже была. Несмотря на то что он был женат, периодически он позволял себе ухаживания на стороне. Судя по всему, это были чисто платонические отношения, поскольку по своей натуре Милаев был консерватором и менять свою жизнь не собирался. Однако Галина этого не учла. Когда она узнала, что ее супруг оказывает знаки внимания актрисе Тамаре Соболевской, она решила ему отомстить. И закрутила роман с 18-летним артистом цирка, фокусником Игорем Кио. Случилось это в 1961 году во время гастролей цирка в Японии, куда Галина отправилась в качестве штатной костюмерши. Скрыть это от артистов, естественно, было невозможно, однако многие тогда посчитали, что для Галины это рядовая интрижка. Ошиблись. Когда цирк вернулся на родину, Галина и Игорь продолжили свои встречи. Милаев знал об этом, но его мысли тогда были заняты другим: во время представления в Лужниках упал с лестницы его 13-летний сын Саша и получил серьезное сотрясение мозга. Мальчика положили в больницу, где он пролежал три месяца. Так что Милаева тогда волновали совсем другие проблемы, чем любовные похождения его супруги. Хотя в душе он, конечно, переживал и надеялся, что жена одумается. Увы, но интрижка затягивалась.

Летом 1962 года Галина приехала к Кио в Днепропетровск, где он тогда работал, и на квартире одного из ее родственников они могли встречаться. Милаев узнал об этом и пожаловался Брежневу. Тот немедленно позвонил на эту квартиру и приказал Галине прекратить эту связь. На что та нагрубила отцу и бросила трубку.

Когда они вернулись в Москву, Милаев решил лично поговорить с Кио. Силач Милаев, конечно же, мог просто надавать по шее юному коллеге, но он предпочел иной метод воспитания – дал фокуснику дружеский совет. «Игорушка, – сказал Милаев, – я хочу тебя предупредить, что Галина Леонидовна – не лучше, чем все остальные бабы. Я тебе советую, если ты ее увидишь на одной стороне улицы – переходи на другую. Она тебе „здрасьте“ – ты не отвечай. Ты же умный парень, пойми, что тебе этого не надо…» Увы, но Кио его не послушал.

В сентябре Галина в одностороннем порядке подала на развод с Милаевым, и сразу после этого они с Кио отправились в Грибоедовский ЗАГС. Свадьбу гуляли в ресторане «Прага» при минимальном количестве гостей. После чего отправились на «медовый месяц» в Сочи. Галина не решилась сообщить своим родителям о случившемся, а отделалась короткой запиской, где сообщалось: «Мама, папа, простите… я полюбила… ему двадцать пять лет…» (сказать правду о том, что ее новому супругу всего 18 лет, она не решилась). Когда Брежнев прочитал эту записку, он только раздраженно махнул рукой: «Ну и пусть!..».

Однако Милаев, которого этот развод ударил по самому больному месту – мужскому самолюбию, так просто решил не сдаваться. Он приехал в Грибоедовский ЗАГС и узнал, что Галине выдали свидетельство об их разводе неправильно: не на десятый день, как полагается по закону (десять дней на обжалование), а на восьмой. Вроде бы пустая формальность, но она позволила Милаеву круто изменить ситуацию. Он немедленно сообщил об этом Брежневу, и тот распорядился расторгнуть незаконный брак.

Молодожены пробыли в браке всего девять дней. На десятый в Сочи пришла телеграмма на правительственном бланке. В ней сообщалось, что в связи с поступившими данными о незаконном расторжении предыдущего брака этот брак аннулируется. Сам начальник Сочинского УВД явился к молодым в гостиницу и вежливо забрал у них паспорта. С этой минуты еще недавние супруги не имели права жить в одном номере. На следующий день сочинский КГБ устроил за молодыми откровенную слежку, причем делалось это специально открыто, чтобы заставить Галину психануть и вернуться в Москву. Чекисты своего добились: Галина уехала. Правда, к Милаеву так и не вернулась, хотя могла бы – он бы ее простил. Много лет спустя, уже на склоне лет, Галина признается своей дочери Виктории: «Дура я была, что ушла от Милаева. Все, что было у меня в жизни хорошего, было именно с ним».

В 1969 году, к 50-летию советского цирка, группе ведущих цирковых артистов, в которую вошел и Милаев, присвоили высокие звания народных артистов СССР. А спустя несколько месяцев, в марте 70-го, Милаев отметил свое 60-летие. Средства массовой информации широко освещали это событие, что говорило о большом авторитете Милаева, в том числе и в высоких сферах. Впрочем, сей факт неудивителен: несмотря на развод с Галиной, Милаев оставался членом клана Брежневых благодаря дочери Виктории. А Брежнев к тому времени уже шесть лет как руководил страной.

Между тем именно приближенность к высоким сферам и укоротила жизнь Милаева. После того как он прекратил активные выступления на арене, он с головой ушел в руководящую деятельность. А поскольку был он человеком амбициозным, он не хотел довольствоваться абы какими должностями. И в конце 1977 года нацелился на пост директора цирка на Ленинских горах. Его прежний руководитель Петр Аболимов был смертельно болен, и ему вовсю подыскивали замену. Председатель Союзгосцирка Анатолий Колеватов, который на дух не переносил Милаева, предлагал кандидатуру Мстислава Запашного, но выбрали Милаева, поскольку за ним стоял сам Брежнев. В тот момент Колеватов ясно понял, что именно Милаева в скором времени будут готовить ему в преемники. Однако судьба распорядилась по-своему.

20 декабря 1979 года Милаев сделал еще один серьезный шаг на пути к своему могуществу – ему присвоили звание Героя Социалистического Труда. В цирковых кругах опять пошли слухи, что за этим награждением стоял Брежнев. Казалось, что теперь дорога к креслу главы Союзгосцирка для Милаева расчищена. Однако все вышло совсем иначе.

17 февраля 1983 года Колеватова арестовали по обвинению во взяточничестве. Его кресло по всем приметам должен был занять Милаев, но этого не произошло – воспротивился Юрий Андропов. А Брежнев не стал настаивать, поскольку не до этого было – в марте он получил травмы во время визита в Ташкент (на авиационном заводе на него упала балка) и теперь усиленно лечился. Лечение помогло мало – в ноябре генсек скончался. Эта смерть подкосила и Милаева. Человек, про которого совсем недавно говорили «могуч как дуб» и который поражал окружающих своей энергией, внезапно сник и помрачнел. Оживился он только однажды, когда в издательстве «Искусство» стала готовиться к выходу книга о нем. Увы, но до ее выхода в свет Милаев не дожил всего нескольких месяцев: 7 сентября 1983 года он скончался.

8 сентября – Эдди РОЗНЕР.

Этого человека называли «легендой джаза». Его творческая карьера началась в Германии, затем продолжилась в Польше, но большую часть жизни – а это тридцать лет – он проработал в Советском Союзе. Здесь к нему пришла феерическая слава, но здесь же в итоге постигло и жестокое разочарование. В 1972 году, подав документы на выезд, этот человек вернулся на свою историческую родину, надеясь, что там сумеет начать все заново. Увы, но заново не получилось – не выдержало сердце.

Эдди Рознер родился в мае 1910 года в Берлине. К музыке приобщился еще в детстве, поступив в 15-летнем возрасте в консерваторию по классу скрипки. Отучившись там два года и получив золотую медаль, Рознер затем поступил в Высшую музыкальную школу по классу композиции и дирижирования. Однако в те годы по всей Европе уже господствовал джаз, и Рознер стал одним из его горячих поклонников. Его любимым музыкальным инструментом была труба, игру на которой он освоил самостоятельно, мечтая со временем попасть в какой-нибудь из популярных джаз-оркестров. Эта мечта осуществилась в 1929 году, когда Рознера приняли в один из самых известных европейских джаз-бандов «Вайнтрауб Синкопейтрос». Однако безмятежная жизнь длилась до 1933 года, пока к власти в Германии не пришли нацисты. После этого Рознеру пришлось эмигрировать из страны. Он обосновался в польском городе Лодзи, где спустя пять лет организовал свой собственный джаз-оркестр, который стал с успехом гастролировать по всей Европе. Сильный, красивый звук, блестящая инструментальная техника, изобретательные и отчасти импровизационные соло выдвинули Рознера в число ведущих джазовых трубачей того времени. Его артистическое обаяние неизменно приносило успех программам оркестра. Слава Рознера была такой большой, что однажды ему прислал свою фотографию сам Луи Армстронг, сопроводив послание лаконичной надписью: «Белому Луи Армстронгу».

Между тем на пороге уже была война. Осенью 1939 года советские войска перешли границу Польши и ее восточные земли были присоединены к Советскому Союзу. Западные земли Польши достались Гитлеру. Сразу после этого многие жители западных земель двинулись на восток, спасаясь от гитлеровцев. Этот исход самым благотворным образом сказался на развитии советского джаза. Дело в том, что в числе беженцев оказались многие джаз-оркестры Польши: Генриха Варса, Ежи Петербургского (автора знаменитого «Синего платочка») и Эдди Рознера. Последний пересек границу с СССР в районе Барановичей и оказался в Белостоке. И практически сразу же его оркестр вливается в местную филармонию и становится Государственным джаз-оркестром Белорусской ССР. Тогда же начинаются и первые гастроли новоявленного коллектива во многих городах страны: в Москве, Ленинграде, Одессе, Ростове-на-Дону и т. д.

Июнь 1941 года застал оркестр Рознера на гастролях в Киеве. Концерты должны были продолжаться до конца месяца, но утро 22 июня нарушило эти планы. В результате оркестру срочно пришлось собирать свои вещи и аппаратуру и эвакуироваться в Москву. Оттуда путь оркестра лежал в Киргизию, в город Фрунзе. Там коллектив распался: из 28 музыкантов осталась ровно половина – остальные записались добровольцами в польскую армию под командованием Андерса. Оркестр был на грани исчезновения и доживал последние дни, выступая в полупустом кинотеатре «Ала-Тау» между киносеансами. Как вдруг городскому руководству пришла телеграмма из Белоруссии от тогдашнего ее руководителя Пантелеймона Пономаренко, который был большим поклонником джаза. В ней он просил власти Фрунзе взять под свою опеку джаз-оркестр Эдди Рознера с тем, чтобы он смог участвовать в нужном для дела победы деле – фронтовых выступлениях. После этого оркестр полностью укомплектовали, а военнообязанных снабдили броней. Затем оркестр переехал в Иркутск, к месту своей новой дислокации. Там, быстро отрепетировав программу, музыканты отправились в свои первые военные гастроли.

Жизнь у оркестра была поистине кочевая. На долгие месяцы домом для него стал четырехосный вагон поезда, в котором музыканты передвигались по стране вместе со своими семьями. Жили по шесть человек в купе. Как шутили сами оркестранты: это была коммунальная квартира на колесах. Что касается Рознера, то он имел отдельное купе, где жил вместе со своей женой Рут (дочерью известной еврейской киноактрисы Иды Каминской), с которой познакомился перед войной в варшавском бомбоубежище, маленькой дочерью Эрикой и ее няней.

Такая скученная жизнь, конечно же, не могла нравиться тем музыкантам, которые не имели семей. Им мечталось об отдельном вагоне, чтобы не слышать и не видеть каждодневных семейных сцен, детского визга и плача. Но как было достать такой вагон в столь тяжелое военное время? В роли спасительницы выступила певица Зоя Ларченко, в которую влюбился сам начальник Восточно-Сибирской железной дороги. Узнав об этом, музыканты стали буквально умолять Зою уговорить своего высокопоставленного ухажера предоставить им дополнительный вагон. Та в ответ ничего толком не обещала, поскольку не верила в успех такого мероприятия. В самом конце 42-го Зою отпустили погостить к ее любовнику. А спустя две недели, аккурат перед Новым годом, она вернулась во Владивосток… в отдельном вагоне. Это был воистину новогодний подарок! Однако радость от этого события испортил один случай.

В те дни во Владивостоке было много американских моряков (они привозили в город-порт военные грузы), которые с удовольствием ходили на концерты популярного джаз-бэнда. Перед каждым концертом к музыкантам приходил человек в штатском и строго предупреждал, чтобы с иностранцами никто из музыкантов не общался. Артисты строго следовали этим правилам. Однако конферансье Юрий Благов этим советом пренебрег, за что немедленно поплатился. Вечером в вагон вошли двое мужчин в военных полушубках и направились в купе Благова. Ему приказали открыть чемодан, что он безоговорочно и сделал. На дне чемодана лежали две банки американских консервов, которые он собирался отправить посылкой родителям. Эти банки гости изъяли, а самому Благову приказали одеваться и следовать за ними. К великому счастью самого Благова и музыкантов оркестра, этот инцидент разрешился благополучно: спустя некоторое время конферансье был отпущен. Однако с тех пор ни у кого из музыкантов оркестра больше не возникало желания общаться с иностранцами.

Многие тысячи километров пробежали по дорогам войны вагоны с джаз-бэндом. Площадками для выступлений служили самые разные сцены: от монументальных Домов Красной Армии до заводских клубов и импровизированных площадок под открытым небом. Переезды были разные: короткие и долгие, иногда по трое суток. Во время таких больших переездов артисты занимались кто чем мог. Одни спали, другие читали, а Рознер чаще всего играл в карты. Причем так же азартно и вдохновенно, как играл на трубе или скрипке.

Летом 1943 года оркестр Эдди Рознера вновь оказался во Фрунзе, откуда его затем отправили в город Рязань для обслуживания создаваемой добровольческой польской дивизии имени Костюшко. Но, видимо, Рознеру не по душе пришлась эта затея, и он, пока его музыканты добирались до Москвы на поезде, отправился туда на самолете. А там встретился со своим спасителем Пантелеймоном Пономаренко и уговорил его не отправлять оркестр в Рязань, а позволить им выступить в Москве. Эта просьба была удовлетворена. А в конце 43-го джаз-бэнд Рознера вернулся в Белоруссию – в освобожденный город Гомель. Там Пономаренко приготовил музыкантам еще один поистине царский подарок – отвез их в ангары, где хранилась гуманитарная помощь из США и Англии. Там оркестранты, включая их жен и детей, оделись во все «заграничное». И в таком шикарном виде тем же вечером ими был дан концерт, на котором присутствовало все правительство Белоруссии.

По мере того как война двигалась к своему завершению, росли слава и авторитет джаз-оркестра Эдди Рознера. В начале 44-го состоялись гастроли коллектива на Украине и в Закавказье. Эти выступления можно смело назвать триумфальными. Например, в Тбилисской консерватории на всех шестидесяти концертах были сплошные аншлаги. А в июле того же года, когда был освобожден Минск, оркестр вернулся в Белоруссию.

Победа застала оркестр Рознера во время гастрольной поездки в Баку. Радуясь вместе со всеми, Рознер даже представить себе не мог, что впереди его ждут еще более страшные потрясения, чем он испытал во время войны.

Летом 1946 года оркестр Рознера приехал в Москву со своей новой программой. Ажиотаж у этих выступлений был огромный – билеты на концерты были распроданы еще за месяц до их начала. Однако едва оркестр успел дать первый концерт в ЦДКА, как грянул гром. 18 августа в газете «Известия» была напечатана статья Елены Грошевой «Пошлость на эстраде», где оркестр подвергался резкой критике, а сам Эдди Рознер был назван «третьесортным трубачом из кабаре». После этой публикации гастроли оркестра были прерваны. Возмущенный Рознер отправился в Минск, чтобы искать защиты у своего вечного спасителя Пономаренко. Но тот принять его не смог (или не захотел) и отрядил для этого дела своего адъютанта. Тот посоветовал Рознеру успокоиться и отправиться с семьей отдохнуть на курорт, хотя бы в Сочи. А его оркестр был отправлен на гастроли в Тбилиси, поскольку план у филармонии никто не отменял.

Между тем вместо того, чтобы ехать в Сочи, Рознер с семьей отправился во Львов. Испугавшись статьи в «Известиях», он решил, что его теперь обязательно арестуют, и решил сбежать из России в Польшу. Еще в Москве он встретил одного знакомого артиста, который рассказал ему, что во Львове находится польский представитель Дрезнер, который занимается регистрацией бывших польских подданных. Найдя Дрезнера, Рознер договорился с ним, что тот поможет ему уехать с семьей в Польшу за 20 тысяч рублей. Получив деньги, Дрезнер в конце ноября уехал в Польшу, а Рознера и его жену Руту… арестовали органы МГБ.

Оказавшись в тюрьме, Рознер был настолько деморализован, что практически сразу подписал все, что от него требовали следователи. В частности, он признался, что хотел уехать через Польшу в Америку. А это придавало его делу уже другой, более серьезный оборот, поскольку Америка к тому времени из недавнего союзника превратилась во врага СССР, объявив «крестовый поход против коммунизма». В итоге музыканту предъявили обвинение в измене Родине.

Рознер пытался добиться смягчения своей участи, написав письмо министру госбезопасности Виктору Абакумову. В нем он писал: «Я докажу свою преданность на деле, а посему прошу помиловать меня или заменить мое заключение вольной ссылкой, где я смогу продолжать творческую работу на поприще советского государства».

Однако помилования Рознер так и не добился. Ему присудили десять лет и отправили в один из лагерей в Хабаровском крае. Его жена Рут получила пять лет высылки в казахстанские степи, в город Кокчетав. Что касается их дочери Эрики, которой шел пятый год, то ее забрала в Москву друг семьи Рознеров Дебора Сантатур.

И все же Рознеру повезло: его слава позволила ему устроиться в лагере на должность руководителя джаза 3-го отделения. Таким образом, даже в заключении он мог заниматься любимым делом. Причем, по злой иронии судьбы, в лагере Рознер чувствовал себя как музыкант даже более свободно, чем его коллеги, оставшиеся на свободе. Сей парадокс объяснялся просто. В те годы в стране была объявлена борьба с низкопоклонством перед Западом и все джазовые коллективы были переименованы в «эстрадные оркестры». Как шутил тогда со сцены Леонид Утесов: «Перед вами эстрадный оркестр – девичья фамилия джаз!» В джазовых коллективах запрещено было иметь аккордеоны, саксофоны, тромбоны, хотя эти инструменты продолжали существовать во всех симфонических и оперных оркестрах. Короче, для джаза тогда наступили трудные времена. А вот в лагерном оркестре Рознера этих нововведений не было и все оставалось как и раньше. Даже выступлений было не меньше – в квартал порядка 60 концертов. И единственным поводом к грусти был пейзаж за окном – колючая проволока и вышки с вертухаями. Но именно это обстоятельство сильнее всего и угнетало Рознера: играть в неволе для него было муке подобно.

Помог, как и раньше, Пономаренко. После смерти Сталина в марте 53-го он был назначен министром культуры СССР, и уже в июле Рознер был выпущен на свободу. Тот же Пономаренко «реабилитировал» джаз, и Рознер снова оказался во главе своего оркестра. Первым делом он отправился в Белоруссию, надеясь, что его оркестр восстановят в штатном составе филармонии. Но встретили его там весьма неласково. Один из тамошних чиновников не стал скрывать своих чувств и сказал Рознеру прямым текстом: «Что, опять будет жидовский оркестр?» В итоге несолоно хлебавши Рознер вернулся в Москву. А здесь его уже ждали с распростертыми объятиями в Мосэстраде, где сразу поняли, какие дивиденды может принести знаменитый оркестр. Как по мановению волшебной палочки у Рознера появилось все: деньги, база для репетиций, художники по костюмам, композиторы, оркестровщики. Все это позволило Рознеру довольно быстро создать новую программу, с которой коллектив вышел на публику. В этой программе один шлягер был краше другого. Одни названия чего стоили: «Сент-Луис блюз», «Караван», «1001 такт в ритме», «Очи черные», «Сказки Венского леса», «Бродяга» и др.

Между тем личная жизнь Рознера претерпела изменения. Когда он вернулся из лагеря, в Москве музыканта уже ждали его женщины: дочь Эрика и жена Рут, которую тоже освободили после смерти Сталина. Однако восьмилетняя разлука сделала свое дело – после нее супруги прожили вместе всего лишь пару месяцев. Все вышло случайно. В одну из ночей супруги решили рассказать друг другу обо всем, что произошло с ними за эти годы. Первым начал Рознер. Он поведал Рут, что в лагере его спасла от цинги танцовщица его оркестра Марина Бойко, с которой вскоре после этого он стал жить гражданским браком. У них родилась дочь Ира. Однако лагерный роман не имел продолжения, и в Москву Рознер вернулся полностью свободным человеком.

Выслушав мужа, Рут сказала, что прощает его. Прощает, поскольку у нее самой… случилась похожая история. Там, в Кокчетаве, она жила с польским врачом, тоже ссыльным и тоже одиноким. Но и их роман длился ровно до того момента, пока их не освободили. «А ты меня прощаешь?» – спросила Рут, закончив свой рассказ. И вот тут случилось неожиданное: вместо того чтобы сказать «да» и забыть об услышанном раз и навсегда, Рознер… накричал на свою жену, обвинив ее в неверности. А на ее справедливое замечание, что и он отнюдь не ангел, резко ответил: «Мужчины – другое дело!» В итоге Рут забрала дочь и уехала к маме, в Варшаву. А Рознер… вскоре нашел утешение в объятиях молоденькой танцовщицы своего оркестра Галины Ходес. Они поселились в кооперативной квартире в знаменитом угловом доме в Каретном ряду, где их соседями были Леонид Утесов, Борис Брунов, Мария Лукач, Александр Шуров, Николай Рыкунин, Борис Сичкин.

В 1954 году в оркестре появилась солистка – популярная певица Нина Дорда. Рознеру ее порекомендовал главный режиссер Мосэстрады Александр Конников, сказав, что в оркестре ресторана «Москва» поет замечательная девушка. Рознер нашел Дорду и уговорил ее перейти в его коллектив. Их первым совместным шлягером стала популярная «Песня про стилягу», в которой был бойкий припев: «Ты его, подружка, не ругай, может, он залетный попугай, может, когда маленьким он был, кто-то его на пол уронил…».

В 1956 году именно Рознер был приглашен Эльдаром Рязановым исполнять музыку к фильму «Карнавальная ночь». Песни в картине исполняли драматическая актриса Людмила Гурченко, а также солистки оркестра Рознера Инна Мясникова, Зоя Харабадзе, Роза Романовская и Элла Ольховская, которые чуть позже образовали два квартета: «Аккорд» и «Улыбка». А Гурченко после фантастического успеха фильма записала пластинку с этими песнями под аккомпанемент все того же оркестра Рознера.

В конце 50-х одна из песен Рознера и музыканта его оркестра Юрия Цейтлина под названием «Может быть» в исполнении Капитолины Лазаренко оказалась в эпицентре громкого скандала. А виновником случившегося стала одна известная певица Мосэстрады, которая то ли из зависти, то ли еще по какой-то причине накатала в «Правду» возмущенное письмо: мол, в оркестре Рознера певицы поют пошлые песни. По этому поводу в Мосэстраде было созвано собрание, на котором деятельность оркестра Рознера была разобрана по косточкам. К счастью, серьезных оргвыводов не последовало, но песню «Может быть» из репертуара изъяли. Зато ее успели выпустить на грампластинке, причем не только в Советском Союзе, но и в Польше, где она была очень популярна (там даже духи вышли под таким же названием).

Чуть позже случился еще один скандал, который едва не вынудил Рознера покинуть Россию. Это случилось ранней весной 1957 года, когда его оркестру запретили закрывать сезон на одной из самых популярных столичных концертных площадок – в летнем саду «Эрмитаж». Рознер психанул и заявил, что уезжает в Польшу. Сказал он это больше в сердцах, в душе, видимо, надеясь, что его бросятся отговаривать, умолять. А ему сказали: «Езжай!» И Рознер был уже готов уехать и вновь воссоединиться со своей бывшей женой. Но когда за несколько дней до отъезда он позвонил в Варшаву, чтобы предупредить Рут о своем приезде, та ему сообщила, что на днях вышла замуж. И Рознер остался в России.

В конце 50-х Рознер угодил в серьезную автокатастрофу и едва не погиб. Причем виновником ДТП был именно он. Случилось это в Одессе во время очередных гастролей. Закончив свои выступления в этом южном городе, оркестр вернулся в Москву поездом, а Рознер, администратор Миша Сантатур и тромбонист Андрей Хартюнов решили уехать на рознеровском «Форде-8». За рулем был хозяин автомобиля, который любил полихачить. На одном из участков трассы он на большой скорости решил обогнать телегу с сеном и выехал на встречную полосу. А там, как назло, двигался грузовик, груженный молодым картофелем. Столкновения избежать не удалось, хотя Рознер в последний момент сумел вывернуть руль и удар грузовика пришелся в правую сторону. В итоге сам Рознер пострадал не сильно, а вот администратор погиб. Хартюнов, дремавший на заднем сиденье, отделался многочисленными переломами и сотрясением мозга. Так по вине Рознера погиб человек, мать которого двенадцать лет назад приютила у себя его дочь Эрику.

В 50—60-е годы оркестр Эдди Рознера дал пропуск в большое искусство многим певицам: Майе Кристалинской, Марии Лукач, Гюли Чохели, Нине Бродской, Ларисе Мондрус. Чего скрывать, к некоторым из этих певиц Рознер испытывал не только творческий интерес, но и личный – он слыл большим женолюбом. И когда приглашал певиц в свой оркестр, надеялся на то, что его чувства певицы разделят. Причем его не волновало, замужем артистка или свободна. Например, Ларису Мондрус, которая тогда была уже замужем и жила в Риге, он заинтересовал тем, что сможет выбить ей с мужем квартиру в Москве. Однако обещания своего так и не выполнил, поскольку цель у него была определенная – соблазнить Ларису. А когда это не получилось, он к ней охладел и про свое обещание уже не вспоминал.

Примерно с середины 60-х слава Рознера пошла на убыль. К тому времени появились уже новые эстрадные коллективы, которые снискали успех не меньший, чем оркестр Рознера: например, ВИО-66 Юрия Саульского, ансамбль Анатолия Кролла, оркестр Вадима Людвиковского, – и конкурировать с ними коллективу Рознера было сложно. А уж когда в конце 60-х на свет стали появляться вокально-инструментальные ансамбли, тут и вовсе аудитория охладела к детищу Рознера. В итоге в 1968 году его оркестр распался (кстати, именно в том году на экраны страны вышел фильм, где Рознер сыграл свою единственную киношную роль – фашистского генерала, – «Один шанс из тысячи»). Рознер решил начать все сначала и уехал в Минск. Но там от его услуг отказались. Согласился только Гомель, куда Рознер и отправился. Но возрождения не получилось. Через несколько месяцев этот оркестр Рознера прекратил свое существование, так как не смог окупить расходов на свое содержание. Рознер вернулся в Москву и стал готовиться к отъезду на свою историческую родину, в Германию, благо в 1971 году в Советском Союзе была официально разрешена эмиграция евреев из страны.

В Западный Берлин Рознер вернулся в 1972 году, преисполненный мечтой возродить свой оркестр уже в новых условиях. Он мечтал создать большое музыкальное шоу с участием негритянских артистов и музыкантов, чтобы приехать с ними на гастроли в Советский Союз и доказать здешним скептикам, что его рано списали в тираж. Увы, но сделать это ему так и не удалось. Во-первых, в Германии и своих джаз-бэндов хватало, а во-вторых – начать все сначала артисту не позволило здоровье. Сказались годы, проведенные в лагере, а также все передряги последних лет, связанные с распадом оркестра. У Рознера стало болеть сердце, пошаливала печень. В его дом все чаще и чаще вызывалась «Скорая помощь».

Утром 8 сентября 1976 года ее вызвали снова. Врачи сделали Рознеру укол, дали успокоительные таблетки и уехали. А спустя несколько часов музыканту опять стало плохо. Жена Галина снова вызвала врачей. Но на этот раз они приехали поздно – Рознер скончался. Когда эта новость пришла в Советский Союз, все, кто знал музыканта, подумали: «Он умер от тоски».

9 сентября – Борис ТЕНИН.

Слава этого актера длилась не одно десятилетие. Причем для разных поколений советских людей он ассоциировался с разными персонажами. Так, для людей 30-х годов он был солдатом Иваном Шадриным из фильма «Человек с ружьем», спустя десятилетие – Швейком, а для людей, живших в 60-е, он уже ассоциировался с проницательным сыщиком Мегрэ.

Борис Тенин родился 5 марта 1905 года в городе Кузнецке Пензенской области. Его родители никакого отношения к искусству не имели: отец работал телеграфистом на железной дороге, мать – акушеркой в городской больнице. Но интерес к искусству у Тенина проснулся еще в раннем детстве благодаря цирку, который был очень популярен в России в начале века. Семья Тениных тогда уже жила в Туле, где очень часто устраивались ярмарочные балаганы и представления цирка шапито. И юный Борис Тенин с удовольствием ходил на эти представления, иной раз даже пропуская занятия в школе. Причем уже тогда Тенин наблюдал за работой артистов не как праздный зритель: он располагался поближе к манежу и запоминал все нюансы игры каждого из артистов. А потом легко копировал все это на школьных праздниках новогодней елки, приводя в восторг своей игрой не только своих сверстников, но и учителей. И если бы в те годы кто-нибудь спросил у Тенина, кем он станет в скором будущем, он бы не задумываясь ответил – артистом цирка. Но вышло иначе.

В 1919 году семья Тениных перебралась в Москву, где Тенин-старший получил высокую должность – стал начальником отдела культуры Бутырского Совдепа. Волею судьбы их соседом по квартире стал известный актер театра и кино Евгений Петров-Краевский, исполнивший в 1908 году роль Стеньки Разина в первом русском художественном фильме «Понизовая вольница». Именно он первым и заметил актерские способности 14-летнего Тенина, когда тот приходил к актеру в гости. А поскольку Петров-Краевский в те годы работал главным режиссером в театре при Дворце культуры Бутырского Совдепа, он предложил Тенину записаться к нему в ученики. Борис согласился. И с этого момента стал совмещать сразу два занятия: днем он работал художником-плакатистом, а вечером спешил во Дворец культуры в театральную студию.

Минул год, и летом 1920 года 15-летний Борис Тенин поступил в Государственный институт музыки и драмы. Еще через год он стал профессиональным артистом: его, второкурсника, взяли во вспомогательный состав Театра РСФСР, где главным режиссером был Всеволод Мейерхольд. Первая серьезная роль случилась у юного артиста в 17 лет, когда в спектакле «Мистерия-буфф» он сыграл… самого Льва Толстого.

Видимо, Театр Мейерхольда не во всем удовлетворял честолюбивые помыслы Тенина, поэтому сразу после окончания института он покидает этот театр и следующие несколько лет проводит в активных поисках подходящей труппы, благо в те годы их развелось в стране предостаточно. За это время Тенин где только не играл: в молодежном ансамбле «Комедианты», в «Красной гармошке», Театре современной буффонады, Театре сатиры, Театре эстрадных обозрений, вновь в Театре Мейерхольда.

Между тем, меняя театры, Тенин меняет и жен. В «Красной гармошке» он знакомится с «синеблузницей» Клавдией Кореневой и вскоре делает ей предложение руки и сердца. Однако этот служебный брак длится недолго. Проходит чуть больше года, и Тенин женится вторично, и опять на коллеге по работе – артистке мюзик-холла Ольге Александровой. Увы, но и эта попытка обрести счастье заканчивается провалом, и семья распадается, едва возникнув. Все это ясно указывало на то, что к концу 20-х Тенин находился в активном поиске не только своего творческого «я», но и личного.

В кино Тенин начал сниматься с 1927 года. Его «крестным отцом» на этом поприще можно смело назвать «синеблузника» Сергея Юткевича, который снял Тенина в одиннадцати своих фильмах (всего в послужном списке актера значится 25 фильмов). Их первой совместной работой стала лента «Кружева», где Тенин сыграл роль начальника клуба, пьяницы и разгильдяя, развалившего культурную работу в своем учреждении. Работа яркая, но не принесшая актеру шумного успеха у публики ввиду своей второплановости. Потом таких ролей у Тенина будет еще несколько. И только спустя пять лет после своего прихода в кинематограф Тенин сыграет главную роль – матроса Фреда в картине «Изящная жизнь».

Стоит отметить, что за десять лет своей работы в театре и кино Тенин переиграл множество самых разных персонажей. Он играл пьяниц, прощелыг, наивных юношей, неудачников и разгильдяев, но ни разу не сыграл какого-нибудь крупного начальника или ответственного партработника. Спрос на такие роли в те годы был большой, и многие актеры буквально выстраивались в очередь, чтобы их сыграть, поскольку роли такого плана помогали потом в актерской карьере: после них давали звания, квартиры, повышали оклады. Однако Тенин долгое время избегал подобных ролей, всерьез полагая, что это не его амплуа: он считал себя актером по большей части комедийным. Да и в обычной жизни Тенин всегда чурался пафоса и вел себя менее чем серьезно – любил шумные компании, женщин, хорошую выпивку. Оттого и надобности в ролях пафосных героев никогда не испытывал. Но избежать этой участи Тенину все-таки не удалось.

«Совратил» актера его же «крестный отец» Юткевич, который в 1931 году начал работу над первым советским звуковым фильмом «Встречный» и предложил Тенину роль секретаря парткома крупнейшего машиностроительного завода. И хотя поначалу Тенин воспринял это предложение как шутку, потом понял, что дело более чем серьезно. А поскольку Юткевича он уважал, духу отказаться от его предложения у него не хватило. Впоследствии он об этом даже пожалел. Когда «Встречный» вышел на широкий экран, на Тенина со всех сторон посыпались предложения от многих киностудий играть роли секретарей ячеек, парткомов, райкомов и горкомов. Он даже испугался за свою дальнейшую актерскую карьеру, посчитав, что отныне комедийные роли ему предлагать не будут. К счастью, он ошибся. За последующие несколько лет Тенин с лихвой компенсировал свою «измену» и сумел вернуться в комедийный жанр. Он сыграл базарного жулика в «Песне о счастье», веселого золотоискателя Сашу Мраморова в «Тайге золотой». А в знаменитой экранизации «Бесприданницы» Якова Протазанова Тенин сыграл циничного купчика Вожеватова. Но самой звездной ролью Тенина, которая принесла ему всесоюзную славу, стала роль мудрого и лукавого солдата-окопника Ивана Шадрина в фильме все того же Сергея Юткевича «Человек с ружьем».

Мало кто знает, но поначалу Юткевич, который лучше, чем кто-либо другой из режиссеров, знал актерские возможности Тенина, не разглядел в нем актера, способного сыграть роль Ивана Шадрина. И предложил ему совсем другую роль – рабочего Чибисова. А Шадрина должен был сыграть актер Лукин, которого уже утвердила студия. И вот тут случилось неожиданное: Тенин так загорелся этой ролью, что стал буквально преследовать Юткевича, чего ранее с ним практически никогда не случалось. «Это роль моя, и только моя!» – упрямо твердил актер, чем вводил в сильное смущение своего «крестного отца» в кинематографе, который в это утверждение почему-то не верил. Но Тенин был очень настойчив. В этой роли он ясно уловил близкие своему актерскому амплуа элементы: в трагическом там можно было найти смешное, а в смешном – глубины трагедии. Шадрин в исполнении Тенина получился настолько интересным и обаятельным персонажем, что это мгновенно поставило его на одну ступень вместе с другими легендарными экранными героями того времени: Чапаевым, Максимом, Щорсом.

Говорят, фильм «Человек с ружьем» очень понравился Сталину. Однако поскольку Борис Тенин не входил в число любимых актеров вождя, никакими высокими званиями он поэтому отмечен не был. И хотя первая Сталинская премия досталась Тенину именно за «Человека с ружьем» (в 1941 году), получил он ее больше за компанию, чем индивидуально. Вот почему звание народного артиста СССР ему дали не в России, а в Таджикистане в 1944 году. Впрочем, во всем этом Тенин был виноват сам: если бы после «Встречного» он «оседлал» роли пафосных героев и не сворачивал с этого пути, наверняка бы и звание получил раньше других, и в лауреатах побывал бы неоднократно. Но тогда это был бы уже не тот Борис Тенин, которого знали и любили многие.

Между тем личная жизнь Тенина проходила не менее бурно, чем его творческая карьера. В начале 30-х он женился в третий раз – на актрисе Детского театра Галине Степановой (широкому зрителю она известна разве что по роли в фильме Эльдара Рязанова «Человек ниоткуда»). В этом браке у Тенина родился сын Миша. Поскольку до этого ни в одном из браков у Тенина детей не было, многим тогда показалось, что на этот раз его холостяцкая лодка нашла наконец свою тихую гавань. Но прошло всего лишь несколько лет, и Тенин опять пустился в свободное плавание, уйдя из семьи. Многие тогда посчитали, что он неисправим – ветреный мужчина, который вряд ли когда-нибудь найдет свое семейное счастье. Но Тенин и здесь разочаровал многочисленных скептиков.

В 1937 году Тенин поступил в труппу Ленинградского театра комедии. Там же работала 28-летняя актриса Лидия Сухаревская, прославившаяся ролью Бетти в «Опасном повороте» Пристли. Тенину понадобилось всего лишь несколько недель, чтобы очаровать свою партнершу. А год спустя они скрепили свои отношения официально. Для Тенина это был уже четвертый брак. «И не последний», – как предрекали коллеги по театру. А что получилось? Тенин и Сухаревская счастливо прожили вместе больше пятидесяти лет. Вот вам и «ветреный» Тенин!

Как отмечает театровед Борис Поюровский: «Многие отмечали внешнее сходство Сухаревской с третьей женой Тенина Галиной Степановой. У них были похожие черты лица, фигуры. Обе были великолепными актрисами, даже в их игре на сцене имелось что-то общее. Но только с Сухаревской Тенин узнал настоящее семейное счастье. Для меня лично они были живым примером счастливого брака. С самого знакомства они все делали синхронно, понимали друг друга с полуслова…».

Несмотря на новый брак, у Тенина сохранились прекрасные отношения с его прежней женой Галиной Степановой. Во многом это объяснялось тем, что рос его единственный ребенок – сын Миша. Последний вспоминает:

«Воспитывала меня мама. Но я не могу пожаловаться на недостаток отцовского внимания. Он проводил со мной много времени. Я видел – у отца с матерью хорошие, ненатянутые отношения, и был благодарен им за это. С Лидией Петровной мы тоже нередко общались, я не испытывал к ней неприязни или ревности. А как иначе – я же видел, что они с Лиличкой (так отец называл Сухаревскую) не могли друг без друга. Я не припомню ни одной их крупной ссоры. А незначительные конфликты тут же превращались в шутку. Отец вообще в принципе был неконфликтным человеком. Умение вовремя вставить остроумную шутку, сгладить острые углы было одним из его главных достоинств. Но жить с ним было непросто. С его фанатичной приверженностью театру мог смириться только человек с такой же „зависимостью“. Думаю, сцена и семья в его доме сливались в одно целое, он не отдыхал от работы, он ею жил».

Во время войны Тенин и Сухаревская были включены в состав труппы Оборонного театра миниатюр. Стоит отметить, что шефскую работу в частях действующей армии во фронтовых условиях Тенин проводил еще с зимы 1939 года во время советско-финской войны. И вот теперь этот опыт ему снова пригодился: вместе с театром Тенин выступал в госпиталях, на передовой. Жили супруги по-прежнему в Ленинграде, хотя кольцо блокады неминуемо сжималось вокруг города. Но даже в тех тяжелых условиях Тенин и Сухаревская продолжали оставаться людьми мужественными и глубоко порядочными. В этом плане их характеризует хотя бы такой случай. Когда один из актеров их театра потерял свои хлебные карточки (а в тех условиях это означало неминуемую голодную смерть), именно Тенин и Сухаревская отдали ему половину своих карточек и тем самым спасли от гибели.

В 1942 году Театр комедии был эвакуирован в Таджикистан, в город Сталинабад. Там Тенин сыграл свою вторую звездную роль в кино – бравого солдата Швейка в фильме все того же Сергея Юткевича «Новые похождения Швейка». Фильм настолько полюбился зрителям, что многие ходили на него по нескольку раз подряд, а хохот в зрительном зале не умолкал на протяжении всего сеанса (о том, как это происходило, видно хотя бы из фильма Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя»).

Сразу после войны Тенин и Сухаревская покидают Ленинград и переезжают в Москву. И хотя далось им это с большим трудом, иного выхода у них не было – они никогда не терпели над собой никакого диктата. И даже когда их вызвали в Министерство культуры и стали стращать всяческими карами, если они не передумают и не вернутся в Театр комедии (в те годы подобные переходы были большой редкостью), они были непреклонны. Более того, Тенин во время разговора вспылил и заявил высокому чиновнику прямо в глаза: «Мы не быдло, мы – актеры. Не вам выбирать главных режиссеров». Чиновники актеру этих слов не простили: немедленно отдали распоряжение, чтобы Тенина и Сухаревскую не принимали в свои труппы крупные столичные театры. Но супруги нашли выход – устроились в Театр-студию киноактера, пребывание в котором давало им возможность регулярно сниматься в кино. И хотя предложений было не так уж и много (это было время так называемого «малокартинья», когда в Советском Союзе в год выходило порядка 8–9 фильмов), супруги не расстраивались – им было не привыкать довольствоваться малым. Если роль по каким-то критериям их не устраивала, они не боялись от нее отказаться. Например, когда Михаил Ромм предложил Тенину сыграть адмирала Ушакова в одноименном фильме, актер вежливо отказался. Зато другое предложение этого же режиссера принял – сыграл американца Боба Мерфи в «Русском вопросе». За что в 1948 году вторично стал лауреатом Сталинской премии.

В 50—60-е годы Тенин снимается крайне мало и большую часть времени посвящает театру. Хотя и там было все непросто. Поработав какое-то время в Театре-студии киноактера, он затем уходит в Театр сатиры. Но и там его пребывание оказалось недолгим, и в 1962 году он вместе с Сухаревской переходит в Театр на Малой Бронной. Там они пробыли 12 лет. Наконец, в 1974 году, после стольких лет творческих поисков, они находят то, что так долго искали. Их новым прибежищем стал Театр имени Маяковского, в котором они проработают остаток своей жизни. Поэтому не случайно, что именно там они сыграли свой самый лучший совместный спектакль – «Старомодная комедия», который был признан каноническим именно по причине их участия в нем. Тенин и Сухаревская играли пожилых людей, влюбленных в друг друга. Впрочем, термин «играли» неверный – они жили на сцене, поскольку в обычной жизни относились друг к другу с тем же трепетом, как и герои спектакля.

Третьей звездной ролью Бориса Тенина стал комиссар полиции Мегрэ из произведений знаменитого французского детективщика Жоржа Сименона. Эта роль пришла к Тенину в самом конце 60-х благодаря телевидению, где решили поставить целый цикл телеспектаклей о Мегрэ. Тенин сыграл своего героя так мастерски, что даже покорил самого Сименона. Он посмотрел этот цикл сразу после того, как французы закупили его у нас и прокрутили на своих голубых экранах. Сименон тогда сказал: «Мне очень понравился ваш актер Борис Тенин, который создал весьма точный психологический образ Мегрэ». В результате во Франции Борис Тенин был признан лучшим нефранцузским Мегрэ.

Борис Тенин скончался 9 сентября 1990 года. Если исходить из старинной приметы, гласящей, что как человек ушел из жизни – легко или мучаясь – значит, так он ее и прожил, то Тенин жил легко. Но не в том смысле, что это была жизнь человека легкомысленного и избалованного жизнью – в биографии Тенина было много крутых поворотов. А в смысле легкости мировосприятия и доброго отношения к людям. Поэтому и смерть Тенина была легкой – он скончался в одну секунду от остановки сердца.

Борис Тенин прожил непростую, но очень интересную и, главное, честную жизнь. Он был очень уважаем в актерском мире за качества, которые всегда ценились в людях в любые времена: принципиальность и справедливость. Однако несмотря на то, что многое в окружающей действительности его не удовлетворяло, он никогда не опускался до банального критиканства. И в диссидентах никогда не ходил. Когда в стране началась перестройка, Тенин воспринял ее положительно. Но довольно скоро разочаровался в ней, разглядев предпосылки будущего развала страны. И глубоко символично, что Тенин не дожил до этого страшного итога: он умер за год до развала Советского Союза. А спустя ровно год из жизни ушла и его вторая половина – Лидия Сухаревская.

11 сентября – Алексей КАПЛЕР.

В свое время имя этого сценариста знала вся страна, поскольку его перу принадлежали сценарии ко многим советским блокбастерам. Потом это имя было приказано забыть, поскольку сценарист имел несчастье влюбить в себя юную дочь самого Сталина и отправился на Колыму. Но после смерти вождя имя сценариста опять оказалось у всех на слуху благодаря популярной телепередаче «Кинопанорама», которую он вел на протяжении восьми лет.

Алексей Каплер родился 11 октября 1904 года в Киеве в семье состоятельного портного. Еще в детстве его страстью стал немой кинематограф с тогдашними кумирами: Рудольфо Валентино, Иваном Мозжухиным, Верой Холодной. Вместе со своими друзьями, будущими знаменитыми кинематографистами – Григорием Козинцевым и Сергеем Юткевичем – юный Каплер дневал и ночевал в синематографе, находившемся в нескольких шагах от его дома на Крещатике. Помимо этого, друзья также отдавали предпочтение и другим видам искусства: театру, цирку, а вот оперу категорически игнорировали, считая ее низким жанром.

Вскоре после революции судьба разбросала друзей в разные стороны. Так, Козинцев уехал в Петроград, где поступил учиться в Высшие художественные мастерские Академии художеств, Юткевич учился в ГВЫРМе у Всеволода Мейерхольда, а Каплер актерствовал в немом кино. Поскольку лет последнему в ту пору было еще немного – всего шестнадцать, – играл он преимущественно эпизодики. Но минуло всего лишь несколько лет, и судьба вновь свела старых друзей вместе на ниве их главного увлечения – кинематографа. В 1922 году Козинцев и Юткевич (а также Леонид Трауберг) открыли в Петрограде Фабрику эксцентрического актера, и Каплер вскоре примкнул к ним. Так состоялось их воссоединение.

Однако в ФЭКСе Каплер пробыл недолго. Он снялся всего лишь в нескольких картинах Фабрики, после чего понял, что актерство – не его стихия. И в 1928 году ушел ассистентом к Александру Довженко в фильм «Арсенал». В том же году Каплер стал пробовать себя в драматургии, написав несколько киносценариев. Однако судьба последних оказалась незавидной – их так и не поставили. Но это не отвратило Каплера от последующих опытов на ниве кинодраматургии. А поскольку был он человеком настойчивым, его целеустремленность не могла не принести свои плоды. Тем более если подспорьем в этом является любовь. В начале 30-х Каплер жил гражданским браком со своей киевской знакомой Таисией Златогоровой, и вместе они написали сценарий фильма «Три товарища», навеянный воспоминаниями о детских и юношеских годах Каплера и Таисии в Киеве. В 1934 году режиссер Семен Тимошенко снял по нему фильм, который и стал пропуском в большой кинематограф для сценариста Каплера.

Свой самый счастливый билет Каплер вытянул в 1937 году. А началась эта история годом раньше – весной 36-го, когда правительство объявило конкурс на лучший киносценарий и пьесу об Октябрьской революции, 20-летие которой было уже не за горами. Каплер решил рискнуть, хотя его возлюбленная смотрела на эту попытку с явным скепсисом. Но это не остановило Каплера. Более того, только раззадорило, разбудило в нем неуемную фантазию. Итогом этих мыслей и чувств стало то, чего от Каплера не ожидал никто, даже он сам.

Вместо того чтобы написать сценарий об Октябре, он создал произведение о его вожде Ульянове-Ленине под названием «Восстание», где ВПЕРВЫЕ в советском кинематографе не только изобразил живого вождя мирового пролетариата, но вывел его на авансцену своего сюжета. А ведь до этого кинематографисты ни разу не осмелились показать вождя средствами художественного кинематографа, опасаясь принизить его образ в глазах людей. Впрочем, так было не только в кино. Известный драматург Константин Тренев в своей пьесе «На берегу Невы» первым вывел образ Ленина, но тот появлялся там эпизодически и при этом не произносил ни одного слова. Так что Каплер стал первым человеком в советском искусстве, который разрушил этот страх. А ведь соревноваться ему было с кем. В том же конкурсе участвовал будущий известный драматург-лениновед Николай Погодин, но его пьесу «Ноябрь» жюри конкурса отвергло (из этого сценария потом родилась пьеса «Человек с ружьем»).

Как признавался позднее сам Каплер: «По мере изучения исторических материалов и бесед с участниками Октября я все больше и больше погружался в атмосферу жизни Ленина. Я читал и перечитывал каждую заметку, так или иначе относящуюся к нему. И незаметно для самого себя оказался в плену его обаяния. Сидя над его письмами и записочками, я смеялся и ревел. Я собирал все, что относилось к Ильичу, рылся в архивах, читал и вдруг обнаружил, что совсем по-иному полюбил этого человека и что писать об Октябрьской революции – это значит писать о Ленине. О нем. Просто о нем…».

Уже по ходу работы над сценарием Каплер стал прикидывать, кто из режиссеров мог бы его поставить. И в итоге все его мысли сошлись на Михаиле Ромме. Когда Каплер встретился с ним и поделился своими мыслями на этот счет, тот согласился участвовать в проекте, хотя на самом деле уже взялся за другую работу – «Пиковую даму». Объяснялся сей парадокс просто: Ромм не верил в затею Каплера и соглашался с ним только из дружеских побуждений. Каково же было его удивление, когда в апреле 1937 года ему сообщили, что именно он будет снимать фильм по сценарию Каплера. Позднее он узнал, что сценарий Каплера покорил жюри конкурса, и хотя оно сделало в нем 82 замечания, но главный смотрящий – товарищ Сталин – собственноручно дал отмашку запускать картину в производство. Он же чуть позже попросил изменить название картины: из «Восстания» оно было переименовано в актуальное – «Ленин в Октябре».

Фильм был снят в рекордные сроки и вышел на экраны страны точно к 20-летию Великого Октября. Успех был ошеломительный. В итоге уже в марте 1938 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении создателей картины орденами. Высшая награда – орден Ленина – досталась трем участникам съемок: Михаилу Ромму, Алексею Каплеру и Борису Щукину, сыгравшему Ленина.

Сразу после успеха «Ленина в Октябре» Каплер взялся писать продолжение. Причем на этот раз соавтором стала его возлюбленная Таисия Златогорова (режиссером был все тот же Михаил Ромм). Так на свет родился фильм «Ленин в 1918 году», который был принят не менее восторженно, чем первый фильм. А в 1941 году вся дилогия была удостоена Сталинской премии. Так Каплер стал лауреатом самой престижной награды страны и самым раскрученным сценаристом. Молодой кинокритик Ростислав Юренев даже выпускает о нем книгу. Но пройдет всего лишь три года, и эту книгу изымут из всех библиотек страны и запретят к распространению. Почему? Все согласно древней поговорке: «От сумы и тюрьмы не зарекайся».

Во время войны Каплер продолжает работать не покладая рук, и благодаря его стараниям на свет появляются два сценария, тут же воплощенные в жизнь: по ним снимаются знаменитые фильмы «Котовский» и «Она защищает Родину». Увы, но премьеры этих картин Каплеру на свободе увидеть не довелось, а его имя из титров было вырезано. И поводом к такому повороту событий стала… любовь.

Здесь стоит несколько отступить от повествования и рассказать, каким человеком был Каплер. Если брать внешнюю сторону, то был он отнюдь не красавцем: небольшого роста, полноватый, с крупным носом. Но он брал другим – веселым нравом и талантом великолепного рассказчика. Рассказывают, что еще в пору его юности Сергей Юткевич специально повез Каплера к писателю Бабелю, чтобы тот послушал его неподражаемые рассказы. Бабель тут же подпал под обаяние рассказчика и вскоре с ним подружился.

Еще быстрее очаровывались Каплером представительницы слабого пола, которые сдавались под его напором чуть ли не в первые минуты после знакомства. Все, кто был этому свидетелем, потом удивлялись: как такое возможно? Например, некий писатель встретил как-то одну очень известную актрису, которая тогда ходила в любовницах Каплера, и честно спросил у нее: «Что вы находите в этом Каплере? Пузатый, толстый еврей с кривыми ногами, да еще и по мужским достоинствам небось не самый лучший боец». На что дама ему ответила: «Это вы, жеребцы, носитесь со своими достоинствами, как бандиты с ножами. Только познакомились с женщиной – тут же тащите ее в постель. А наш Люся (такое прозвище было у Каплера) берет не этим: после общения с ним любая женщина готова ему отдаться беспрекословно». Да, не случайно в те годы ходила присказка: «Язык – член Каплера».

Короче, про подвиги Каплера на любовном фронте в те годы ходили настоящие легенды. Они ходили бы и дальше, если бы однажды жертвой каплеровского обаяния не пала дочка Сталина Светлана. Причем девушке в ту пору было всего 16 лет, что, конечно, только усугубило ситуацию.

История сего романа берет свое начало в октябре 1942 года, когда брат Светланы Василий Сталин привез Каплера на сталинскую дачу в Зубалово, чтобы обговорить со сценаристом новый проект – фильм о летчиках, где Василий собирался быть консультантом. Именно там Каплер и познакомился со Светланой. Сценарист в ту пору уже не жил со своей женой киноактрисой Галиной Сергеевой (она сыграла главную роль в роммовском фильме «Пышка») и был абсолютно свободен. Но в тот день дальше шапочного знакомства дело не пошло, ограничившись лишь коротким «здрасьте – до свидания».

Все изменилось спустя несколько дней, когда Каплер и Светлана встретились во второй раз на просмотре какого-то фильма в Управлении кинопромышленности в Малом Гнездниковском переулке. Вот тут Каплер уже развернулся во всю ширь своего таланта – начал рассказывать девушке про кино, про свою молодость, и та, поддавшись обаянию рассказчика, растаяла, как сахар. На следующий день они уже встретились в какой-то богемной компании, и ухаживания Каплера продолжились: он учил Светлану танцевать фокстрот. Как напишет позднее в своих мемуарах сама Светлана: «Должно быть, я была смешным цыпленком, но Люся заверил меня, что я танцую очень легко, и мне стало так хорошо, так тепло и спокойно рядом с ним! Я чувствовала какое-то необычное доверие к этому толстому дружелюбному человеку, мне захотелось вдруг положить голову к нему на грудь и закрыть глаза…».

Дальше – больше. Каплер стал приходить к школе на улице Горького, где училась Светлана, и встречал ее там. Он просвещал ее, принося книги, которые сам любил: «По ком звонит колокол» Хемингуэя, «Все люди – враги» Олдингтона. Кроме этого, он подарил девушке огромную «Антологию русской поэзии от символизма до наших дней».

Между тем все, кто наблюдал этот роман, были в откровенном недоумении и… ужасе. Они наперебой советовали Каплеру одуматься и прекратить появляться везде и всюду с несовершеннолетней дочерью вождя. «Ведь это же так опасно!» – говорили они Каплеру. На что тот только смеялся: «Не более опасно, чем встречаться с любой другой московской девушкой». Трудно сказать, чем были вызваны такие слова. Ведь Каплер не мог не понимать, что рано или поздно слухи об этих отношениях достигнут ушей вождя и тогда… А вот относительно этого «тогда» Каплер, судя по всему, имел отличное от других мнение. Риск, конечно, он всегда любил, но не до такой же степени. Поэтому объяснить его поведение можно было лишь одним: он, видно, решил, что ничего предосудительного не совершает – только гуляет и развлекает разговорами о прекрасном юное создание. А за это его, лауреата Сталинской премии, автора официозных произведений, ну просто не имеют права наказывать. Уже ближайшее время показало, как глубоко он ошибался.

Поскольку рядом со Светланой всегда находился сотрудник личной охраны семьи Сталина, на Лубянке прекрасно были осведомлены об этом романе. Однако до поры до времени не решались беспокоить Сталина сообщением о нем, видимо, надеясь, что кто-то из влюбленных все же одумается. Но когда стало понятно, что эта история не только не близится к своему завершению, но еще больше усугубляется, чекисты решили действовать. Но сначала не ставя об этом в известность вождя.

В феврале 1943 года помощник начальника личной охраны Сталина полковник Румянцев звонит Каплеру и просит его оставить Светлану в покое. «Уезжайте из Москвы, или у вас будут неприятности», – предупреждает полковник. Каплер в ответ… посылает его куда подальше. Поступок не столько смелый, сколько безрассудный. О нем в тот же день узнает писатель Константин Симонов, который относится к Каплеру более чем хорошо. Он приезжает к другу и все-таки уговаривает его уехать из Москвы. «У меня есть знакомый генерал, он на днях летит в Ташкент – вот с ним и полетишь», – говорит Симонов. Каплер соглашается, но ставит условие – он должен проститься со Светланой. Довод убийственный: «У нее на днях день рождения, и я не могу уехать, не попрощавшись».

В последний день февраля Каплер навещает Светлану в пустующей квартире на улице Чкалова, что возле Курского вокзала. Телохранитель Светланы находится здесь же, но сидит в соседней комнате. Однако его присутствие не мешает влюбленным говорить все, что они думают: они клянутся друг другу в любви, целуются. Вечером об этом уже знают на Лубянке. После чего докладывают Сталину, поскольку взять на себя инициативу арестовать жениха дочери вождя без его санкции боятся.

По словам многочисленных очевидцев, Сталин души не чаял в своей единственной дочери. Но когда он узнал, кто ходит у нее в женихах, сил сдержаться у него не хватило. Впрочем, вряд ли у любого другого родителя была бы иная реакция на ситуацию, где его несовершеннолетняя дочь встречается с почти сорокалетним мужчиной. Да еще с отъявленным бонвиваном, как гласила народная молва. «Чтобы этого Каплера я больше со своей дочерью не видел!» – приказал разъяренный Сталин. После чего добавил: «Навсегда».

Шанс спастись у Каплера еще был, правда, шанс иллюзорный. Утром следующего дня сценарист рванул на аэродром, но по дороге решил заскочить в Малый Гнездниковский переулок, чтобы получить деньги за сценарий. Когда он покидал здание Управления кинопромышленности, к нему подошел незнакомый мужчина и попросился к нему в машину. Там незнакомец ткнул Каплеру в лицо удостоверение сотрудника МГБ и приказал ехать на Лубянку. С тех пор машины своей Каплер больше не видел – она досталась чекистам. А сам сценарист был отправлен в лагерь.

Как пишет сама Светлана, арест Каплера произвел на нее ужасное впечатление. Однако перечить своему отцу, который на ее глазах отобрал у нее все каплеровские записки и письма и уничтожил их, она не посмела. И спустя год вышла замуж за приятеля своего брата студента Григория Мороза. Стоит отметить, что, как и Каплер, он был евреем, и это снимает со Сталина обвинение в антисемитизме (многие до сих пор считают, что вождь мстил сценаристу за его национальность).

Каплер был уже далеко – на Колыме. Правда, срок ему дали мягкий – всего пять лет (еще одно доказательство того, что Сталин умел прощать) – и устроили на более-менее хлебное место фотографа, чтобы не дай бог не умер. А когда Каплер написал письмо Сталину и попросил отправить его на фронт, ему отказали. Говорят, спасительную длань над ним простер отнюдь не Сталин, а Светлана, которая лично просила Берию о поблажках для своего возлюбленного.

Тем временем в заключении Каплер не остался одинок, сойдясь вскоре с актрисой Валентиной Токарской, отбывавшей срок в том же лагере. Познакомились они в один из дней, когда Токарская пришла к Каплеру в его мастерскую. И сразу у них начался роман, который они вынуждены были скрывать от всех – в противном случае вольную поселенку Токарскую могли опять вернуть на общие работы. Влюбленные действовали весьма изобретательно. Каплер смастерил в своей мастерской потайную дверь, которая выходила во внутренний дворик. Эту дверь он заставил шкафом, задняя стенка которого отсутствовала. В случае опасности Токарская заходила в этот шкаф, а выходила… уже на улице.

Так вышло, что Каплер освободился раньше Токарской. Поскольку его освободили без права жить в столице, он обязался уехать в родной Киев к родственникам. Но он вместо этого отправился в Москву. Он понимал, что дико рискует, но поделать ничего с собой не мог – все эти пять лет он только и думал, что о Москве, о ее улицах, о друзьях, оставленных в ней. Мечтал он увидеть и Тасю Златогорову, которую, несмотря ни на что, все еще продолжал любить. Но когда он приехал в Москву, ему сообщили страшную новость: оказывается, Тасю тоже посадили вскоре после него, и в лагере она повесилась.

В Москве Каплер прожил ровно три дня. Как и хотел, навестил нескольких друзей и знакомых, один из которых, на беду, оказался стукачом. И Каплера снова арестовали в тот самый момент, когда он уже садился в киевский поезд. Потом был скорый суд и новый приговор – пять лет лагерей. Каплер выслушал приговор спокойно, но попросил лишь об одном – чтобы его вернули обратно в Воркуту, к Токарской. Но направили гораздо дальше – в Инту.

На новом месте Каплера снова пристроили на приличное место – в хозблоке. Но он не оправдал оказанного ему доверия – взял и завел роман с женой одного лагерного начальника. И если в случае с Токарской ему все сходило с рук, то здесь этого не произошло – Каплера отправили на общие работы. И он вкалывал наравне со всеми остальными заключенными в шахте при морозе минус сорок пять. Как Каплер, сын состоятельных родителей, привыкший всю жизнь жить на готовом, уцелел в этом аду, одному богу известно. Но он уцелел.

На свободу Каплер вышел вскоре после смерти Сталина – летом 1953 года. Здесь его встретили друзья и помогли вернуться в кинематограф. Практически сразу Каплер взялся за работу, засучив рукава. И вот уже один за другим из-под его пера на свет появляются сценарии фильмов «Первые радости», «Необыкновенное лето», «За витриной универмага», «Две жизни». Но самым успешным проектом Каплера тех лет можно смело назвать комедию «Полосатый рейс». Правда, начинал работу над сценарием другой автор – Виктор Конецкий, но когда его вариант сочли не столь успешным, к делу подключился Каплер. В результате был снят фильм, который стал лидером проката 1961 года, собрав свыше 32 миллионов зрителей. В следующем году Каплер приложил руку еще к одному кинохиту – фильму «Человек-амфибия», который побил рекорд «Рейса» в два раза – собрал 65-миллионную аудиторию.

Личная жизнь Каплера поначалу тоже складывалась вполне успешно: вернувшись на свободу, он женился на своей лагерной любови Валентине Токарской. По словам очевидцев, у них была вполне благополучная семья, в которой каждый из супругов уважал личную свободу другого. Говорят, у Каплера и тогда случались мимолетные романы с разными женщинами, однако Токарская закрывала на это глаза – она была мудрой женщиной и не требовала от мужа безоговорочной верности. Ее сердце не дрогнуло даже тогда, когда в середине 60-х Каплер снова сошелся со Светланой Сталиной (тогда она уже носила другую фамилию – Аллилуева). Светлана специально пришла в Театр сатиры, где работала Токарская, чтобы расставить все точки над «i». Но, к ее удивлению, актриса не стала устраивать скандал и заявила, что ее муж волен поступать так, как ему заблагорассудится. «Я всегда знала, что Люся очень неверный человек, – сказала Токарская. – И вы не обольщайтесь. Он любил в своей жизни одну лишь Тасю Златогорову, но даже и ей он не был верен. Это такая натура».

Когда Каплер узнал об этом визите Светланы, он был вне себя от гнева. Он разозлился до такой степени, что объявил Светлане о прекращении их романа. И хотя дружба между ними сохранилась, это была уже другая дружба – с холодком. А спустя несколько лет, в 67-м, Светлана сбежала из Советского Союза.

В конце 60-х Каплер встретил свою очередную и, как оказалось, последнюю в жизни любовь. Это была поэтесса Юлия Друнина. Когда это случилось, Каплер долго не мог сделать выбор в пользу одной из двух своих женщин. Токарская рассказывала, что Каплер подолгу лежал на диване и жаловался, что любимые им женщины поставили его в сложное положение. Предложил Токарской самой подать на развод, чтобы не ущемлять ее достоинства. Но она отказалась. Тогда на развод подал он. С тех пор Токарская с ним больше никогда не встречалась и видела его только по телевизору – с 1964 года Каплер стал вести на телевидении популярную передачу «Кинопанорама». Именно она и сделала знаменитого сценариста узнаваемым: до этого большинство людей знали Каплера только по фамилии, а теперь увидели воочию. У руля этой передачи Каплер оставался 8 лет. И ушел оттуда по собственной воле, а не по причине гонений на евреев, как принято считать в среде либералов.

Поводом к уходу послужила следующая история. Каплеру предложили сделать передачу про покойного режиссера Михаила Ромма, с которым он когда-то сотрудничал – они были соавторами фильмов «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году». Но Каплер отказался записывать эту передачу, поскольку был в обиде на Ромма – тот в последние годы своей жизни, если вспоминал о своей лениниане, забывал упоминать имя Каплера. Руководство ТВ, узнав об этом отказе Каплера, не нашло ничего лучше, как уволить его с поста ведущего «Кинопанорамы». На календаре был август 1972 года.

По словам очевидцев, Каплер и Друнина составляли удивительную, редкую по человеческому взаимопониманию пару. Практически никогда не расставались и все отпуска проводили вместе – в Крыму, в районе Коктебеля. Там они ходили пешком по Карадагу, проходя за день по нескольку десятков километров. Так продолжалось почти десять лет. А потом Каплер заболел и достаточно быстро угас, завещав похоронить себя в тех самых краях Старого Крыма, где они с Друниной любили подолгу бродить.

Алексей Каплер скончался 11 сентября 1979 года. Он работал до последних дней жизни, пока позволяли силы: преподавал во ВГИКе, писал сценарии и теоретические работы о кино. Однако в конце 70-х у него был обнаружен рак, и Каплер знал, что обречен. Родившись в Киеве и прожив большую часть жизни в Москве, он попросил свою жену поэтессу Юлию Друнину похоронить его в Старом Крыму – местах, которые он всем сердцем полюбил в последние годы. Нарушить последнюю волю своего тяжелобольного супруга Друнина не посмела.

Так вышло, но многих женщин, которых любил Каплер, сегодня тоже нет на этом свете. Две из них покончили с собой: Тася Златогорова повесилась в лагере, а Юлия Друнина свела счеты с жизнью за месяц до развала Союза, в ноябре 91-го. Две другие любови знаменитого сценариста дожили до преклонных лет: Галина Сергеева скончалась на 88-м году жизни, а Валентина Токарская дожила до девяноста.

13 сентября – Алексей ФАТЬЯНОВ.

Песни на стихи этого замечательного поэта в свое время знала и распевала вся страна. Они звучали из всех репродукторов, с грамофонных пластинок, с экранов кинотеатров. На протяжении долгих лет эти песни были символами Советской страны, теми самыми невидимыми гвоздиками, которые крепко держали каркас империи и сберегали его от разрушения. С этими песнями советские люди выиграли войну, отстроили заново страну, полетели в космос.

Алексей Фатьянов родился 5 марта 1919 года в городе Вязники Владимирской области в зажиточной семье. Его отец Иван Николаевич был богатым человеком – владел большим магазином «Торговый дом Фатьянова», в котором продавали обувь, пиво и другие товары и продукты. Во дворе магазина располагалась небольшая мастерская, где валяли обувь. В этом же доме находился синематограф. Жили Фатьяновы в самом большом доме в городе, на центральной площади. Однако Алексею вкусить прелестей зажиточной жизни так и не довелось: вскоре после революции Фатьянова-старшего раскулачили и вместе с семьей выгнали из дома. И они переехали жить к Меньшовым – родителям матери Алексея. Можно сказать, что Фатьяновы легко отделались, поскольку родственников Ивана Николаевича, живших в Мстере, не только раскулачили, но и выслали в Магнитогорск.

Спустя несколько лет грянул нэп, и Фатьянов-старший вновь оказался на плаву – ему вернули его дело, и он стал валять сапоги уже для Красной Армии. Однако в самом конце 20-х нэп благополучно свернули, и Фатьяновы решили перебраться из родных мест в столицу. Там они сняли комнату в Лосиноостровской, где жили вчетвером: Алексей, его родители и старшая сестра. В Москве Алексей закончил школу и подался в артисты – поступил в театральное училище. Закончив его, поступил работать в труппу Театра Красной Армии к режиссеру Алексею Попову. Однако главной страстью Фатьянова были все же стихи, которые он начал писать еще в детстве. Поэтому, едва поступив в театр, он вскоре оттуда уволился и поступил в Литературный институт. Но доучиться в нем не успел – в 1939 году его призвали на военную службу.

Год спустя в Орле организовали ансамбль военного округа, куда стали собирать талантливую молодежь. А поскольку Фатьянов именно к таковой и относился – был актером, поэтом, да еще играл на многих музыкальных инструментах, начиная от баяна и заканчивая роялем, – его обойти вниманием никак не могли. Там Фатьянов быстро выбился в первые люди – составлял программы концертов, был ведущим.

Начало войны Фатьянов встретил все в том же ансамбле. Как и многие в те годы, он рвался на фронт, но его долго не отпускали, объясняя причины отказа вполне стандартно: искусство – тоже оружие. Насколько правильным оказалось это определение, Фатьянов понял достаточно скоро.

Его ансамбль находился в эвакуации в Оренбурге, где в эти же дни был известный композитор Василий Соловьев-Седой. Узнав об этом, Фатьянов однажды набрался смелости и в городском сквере «Тополя», что на берегу реки Урал, подошел к Соловьеву, чтобы познакомиться. Как расскажет много позже сам композитор, Фатьянов ему понравился с первого же взгляда: высокий, статный красавец с открытым лицом. Узнав, что он еще и поэт, Соловьев и вовсе подобрел. Фатьянов передал ему свои стихи, попросив почитать их на досуге и дать свое заключение. Соловьев прочитал их в тот же день и был потрясен: настолько певучими и лиричными были эти произведения. По словам композитора: «Именно этот парень как-то незаметно, не думая о своем влиянии, заставил меня встряхнуться. В его стихах я слышал русский характер, родную природу, русскую речь, тот уклад жизни, который был мне близок». На два из переданных ему произведений композитор практически сразу написал песни, которые вскоре узнает вся страна: «На солнечной поляночке» и «Ничего не говорила».

Сообщить свое мнение Фатьянову композитор тогда не успел – тот сумел-таки добиться своего и был отправлен на фронт. Тогда Соловьев, используя свои многочисленные связи, стал хлопотать, чтобы Фатьянова вернули назад и разрешили работать в тылу. «Он талантливый поэт, его надо беречь», – уверял начальников Соловьев. Его старания увенчались успехом: Фатьянов был возвращен и зачислен в ансамбль Александрова. С этого момента началось его тесное творческое сотрудничество с Соловьевым-Седым. И хотя в тот раз продлилось оно недолго, всего год, но итогом его стало рождение такой песни, как «Соловьи».

В 1944 году творческий тандем Фатьянов – Соловьев-Седой временно распался. Причем по вине самого поэта, который угодил в весьма некрасивую историю. Подробности ее до сих пор так и неизвестны и существуют только в виде слухов. Единственное, что не вызывает сомнений, это то, что все случилось на почве любви к «зеленому змию». Якобы Фатьянов, будучи навеселе, оскорбил офицера (вполне возможно, что и за дело, поскольку к любой несправедливости поэт относился нетерпимо), за что был арестован и отправлен в штрафной батальон. Сражался в нем Фатьянов храбро, о чем вполне наглядно говорит серьезное ранение и награждение медалью.

После окончания войны Фатьянов еще целый год продолжал служить в армии. Однако времени на стихи теперь стало намного больше, и он вновь вернулся к активному творчеству. Писал в основном для своего главного автора Соловьева-Седого, с которым они в 45-м году явили на свет еще два несомненных шлягера, которые запела вся страна: «Потому, что мы пилоты» для фильма «Небесный тихоход» и «Где же вы, друзья-однополчане?».

С Никитой Богословским Фатьянов написал еще один безусловный хит «Три года ты мне снилась» для второй серии фильма «Большая жизнь», но эту песню ждала печальная участь – она не понравилась Сталину, как и вся картина. Не понравилась настолько сильно, что 9 августа 1946 года на Оргбюро ЦК ВКП (б) вождь обрушился на фильм с критикой, а музыку в нем назвал «кабацкой», что автоматически вело к ее запрету. Фатьянова обозвали «поэтом кабацкой меланхолии», то есть подвели под ту же статью, что и Сергея Есенина.

46-й год запомнился Фатьянову и с другой стороны – светлой. Именно тогда он встретил свою главную любовь. Девушку звали Галина, и была она «генеральской дочерью» – генералом был ее отчим. Молодые встречались всего лишь три дня, после чего Фатьянов сделал девушке предложение. Галина приняла его сразу, поскольку с первого взгляда влюбилась в Фатьянова. Ее даже не испугали слова, сказанные им тогда: «Учти, у меня ничего нет, кроме пишущей машинки с немецким шрифтом. Вот на ней и будешь спать». Это было сущей правдой – автор знаменитых песен, которые распевала вся страна, был гол как сокол. В отличие, например, от его соавтора Соловьева-Седого, который в 1943 году был удостоен Сталинской премии за цикл военных песен. Но Фатьянов не роптал, поскольку человек он был широкий, незлобивый и за личным благосостоянием никогда не гонялся. Даже на собственной свадьбе он был в костюме с чужого плеча. Правда, благодаря тому, что отчим у невесты был генералом, торжество удалось справить по высшему разряду: на 7-м этаже теперь уже не существующей гостиницы «Москва». В те годы были так называемые «лимитные книжки», по которым их обладателям полагалась в ресторанах пятидесятипроцентная скидка. Отчим-генерал собрал у своих друзей все такие «лимитные книжки» (так научил его директор ресторана), и благодаря этому гулянка получилась «на полную катушку».

В те годы Фатьянов был прописан у сестры по адресу: Ново-Басманная улица, дом 10. Однако прописка была номинальная, так как Фатьянов все военные годы там практически не жил. И привести молодую жену туда тоже не мог – у сестры была своя семья. Поэтому молодым пришлось какое-то время скитаться по разным съемным квартирам. Однако, несмотря на это, у них за эти несколько лет родилось сразу двое детей – девочка и мальчик, поскольку Фатьянов этого очень хотел. Он говорил жене: «В доме должны быть столы, лапти и лавки. А детей – сколько получится. А если сделаешь аборт, значит – не от меня…».

Имена детям придумывал Фатьянов. Например, жена была против имени Алена, утверждая, что такого в русском языке нет – есть Елена. Но Фатьянов упорно стоял на своем. Тогда жена заявила: ступай в ЗАГС и сам ее регистрируй. Фатьянов накупил в магазине конфет, рассовал их по карманам и отправился обольщать работниц ЗАГСа. Удалось.

По поводу имени для сына никаких споров в семье не было, но там произошла другая история. У Соловьева-Седого была только одна дочка Наталья, и у нее детей не было. А ему почему-то нравилось имя Глеб. И когда у Фатьянова родился сын, композитор прислал ему телеграмму-молнию: «Поздравляю, назовите Глебом, плачу тысячу». На что Фатьянов ему ответил: «Тысячу беру. Называю Никитой».

Несмотря на тот отрицательный резонанс, который вызвал отзыв Сталина на фильм «Большая жизнь», Фатьянов продолжал работать во славу советской песни. И хотя все его труды по-прежнему больших дивидендов ему не приносили, однако поэта успокаивало одно – песни на его стихи народом были любимы. А это признание дорогого стоило. В конце 40-х к таким песням принадлежали: «Дождик» (с Соловьевым-Седым), «Мы люди большого полета» (с Борисом Мокроусовым), «В городском саду играет» (с Матвеем Блантером). В 1950 году в Театре сатиры был поставлен спектакль «Свадьба с приданым», в котором звучали куплеты в исполнении актера Виталия Доронина «Хвастать, милая, не стану», которые тоже принадлежали перу Фатьянова.

В том же 50-м Фатьяновы наконец удостоились собственного жилья: им выдали ордер на двухкомнатную квартиру рядом с Киевским вокзалом. И хотя была она без ванны и с дровяным отоплением, зато занимала весь третий этаж старого многоквартирного дома. Казалось, что в таких шикарных условиях Фатьянов теперь должен был работать еще более плодотворно. Увы, но это оказалось не так, и в начале 50-х из-под пера поэта шлягеров почти не выходило. Говорят, виной всему была старая болезнь Фатьянова – любовь к горячительному.

Скандалы сопровождали Фатьянова на протяжении всей его недолгой жизни. Достаточно сказать, что из-за них его исключали из Союза писателей несколько раз. Причем причины этих исключений были высосаны из пальца и объяснялись только одним: завистью коллег к той славе, которую Фатьянов имел в народе. Не могли ему простить коллеги того, что люди называли его вторым Есениным. Вот лишь два примера такого рода.

Фатьянов в компании с одним писателем отправились с творческой поездкой в Севастополь, к морякам. Съездили в одну войсковую часть, в другую, в третью. Наконец, в последний день их пребывания в городе устраивается прощальная встреча в Доме культуры. Фатьянов приехал туда навеселе, но был вполне адекватен. Во всяком случае, он легко справился с творческой частью, прочитав более двух десятков своих стихотворений. Потом сказал: «Ребята, я готов прочитать еще, но мне надо уезжать». А директор Дома культуры, политработник, расценил это заявление как чванство и немедленно сообщил об этом в Москву, не забыв указать о том, в каком состоянии был Фатьянов. В итоге, едва тот вернулся в Москву, как его вызвали на партком и объявили вердикт: исключение из Союза писателей на три месяца. Была тогда такая мера наказания: писателей исключали, давая время для исправления.

Другой случай произошел через несколько лет. Вместе с друзьями Фатьянов праздновал какое-то событие в гостинице «Савой». Шумная компания собралась в номере композитора Табачникова и вела себя соответственно: пела, смеялась, громко разговаривала. Дежурная по этажу отправилась их усмирять. В качестве парламентера выступил Фатьянов, который назвался, ни много ни мало, депутатом Верховного Совета. Но дежурная ему не поверила, стала проверять и… правда вскрылась. На следующий день в Союз писателей пришло письмо. В результате на Фатьянова было заведено очередное персональное дело. Его опять исключили из Союза писателей, аннулировали даже уже выписанную ему путевку в Крым, куда он собирался отправиться с женой и детьми. Сказали: «Фатьянов разлагает писателей».

Фатьянов уже более десяти лет писал песни, но за это время в свет не вышло ни одной его книги. Для любого поэта подобное отношение было бы оскорбительным, а уж для Фатьянова, песни которого знала вся страна, это было оскорбительным вдвойне. Но поделать с этим было ничего нельзя: руководители СП всячески выставляли Фатьянова аморальным человеком и даже мысли не допускали, чтобы издать его произведения. Поэтому первая книга поэта, появившаяся в 1955 году, вышла не в Москве, а в родных краях поэта – во Владимире. Инициаторами издания стали земляки Фатьянова: владимирский писатель Сергей Никитин и работница местного издательства Капитолина Афанасьева. Книжка вышла знатная: в переплете, с тиснением бронзовой фольгой, но самое главное – невиданным для поэтического сборника тиражом – 25 тысяч экземпляров.

Во второй половине 50-х к Фатьянову вновь вернулось вдохновение. После нескольких лет молчания из-под его пера одна за другой стали появляться прекрасные песни. Самыми известными стали две, которые спел киноактер Николай Рыбников: «Когда весна придет» (из фильма «Весна на Заречной улице») и «За Рогожской заставой» (из фильма «Дом, в котором я живу»). Увы, но даже после шумного успеха этих песен имя Фатьянова в творческой среде по-прежнему оставалось гонимым. Никаких высоких званий он не удостоился, и ни одно столичное издательство даже не подумало выпустить хотя бы один сборник его стихов. Единственным утешением для Фатьянова были слова поддержки, которые иногда слетали с уст некоторых его коллег. Например, с уст Александра Твардовского, который однажды на слова Фатьянова о том, что он, Твардовский, гениальный поэт, ответил: «А твои песни, Леша, знает вся страна».

Одна из последних творческих удач Фатьянова случилась в 1958 году. Тогда на экраны страны была выпущена, запрещенная когда-то Сталиным, вторая серия фильма «Большая жизнь». И песня «Три года ты мне снилась», написанная на стихи Фатьянова, ушла в народ. Ее пел Марк Бернес, который именно в те годы стал активно выступать на эстраде.

В начале 59-го Фатьянов угодил в очередной скандал и снова был временно исключен из Союза писателей. Спустя несколько месяцев после этого поэт скончался.

Фатьянов скончался сравнительно молодым – ему было всего 40 лет. У него много лет была гипертоническая болезнь, которая с каждым годом усугублялась. Сказывались нервные потрясения, выпадавшие на долю поэта, и его увлечение алкоголем. Однако ранняя смерть Фатьянова была вызвана не только этим – в первую очередь он умер по недосмотру врачей. А началось все в конце лета 1959 года.

В один из дней Фатьянов вернулся домой с речной прогулки (он любил прокатиться на пароходике до Парка культуры и обратно) в плохом самочувствии – его буквально качало. Наутро ему стало еще хуже, и жена вызвала врача. Тот осмотрел пациента и выписал ему лекарства: валидол и нитроглицерин. И в течение месяца Фатьянов их исправно принимал. А потом выяснилось, что нитроглицерин был ему противопоказан.

Трагедия произошла 13 сентября. Накануне у Фатьяновых была вечеринка со множеством гостей. Утром поэт проснулся поздно, дома были дети и нянечка. По словам последней, Фатьянов попросил чего-нибудь выпить, и она посоветовала достать из холодильника кефир. Выпив стакан, поэт вернулся к кровати… и тут, захрипев, упал. Нянечка бросилась к нему и, накапав на кусочек сахара валидол, положила ему под язык. Потом собралась бежать за хозяйкой, которая ушла в парикмахерскую, что рядом с их домом. В последний момент Фатьянов схватил ее за руку и сказал: «Не беги, уже поздно». Как оказалось, это были последние слова в его жизни.

Хозяйку нянечка встретила в подъезде. Когда они вбежали в квартиру, Фатьянов был уже без сознания. Жена вызвала «Скорую». Когда та приехала, врач осмотрел больного и констатировал смерть. После чего сказал: «К сожалению, даже если бы мы стояли рядом, ничего бы не смогли сделать, смерть была практически мгновенной».

Чуть позже Галине позвонил патологоанатом и спросил, почему от умершего пахнет нитроглицерином. Галина объяснила: мол, выписал врач месяц назад. На что услышала шокирующую новость: «Это вопиющий факт! У человека сердце не может быть больше 320 граммов, а у вашего покойного мужа – 670. Это можно было определить простым простукиванием. И все расширяющие средства были ему противопоказаны. Он, может быть, прожил бы еще лет десять…».

Между тем даже после смерти Фатьянов не знал покоя. В Союзе писателей, членом которого он был много лет, отказались проводить панихиду, мотивируя это тем, что незадолго до смерти покойный в очередной раз оказался исключенным из рядов Союза. Тогда Соловьев-Седой пригрозил скандалом и заявил, что похороны возьмет на себя Союз композиторов. Только после этого руководство писательской организации одумалось.

Настоящее признание пришло к Алексею Фатьянову только после его смерти. Сначала, в 1962 году, в Москве издали сборник его стихов и песен. Потом, спустя одиннадцать лет, на его родине – в городе Вязники Владимирской области начал проводиться ежегодный Фатьяновский песенный праздник. Его постоянными участниками стали многие известные писатели, артисты. Среди них: Николай Рыбников, Людмила Гурченко, Иосиф Кобзон, Михаил Ножкин, Леонид Серебренников, Валентина Толкунова, Сергей Захаров и многие другие. В 1983 году свет увидела еще одна поэтическая книга Фатьянова – «Избранное», изданная в Москве. Жаль, конечно, что сам поэт не дожил до этого, но на Руси испокон веков так – только после смерти человека о нем начинают много вспоминать и восторгаться его талантами.

13 сентября – Нинель МЫШКОВА.

Ранней осенью 2003 года в Москве скончалась киноактриса, которую когда-то знала вся страна. Ее прекрасное лицо с лучистыми глазами, будто сошедшее с картин великих живописцев, каких-нибудь полвека назад олицетворяло для миллионов людей чистоту и духовную силу национального русского характера. Теперь же это самое лицо ничего, кроме сострадания, не вызывало. Это было лицо человека, у которого Господь отнял память.

Нинель Мышкова родилась 8 мая 1926 года в Ленинграде в семье военного. Ее отец Константин Мышков до революции служил унтер-офицером в царской армии, но потом вместе с полком перешел на сторону большевиков. И с тех пор был убежденным коммунистом. Даже свою дочку он назвал в честь вождя мирового пролетариата (Нинель читается справа налево как Ленин). Когда в 1937 году в армии начались массовые репрессии, Константин Мышков сумел не только их избежать, но и сделал стремительную карьеру – к началу войны он дослужился до генерала артиллерии. Однако трагической смерти все равно не избежал. Он погиб в 1943 году под Сталинградом. Как гласит легенда, эта смерть выглядела очень подозрительно. Мышков должен был вылететь в Сталинград секретным рейсом, но в тот момент, когда самолет выруливал на взлетную полосу, внезапно налетели немецкие истребители и расстреляли самолет. От взрыва погибли все его пассажиры и экипаж.

Когда погиб отец, Нинель было 17 лет и она заканчивала школу. Но в память об отце и его профессии, которой он посвятил всю свою жизнь, она отмечала свой день рождения днем позже – 9 мая.

Любовь к кино проснулась у Мышковой в детстве, когда она вместе со своими подружками пропадала на дневных сеансах в местном кинотеатре. Это была середина 30-х, когда советское звуковое кино делало свои первые шаги и на свет нарождались первые отечественные кинозвезды: Любовь Орлова, Марина Ладынина, Тамара Макарова, Николай Крючков, Петр Алейников и др. Кумиром Мышковой была Любовь Орлова с ее несоветской внешностью – белокурыми волосами, стройным изгибом тела и чувственными губами. Глядя на нее, юная Нинель мечтала быть такой же красивой и музыкальной. Впрочем, подобными мечтами тогда грезили миллионы советских девчонок. Однако только единицам удалось если не приблизиться к славе Орловой, то хотя бы почувствовать ее отблески на себе. Нинель Мышковой суждено было войти в число этих избранных.

В 1943 году, закончив школу, Мышкова с первого же захода поступила в Театральное училище имени Щукина в Москве. Безусловно, приемная комиссия знала о том, что она была дочерью генерал-лейтенанта Константина Мышкова, героически погибшего на войне, однако не это стало главным в ее поступлении. Мышкова была действительно талантлива и обворожительно красива даже для своего юного возраста.

В первый раз Мышкова вышла замуж очень рано – когда училась на 1-м курсе училища. Причем немалую роль в этом замужестве сыграла ее любовь… к армии. Популярный ныне киноактер Владимир Этуш в те годы вернулся с фронта домой (его комиссовали по ранению) и, поступив в Театральное училище имени Щукина в качестве педагога, мгновенно пленил Мышкову своей военной выправкой. Он казался ей романтическим героем, испытавшим превратности военного времени, и чем-то напоминал погибшего отца. Именно последнее обстоятельство и решило исход дела: Мышкова и Этуш вскоре поженились. Причем Этуш знал свою жену совсем под другим именем, поскольку настоящее имя Мышковой не очень нравилось и она всех своих друзей просила называть себя Евой.

Жить молодые стали у невесты: в небольшой трехкомнатной квартире на Чистых прудах, где, помимо них, жила еще мама Нинель. Основным источником существования для них в то время был магазин Военторг, где семьям героев войны делались скидки: например, галоши можно было купить за сорок рублей, в то время как на рынке они стоили восемьсот или даже тысячу рублей. На эту разницу молодые и жили, удачно пристраивая популярные в те годы галоши в разные руки.

Несмотря на то что студентам театральных вузов в период учебы категорически запрещалось сниматься в кино, многие это правило все-таки нарушали. Сразу после занятий студенты приезжали на «Мосфильм» или студию имени Горького с тайной надеждой попасться на глаза какому-нибудь режиссеру и угодить хотя бы в массовку. О главных ролях тогда никто не мечтал, поскольку мечты сии были из разряда утопических: в советском кино тогда царили времена «малокартинья», когда за год весь кинематограф выпускал порядка полутора десятков картин и главные роли, а также роли второго плана доставались исключительно звездам. А новичкам перепадали крохотные эпизодики. Но Мышковой повезло: ей удалось дебютировать именно в роли второго плана. Это случилось в 1947 году в картине Александра Файнциммера «За тех, кто в море», где Мышкова сыграла Олю Шубину. Правда, потом как отрезало: в год выхода своего дебютного фильма на экраны страны Мышкова закончила училище, но в кино ее больше не звали, и ей пришлось ждать своего часа целых пять лет.

В начале 50-х распался первый брак Мышковой. По словам самого Владимира Этуша, в первое время их супружеской жизни они жили очень хорошо, по-молодому весело. Тогда им казалось, что так будет длиться вечно. Мышкова была без ума от своего мужа и не стеснялась об этом говорить вслух и показывать свои чувства на людях. Этуш, наоборот, был более сдержан в своих чувствах. Но постепенно и он проникся сильной любовью к своей молодой и красивой жене. Но едва это произошло, как все закончилось. Случилась банальная история, которая наглядно подтвердила верность старой поговорки: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Стоило Этушу начать уделять своей молодой жене чуть больше внимания, как она тут же увлеклась другим мужчиной. Им стал композитор Олег Каравайчук, с которым Мышкова познакомилась на «Мосфильме». У них начался роман, о котором Этуш даже не подозревал. И только спустя полгода Мышкова чистосердечно призналась во всем мужу и сказала, что между ними все кончено. Этуш собрал свои нехитрые пожитки и ушел к своим родителям, в дом у Яузских ворот. Мышкова осталась с композитором, но их роман после этого продлился немного – до весны 52-го. После чего у Мышковой появилось новое увлечение.

В том году Александр Птушко взялся ставить фильм-сказку по мотивам онежских былин под названием «Садко» и просто не мог обойти вниманием Мышкову, которая считалась одной из красивейших советских актрис молодого поколения. В итоге Птушко именно ей предложил сыграть роль Ильмень-Царевны, а еще одна молодая кинодива советского экрана, Алла Ларионова, дебютировала в роли Любавы. «Садко» стал первым «звездным» фильмом для обеих актрис: в 1953 году он был удостоен приза на престижном Венецианском кинофестивале.

Именно на этом фильме Мышкова встретила мужчину, который стал ее вторым официальным супругом. Это был второй оператор картины, которого звали так же, как и покойного отца Мышковой, – Константином. Константин Петриченко. Высокий, статный красавец быстро вскружил голову влюбчивой актрисе, и вскоре после завершения съемок она забеременела. В 54-м у них родился сын Костя. Сразу после этого молодые поженились.

Несмотря на то что вскоре после свадьбы Петриченко перешел из вторых операторов в главные, свою красавицу жену он ни в одном из своих фильмов так и не снял. Хотя в киношном мире это весьма распространенное явление, когда мужья снимают исключительно своих благоверных. Будь то мужья-режиссеры или мужья-операторы. Но наш случай – исключение. В итоге Мышкова снималась у кого угодно, но только не у своего супруга.

Первая главная роль Мышковой в кино была связана опять же с фильмом-сказкой. И опять режиссером был Александр Птушко, который на этот раз взял красавицу-актрису на главную женскую роль. В первом советском широкоэкранном фильме со стереофоническим звуком «Илья Муромец» Мышкова сыграла возлюбленную легендарного русского богатыря Василису. Именно эта роль и сделала молодую актрису всесоюзно знаменитой: картина стала одним из лидеров проката и даже вошла в Книгу рекордов Гиннесса: в массовке участвовало 106 тысяч солдат и 1100 лошадей.

Однако роль в «Илье Муромце» хоть и принесла Мышковой популярность, но по-настоящему значимой для самой актрисы не стала. Играть там, собственно, было особо и нечего: жанр киносказки предполагал использование главным образом внешних данных актрисы (ее красоты), но ее драматического таланта в полной мере не раскрывал. И совсем иное дело следующая роль актрисы – в фильме Льва Кулиджанова «Дом, в котором я живу», где Мышкова сыграла жену геолога Лидию. Этот фильм стал настоящим событием в кинематографическом мире страны и практически сразу был записан в классику. Актерский ансамбль в картине был собран поистине звездный: Михаил Ульянов, Евгений Матвеев, Валентина Телегина, Лидия Смирнова. Мышкова играла жену героя Михаила Ульянова, впрочем, сказать «играла» было бы неверным – она жила этой ролью, поскольку многое из того, что выпало на долю ее героини, ей самой было близко. Так же, как ее героиня, она когда-то любила одного мужчину, а жить была вынуждена с другим. Нечто подобное повторится с нею и позже, когда она встретит своего третьего мужа.

К началу 60-х Нинель Мышкова уже входит в когорту звезд советского кинематографа, хотя назвать ее самой снимаемой актрисой нельзя – ролей на ее счету не так много, как у большинства из ее коллег. И сейчас трудно сказать, чем это было вызвано: то ли нежеланием самой актрисы мелькать в случайных картинах, то ли невниманием режиссеров к ее актерским данным. Хотя последнее утверждение выглядит странным: после фильма «Дом, в котором я живу» Мышкова доказала, что ей по плечу драматические роли. Но вместо этого она снимается в других: в роли Марьи-Искусницы в одноименной сказке Александра Роу, в не самой удачной комедии Эльдара Рязанова «Человек ниоткуда» и комедии Вениамина Дормана «Легкая жизнь». Причем паузы между этими фильмами составляют два-три года, что очень много для актрисы, претендующей на звание звезды. Чем же занималась Мышкова, когда выпадала из кинематографической жизни?

По словам близких актрисы, вне дома у нее было много друзей, не имевших никакого отношения к кинематографу. Особенно много среди них было врачей. Как говорила сама Мышкова, если бы она не стала актрисой, то наверняка пошла бы работать в медицину. Но судьбе было угодно сделать из нее кинозвезду. Хотя в обычной жизни Мышкова мало соответствовала этому званию. Например, по дому она все делала сама: прекрасно готовила, шила (у нее было несколько роскошных шуб, сшитых собственными руками). Даже ремонт в квартире она не доверяла никому и легко управлялась с любыми инструментами – молотком, стамеской, зубилом и т. д. Она и сына обучила с ними обращаться, хотя это была прерогатива мужа.

Очень часто Мышкова абсолютно бескорыстно помогала совершенно незнакомым людям. Устраивала в столичные клиники чужих иногородних женщин, постоянно за кого-то хлопотала. Благодаря ее сердечности в их доме всегда царила атмосфера какой-то вселенской взаимопомощи.

Отсюда, скорее всего, и любовь актрисы к братьям нашим меньшим. Причем Мышкова никогда не стремилась заводить модных и породистых домашних животных, чем грешили многие ее коллеги-звезды, а всех своих четвероногих питомцев подбирала на улице. Выбор всегда оказывался очень точен: животные попадались просто изумительные, за исключением разве что одного кота, у которого оказался скверный характер.

В 1965 году на Киевской киностудии имени Довженко появилась идея экранизировать повесть Алексея Толстого «Гадюка». Это была драматическая история купеческой дочки, которая, став бойцом кавалерийского эскадрона Красной Армии, после не смогла найти себя в мирной жизни. Первая часть этого сюжета перекликалась с биографией отца Мышковой: тот тоже был унтер-офицером в царской армии, но затем перешел на сторону красных. Однако про это совпадение на Киевской студии никто не знал, поэтому пропуском в картину для Мышковой этот факт стать не мог. И первоначально на роль купеческой дочки Ольги Зотовой пробовалось много местных актрис. Но режиссеру Виктору Ивченко ни одна из них не подошла. Пока кто-то из его ассистентов не посоветовал обратить внимание на Нинель Мышкову. И актрису вызвали в Киев на пробы. Назад Мышкова вернулась уже в ранге утвержденной на роль актрисы.

Фильм «Гадюка» вернул Нинель Мышковой ее звездный статус, который она к тому времени успела растерять, снимаясь в малозначащих картинах. В союзном прокате фильм занял 7-е место, собрав на своих просмотрах 34 миллиона зрителей. На Всесоюзном кинофестивале в Киеве лента была удостоена главного приза. Кроме этого, фильм подарил Мышковой новую любовь и третьего супруга. Им стал режиссер фильма Виктор Ивченко, который был на 14 лет старше актрисы и считался одним из самых одаренных мастеров украинского кино. Влюбившись в него как девчонка, Мышкова с ходу приняла его предложение выйти за него замуж, после чего забрала сына и переехала жить в Киев в надежде, что новое место принесет ей удачу. Увы, но все вышло совсем не так, как она рисовала себе в радужных мечтах.

В отличие от второго мужа-оператора, который так и не снял свою жену-красавицу ни в одном из своих фильмов, Ивченко оказался другим человеком: женившись на Мышковой, он стал предоставлять ей одну роль за другой. В 69-м она снялась у него в картине «Падающий иней», в 70-м – в фильме «Путь к сердцу», два года спустя – в «Софье Грушко». Фильмов могло быть значительно больше, если бы не внезапная трагедия. 5 сентября 1972 года, во время съемок очередного фильма, Виктор Ивченко внезапно скончался от разрыва сердца, не дожив двух месяцев до своего 60-летия.

Потеряв любимого человека, который был ее единственной опорой в жизни, актриса растерялась. На студии Довженко Ивченко был в большом авторитете и всегда умел постоять как за себя, так и за свою супругу. Но едва режиссера не стало, большинство его коллег отвернулись от Мышковой, так и не простив ей ее московских корней. В итоге двери этой киностудии для нее оказались закрыты. Как ни странно, но эта же история случилась и с другими киностудиями, где Мышкова в былые годы имела счастье сниматься, – они тоже в одночасье забыли про актрису. Поэтому единственным местом, где могла сниматься актриса, стала Москва. Здесь в середине 70-х вышло еще три фильма с ее участием. Однако роли были настолько крохотными, что, глядя на них, даже не верилось, что играет их недавняя звезда советского кинематографа, одна из самых его красивых актрис. Например, в телесериале Марка Захарова «12 стульев» Мышкова мелькнула в массовке, подыгрывающей Андрею Миронову в каюте теплохода. Эпизод снимался на студии «Экран» летом 1976 года. После этого Нинель Мышкова в кино больше не снималась. Сначала по причине полного забвения со стороны режиссеров, а потом по здоровью: у нее начались проблемы с одной из самых главных составляющих актерской профессии – памятью. Сначала она начала забывать слова, потом не узнавала людей, даже самых близких. В конце болезни она уже ничего не помнила: ни людей, ни события, ни фильмы, в которых когда-то снималась и которые принесли ей феерическую славу одной из самых красивых актрис советского кинематографа.

Болезнь началась у Мышковой в конце 70-х и подкралась к ней совершенно незаметно. Это была одна из форм склероза, прогрессирующая потеря памяти. Секрет этого недуга до сих пор не разгадан, однако, судя по всему, в случае с Мышковой поводом к его развитию могла стать смерть последнего мужа актрисы режиссера Виктора Ивченко, которая стала для нее сильнейшим стрессом. Нечто подобное тогда же случилось еще с одним известным советским киноактером, слава к которому пришла вместе с Мышковой в середине 50-х, – Валентином Зубковым. В начале 70-х у него тоже начался склероз, который стал стремительно прогрессировать после трагической гибели в конце того же десятилетия его единственного сына, который утонул в речке, едва вернувшись из армии. И разница между двумя этими случаями лишь в том, что Зубков прожил после гибели сына всего два года, а Мышковой судьба даровала гораздо больше лет. Но это были тяжелейшие годы, которые отняли у нее обворожительную красоту и память, а с ними и саму возможность вернуться в профессию, которой она посвятила лучшие годы своей жизни.

Резкое ухудшение здоровья у Мышковой наступило в середине 90-х, когда она уже не могла обходиться без посторонней помощи. И все тяготы по уходу за ней легли на плечи ее сына Константина и его жены Елены. Поскольку на тот момент супруги работали во Франции, им пришлось перевезти Мышкову к себе. В былые годы актриса неоднократно бывала в Париже, но то были совсем другие поездки – феерические, упоительные, когда кинозвезда была окружена толпой журналистов и поклонников. Теперь все было иначе: из-за болезни большинство тех удовольствий, которые предоставляет людям Париж, были для бывшей кинозвезды недоступны. А все обращения к светилам зарубежной медицины так ни к чему и не привели – болезнь оказалась сильнее.

В последние годы жизни Мышкова почти не выходила из дома, не смотрела телевизор, не читала. Собственно, это и не жизнь уже была, а существование. Поэтому когда 13 сентября 2003 года сердце бывшей актрисы остановилось, это можно было назвать одним словом – избавлением. Избавлением от мук и страданий, которые выпали на долю этой хрупкой и некогда красивой женщины, сводившей с ума миллионы мужчин каких-нибудь полвека тому назад.

14 сентября – Николай ЧЕРКАСОВ.

Этот актер долгие годы считался олицетворением сталинской эпохи, одним из ярких символов ее кинематографии. Образы, созданные им на экране, вошли в плоть и кровь советского народа, стали той цементирующей основой, которая крепила идеологический каркас державы.

Николай Черкасов родился 27 июля 1903 года в Петербурге, в семье железнодорожного служащего. По семейному преданию, рождался на свет будущий знаменитый актер неохотно. Поэтому его пришлось тащить наружу щипцами, отчего у него над висками на всю жизнь остались две небольшие вмятинки.

В детстве Черкасов о профессии актера не помышлял, а мечтал стать музыкантом. Интерес к музыке у него был настолько сильный, что он в одиночку посещал концерты графа Шереметева, ходил на утренники в филармонию и даже ездил в Павловск, где обычно выступали известные в то время музыканты. Его кумиром на многие годы стал Федор Иванович Шаляпин.

Однако в 1919 году, когда Черкасов закончил Петроградскую трудовую школу, ему пришлось последовать совету родителей и поступить в Военно-медицинскую академию. Но Черкасов уже тогда сомневался в своих способностях к медицине. Однажды он возвращался домой и по дороге стал свидетелем того, как трамвай на полном ходу переехал прохожего. Брызнувшая на тротуар кровь вызвала в юноше такой ужас, что он понял: ни о какой медицине и речи быть не может. И Черкасов поступает в студию мимистов, руководимую А. Кларком. Проучившись там всего лишь несколько недель, 16-летний Черкасов вскоре был зачислен мимистом 3-й степени в Петроградский академический театр оперы и балета. Так начались театральные университеты будущего знаменитого актера.

В 1925 году, случайно посмотрев в кинотеатре «Паризиана» фильм о приключениях комиков Пата и Паташона, Черкасов и его однокурсник по Институту экранного искусства Гуревич решили воссоздать этот дуэт собственными силами (чуть позже Гуревича заменит студент Борис Чирков, тот самый, который позднее сыграет в кино Максима). Черкасову, естественно, досталась роль долговязого Пата. Когда летом следующего года студенческая бригада ИСИ гастролировала по Средней Азии, то самым удачным номером был именно этот – Пат и Паташон. Этот же номер вскоре способствовал зачислению Черкасова в Ленинградский театр юных зрителей.

В 1927 году Черкасов снялся в своем первом фильме. Это была немая картина «Поэт и царь», в которой молодой артист сыграл парикмахера Шарля. Как вспоминал позднее сам актер, впервые увидев себя на экране, он ужаснулся – своему росту и худобе. Тогда ему показалось, что кино для него навсегда закрылось. Но это оказалось не так. Вскоре он был приглашен на съемки еще двух картин: «Его превосходительство» и «Мой сын» (в последнем он играл все того же долговязого Пата).

Летом 1929 года он познакомился с юной актрисой Ниной Николаевной Вейтбрехт, которая вскоре стала его женой. В октябре 1930 года умер отец Черкасова. В те дни актер был в Москве (он уже работал в Московском мюзик-холле), но на похороны отца успел приехать. Мать с женой просили его не уезжать, но он был связан работой и бросать ее не собирался. Однако весной 1931 года у него родилась дочка, и это решило исход дела: Черкасов вернулся в Ленинград окончательно и устроился на работу в только что созданный театр «Комедия». Выбор в пользу именно этого коллектива объяснялся в первую очередь тем, что он нигде не гастролировал, и молодому отцу это было очень выгодно.

В 1934 году Черкасов поступает в труппу Ленинградского академического театра имени Пушкина. Однако первое время играет там небольшие роли и о славе не мечтает. Но та все равно его находит, правда, благодаря кино. Случилось это в 1936 году, когда на экраны страны вышел фильм Владимира Вайнштока «Дети капитана Гранта», где Черкасов сыграл уморительного профессора Паганеля. Успех фильма был настолько огромен, что после него Черкасову посыпались предложения от многих режиссеров. Причем роли ему предлагались непохожие одна на другую. Так, в 1936 году он начал одновременно сниматься в роли царевича Алексея в «Петре Первом» и профессора Полежаева в «Депутате Балтики».

Отмечу, что в оба фильма актер попал отнюдь не просто. В первом случае он сам явился к режиссеру «Петра Первого» Владимиру Петрову и заявил: «Роман Толстого знаю наизусть и готов сыграть в фильме роль самого Петра!» Дерзость актера понравилась режиссеру, и он попросил гримера загримировать его под царя. Однако Петр Первый из Черкасова явно не получался. Актер расстроился, и тогда режиссер внезапно предложил ему роль царевича Алексея. После недолгих колебаний Черкасов согласился.

С ролью во втором фильме тоже помогла случайность. Снимаясь в «Петре», Черкасов захаживал в павильон, где Александр Зархи работал над фильмом «Беспокойная старость» (первое название «Депутата Балтики»). Во время этих встреч ни одна из сторон не предлагала другой сотрудничество. Неожиданно режиссер предложил актеру почитать сценарий: «Может, подыщешь для себя какую-нибудь роль». Черкасов хотел было отказаться, он ведь был по горло загружен в «Петре», но затем согласился. И, прочитав сценарий, вдруг загорелся ролью профессора Полежаева. «Да какой из тебя старик?» – искренне удивился режиссер. Но Черкасов обладал удивительным свойством убеждать людей в своей правоте. И Зархи сломался.

Премьера «Депутата Балтики» состоялась 1 января 1937 года в Ленинградском Доме кино и вызвала бурю восторга. Заключительная речь профессора Полежаева буквально утонула в аплодисментах публики. Ни один советский фильм не удостаивался еще таких оваций. В том же году на Международной выставке в Париже фильм был удостоен высшей премии – «Гран-при».

Спустя два года Черкасов сыграл еще одну звездную роль – Александра Невского в одноименном фильме Сергея Эйзенштейна. Причем предложение великого режиссера сыграть эту роль застало актера врасплох. Одной из причин было то, что Черкасов в душе боялся Эйзенштейна, наслышанный о том, что тот зачастую подавляет индивидуальность актера. После первой встречи с Эйзенштейном он понял, что им будет трудно работать вместе. Их взгляды на образ Александра Невского расходятся. Однако режиссер оказался настойчив в своем стремлении заполучить на главную роль именно Черкасова и уговорил актера работать вместе. В первых числах июня 1938 года съемочная группа прибыла в окрестности Переславля-Залесского, а 5 июня съемки начались.

Знаменитое Ледовое побоище снимали тем же летом, в тридцатиградусную жару. Возле «Мосфильма», на Потылихе, было заасфальтировано огромное поле, которое засыпали опилками, нафталином и солью, а затем залили жидким мелом и стеклом. Таким образом было создано скованное льдом Чудское озеро.

Не все знают, что в первоначальной версии фильма Александр Невский погибал, отравленный во дворе татаро-монгольского хана. Причем этот яд ему втерли свои же, русские. Однако после просмотра фильма с таким концом Сталин лично распорядился выкинуть этот эпизод, так как он разрушал тот идеологический посыл, который вкладывался в картину: великий патриот своей страны Александр Невский должен был победить врага и остаться живым, несмотря ни на какие козни недругов. Жизнь показала, что сталинская версия фильма оказалась весьма действенной: такого патриотизма, какой советские люди испытывали после просмотра «Александра Невского», в стране давно не было. Вот как об этом вспоминает историк В. Кожинов:

«Только с середины 1930-х слово „отечество“ начинает обретать в официальной идеологии свой истинный смысл. Вместе с тем широкое утверждение патриотического сознания свершилось тогда чрезвычайно, исключительно быстро, и это означало, что оно жило в душах миллионов людей и только не имело возможности открыто выразиться. Считаю уместным сказать, что я сам – хотя в то время по возрасту находился между детством и отрочеством – хорошо помню, как легко, прямо-таки мгновенно совершался переход к патриотическому русскому сознанию, – и вот уже в 1938 году завораживающе звучал над страной призыв из кинофильма „Александр Невский“ с мелодией возвратившегося из эмиграции Сергея Прокофьева:

«Вставайте, люди русские…»

Еще совсем недавно о благоверном князе Александре Невском или молчали, или изрекали нечто поносящее его. Сегодня можно услышать или прочитать, что русский патриотизм в те годы «насадил» Сталин. В действительности он только «санкционировал» то, что жило и нарастало в душах миллионов русских людей.

1 декабря 1938 года «Александр Невский» вышел на широкий экран, и слава Николая Черкасова достигла заоблачных вершин.

В 1939 году в семье Черкасовых произошла трагедия – едва появившись на свет, умерла их младшая дочь. В начале 1941 года супруги повторили попытку завести ребенка, и на этот раз их ждала удача – на свет появился мальчик, которого назвали Андреем. А затем началась война, которая отняла у них старшую дочь: в 1942 году она погибла в ленинградскую блокаду вместе с дедушкой – тестем Черкасова.

В первые месяцы войны Черкасов попал в числе других эвакуированных жителей Ленинграда в Новосибирск. Там он создал концертную бригаду из артистов Театра имени Пушкина и отправился с гастролями на корабли Балтийского флота. В апреле 1943 года актера вызвали в Алма-Ату для съемок в фильме «Иван Грозный» (режиссер С. Эйзенштейн). 28 октября 1944 года состоялся просмотр первой серии фильма на большом художественном совете. Картину посмотрел Сталин и остался доволен ее концепцией. Это было по-настоящему державное кино, где Иван Грозный представал в образе мудрого царя, все помыслы и действия которого направлены на одно: на укрепление государства Российского. Эти же помыслы владели тогда и Сталиным.

На волне этого успеха съемочный коллектив приступил к работе над второй серией картины. Однако судьба этой части фильма оказалась печальной. Еще в процессе работы над ней у Черкасова и Эйзенштейна появились существенные разногласия. По мнению актера, во второй части Иван Грозный начал превращаться в человека нерешительного, слабохарактерного, безвольного. Это был уже не тот царь-государственник, который присутствовал в первой серии, а какой-то неврастеник. Трансформацию царя режиссер никак не объяснял, хотя подспудно актер и мог догадываться о причинах, которые толкнули Эйзенштейна на подобную трактовку: злость на Сталина. Выиграв войну, тот взошел на новую ступень славы, чего ему никак не могли простить ни его недруги на Западе, ни завистники на родине. И посредством своего фильма Эйзенштейн, видимо, хотел опустить вождя на землю, показать ему, что его сходство с Грозным если и есть – то только в негативном.

Сталин намек понял. Хотя поначалу виду и не подал. И когда 25 февраля 1947 года он принял в Кремле Эйзенштейна и Черкасова, он всего лишь по-дружески пожурил режиссера за неправильную трактовку образа царя. На следующий день после этой беседы в Кремле Черкасову было присвоено звание народного артиста СССР, а саму вторую серию было приказано положить на полку (она увидит свет спустя 11 лет). Что касается Эйзенштейна, то он оказался не у дел и ровно через год скончался.

Весной 1946 года состоялась первая заграничная поездка Черкасова – в составе делегации деятелей советской кинематографии он вылетел в Чехословакию на фестиваль советских фильмов. Через несколько месяцев после этого судьба вновь забросила его в эту страну: режиссер Григорий Александров предложил актеру одну из главных ролей в своем новом фильме «Весна», съемки которого должны были проходить в Чехословакии. Во время этих съемок актер едва не погиб. В тот роковой день он сидел за рулем автомобиля, в котором, кроме него, находились еще двое: Любовь Орлова и Григорий Александров. На одном из поворотов машину занесло, и она врезалась в дерево. В результате Александров сломал ключицу, Черкасову выбило несколько зубов и сильно повредило лицо. И только сидевшая на заднем сиденье Орлова практически не пострадала. Из-за этой аварии Черкасову пришлось отказаться от главной роли доктора Петрова в фильме «Во имя жизни» и сняться в эпизоде – в роли старого сторожа Лукича.

На рубеже 40—50-х годов (когда на 16 советских киностудиях снималось порядка 10–15 картин в год) Черкасов без дела не сидел. Правда, и фильмы, в которых он тогда снимался, ничего выдающегося собой не представляли. Это в основном были историко-биографические картины: «Адмирал Нахимов», «Пирогов», «Академик Иван Павлов» и др. Единственное исключение – фильм «Счастливого плавания», повествующий о современности. В 1950 году за роль Левашова в этой картине Черкасову была присуждена пятая по счету (и последняя в его карьере) Сталинская премия.

Стоит отметить, что если загруженность Черкасова в кино в те годы была достаточно высокой, то в Театре имени Пушкина новых ролей у него практически не было. Он играл только в четырех спектаклях: «Великий государь», «Жизнь в цвету», «Борис Годунов» и «Ревизор». На большее у него просто не хватало ни времени, ни сил. Ведь актер занимался еще и общественной деятельностью как член Советского комитета защиты мира. В этом качестве он тогда объездил чуть ли не полмира.

В 1952 году свет увидела книга Черкасова «Записки советского актера», которая имела большой успех у читателей. Получив гонорар за нее, актер наконец сумел купить себе сборный щитовой дом и построился на Карельском перешейке в дачном поселке Комарово. От дома актера на Кронверкском проспекте туда можно было добраться на машине всего за полчаса. Соседями Черкасовых в дачном поселке была семья композитора Дмитрия Шостаковича.

В 1953 году произошел любопытный эпизод. Режиссер Михаил Калатозов задумал снимать комедию по сценарию Александра Галича «На плоту» (этот фильм затем получит название «Верные друзья»). На роль академика Нестратова собирались пригласить Черкасова, и, чтобы убедить его сниматься, в Ленинград отправились Калатозов и Галич. Роль была прекрасная, и казалось, что актер без всяких лишних раздумий согласится на нее. Однако… Черкасов вдруг стал ссылаться на то, что он занимает массу высоких постов, что он очень устает от общественной работы, и поэтому, если режиссер хочет видеть его в своей картине, он должен все это учитывать. Короче, стало ясно, что актер набивает себе цену. Гостям из Москвы все это очень не понравилось, и, вернувшись в столицу, они приняли решение Черкасова в свой проект не привлекать. И отдали эту роль другому замечательному актеру – Василию Меркурьеву. Кстати, ходили слухи о том, что некоторые черты характера его героя – Нестратова (в частности, высокомерие) актер позаимствовал именно у Черкасова.

В марте 1956 года Черкасов начал сниматься в очередной звездной роли – он играл Дон Кихота в одноименном фильме Григория Козинцева. Эта роль много значила для актера. Во-первых, он уже пять лет как нигде не снимался, во-вторых, еще в бытность свою актером ТЮЗа играл роль Дон Кихота.

В конце апреля съемки в Ленинграде были закончены, и съемочная группа отправилась на натуру в Крым – в район Коктебеля. Там к тому времени уже была выстроена «Ламанча». Отмечу, что дублером Черкасова в особо трудных съемках должен был быть каскадер Васильев. Однако, например, в эпизоде с мельницей актеру самому пришлось вертеться на крыле и висеть на 16-метровой высоте головой вниз. Черкасову тогда было уже 53 года.

Фильм «Дон Кихот» вышел на широкий экран весной 1957 года и имел громкий успех у зрителей. Причем не только в СССР, но и за рубежом. Через год после выхода фильма он был показан в рамках международного кинофестиваля в канадском городе Статфорде. За исполнение роли Дон Кихота Черкасову была присуждена премия «Лучшему актеру».

Не забывал Черкасов и про театр. В 1957 году он начал репетировать роль Хлудова в спектакле «Бег» по пьесе М. Булгакова. 27 июня 1958 года состоялась премьера этого спектакля. В ноябре следующего года актер сыграл уральского академика Федора Алексеевича Дронова в спектакле по пьесе С. Алешина «Все остается людям». В 1962 году кинорежиссер Георгий Натансон решил перенести эту пьесу на широкий экран. Главную роль, естественно, должен был сыграть Черкасов. Фильм вышел в 1963 году и был тепло принят зрителем.

После этого успеха многие режиссеры вновь вспомнили о Черкасове. Так, Григорий Козинцев именно его видел в роли короля Лира, а Александр Зархи хотел снимать в роли Каренина. Увы, но этим планам так и не суждено было осуществиться: Черкасов скончался незадолго до начала съемок этих картин.

Актер умер 14 сентября 1966 года. Умер он отнюдь не глубоким стариком – ему было 63 года. Однако годы, отданные искусству, несомненно, подточили его здоровье. Уже на пороге 60-летия Черкасов стал чувствовать себя значительно хуже. Особенно его беспокоила хроническая эмфизема легких, которая преследовала его с 1945 года. Кроме того, пошаливало сердце. Как итог: с 1964 года актер практически ежегодно вынужден был ложиться в больницу. А тут еще на его плечи свалились служебные напасти. В июне 64-го Черкасова внезапно уволили из Театра имени Пушкина. Для актера это увольнение стало сильным потрясением, поскольку именно в том году исполнялось ровно 30 лет, как он поступил на службу в этот театр. Поводом же к подобному повороту событий послужило якобы заявление самого артиста, когда в полемическом задоре на одном из собраний он заявил: «Чем увольнять молодежь, лучше увольте меня!» Вот его и уволили. И Черкасов снова слег.

После увольнения Черкасов прожил еще два года. В августе 1966 года его вновь положили в больницу, из которой он уже не вышел. У него началась водянка, с которой сердце и легкие не справлялись. В последний путь выдающегося артиста провожали тысячи ленинградцев.

15 сентября – Юлиан СЕМЕНОВ.

За почти 35 лет своей литературной деятельности этот писатель написал более 30 книг (практически каждый год по книге). Конечно, многие из них сегодня уже почти не востребованы по причине своей неактуальности. Однако лучшие произведения этого писателя до сих пор любимы читателями и пользуются спросом. Потому что в них есть главное, что отличало их автора от многих его коллег, – мастерски выписанная интрига, удачная проработка характеров даже второстепенных героев.

Юлиан Семенов родился 8 октября 1931 года в Москве. Его отец – Семен Ляндрес – работал в Высшем совете народного хозяйства вместе с Николаем Бухариным, мать – Галина Ноздрина – служила в библиотеке Дома Союзов. Рождался на свет будущий писатель тяжело: у роженицы дома отошли воды, и муж срочно повез ее в роддом. Ехали в пролетке, причем будущая мама всю дорогу стояла, боясь разродиться в дороге. Ее привезли к акушерке Близнянской, которая еще до революции принимала роды у всех женщин-революционерок. Галина очень мучилась – схватки продолжались 56 часов! А роды никак не начинались. Тогда в нее влили какое-то лекарство, а младенца стали тянуть щипцами. С тех пор у Семенова на всю жизнь осталась отметина на лбу: небольшая ямка.

На следующий день произошел курьезный случай. Галине принесли на кормление младенца, а он весь желтый. А рядом с ней в палате лежала женщина, у которой муж был китайцем. И Галина заявила: «Это ребенок вот этой женщины!» Сестра бросилась проверять и назад вернулась уже с врачом. Тот и сообщил Галине: «Это ваш ребенок, а желтый он оттого, что у него родовая желтуха».

Кстати, имя Юлиан сыну придумала мама. Муж хотел назвать первенца Степаном, но Галина заплакала, испугавшись, что сына будет дразнить детвора – Степка-растрепка. Тогда муж сказал: «Придумай имя сама». Поскольку Галина работала в библиотеке и была увлечена историей Древнего Рима, она назвала сына Юлианом – в честь Юлиана-богоотступника.

Писательский талант обнаружился в Семенове в 10-летнем возрасте – именно тогда он вдруг стал писать стихи. Это случилось во время войны, когда они с матерью были в эвакуации в городе Энгельсе. Поскольку с бумагой была напряженка, юный поэт изощрялся как мог – писал на кусочках ткани, фанере и других подручных средствах. Мама смотрела на это увлечение снисходительно. Мыслей о том, что ее сын когда-нибудь станет не просто писателем, а знаменитым, у нее тогда не возникало. Да и времени не было на такие мысли: она все время пропадала на работе – сначала на колхозном поле, потом в школе учительницей, затем санитаркой в госпитале.

Школу Семенов закончил с отличием в конце 40-х и поступил в Институт востоковедения в Сокольниках. На четвертом курсе, в 52-м, случилась трагедия – арестовали отца, Семена Ляндреса, по стандартному для тех лет обвинению «измена Родине» (статья 58-я). И хотя Ляндрес уже несколько лет не жил в семье (он ушел в конце 40-х, когда его сын учился в 10-м классе), этот арест отразился и на Юлиане – на улице за ним постоянно следили люди в штатском. А однажды, в 54-м, эти люди пришли к ним в дом с обыском. И нашли у Семенова стартовый пистолет, который он выпросил у начальника военной кафедры под предлогом защиты от возможных хулиганов.

Увидев этот пистолет, мама Юлиана бросилась к чекистам с объяснениями: дескать, это стартовый пистолет, не настоящий. А сын вдруг возьми и скажи: «Мама, что ты перед всякой сволочью унижаешься!» За такие слова парня вполне могли упечь за решетку, но с ним поступили более гуманно – отчислили из института, не дав доучиться несколько месяцев. Семенов сильно переживал это отчисление и в порыве отчаяния мог натворить много бед. К счастью, рядом с ним тогда оказались его друзья, которые постоянно приходили к нему домой и выражали свое сочувствие и поддержку. Один из этих друзей впоследствии тоже стал знаменитым человеком – это Евгений Примаков.

После института Семенов устроился работать на исторический факультет к профессору Рейснеру, брату знаменитой революционерки Ларисы Рейснер. Там Юлиан писал диссертацию о положении Афганистана во второй половине XIX века. Параллельно с этим Семенов писал рассказы и стихи, которые не надеялся где-нибудь напечатать. И вот однажды профессор застал его за этим занятием и отругал: «Тебе нужно заниматься литературой, а не историей Востока». Семенов своих занятий литературой не бросил. А вскоре отнес свои произведения в журнал «Огонек».

Увы, но из этой затеи ничего не вышло – рассказы и стихи Семенова назвали «сырыми». Однако полный отлуп молодому дарованию в редакции не дали, решив проверить в деле – послали его в командировку в Таджикистан с тем, чтобы он вернулся оттуда с путевыми очерками. В результате Семенов привез в Москву целых 120 страниц текста, из которых опубликовали… только четыре. Однако он и этому был рад – то была его первая официальная публикация. Чуть позже он стал переводить афганские сказки для «Гослитиздата». А в 1959 году Семенова отправили переводчиком в Афганистан, и во время пребывания там он явил на свет свою первую повесть – «Дипломатический агент». В том же году ее опубликовали в одном из столичных издательств.

В середине 50-х Семенов женился. Его женой стала падчерица Сергея Михалкова Катя (она родилась в первом браке Натальи Кончаловской в конце 20-х). С ней Семенов познакомился благодаря своему другу Дмитрию Федоровскому, с которым Катя дружила. Их знакомство произошло 8 сентября 1954 года на даче Михалковых на Николиной Горе. Как рассказывает дочь писателя Ольга: «В тот день папа впервые увидел маму, застенчивую, молоденькую Катю, и решил ее завоевать. То, что он вытворял, мама вспоминает до сих пор. Папа весь вечер „вел“ стол: сыпал афганскими афоризмами и английскими хохмами, делал смелые политические прогнозы, читал стихи. В конце вечера устроил моноспектакль, в лицах изображая Сталина и его приближенных, а под конец обошел остолбеневших гостей с кепкой и, согнувшись в три погибели, гнусаво пропел: „Я сродственник Льва Толстого! Незаконнорожденный внук, так сказать! Подайте кто сколько может из ваших мозолистых рук“.

Наталья Петровна Кончаловская сияла: «Вот это гость!» А мама впервые заинтересовалась другом своего младшего брата Никиты. Она была по характеру дичком и, как только видела в мужчинах живой к ней интерес, тут же замыкалась. Ее покорило то, что Юлик абсолютно не похож на окружающих мужчин. Яркий и необычный!..».

Молодые встречались в течение года, а потом поженились. На календаре было 12 апреля 1955 года. Причем Семенов женился без ведома матери, когда она отдыхала в профсоюзном санатории. Едва она вернулась, как сын представил ей свою избранницу: «Вот, мама, познакомься, моя жена Катя!» Он очень боялся, что мама будет против его женитьбы, но она отнеслась к этому на удивление спокойно.

В этом браке одна за другой у Семенова родились две дочери: Оля и Даша. Отцом Семенов был хорошим: обожал дочерей, баловал, задаривал подарками. А вот муж из него получился куда менее идеальный. По словам самой Катерины, измены с его стороны были постоянными и довольно быстро начались – года через три после свадьбы. «Я просыпалась утром, вспоминала, и как будто нож в сердце провернули, и опять рана кровоточит! – вспоминала Катерина. – Жить надо было постоянно с этой болью. И это все наслаивалось. Я не знаю, что это была за любовь такая, это же сплошная мука! Хотя я и сама во многом тоже виновата. Глупостей я наделала много… А измена, ну что же – это, наверное, неизбежно, так редко бывает, когда семья – одно целое и измены не нужны. И потом – слава, деньги, возможности, ну как ими не воспользоваться? Муж ведь как говорил: для тебя любовь – это пойти в часовню, а для меня оп… Оп – и все! Мы по-разному с ним к любви относились. Но главное – у нас были разные ритмы: он обожал мотоцикл, а я – телегу. И очень быстро я стала мужа раздражать…».

После выхода в свет первой книги Семенов, окрыленный успехом, принялся писать книги, будто блины печь – каждый год у него выходило по книге. Это были исключительно героические произведения для молодежи, проникнутые пафосом строительства нового, лучшего в мире общества. Одни их названия говорили сами за себя: «Люди штурмуют небо», «Уходят, чтобы вернуться», «При исполнении служебных обязанностей» (последнюю повесть Семенов написал после того, как посетил в 1960 году дрейфующие станции СП-8 и СП-9).

Однако первый успех Семенова, когда его имя стало известно широкому кругу читателей, случился в 1964 году: тогда свет увидела его повесть «Петровка, 38», где речь шла о работниках МУРа. В те годы советский милицейский детектив делал свои первые шаги (книги этого жанра начали выходить в конце 50-х), поэтому интерес читателей к ним был огромен. И хотя писателей, бросившихся осваивать эту жилу, было достаточно, но настоящих мастеров, способных описать суровые будни милиции достоверно и без излишнего пафоса, было мало. И Семенову посчастливилось попасть в число последних. Его «Петровка, 38» мгновенно стала библиографической редкостью и принесла молодому писателю заслуженный успех не только в среде рядовых читателей, но и среди сотрудников милиции.

Увы, но, несмотря на столь шумный успех, Семенов ушел из жанра милицейского детектива так же внезапно, как туда пришел. И дело было совсем не в его нелюбви к этому виду литературы или плохом знании предмета, а совсем в ином – эта тематика не позволяла такому обладателю энциклопедических знаний, каким был Семенов, полностью реализовать свои способности. Вот почему он ушел в жанр политического детектива. Кроме этого, у писателя, видимо, были и меркантильные интересы. Милицейский детектив, конечно, мог принести славу писателю в структурах МВД, но это была не та слава, которая устраивала такого амбициозного человека, как Семенов. Живя по принципу: «Если красть, то миллион, а любить – так королеву», Семенов мечтал о славе писателя, вхожего в высшие сферы власти. Дружба с милицейскими чиновниками казалась ему слишком мелкой, ему нужно было заручиться поддержкой более властных структур – например, КГБ. И пропуском для этого должны были стать его политические детективы. Как ни странно, но ему это удалось. Впрочем, почему странно? Семенов был талантливым писателем, мастером выстраивать головоломные сюжеты и интриги, и если ему легко удалось покорить своим талантом высшие милицейские чины, то с таким же успехом он мог проделать это и с руководителями КГБ.

Советский разведчик Всеволод Владимирович Владимиров (псевдоним – Максим Максимович Исаев, в будущем – Штирлиц) впервые появился на страницах книг Семенова в романе «Пароль не нужен», который увидел свет в 1966 году. Этот герой родился случайно. В Хабаровском архиве Семенов наткнулся на упоминание о молодом человеке, присланном Дзержинским в Хабаровск, а потом переброшенном в столицу Черного буфера (Дальневосточной республики) Постышевым. Вначале Семенов собирался писать роман исторический, в определенной мере исследовательский роман наподобие «Дипломатического агента», но заметки об Исаеве натолкнули его на мысль создать политико-шпионский детектив. Успех этого произведения и реакция на него читателей настолько окрылили Семенова, что он засел за продолжение. Так в течение последующих трех лет на свет родились еще два романа с участием Исаева: «Майор Вихрь» и «Семнадцать мгновений весны» (именно в последнем Исаев становился главным героем сюжета, а до этого ходил во второстепенных).

Как и ожидалось, успех первых романов Семенова о разведчике Исаеве привлек к нему пристальное внимание руководства КГБ. Но не в том плане, что у писателя начались неприятности, а как раз наоборот. В те годы к руководству КГБ пришел Юрий Андропов, который был увлечен идеей как можно выше поднять престиж вверенного ему учреждения в глазах людей. И деятели литературы и искусства должны были сыграть в этом немаловажную роль. Говорят, Андропов лично позвонил Семенову домой и похвалил его за романы об Исаеве. После чего предложил свою помощь: согласился допустить писателя до архивов КГБ. От услышанного у Семенова перехватило дух: шутка ли – попасть в архивы, в которые до этого еще не ступала нога ни одного писателя. Естественно, он согласился. Кроме этого, Андропов стал инициатором, чтобы все романы об Исаеве были экранизированы большим кинематографом. Как мы знаем, самый большой успех выпал на телевизионную версию: 12-серийный фильм Татьяны Лиозновой «17 мгновений весны». Правда, без скандала не обошлось.

По словам самой Лиозновой, одноименный роман Семенова ей лично не очень нравился: сплошной экшн, да еще сильно приправленный политикой. И взяться за него ее побудило только одно желание: сделать из экшна крепкий психологический детектив с элементами мелодрамы. Но именно против последнего и возражал больше всего Семенов. Например, он был категорически против эпизода встречи Штирлица с женой в кафе. Но Лиознова его не послушала, что впоследствии позволило ей вставить себя в титры в качестве соавтора Семенова. В общем, это было справедливое решение, поскольку Лиознова дописала в сюжет еще несколько больших эпизодов, которых в романе не было. Однако Семенова сей факт соавторства крайне возмутил. И дело было не в деньгах, а в принципе – он не хотел делить славу ни с кем, тем более с режиссером-женщиной.

Сначала Семенов хотел по-хорошему договориться с Лиозновой, но когда это не помогло (ее не смог уговорить даже композитор фильма Микаэл Таривердиев), обратился на самый верх – в КГБ (консультантом сериала был заместитель Андропова генерал Семен Цвигун). В итоге Лиознову заставили изменить свое решение, и в титрах она осталась исключительно как режиссер. С тех пор с Семеновым она больше не общалась. Но это не помешало ему в 1976 году стать лауреатом Государственной премии РСФСР за этот сериал, а год спустя удостоиться и Государственной премии СССР за цикл романов об Исаеве-Штирлице.

Стоит отметить, что сериал о Штирлице был настолько популярен, что многие беременные мамаши, которые разродились в те премьерные дни августа 73-го, называли своих детей – нет, не Штирлицами, а, например, Юлианами – в честь Юлиана Семенова. Так поступила семья Васиных из Коломны. Причем, по иронии судьбы, роженицу увезли в роддом в тот момент, когда радистка Кэт в очередной серии должна была родить ребенка. Как гласит легенда, в тот момент, когда мальчик родился и закричал, за окном роддома перестал лить дождь и выглянуло солнце. И нянечки предсказали молодой матери: «Этот солнечный мальчик будет певцом или оратором». Сбылось первое пророчество: спустя 20 лет на отечественной эстраде появился певец Юлиан.

В 70-е Семенов весьма плодотворно работал на ниве политического детектива, создав еще несколько книг об Исаеве («Бриллианты для диктатуры пролетариата», «Бомба для председателя»), романы о Дзержинском («Горение») и деятельности современного КГБ («ТАСС уполномочен заявить»). Помимо этого, он решил тряхнуть стариной и вернуться к жанру милицейского детектива, результатом чего стало продолжение повести «Петровка, 38» («Огарева, 6») и роман «Противостояние».

Вообще то десятилетие можно назвать «золотым десятилетием Юлиана Семенова». Его книги пользовались бешеным спросом у читателей, и достать их через розничную торговлю было практически невозможно – до магазинов они не доходили, разлетаясь еще со складов. А у спекулянтов на знаменитом книжном «толчке» на Кузнецком мосту книги Семенова стоили десять номиналов (то есть в десять раз дороже, чем в официальной продаже). Подобный же успех в те годы сопутствовал только одному писателю – Валентину Пикулю. Различие между ними было в одном: Пикуль работал в жанре исторического романа, а Семенов – политического детектива.

Этот успех не давал спокойно спать многим коллегам Семенова по писательскому цеху. В чем только его не обвиняли: в графоманстве, в политической конъюнктуре и даже в стукачестве. Однако, судя по всему, под большинством этих обвинений стояло только одно чувство: зависть. Коллеги по цеху никак не могли смириться с тем, что Семенову удавалось то, чего не удавалось другим: писать интересные книги на непопулярную тему (в те годы среди рядовых граждан говорить о политике, а тем более писать о ней, считалось чем-то непотребным).

Что касается связей Семенова с КГБ, то они, конечно, были, о чем речь уже шла выше. Но не более того. И связей этих сам Семенов никогда не скрывал и даже бравировал этим. Например, он козырял удостоверением в красной корочке, выданным ему в КГБ, которое позволяло передвигаться по Советскому Союзу на автомобиле без права остановки и досмотра багажа органами МВД. На удостоверении так и было написано: «Без права остановки». И стояла подпись: «Андропов». Такие «корочки» Семенов помог также получить своим коллегам по сериалу «17 мгновений весны» Микаэлу Таривердиеву и Вячеславу Тихонову. О силе сего документа говорит такой факт. Однажды Таривердиев специально заехал на своей машине на территорию Красной площади и, когда к нему вальяжной походкой подошел постовой, чтобы отобрать права, показал ему через окно это удостоверение. Как пишет сам композитор: «У гаишника, по мере того как он разбирал написанное, глаза стали вылезать на лоб, потом он поспешно козырнул, и теперь уже я медленно и вальжно проехал мимо него».

В 80-е годы слава писателя Юлиана Семенова пошла на убыль. Виной всему были перестройка и гласность, которые открыли многие шлюзы, с которыми в страну хлынул поток информации, в том числе и на политическую тему. И все же Семенов и здесь сумел найти себя: в конце 80-х он стал одним из создателей Международной ассоциации детективной литературы, учредил газету «Совершенно секретно». Однако его активная деятельность на новом поприще длилась недолго: всего чуть больше года.

Здоровье Семенова стало стремительно разрушаться накануне его 50-летия – на рубеже 90-х. В течение короткого времени у него случилось три инсульта. Два последних, с перерывом в 14 дней, произошли в мае 1990 года. Семенов ехал в машине к пристани, там его уже ждал зафрахтованный пароход с американцами, где у него должна была пройти встреча с Джорджем Соросом. Но доехать до цели он не успел. С тех пор его жизнью распоряжались только врачи.

Несмотря на то что со своей первой женой Екатериной Семенов не жил уже многие годы, именно она оказалась рядом с ним в тяжелые дни его болезни. Она ухаживала за ним в больнице, выполняла отдельные его просьбы. И когда Семенову сделали операцию, он попросил у нее прощения. Бывшая жена его успокоила: «Знаешь, не будем сейчас об этом говорить, тебе надо подняться, а все остальное – не важно». И он был благодарен ей за всякое отсутствие упреков. Она ни разу ни о чем ему не напомнила. Но получилось все совсем не так, как он хотел, как любил расставлять фигурки – своих героев, политиков. Он был азартный игрок и в конце концов заигрался судьбами близких людей.

После операции Семенов прожил еще три года, но это уже был другой Семенов. Ходить сам не мог. Однако любимым делом все равно занимался: писал, руководил газетой «Совершенно секретно», которую сам создал и выпестовал.

Рассказывает дочь писателя Ольга: «Мне кажется, в какой-то момент папа думал о самоубийстве… Он понял, что больше не будет работы в его любимом детище „Совершенно секретно“, не будет Мухалатки, где он жил долгие годы, и прогулок с преданным Рыжим, не будет поездок в Испанию и Латинскую Америку. Просто не будет ничего… А жить вполсилы не хотел… Он понял и отверг и лечебную гимнастику, и логопеда, и ходьбу на помочах… У него было одно желание: „Хочу один в Мухалатку“, но врачи и этого не могли разрешить… Отец вернулся на Пахру, и через два года его не стало… Он и умер, как его любимый писатель Хемингуэй, – в 61 год».

В субботний день 11 сентября 1993 года состояние Семенова резко ухудшилось, температура поднялась до сорока, дыхание стало тяжелым, хриплым. Врач «Скорой помощи» поставил диагноз – двусторонняя пневмония с подозрением на четвертый инсульт, сказал, что состояние критическое, необходима госпитализация, немедленная. Писателя собрали в дорогу, закутали в теплые одеяла. Выехали из Пахры в 12 ночи. В Москву добрались в начале второго. Когда в приемном покое ЦКБ Семенова перекладывали на другие носилки, он вдруг улыбнулся, но не так, как раньше, – добро и ласково, – страдание было в этой улыбке…

Четырнадцатого утром к нему в больницу приехала мама. Семенов лежал на спине, хрипел так же, как дома, рот запекся, но температуры уже не было. Подошел врач, переложил пациента на правый бок, и он сразу затих, только кашлянул несколько раз. Потом вдруг открыл глаза – чистые, ясные, умные. И мама ушла домой счастливая – обойдется, все еще обойдется!

А наутро, пятнадцатого сентября, ей позвонила внучка, Даша, и сказала: «Не надо в больницу, папы уже нет. Умер, сегодня в восемь».

Согласно последней воле покойного тело его было кремировано, а прах развеян над Черным морем.

17 сентября – Юрий ВИЗБОР.

Этот певец стоял у истоков бардовского движения в Советском Союзе. Начав сочинять свои песни еще в начале 50-х, он уже через несколько лет сумел стать одним из самых популярных бардов столицы, а в 60-е его песни уже распевала чуть ли не вся страна.

Юрий Визбор родился 20 июня 1934 года в Москве в семье военного: его отец был командиром Красной Армии, а потом работал в органах НКВД – был оперуполномоченным Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности. Однако насладиться общением с отцом Юрий не успел: ему было всего три года, когда Иосифа Визбора арестовали как «врага народа» и в марте 38-го расстреляли. С тех пор его сын хлебнул немало горя, поскольку к детям репрессированных в обществе относились с недоверием. Поэтому, когда Визбор закончил школу, двери престижных вузов для него оказались закрыты. И он поступил в Московский педагогический институт имени Ленина. Именно там и началось его песенное творчество. Стоит отметить, что Визбор не имел никакого музыкального образования, с детства мечтал научиться играть на аккордеоне, но помешала война. А потом в его жизнь вошла гитара, которую ему помог освоить его близкий друг и однокурсник Володя Красновский (он потом стал артистом эстрады).

Любовь к поэзии проснулась в Визборе еще в подростковом возрасте – в 14 лет, – и поводом к этому стала несчастливая любовь, которая случилась с Визбором в пионерском лагере. Под впечатлением этой любви будущий бард написал свое первое стихотворение, которое начиналось строкой: «Сегодня я тоскую по любимой…» Случайно листок с этим стихотворением обнаружила мама Визбора, врач по профессии, которая немедленно сделала соответствующие выводы. На следующий день Визбор обнаружил на своем столе брошюрку «Что нужно знать о сифилисе».

Первую песню Визбор написал в начале 50-х. Она называлась «Мадагаскар» (дань увлечения Визбора Киплингом), и музыка ее была заимствована из спектакля Театра кукол Сергея Образцова. В мае 1952 года текст этой песни и фотография Визбора были опубликованы в популярном молодежном журнале «Смена». Вскоре одна за другой на свет появились и другие песни Визбора из разряда походных: «Теберда», «Домбайский вальс», «Подмосковная зима» и др. Причем они пелись не только в МГПИ, но и в других студенческих компаниях. Визбор становился знаменит, и его уже приглашали на городские слеты, в другие вузы, в жюри песенных конкурсов. Вообще МГПИ дал отечественной бардовской песне целый сонм замечательных имен. Среди них: Юлий Ким, Борис Вахнюк, Вероника Долина, Максим Кусургашев, Вадим Егоров, Юрий Ряшенцев, Ада Якушева. Последняя к тому же чуть позже станет первой женой Юрия Визбора.

В 1955 году Визбор закончил институт и был распределен в Архангельскую область. На железную дорогу Москва – Воркута, где в небольшой железнодорожной школе, в поселке Кизима, где жило пятьсот человек, он преподавал тамошним детям сразу несколько предметов, поскольку был там единственным преподавателем с высшим образованием. И предметы эти были: русский язык, литература, история, география и физкультура. Однако педагогическая деятельность Визбора длилась недолго – меньше года. После чего его призвали в ряды Вооруженных Сил. Служил он еще дальше – в Заполярье, в городе Кандалакше, в батальоне связи. Начинал с рядового, потом стал ефрейтором, а увольнялся в 1957 году уже в звании старшего сержанта. В Москву вернулся радистом первого класса и с наградным патефоном, полученным за первенство в соревнованиях радистов Северного военного округа.

После армии Визбор не захотел больше учительствовать и устроился работать журналистом. Работал в разных печатных изданиях и на радио. Тогда же в первый раз женился: его избранницей стала знакомая по МГПИ Ада Якушева, которую он встретил, еще учась на втором курсе. Жить молодые стали у жениха: в коммуналке на углу улиц Неглинная и Кузнецкий мост. Там в 1958 году у них родилась дочь, которую назвали Татьяной. Однако забрать дочь из роддома Визбор не смог – был в очередной командировке, в которых он тогда частенько пропадал, иногда по целым месяцам.

То время, рубеж 60-х, было одним из самых замечательных периодов в жизни великой страны под названием Советский Союз. Это было время романтики, дерзновенных порывов и массового энтузиазма. Строились новые города, возводились плотины, затевались грандиозные стройки, и осваивались целина и космос. Поэтому все сферы жизни общества, в том числе и искусство, были проникнуты этим энтузиазмом. На свет появлялись прекрасные фильмы, книги, песни.

Именно в 1958 году Визбор написал песню, которая принесла ему широкую известность: «Мама, я хочу домой», которую он сочинил во время своего подъема на Тянь-Шань. А два года спустя появился еще один безусловный хит: песня «Если я заболею» на стихи Ярослава Смелякова. Последняя стала настолько популярной, что массовый слушатель ее так и называл – «народная песня». Даже Смеляков удивлялся как-то по радио: мол, стихи в песне мои, а люди называют их народными. О степени популярности этого произведения говорит хотя бы такой факт: именно эту песню поют Деточкин и Подберезовиков в комедии Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля».

Визбор был одним из зачинателей многих замечательных событий тех лет. Например, радиостанция «Юность» появилась на свет не без его непосредственного участия. В 1961 году вместе со своим приятелем Борисом Абакумовым Визбор возвращался из Наро-Фоминска в Москву, и в ночном автобусе друзья набросали на пачке папирос «Беломор» примерный план такой жизни, в которой им хотелось бы жить. И одним из пунктов этого плана было создание молодежной радиостанции.

В 1964 году Визбор стоял у истоков создания первого звукового журнала в Советском Союзе «Кругозор». Вышло это в общем-то случайно. Визбор с товарищами узнали, что во Франции есть такая машина, которая печатает гибкие пластинки, и отправились на самый «верх», чтобы уговорить тамошних чиновников о закупке такой машины. Аппарат был куплен, и с этого момента берет свое начало не только журнал «Кругозор», но и выпуск гибких грампластинок по всему Советскому Союзу.

К середине 60-х популярность Визбора была настолько огромной, что на него обратил внимание кинематограф. Режиссер Марлен Хуциев пригласил его сыграть роль бывшего фронтовика Алика в своей картине «Июльский дождь». Там Визбор исполнял собственную песню «Спокойно, дружище». Однако этот фильм знаменателен не только этим: именно на нем Визбор встретил свою вторую жену. Это была молодая актриса Евгения Уралова, которая играла в картине главную женскую роль. И несмотря на то что оба они тогда были связаны узами Гименея (Уралова была замужем за актером Всеволодом Шиловским), это не помешало им закрутить прямо на съемках головокружительный роман. Итогом его стало то, что оба ушли из своих семей и стали жить вместе.

После этого фильма Визбор снялся еще в нескольких: «Красная палатка», «Возмездие», «Мой папа капитан», «Белорусский вокзал», «Ты и я». Однако самым известным кинопроектом, в котором он принял участие, без сомнения, стал 12-серийный телефильм Татьяны Лиозновой «17 мгновений весны», где Визбору досталась роль одного из лидеров нацистского рейха – Мартина Бормана. Предложение было настолько неожиданным, что Визбор поначалу даже хотел от него отказаться. Но потом решил рискнуть. Чтобы создать мрачный лик фашистского бонзы, актеру вставили тампоны в нос, а мундир прокладывали поролоном, чтобы придать внушительный объем. Но так как голос у Визбора был мягким и нежным, в фильме его пришлось озвучивать другому актеру – Соловьеву из Театра киноактера.

Фильм стал классикой отечественного кинематографа буквально с первого же показа. Позднее Визбор так вспоминал об этих съемках:

«Иногда нам, артистам, которые снимались в роли немцев, казалось, что мы участвовали в каком-то жутком, низкопробном боевике. Формы эти, пистолеты… Но думали так, что в Урюпинске где-то по четвертой программе проскочит. Артистам было играть буквально нечего, особенно тем, у которых были большие роли, потому что большую роль надо тщательно готовить, придумывать, репетировать ее….».

Когда в августе 1973 года состоялась премьера фильма, Визбор отдыхал в Мисхоре. Фильм смотрели и там, однако мало кто из тамошних зрителей узнал в скромном лысоватом мужчине актера, играющего одного из ближайших соратников Гитлера. Зато дочь Визбора Татьяна, которая отдыхала в пионерском лагере «Святлячок», расположенном в Рязанской области, вкусила папиной славы сполна. 18 августа она писала отцу:

«Всем лагерем смотрим „Семнадцать мгновений весны“. Сейчас только и разговоров, что об этом фильме. Благодаря тому, что ты в нем сыграл Бормана, я получила огромную популярность среди солагерников. Одни ходят поздравляют, сама не пойму с чем, другие восхищаются, а третьи просто грозятся. Например, 6-й отряд обещал побить меня, если там чего-нибудь не то сделаешь. Так что ты уж там не очень свирепствуй. Для меня это вопрос жизни и смерти…».

К тому времени Визбор уже развелся с Евгений Ураловой и жил с другой женщиной, правда, не регистрируясь. Однако отношения с ней у него тоже не сложились, и вскоре они расстались. А в 1974 году Визбор влюбился снова. Его новую избранницу звали Нина Тихонова, и она, – о, ужас! – понятия не имела, кто такой Визбор. Даже фильм «17 мгновений весны» она на тот момент ни разу не видела, поскольку жила с тогдашним мужем в Венгрии. Может быть, именно это незнание и привлекло к ней Визбора? А познакомились они на дне рождения подруги Нины 23 сентября в одном из московских домов на престижном Кутузовском проспекте. Поскольку подруга была стеснена в жилищных условиях и не смогла принять у себя большое количество гостей, Нина взялась организовать день рождения у себя. И одним из первых туда заявился Визбор. Когда он зашел в квартиру, у хозяйки внутри сразу екнуло: какой интересный мужчина! У нее из окна на 9-м этаже открывался прекрасный вид на Москву, и Визбор, подойдя к окну, сказал: «Какой вид! Пожалуй, я из этого дома никуда не уйду». Так вскоре и вышло.

Не будет преувеличением сказать, что 70-е годы были временем одного певца – Владимира Высоцкого. Однако в это же время пели и творили другие исполнители: Юрий Визбор, Булат Окуджава, Сергей Никитин. Но если Высоцкий сумел охватить своим творчеством буквально все слои населения огромной страны, то того же Визбора слушали в основном в студенческой и интеллигентской среде. Такова была специфика его поэзии.

Однако в 70-е Визбор уже не так активен на песенном поприще, как десятилетие назад, поскольку очень много времени у него отнимают другие занятия. Он по-прежнему снимается в кино, занимается драматургией (работает с Марком Захаровым в Ленкоме), пишет сценарии доументальных фильмов (таких будет снято порядка сорока).

Последним документальным фильмом Визбора стала лента «Победная весна», приуроченная к 40-летию Победы. Он работал над ней с огромным вдохновением, хотя уже тогда плохо себя чувствовал после инфаркта, который он заработал благодаря высокому телевизионному начальству, которое отказалось принимать на работу его дочь Татьяну (сам Визбор работал редактором в объединении «Экран» с 1970 года). В разгар работы над фильмом умер близкий друг Визбора Владимир Красновский. Тот самый человек, который когда-то давал Визбору первые уроки игры на гитаре. Он умер внезапно: ехал в метро, у него схватило сердце, и, пока «Скорая» черепашьим ходом добиралась до него (хотя дело было в центре города, у Библиотеки имени Ленина), Красновский скончался. Эта смерть окончательно подкосила Визбора. Спустя несколько месяцев не стало и его.

Еще за три года до своей кончины, в 1981 году, Визбор написал песню «Пройдет сентябрь по цинковой воде», где не только предсказал месяц своей смерти, своего «прикосновения к земле», но и погоду: в день его ухода стеной будет лить «цинковый» дождь.

За год до смерти у Визбора был инфаркт, но он выкарабкался. Даже снял еще один документальный фильм – «Победная весна» (про весну 45-го). Но свою последнюю работу он так и не увидел.

В апреле 84-го Визбор уехал с космонавтом Рюминым и его коллегами в горнолыжный район Цей в Северной Осетии. А вернулся оттуда с каким-то желтым загаром. И все время говорил, что плохо себя чувствует. Жена Нина советовала ему сходить к врачам, но он отказался – жуть как не любил подобные визиты. Максимум что он мог себе позволить: позвонить другу, врачу-травматологу, и рассказать, что у него болит. Так он дотянул примерно до 15 июня. А 20-го ему исполнялось 50, и все готовились к юбилею. Шли обсуждения, где и как отмечать. И тут его приятель Арманд Хаммер, сын знаменитого американского миллиардера, приехал к нему в гости и говорит: «Вы делаете что-то не то, надо везти Юрия на компьютер». Визбора повезли в больницу на Пироговку 17 июня. Но там им ничего не сказали, поэтому домой супруги возвращались радостные: значит, все нормально.

20 июня жена Визбора приехала в больницу, чтобы забрать заключение врачей, и заведующий отделом томографии ей сообщил страшную весть: «Вашему мужу жить три месяца. И не мучайте его. Рак 4-й степени». А это уже был день рождения Визбора. У жены случилась истерика, и домой она вернулась вся зареванная. Чтобы сбить Визбора с толку, она сочинила, что у нее аллергия. Он поверил.

По словам жены: «В доме – куча народу. Везде – цветы, цветы, цветы. А Юра лежит на диване. Как в гробу. На меня это все произвело ужасное впечатление. А болела у него печень, буквально всего выворачивало от боли…».

Визбор поначалу ни о чем не догадывался, но потом стал прозревать. Тогда считалось, что больным нужно говорить всю правду, чтобы могли мобилизоваться все силы организма. Но профессор сказал Нине: «Юра – очень светлый человек. Не надо, чтобы он знал. Какие бы он силы ни включил, это ему не поможет». И была придумана история, что у Визбора гепатит и что он вот-вот поправится. Визбор вроде повеселел. Но однажды, когда у него был его приятель и коллега Юлий Ким, он ему сказал, что вынужден играть перед женой весельчака, хотя испытывает невыносимые муки и готов застрелиться, если Юлий принесет ему пистолет.

Когда Визбор попал в больницу, фильм «Победная весна» был уже готов. Визбор захотел его посмотреть и позвонил режиссеру с тем, чтобы он заехал за ним и отвез его на студию. Причем обязательно в воскресенье. Режиссер удивился такому выбору, а потом понял: Визбор не хотел, чтобы на студии кто-то был и увидел его таким. Однако поездка так и не состоялась – 17 сентября 1984 года Визбор скончался.

Смерть Визбора болью отозвалась в сердцах либеральной интеллигенции, но совершенно не взволновала власти. Времена на дворе стояли идеологически сложные, когда Запад давил на соцлагерь со всех сторон и державники предпринимали отчаянные попытки удержаться у власти. Но дни их были уже сочтены: генсек Константин Черненко был смертельно болен, а либерал Михаил Горбачев уже примерял на себя корону нового правителя. Однако до его прихода оставалось полгода, и умри Визбор чуть позже, его похороны прошли бы совершенно иначе. А тогда, в сентябре 84-го, городские власти отказали родственникам певца в достойном месте для прощания (кто-то из чиновников якобы бросил фразу: «Нам не надо второго Высоцкого»), и панихиду решено было провести в актовом зале диспансера, где Визбор некогда лечил травму. Но и это место в итоге отпало. Буквально за сутки до панихиды руководителю диспансера позвонили из Ждановского райкома партии и сказали, что именно в этом актовом зале, именно в то время, когда должна была состояться панихида, Ждановскому райкому необходимо провести хозяйственный партактив. В итоге прощание с Визбором прошло прямо на Новокунцевском кладбище.

17 сентября – Владимир БАСОВ.

Этот человек не был красавцем, однако имел счастье иметь в своих женах первых красавиц советского кинематографа. Он не был выдающимся режиссером, но считался в своей среде одним из самых плодовитых постановщиков, выпуская фильмы чуть ли не каждый год. В качестве актера он не исполнил ни одной главной роли, но, участвуя в эпизодах, переиграл их такое количество и с таким мастерством, что навсегда запечатлелся в народной памяти как один из самых обаятельных некрасавцев советского кинематографа.

Владимир Басов родился 28 июля 1923 года в городе Уразове Курской области. Родился он там, будучи проездом, – его родители скитались с места на место, побывав за короткое время на Турксибе, на Волге, в Липецке, Воронеже, Курске и других городах. Отец Басова, красный комиссар, философ по образованию, боролся с басмачами в Средней Азии, и в конце концов семья приехала в Мары, что недалеко от Кушки, самой южной точки Советского Союза. Басов-старший служил на границе, а его жена заведовала коммуной для детей военнослужащих.

В семь лет Басов пошел в школу, но ему там показалось неинтересно – все, чему учили первоклассников, он давно уже знал из маминых сельских уроков. В тридцать первом году, после трагической смерти отца, семья переехала к дяде, в город Железнодорожный по Нижегородской дороге, и Басов стал ходить сразу в третий класс, миновав первый и второй. Вскоре его маму назначили секретарем редакции районной газеты в Калининской области, и четвертый класс Басов закончил в Кашине. Летом загостился у тетки под Сухуми – так понравилось, что решил там остаться на весь пятый класс, а потом еще и шестой прихватил. В селе Александрово Горьковской области учился в седьмом классе. Ну а потом была Москва, где Басов закончил десятилетку, а вечерами учился в Художественном училище имени 1905 года.

Летом 1941 года Басов пришел во ВГИК, чтобы узнать правила приема в это учебное заведение. Ему объяснили, какие документы для этого требуются, какие экзамены предстоит преодолеть. После этого Басов ушел, твердо уверенный в том, что обязательно поступит. Но в его радужные планы внезапно вмешалась война.

Басов ушел на фронт в 1942 году. Войну он закончил в чине капитана и в должности заместителя начальника оперативного отдела 28-й отдельной артиллерийской дивизии прорыва резерва Главного командования. Имел все шансы остаться на военной службе и сделать блестящую карьеру. Однако предпочел уволиться на гражданку. В 1947 году вновь пришел во ВГИК и поступил на режиссерский факультет в мастерскую Сергея Юткевича и Михаила Ромма. Через год вступил в ряды КПСС. В 1952 году, по окончании института, как ассистент режиссера участвовал в съемках фильма «Пржевальский» (режиссером картины был его учитель Юткевич).

Первой режиссерской работой Басова стал фильм «Школа мужества» по Аркадию Гайдару, который он снял в 1953 году. Над фильмом он начинал работать с Михаилом Корчагиным, но заканчивал уже один: во время съемок Корчагин погиб в авиакатастрофе. В прокате 1954 года картина заняла 10-е место, что для режиссера-дебютанта было неплохим результатом. В этом фильме свои первые роли сыграли будущие звезды советского кино Леонид Харитонов и Ролан Быков, а в главной женской роли была занята 26-летняя Роза Макагонова – жена Басова (они познакомились еще во время учебы во ВГИКе).

В отличие от других режиссеров, которые, сняв одну картину, затем год-два пребывали в вынужденном творческом простое (снимать часто им просто не давали), Басову буквально с первых же шагов в большом кинематографе был дан зеленый свет. И он принялся снимать фильмы один за другим. До конца десятилетия им было снято шесть картин: «Крушение эмирата» (1955), «Первые радости» (1956), «Необыкновенное лето» (1957), «Случай на шахте восемь» (1958), «Жизнь прошла мимо» (1959), «Золотой дом» (1960). Стоит отметить, что с 1955 года Басов пробовал себя в кино и как актер, в основном комедийного плана.

Во время работы над фильмом «Случай на шахте восемь» изменилась личная жизнь Басова: он расстался с Розой Макагоновой и женился на актрисе Наталье Фатеевой, которая играла в фильме одну из ролей. В 1959 году у них рождается сын Владимир. Однако это обстоятельство не спасло семью от скорого краха. Одна из причин этого – пристрастие Басова к алкоголю. Ростки болезни возникли еще до прихода Басова в кинематограф – на фронте. А спустя десятилетие у Басова уже начались настоящие запои. К тому же он буквально изводил свою жену-красавицу ревностью, причем большей частью беспочвенной. В такие периоды он обычно говорил: «Когда же ты постареешь, когда тебе будет наконец тридцать лет…» Фатеева прожила с ним четыре года и ушла в 1960 году. Басов ей этого никак не мог простить: бегал в различные инстанции и хлопотал, чтобы ее больше нигде не снимали. То ли хотел таким образом отомстить бывшей жене, то ли надеялся, что она одумается и вернется под его крыло. Но не получилось.

В том же 1960 году Фатеева снималась в фильме Захара Аграненко «Битва в пути». К несчастью, во время съемок режиссер умер, и закончить картину пригласили Владимира Басова. Встав у руля съемочного процесса, он уволил всех прежних актеров, которых набрал до него Аграненко. Однако свою бывшую жену тронуть не посмел – испугался гнева нового министра культуры Екатерины Фурцевой, которая курировала картину. Настоящая слава пришла к Басову в 1964 году, причем сразу с двух сторон: режиссерской и актерской. Именно тогда свет увидел его фильм «Тишина» по одноименной книге Юрия Бондарева, отмеченный Главным призом на Всесоюзном кинофестивале в Ленинграде, и вышел фильм Георгия Данелии «Я шагаю по Москве», где Басов с блеском сыграл эпизодическую роль полотера. К слову, на эту роль актер попал случайно.

В те годы предполагалось, что в картине должно присутствовать критическое отношение к жизни. А Данелию обвинили в том, что как раз этого в его картине и нет. Тогда он вместе со сценаристом ленты Геннадием Шпаликовым и придумал недовольного всем на свете полотера, выдающего себя за писателя. Однако артист, который должен был играть эту роль, заболел, и его нужно было срочно заменить. И вот однажды Данелия шел по коридору «Мосфильма» и случайно встретил Басова, который тогда озвучивал свою картину. При виде его Данелию внезапно осенило, и он достаточно быстро уговорил Басова сыграть злополучный эпизод. Причем, когда шли съемки, никто даже приблизительно не мог предположить, чем это закончится. А получилось так, что именно с этого небольшого эпизодика и началась слава Басова-актера.

В это же время в жизнь Басова вошла новая любовь. Звали ее Валентина Титова. Их знакомство произошло при следующих обстоятельствах.

После «Тишины» Басов приступил к новой работе. И вновь это была экранизация, на этот раз – «Метель» А. С. Пушкина. Одновременно с этим на «Мосфильме» режиссер Борис Дуров ставил еще одну экранизацию – «Гранатовый браслет» А.И. Куприна. Для проб на главную роль в этом фильме пригласили нескольких молодых актрис, среди которых была и студентка студии при Ленинградском БДТ 21-летняя Валентина Титова. А в кино ведь как бывает: когда молоденькая, никому не известная актриса появляется на студии, все обычно бегут посмотреть, какая она. Так случилось и в тот раз.

Сбежалась половина «Мосфильма», и Басову сказали, что на студии появилась красавица-студентка. Он попросил, чтобы ее к нему привели на предмет возможной работы в его картине. Но Титова лишь мельком заглянула к нему в комнату и, сказав, что не может у него сниматься, ушла. Басов же, едва за ней закрылась дверь, объявил всем, сидевшим в комнате: «Я женюсь». Он однозначно решил, что Титова будет сниматься в его «Метели» в роли Маши. Стоит отметить, что на эту роль уже была утверждена другая актриса, которая и готовилась к роли. Однако Басов своим диктаторским решением вывел ее из группы и заявил: «Сниматься будет Титова!» Портному было дано задание срочно перешить платье под новую претендентку на роль. Но когда об этом сообщили самой Титовой, она ответила категорическим отказом, поскольку была сверх меры загружена в театре. А Басов ей предлагал главную роль.

Что же делает влюбленный без ума Басов? Он звонит помощнику министра культуры Екатерины Фурцевой Калинину, и за его подписью Товстоногову была послана телеграмма с указаниями отпустить Титову на съемки. Для театра это было настоящее ЧП. Поэтому, когда Титова вернулась в Ленинград и пришла в театр, на нее там смотрели как на отступницу.

Роман Басова с Титовой развивался постепенно в процессе всего съемочного периода. Причем в самом начале все шло не очень гладко, и был даже момент, когда все могло рухнуть, поскольку у Титовой тогда уже был возлюбленный – популярный столичный актер Вячеслав Шалевич. Но Басов оказался более чем настойчив и сделал все, чтобы отбить красавицу у более молодого соперника. Он даже увеличил ей гонорар на целых триста рублей, что для студентки было огромной суммой. А когда случайно обидел ее на съемках, тут же публично извинился перед всей съемочной группой. Делал он и другие шаги, чтобы обольстить Титову.

Так, когда актриса уехала в Ленинград, он при любой возможности мчался к ней и буквально часами просиживал в машине возле БДТ. А однажды накрыл роскошный стол в номере гостиницы «Европейская» и пригласил туда Титову и всех ее однокурсников по студии. Там он произнес прекрасный тост и официально попросил руки у своей возлюбленной. Все это выглядело так торжественно, что друзья посоветовали девушке не отказываться от этого предложения. Все-таки не кто-нибудь – известный режиссер! И Титова согласилась. Впрочем, могла ли она поступить иначе, если к тому времени была уже беременна. В 1964 году на свет появился второй ребенок Басова – это был вновь мальчик, которого назвали Сашей. Через месяц после этого Басов и Титова расписались.

Стоит отметить, что таким же кавалерийским наскоком Басов сумел покорить и родителей своей молодой жены. Спустя несколько лет Басов даже помог им получить квартиру в Москве. Связи со многими руководителями у него были хорошие, в том числе и в Моссовете. Однако сразил он их тогда не тем, что был известным режиссером, а совсем другим. Войдя в кабинет одного из руководителей, он сказал: «Мне нужно срочно сделать прописку!» – «Кому?» – спросил его хозяин кабинета, поднимая голову от своих бумаг. «Теще», – прозвучало в ответ. В кабинете повисла секундная пауза, после чего руководитель в удивлении развел руками: «На моем веку, Владимир Павлович, вы первый, кто прописывает к себе тещу! Отказать просто не имею права!» И подписал все необходимые документы.

Без сомнения, одним из лучших фильмов режиссера Басова была четырехсерийная картина «Щит и меч» по роману В. Кожевникова. Едва только этот роман появился на свет (в нем рассказывалось о советском разведчике Александре Белове, сумевшем проникнуть в высшие эшелоны фашистского руководства), как сначала в КГБ, а потом и в ЦК созрела идея снять по нему художественный фильм. В те годы в советском кино выпускалось крайне мало картин о работе разведчиков, и этот пробел необходимо было срочно исправить. Поэтому в середине 60-х сразу на нескольких киностудиях страны были запущены в работу фильмы этой тематики. На «Мосфильме» такой картиной и стал «Щит и меч». Работу над ним доверили Басову.

Прежде чем приступить к съемкам, наш герой потребовал у руководства встречи с реальными прототипами Белова – советскими разведчиками. Такая встреча была ему организована и принесла несомненную пользу картине. Важным итогом ее было то, что режиссеру удалось уговорить своих киношных начальников утвердить на главную роль талантливого актера Станислава Любшина. До этого чиновники от кино были против этой кандидатуры, так как считали, что Любшин никаким образом не подходит под образ разведчика. Им хотелось видеть в этой роли богатыря с орлиным взором и крепкими мускулами. Однако чекисты встали на сторону режиссера, заявив, что настоящие разведчики внешне неприметны и никогда не бросаются в глаза. Любшин под эту характеристику как раз и подходил.

Фильм «Щит и меч» вышел на экраны страны в 1968 году и с первых же дней стал лидером проката: четыре его серии заняли 1—4-е места, собрав на своих просмотрах более 200 миллионов зрителей.

В том году Басов по праву ощущал себя триумфатором – о нем и его новой работе писали только в восторженных тонах, называли его верным продолжателем традиций лучших режиссеров советского приключенческого кино. На волне этого успеха он вместе с женой отправляется в новую зарубежную поездку – в Чехословакию. Однако на этот раз им не повезло – приезд совпал с августовскими событиями, с вводом советских войск в эту страну. Впечатление от поездки было испорчено.

В 1969 году в семье Басова случилось новое пополнение – родилась дочь, которую назвали Елизаветой.

В 70-е годы Басов продолжал активно работать: он снимал новые фильмы, играл как актер. Как режиссер он работал в разных жанрах: снял психологическую драму про уголовника («Возвращение к жизни»), экранизировал зарубежную классику («Поворот»), снял комедию («Нейлон 100 %»), экранизировал булгаковские «Дни Турбиных». Как актер Басов тоже создавал разные образы: сыграл Лужина в «Преступлении и наказании», хозяина «тараканьих бегов» в «Беге», фотографа в «Большой перемене», Дуремара в «Приключениях Буратино», Мышлаевского в «Днях Турбиных», маклера в «По семейным обстоятельствам» и т. д.

Басов был настоящим трудоголиком, который при одном слове «отдых» впадал в уныние. Без работы он просто не мыслил своего существования. Поэтому и снимал фильмы без остановки и с поразительной быстротой. Например, двухсерийную картину «Дни Турбиных» он снял за два месяца. Причем на результатах труда это нисколько не сказалось – этот фильм считается классикой отечественного кинематографа. Вот бы нынешним режиссерам поучиться такому результату.

В те годы ведь как было? У режиссера на подготовку к съемкам новой картины иной раз годы уходили – на бесконечные согласования, разрешения. А в итоге, когда уже все инстанции были пройдены, режиссеру уже не хотелось снимать этот фильм, он от него успевал устать. Басов же в этом смысле был феноменом. Он не принадлежал к числу тех людей, которые любят предаваться безумным страданиям. Что-то сегодня застопорилось, ладно, значит, завтра снимем по-другому. Закапризничал актер – ничего, найдем другого и доснимем картину. Басов был человеком, который всегда контролировал ситуацию. Не Госкино, где-то там наверху, а он – режиссер Владимир Басов – на съемочной площадке решал все проблемы. Многие его за это презирали, мол, что это за художник, который не отстаивает свои позиции. А ему было скучно отстаивать, он хотел работать… Кроме того, это приносило деньги. Он просто работал и зарабатывал на жизнь, потому что в доме было двое маленьких детей и молодая жена, которая хотела хорошо жить.

Где-то с середины 70-х творческая активность режиссера Басова заметно упала. Сняв в 1975 году «Дни Турбиных», он затем в течение пяти лет ничего не снимает. Почему? Его подвело здоровье – случился инфаркт. Прямо дома у него зажало сердце, и жена сразу вызвала «Скорую». Врач осмотрела Басова и посоветовала ему… крутить левой рукой. И уехала. Басов в течение трех дней крутил рукой, сидел в горячей ванне, и в результате его увезли в больницу уже с обширным инфарктом. Он пролежал там полтора месяца.

А вскоре после этого распался брак Басова с Титовой. Для большинства людей, кто видел эту пару со стороны, это было полной неожиданностью. Ведь все знали, как Басов любит свою жену, как старается угодить ей, приглашая сниматься во все свои картины и не желая, чтобы она надолго уезжала от него на съемки других картин. Однако как Басов ни старался, обмануть судьбу ему не удалось. В 1977 году во время съемок в картине «Отец Сергий» Титова влюбилась в оператора Георгия Рерберга и подала на развод. Судя по всему, это не было минутным порывом или помрачением рассудка – семья дала трещину задолго до этого.

Несмотря на развод, Басов и Титова какое-то время продолжали жить вместе, поскольку Басов сделал все возможное, чтобы Моссовет отказал им в размене. Он написал письмо, где объявил, что они с женой помирились и размен уже не нужен. Наивный, он полагал, что таким образом можно удержать возле себя жену. Но Титова в один прекрасный день собрала чемоданы и ушла из дома. Она сняла двухкомнатную квартиру (к ней туда переехал Рерберг, у которого своего угла не было) и хотела забрать своих детей, но Басов воспротивился. Сказал детям: «Не надо, не переезжайте, мама успокоится и вернется к нам». А когда этого не произошло, Басов затеял процесс о лишении своей бывшей жены материнских прав. Но из этого ничего не вышло.

Уход жены сильно отразился как на самочувствии Басова, так и на его творчестве. Какое-то время он бездействовал. Потом поне-многу пришел в себя и наконец в 1980 году вновь вернулся в режиссуру – снял фильм по роману Ю. Скопа «Техника безопасности» под названием «Факты минувшего дня». О чем эта картина? Действие ее происходит на крупном горнодобывающем комбинате в Заполярье. Герои фильма решают проблемы научного управления производством. Тема вроде бы скучнейшая, однако социально очень необходимая. Именно поэтому в 1982 году этот фильм был удостоен Государственной премии РСФСР. А через год после этого Басову присваивают звание народного артиста СССР. Последнее событие совпало с трагедией: в апреле 1983 года Басова свалил с ног второй инсульт, который на полгода лишил его возможности двигаться. Лишь через год после этого Басов почувствовал в себе силы вновь вернуться в режиссуру. Его новой работой стал фильм «Время и семья Конвей» по одноименной пьесе Дж. Б. Пристли. В жизни нашего героя это был последний триумф.

Несмотря на плохое самочувствие – а Басов после второго инсульта даже ходил с палочкой, – в 1985 году режиссер взялся за новую постановку. Он снял фильм «Семь криков в океане» по фантасмагорической пьесе А. Касоны. Этот фильм стал ответом Басова на горбачевскую перестройку: он показал в нем мимикрию советской интеллигенции, которая всегда готова была метаться от одного господина к другому. Речь в фильме шла о том, как некие обладатели кают люкс пасажирского корабля, находящегося в открытом море, надеялись приятно провести рождественскую ночь. Однако вынуждены были узнать от капитана о том, что началась война – и их корабль по стечению обстоятельств должен отвлечь на себя подводные лодки врага. Вот тут гнилое нутро большинства обитателей кают люкс и повылезало наружу…

Следом Басов собирался снимать фильм по Агате Кристи, даже написал сценарий, но смерть не позволила ему осуществить задуманное.

Басов умер после очередного инсульта. Это случилось 17 сентября 1987 года. Он пошел бриться, что делал всегда сам, даже когда чувствовал себя неважно. На пороге ванной Басов внезапно упал и мгновенно скончался. Прямо на глазах своего младшего сына Александра.

При жизни Басова многие его коллеги отзывались о нем нелестно – считали халтурщиком, который снимает фильмы со скоростью пекаря, пекущего пирожки. «Это уже не кино, а какой-то конвейер», – говорили про Басова. Да, действительно, Басов работал как заведенный. Если сравнивать его, например, с Андреем Тарковским, который за 25 лет творческой деятельности снял всего 7 фильмов, то Басов за 30 лет работы в кино снял 17 фильмов. Большинство из этих картин и тогда, при жизни режиссера, считались средними, а то и вовсе неудачными. Но вот минули годы, и что мы видим? На фоне нынешнего российского кинематографа даже средние фильмы Басова выглядят шедеврами. А про такие его фильмы, как «Тишина», «Щит и меч» или «Дни Турбиных», и вовсе говорить не приходится – они еще при жизни режиссера были названы классикой. Таковыми они и останутся.

18 сентября – Клара РУМЯНОВА.

Ее голос в Советском Союзе знали все: и дети, и взрослые. За свою долгую карьеру в мультипликационном жанре она озвучила множество популярных персонажей, однако в народной памяти ей навсегда суждено остаться одним – Зайцем из «Ну, погоди!».

Клара Румянова родилась 8 декабря 1929 года в Ленинграде в семье военного – ее отец был политработником. Мама работала заведующей в детском саду, который посещала и сама Румянова. По ее же словам, в детстве она была ужасной непоседой и любила мальчишеские компании. Еще она любила петь, но голос у нее был настолько низкий, что все ужасались – казалось, это поет мужчина. Поэтому, когда во время войны Клара выступала в госпиталях перед ранеными бойцами, те в шутку называли ее «девочка с пропеллером, поющая басом» («пропеллером» они называли огромный бант на ее голове). Взрослые, которые слышали, как Клара поет, предрекали ей оперную карьеру и советовали поступать в музыкальное училище. Но у нее самой были совсем другие планы.

Стать киноактрисой Румянова хотела с детства, что, впрочем, неудивительно: в Советском Союзе тогда наступила эра звукового кино и появились его первые звезды: Любовь Орлова, Николай Крючков, Татьяна Окуневская, Марина Ладынина и др. Вот им ребятня в основном и подражала. Кумиром Румяновой на долгие годы стала Любовь Орлова, которую она впервые увидела в комедии «Веселые ребята», и с тех пор не пропускала ни одного фильма с ее участием. Поэтому, когда в 1949 году Румянова пришла поступать во ВГИК, первое, что она сказала, войдя в приемную комиссию, было: «Люди, я пришла учиться на Орлову!».

Репертуар она привезла на экзамены специфический: любимые мужские оперные партии – «Размышления князя Андрея под небом Аустерлица» и арию герцога из «Риголетто». Ноги у нее подкашивались, но не от страха. Буквально за четыре дня до экзаменов кто-то украл у нее все ее деньги. Поэтому Румянова сидела голодной: пила только сырую воду, чтобы хоть как-то заглушить чувство голода. Итак, Румянова запела, но длилось ее выступление недолго – всего пару минут, после чего абитуриентка… упала в голодный обморок. Сергей Герасимов, который возглавлял приемную комиссию, сам побежал в буфет и купил Румяновой здоровенную плитку шоколада. Девушка, придя в себя, надкусила только ее краешек, после чего сообщила, что готова продолжать. Герасимов спросил: «А ты можешь спеть что-нибудь женское?». – «Конечно, могу», – ответила Румянова и запела старинный цыганский романс «Меня не греет шаль». Видимо, пела она так вдохновенно, что после завершения романса Герасимов принялся ей аплодировать. А потом объявил, что она принята. Более того, он дал Румяновой денег, с тем чтобы она начала отъедаться, причем немедленно.

Поскольку Румянова поступила на курс все того же Сергея Герасимова, он начал привлекать ее к съемкам в кино уже с первого курса. Так она попала в его картину «Сельский врач», где ей была предложена роль молодой крестьянской девушки. По сюжету, та должна была забеременеть от своего односельчанина и родить. Однако последнее обстоятельство привело девушку в ужас: ей было всего 17 лет, и она понятия не имела, как проходят роды, хотя уже успела побывать замужем. Правда, тот брак с молодым пианистом продлился всего-то ничего – три месяца. Он распался сразу после того, как молодой муж, узнав, что его супружница собирается поступать во ВГИК, потребовал у нее отказаться от этой затеи. Но Румянова предпочла расстаться с мужем, чем изменить своей мечте стать актрисой. Стоит отметить, что на тот момент она была на втором месяце беременности, но приняла решение избавиться от ребенка, прибегнув к услугам бабки-повитухи. За этот поступок Румянова потом будет расплачиваться всю жизнь – детей она больше иметь не могла. Однако вернемся к съемкам фильма.

Поборов смущение, юная актриса обратилась за помощью к Герасимову: мол, подскажите, как все происходит во время родов. Тот не стал объяснять это лично, а пригласил на съемочную площадку акушера из больницы, который все доходчиво Румяновой и объяснил. Румянова вроде все поняла, но, как дело дошло непосредственно до съемок, зажалась так, что хуже некуда. В итоге было запорото несколько дублей. Спас ситуацию Герасимов, который сказал Румяновой: «Девочка моя, у тебя животик когда-нибудь болел? Вот и играй роды так, будто бы у тебя он и сейчас болит». Румянова последовала совету мэтра… и все у нее получилось. В таком виде этот эпизод и вошел в картину.

Кстати, именно на съемках этого фильма и открылся талант Румяновой к пародированию, перевоплощению ее голоса. Но прежде чем рассказать об этом, следует поведать короткую предысторию. Как мы помним, у Румяновой с детства был низкий голос, но аккурат перед съемками этого фильма она заболела воспалением легких, которое привело к потере голоса. А когда врачи поставили ее на ноги и вернули голос, оказалось, что он резко изменился – стал высоким, почти детским. Румянова по этому поводу сильно переживала, но потом смирилась. Но она и представить себе не могла, что очень скоро именно этот голос поможет ей пережить тяжелые времена безденежья. Но вернемся к съемкам фильма «Сельский врач».

После съемок эпизода с родами должны были снимать крик грудного ребенка, а тот, как назло, заснул. Тогда Румянова предложила Герасимову: «Давайте я за него закричу». Режиссер согласился. Румянова закричала, и от этого крика проснулся младенец, который, в свою очередь, тоже завопил как резаный. В результате записали оба этих крика. А потом, уже в студии, Герасимов прослушал оба крика и, к своему удивлению, понял, что крик Румяновой звучит органичнее. В итоге именно ее голос и вошел в окончательную версию фильма.

Во ВГИКе Клара Румянова пользовалась большим успехов у ребят, поскольку выглядела очень привлекательно: миниатюрная брюнетка с огромными глазами. Правда, никто из них тогда не знал, что эта пигалица уже успела побывать замужем и даже потеряла ребенка. Уже на первом курсе в Румянову без ума влюбился будущая звезда советского кинематографа Николай Рыбников. А она его даже не замечала. Как-то она сидела у своей подруги дома, а Рыбников караулил ее у подъезда – сидел на лавке под окнами. Это ожидание продолжалось несколько часов. Когда в очередной раз Румянова выглянула в окно и увидела привычную картину – скучающего Рыбникова, она заявила: «Как он может часами просиживать штаны? Конечно, я никогда не стану встречаться с таким дураком».

Несмотря на ту холодность, с какой Румянова игнорировала ухаживания Рыбникова, он не оставлял своих попыток завоевать ее расположение. А однажды решил растопить лед ее сердца дорогим подарком – купил золотые часики, потратив на них всю свою стипендию плюс деньги, которые занял у друзей. И что вы думаете? Когда после лекций он подошел к девушке и преподнес свой подарок, та в ответ… отвесила ему звонкую пощечину, не преминув при этом сказать: «Никогда больше не подходи ко мне». В порыве ярости Рыбников выкинул часы в окно. После чего несколько месяцев сидел на одной гречке, чтобы вернуть долг приятелям. Кстати, этот эпизод потом вошел в картину Юрия Чулюкина «Девчата», только там герой Рыбникова не выбрасывал дорогие часики в окно, а топтал их сапогом. А так все было как в действительности: даже пигалица, которую играла Надежда Румянцева, была скопирована с Клары Румяновой.

Ухаживать за Румяновой Рыбников бросил после другого случая. В один из дней он надел свой единственный парадный костюм и явился к матери Румяновой. Мама приняла его благосклонно, но сказала, что не может приказать дочери полюбить кого бы то ни было. Сама же Румянова, едва узнала об этом визите, пришла в такую ярость, что при первом же удобном случае так отругала Рыбникова, что тот окончательно убедился – между ними никакой любви быть не может. Уже много лет спустя, когда Румянова так и не найдет счастья в семейной жизни, она поймет, какой же дурочкой она была, отвергнув любовь Рыбникова.

К моменту, когда Румянова завершила учебу во ВГИКЕ (а это был 1953 год), она уже была достаточно известной актрисой. И хотя главных ролей в ее послужном списке не было, однако даже роли второго плана позволили ей сделать себе имя. В результате в том же 53-м ее пригласил в свою картину «Испытание верности» сам Иван Пырьев. Но именно это приглашение и стало для молодой актрисы роковым.

Когда Пырьев пригласил Румянову на «Мосфильм» и вручил ей сценарий, где карандашом был подчеркнут текст ее роли, актриса молча прочитала текст, после чего бросила сценарий на стол. Затем произнесла речь из разряда тех, которые Пырьев никогда еще не слышал (тем более в своем рабочем кабинете). А сказала Румянова следующее: «Мне не нравится ни роль, предложенная вами, ни ваш сценарий. Эта картина обречена на провал. Я отказываюсь сниматься в этом фильме».

После этих слов Пырьев какое-то время находился в прострации, а потом заорал так, что задрожали стены: «Малолетка, чтобы ноги твоей больше не было на „Мосфильме“! Отныне тебя будут снимать только в массовках! Пошла вон отсюда!».

В этом поступке была вся Румянова: прямолинейная, бескомпромиссная. Еще в школе она не боялась спорить с учителями, за что постоянно получала нагоняи. То же самое было и во ВГИКе. Румянова предпринимала попытки измениться, но через какое-то время все возвращалось на круги своя. Поэтому ее поведение в пырьевском кабинете было отнюдь не случайным. Кроме этого, ее мог возмутить сам хозяин кабинета своим поведением. Не секрет, что мэтр славился тем, что любил приударить за молоденькими актрисами, и Румянова наверняка это знала. Когда же она собственными глазами увидела, как Пырьев пожирает ее взглядом, уже предвкушая ее согласие, она могла не сдержаться и нагрубить режиссеру. Позднее актриса расскажет, что спустя полтора десятка лет после этого случая, уже перед самой смертью в 68-м году, Пырьев позвонил ей домой и извинился за свое поведение. По иронии судьбы, улицу, на которой жила Румянова, назвали в честь Пырьева.

Как и обещал Пырьев, Румянову перестали приглашать сниматься в кино, а если такое и случалось, то брали ее исключительно на малюсенькие эпизоды. Этим она тогда и жила. А в начале 60-х Румянова снова вышла замуж. На этот раз ее избранником стал актер и режиссер Анатолий Чемодуров, ставший известным после роли Сергея Левашова в фильме «Молодая гвардия». По словам самой актрисы: «У меня была сумасшедшая страсть. Я испытывала бешеную тягу к этому человеку. Мы просто не могли не сойтись…» Чемодуров дружил с Сергеем Бондарчуком и даже был 2-м режиссером на его первых картинах. Когда он женился на Румяновой, то, естественно, попытался ей помочь, упросив Бондарчука взять ее на большую роль в какую-нибудь из его картин. Бондарчук пообещал и вскоре позвал Румянову в свою эпопею «Война и мир». Но актриса опять сама все испортила. Она на правах жены лучшего друга режиссера стала весьма высокомерно вести себя с другими членами съемочной группы, а потом взяла и нагрубила Бондарчуку. И тот снял ее с роли.

Еще в 50-е годы Румянову приглашали озвучивать мультфильмы, но она наотрез отвергала такие предложения, хотя и нуждалась в деньгах. Поводом к отказу было непомерное честолюбие актрисы. Она говорила: «Я не хочу заниматься такой грязной работой. Я все-таки актриса, а не пересмешник». Однако минуло несколько лет, и Румяновой пришлось-таки согласиться устроиться на «Союзмультфильм» в качестве актрисы озвучания. И каково же было ее удивление, когда достаточно быстро именно на этом поприще к ней пришла всесоюзная слава. И пусть ее лицо было знакомо немногим, однако голос знала буквально вся страна.

Слава пришла к Румяновой в конце 60-х, когда она озвучила главные роли в таких мультиках, как «Малыш и Карлсон» (роль Малыша), «Крокодил Гена» (роль Чебурашки), «Ну, погоди!» (роль Зайца). И хотя все эти фильмы вошли в сокровищницу советской мультипликации, мы остановимся на последнем, поскольку роль Зайца Румянова озвучивала в 20 сериях.

С режиссером этого знаменитого мультика Вячеславом Котеночкиным Румянова познакомилась за несколько лет до этого во время работы над другим его фильмом – «Следы на асфальте», где актриса озвучивала щенка. Их знакомство получилось забавным. Румянова, идя на встречу с режиссером, представляла его себе внешне согласно его фамилии – небольшого роста мужчиной. А увидела высокого, белокурого и голубоглазого мужчину-богатыря. И у нее вырвалось: «Какой же вы Котеночкин – вы котище!» Тот в ответ рассмеялся и нежно обнял ее за плечи. И сработались они великолепно. Поэтому, когда Котеночкин в 1968 году приступал к съемкам «Ну, погоди!», он представлял в роли Зайца только одну актрису – Клару Румянову.

В 70-е Румянова активно работала на «Союзмультфильме», а также изредка снималась в кино. Ее звездной ролью той поры стала попадья в комедии Леонида Гайдая «12 стульев» (Гайдай снимал Румянову в своем дебютном фильме «Жених с того света» еще в 1956 году).

В 1973 году распался брак Румяновой с Чемодуровым. Причина: пристрастие последнего к алкоголю. А ведь Румянова воспитывалась в семье, где было нетерпимое отношение к выпивке – ее отец не брал в рот ни грамма спиртного даже по праздникам. А Чемодуров пил запоями и в такие периоды бил жену смертным боем. Несколько раз к ним приезжала милиция, Чемодуров давал клятвенные обещания исправиться, но потом все начиналось снова. А когда он стал продавать вещи из дома, терпение Румяновой лопнуло. И она ушла от человека, в которого десять лет назад влюбилась страстно, безоглядно. Ушла практически в никуда, оставив ему все: кооперативную квартиру, мебель и даже автомобиль. К слову, Чемодуров потом женился еще раз, в новом браке у него появились дети, которых в браке с Румяновой у него не было (кто знает, может быть, именно это и было поводом к его запоям?).

Как вспоминала Румянова, после развода она не осталась без внимания со стороны мужчин. По ее словам, за ней ухаживали Муслим Магомаев, Николай Сличенко и даже космонавт Береговой. Однако это были чисто платонические отношения. А замуж актриса вышла за военного моряка, как и предыдущие мужья Румяновой – жгучего брюнета. Она тогда еще подумала: вот и счастье пришло. Ошиблась. Уже вскоре после свадьбы моряк показал «сталь» своего характера: стал ревновать жену с такой лютой силой, что невозможно было даже подумать о ком-то, кроме него. А Румянова в те годы была уже Зайцем из «Ну, погоди!», и ее знала вся страна. По улице пройти было невозможно: либо дети подбегали, либо взрослые просили дать автограф. И чуть ли не к каждому из этих людей моряк ревновал свою «морячку». Однако, несмотря на это, их брак продолжался семь лет. Потом терпенье Румяновой лопнуло и она сказала своему новоявленному Отелло: «Сегодня вечером ты собираешь вещи и уходишь к своей маме, которой спокойным голосом говоришь, что я отправила тебя во временную ссылку». Мама моряка была сердечницей, и Румянова всерьез боялась за ее здоровье. Но моряк потом еще долго приходил к актрисе, пытаясь наладить отношения. Не получилось. С тех пор Румянова больше никогда не выходила замуж и жила только с мамой.

До развала Советского Союза Румянова продолжала работать на «Союзмультфильме» и в Театре киноактера. Потом, когда оба этих учреждения прекратили свое существование, работала на радио, где поставила одиннадцать радиоспектаклей «Имя мне женщина», в которых рассказывала о знаменитых русских женщинах, начиная с языческих времен и до XIX века. Однако в середине 90-х пришлось уйти и оттуда. После этого Румянова взялась писать пьесы на исторические темы (история – ее любимый предмет еще со школы), но ни одно издательство не захотело выпускать подобную литературу.

В 1995 году Румянова крестилась. Этому предшествовала удивительная история. Румянова в составе культурной делегации была во Флоренции, где посетила монастырь Санта-Кьярра. Только она переступила порог той обители, как все тамошние монашки бросились к ней и стали ее целовать. Потом выяснилось, что Румянова как две капли воды похожа на ту самую девушку Санту-Кьярру, в честь которой был назван монастырь и икона которой висела на самом видном месте. Вернувшись в Москву, Румянова решила креститься. А поскольку имени Клара в святцах нет, она взяла себе новое – Екатерина, что в переводе означает «говорящая правду». Это имя, как никакое другое, точно соответствовало характеру актрисы.

После того как в 1990 году умерла мама Румяновой, она осталась совсем одна. У нее жили родственники в Нижнем Новгороде, которые наведывались к ней, когда она была на плаву, то есть знаменитой. Потом – как отрезало. Друзей актриса не имела, поскольку с таким характером, как у Румяновой, с ней трудно было общаться. А с возрастом этот характер стал еще более неуживчивым. Пока у Румяновой была работа, она еще этого не замечала, но когда она стала безработной, начались серьезные проблемы. Актриса даже пыталась покончить с собой от отчаяния – так плохо ей тогда было. Отговорила ее от этого шага соседка по лестничной площадке, с которой она поделилась своим замыслом. Однако лучше Румяновой не становилось и стать уже не могло. Она все чаще повторяла: «Страны нет, мамы нет, работы тоже… Зачем жить?».

Последнее время Румянова практически не выходила из дома. Она не смотрела телевизор, не слушала радио, не читала газет – просто лежала на диване. Румянова перестала отмечать праздники, игнорировала свои дни рождения. В такие дни она отключала телефон и ложилась спать. За неделю до смерти Румянова перестала разговаривать и со своей соседкой.

У Румяновой был рак молочной железы и слабое сердце. Когда-то ей сделали шунтирование, она долго принимала лекарства, которые впоследствии плохо сказались на ее самочувствии. За четыре дня до смерти Румянова ночью встала с постели, упала и пролежала на полу до утра, пока не пришла сиделка. После этого Румянова заработала пневмонию. Это отняло у нее последние силы. 18 сентября 2004 года актриса скончалась.

19 сентября – Сергей ГУРЗО.

На рубеже 40-х в Советском Союзе не было популярнее актера из молодых, как этот человек. Миллионы советских мальчишек стремились подражать его экранным героям, а девчонки тайно вздыхали по нему, пряча под подушки его фотографию, купленную в киосках «Союзпечати». Никто из поклонников, как и сам этот актер, даже в кошмарном сне не мог себе представить, что эта слава, так стремительно начавшись, так же быстро и закончится.

Сергей Гурзо родился 23 сентября 1926 года в Москве в интеллигентной семье. Его отец был известным врачом-невропатологом, практиковавшим в центре Москвы, мать преподавала в Гнесинском училище. Вся семья проживала в одном из домов на Кузнецком мосту, и, кроме Сергея, в ней было еще двое детей.

Детство Сергея было типичным для московского мальчишки тех лет: школа, дворовые игры, первая любовь. Когда он учился в 8-м классе, началась война. Учебу на время пришлось отложить. А в 1944 году Гурзо ушел на фронт. Однако провоевал совсем немного: во время одного из боев на территории Польши он получил тяжелое ранение и был комиссован. Вернувшись в Москву, встал перед выбором: куда податься? Решил идти по стопам дяди – народного артиста России Ивана Михайловича Кудрявцева, игравшего во МХАТе. В 1946 году Гурзо подал заявление во ВГИК и был принят туда с первого захода.

Гурзо внешне был необыкновенно обаятелен и красив. Когда поступил во ВГИК, многие девушки-однокурсницы заглядывались на него. Одна из них – Надя Самсонова – приглянулась и ему.

Как вспоминает сама Надежда, впервые она увидела Сергея в аудитории института: дверь отворилась, и вошел, опираясь на палочку, худенький юноша в голубенькой рубашке. Вдруг чей-то голос прошептал ей на ухо: «Это твой будущий муж». Рассмеявшись про себя, Надя тут же об этом забыла. Но однажды в танцклассе Гурзо стремительно закружил Надю в вальсе, и с тех пор они больше не разлучались. На втором курсе, в 1946 году, Сергей в категоричной форме сделал ей предложение: «Выходишь за меня замуж – или мы расстаемся». Она ответила: «Если снимешь комнату, поженимся». Он ее условие выполнил. Через год на свет родились двойняшки – Сережа и Наташа.

Всесоюзная известность пришла к Гурзо в 1948 году, когда на экраны страны вышел фильм Сергея Герасимова «Молодая гвардия». Молодой актер сыграл в нем самого отважного и бесшабашного героя – Сергея Тюленина. Для тогдашних советских мальчишек Гурзо в мгновение ока превратился в обожаемого кумира. В прокате 1948 года фильм занял 1-е место, а через год ему присудили почетную Сталинскую премию.

В то время в этом фильме снималась целая плеяда будущих звезд советского кино: Сергей Бондарчук, Нонна Мордюкова, Инна Макарова, Вячеслав Тихонов, однако из них только Гурзо удалось стремительно выйти вперед и стать одним из самым снимаемых молодых актеров советского кино. Уже через год после «Молодой гвардии» он получил предложения сняться сразу в трех фильмах. Причем два из них – «Далеко от Москвы» и «Смелые люди» – впоследствии были награждены Сталинскими премиями.

Фильм режиссера Константина Юдина «Смелые люди» можно по праву назвать одним из самых удачных советских боевиков за всю историю отечественного кино. Как гласит предание, идея этого фильма первому пришла в голову… Сталину. В 1947 году ему показали один из лихих голливудских вестернов, который настолько его поразил, что, когда в зале зажегся свет, вождь произнес: «Идей в фильме никаких, но как лихо закручено! Неужели у нас некому создать такой же фильм?» Слова вождя в Кинокомитете восприняли как руководство к действию, и уже через несколько месяцев началась подготовка к съемкам картины. Сценаристами Михаилом Вольпиным и Николаем Эрдманом был написан сценарий. Сюжет его незамысловат: работники коневодческого завода, организовав в тылу врага партизанский отряд, совершают дерзкие налеты на коммуникации фашистских оккупантов.

Местом съемок выбрали Терский завод под Кисловодском. Все трюковые съемки с лошадьми легли на плечи конной группы династии Кантемировых (отец и трое его сыновей). Разрешение на отбор лошадей для фильма давал лично Семен Михайлович Буденный. Правда, затем он едва сам и не сорвал съемки. Как-то заявился на Терский завод и заподозрил, что Кантемировы отобрали для съемок племенных скакунов. Маршал начал буянить. Однако ему показали документы, в которых черным по белому было написано, что кони не племенные. С тем Буденный и уехал. А съемки фильма продолжились. Отмечу, что Кантемировым было разрешено в процессе работы покалечить восемь лошадей. За каждое сохраненное животное им причиталась премия – 2 тысячи рублей. Так вот за весь период съемок ни одна лошадь не пострадала (хотя многие трюки были по-настоящему головокружительными), но полностью обещанных денег Кантемировым так и не заплатили. Так что даже в те суровые годы жуликов-чиновников хватало.

Гурзо, играя в фильме главную роль – Васи Говорухина, – обучался верховой езде под руководством все тех же Кантемировых. Практически во всех эпизодах картины, в том числе и сложных, он снимался сам, без дублера. Было видно, что съемки в таком боевом фильме доставляют ему истинное наслаждение. Собственно, это во многом и решило успех фильма.

Когда картину закончили, первым делом ее показали Сталину. Он посмотрел ее с удовольствием и изрек: «Такой фильм нашему народу понравится!» И вождь оказался прав. В прокате 1950 года картина заняла 1-е место, собрав на своих просмотрах 41,2 млн. зрителей. Через год «Смелые люди» были удостоены Сталинской премии. Таким образом, всего лишь за три года своей карьеры в кино Гурзо успел трижды стать лауреатом самой высокой государственной премии в стране. Было от чего закружиться его молодой голове. Теперь без участия артиста практически не обходилось ни одно шумное актерское застолье.

В первой половине 50-х один за другим на экраны выходят фильмы с участием Гурзо: «В мирные дни», «Навстречу жизни», «Застава в горах», «Тревожная молодость». Что это были за фильмы? В основном – приключенческие, сниматься в которых Гурзо очень любил. Ведь зритель на такие картины всегда охотно ходил. К примеру, фильм «В мирные дни» в прокате занял 1-е место, собрав 23,5 млн. зрителей. «Застава в горах» заняла 3-е место (19,8 млн.).

Между тем увлечение Гурзо алкоголем к середине 50-х годов переросло в болезнь, от которой было одно избавление – лечение. Однако актер наотрез отказывался ложиться в больницу, несмотря на то что его отец был известным специалистом в наркологии. Это стало вредить его актерской карьере. Однажды они с Николаем Рыбниковым загуляли (совсем как в фильме «Тревожная молодость», где вместе снимались), уехали в Ленинград и сорвали спектакли в Театре-студии киноактера, в труппе которого играли. Обоих тут же уволили. Правда, затем смилостивились и восстановили… одного Рыбникова. А Гурзо остался за бортом.

С середины 50-х сниматься в кино Гурзо практически не приглашали, поэтому единственным средством к существованию были гастрольные поездки по стране. На встречу с популярным актером люди шли охотно, залы, где он выступал, набивались, что называется, «под завязку». Этим пользовались ловкие администраторы, которые грели руки на популярном актере. Большую часть выручки от подобных концертов они присваивали себе.

В 1955 году писатель Сергей Антонов специально для Гурзо написал сценарий и отнес его на Киностудию имени Горького. «Эта роль именно на этого артиста», – уверял он высоких начальников. «А вы знаете, что этому артисту доверять никак нельзя? Он же любые съемки сорвет!» – отвечали ему в высоких кабинетах. В результате роль отдали молодому Вячеславу Тихонову (кстати, бывшему лучшему другу Гурзо), режиссером назначили Станислава Ростоцкого. В 1957 году фильм «Дело было в Пенькове» вышел на экраны и имел большой успех у зрителей. С его появлением на небосклоне советского кинематографа взошла новая звезда – актера Вячеслава Тихонова. А звезда Сергея Гурзо, наоборот, окончательно закатилась.

Нельзя сказать, что в те же 50—60-е годы Гурзо совсем не снимался. Некоторые режиссеры рисковали приглашать его в свои картины, однако роли, которые ему доставались, были сплошь отрицательными. В картине «Беспокойная весна» он сыграл бездельника Женьку Омегу (и был вторым режиссером), в «Рожденных бурей» – непутевого Андрея Птаху, во «Все начинается с дороги» – лентяя Шурку, в «Двух жизнях» – вора Фильку. Последней ролью Гурзо тоже стал герой маловыразительный – некий посетитель ресторана в фильме «Заговор послов». Это случилось в 1965 году.

Согласитесь, эта галерея героев разительно отличается от той, что актер сыграл в самом начале своей карьеры в кино. Он и сам это прекрасно понимал. Видимо, потому и пил еще сильнее. Его жена ходила во многие высокие кабинеты, даже была на приеме у министра культуры, однако толку от этого было мало. Там обещали помочь, но обещанного, как известно…

Эпизодические роли, которые играл в те годы Гурзо, практически никем не замечались: ни критиками, ни зрителем. А если про Гурзо тогда и писали, то исключительно в негативном плане и в контексте его увлечения «зеленым змием». Например, в ноябре 1963 года в «Советской культуре» был опубликован фельетон Я. Рыжакина «Неуважаемые зрители», где речь шла об артистах, которые пренебрежительно относятся к зрителям. В число таких актеров попал и Сергей Гурзо. Цитирую:

«Неуважение к „уважаемому зрителю“, увы, неисчерпаемо в своем многообразии. Читательница Л. Павловская сообщает, что недавно в городе Фрунзе объявили концерт Ленинградской эстрады. И не одной эстрады, а „при участии артиста кино С. Гурзо“. Этим добавком к концерту администраторы рассчитывали привлечь побольше публики. Публика была. Была и эстрада. Но не было С. Гурзо. О причинах отсутствия киногастролера красочно рассказывали в этот день служители местного ресторана…».

К слову, спустя год – поздней осенью 1964 года – на экраны Советского Союза в повторный прокат вышел главный фильм в биографии Гурзо – «Молодая гвардия». Однако поводом к тому, чтобы вспомнить о нем нынешнем, это не станет. В те дни будут писать практически обо всех актерах, игравших в этой картине, – Сергее Бондарчуке, Инне Макаровой, Нонне Мордюковой, Вячеславе Тихонове и др. – потому, что их судьбы в кино сложились благополучно. Про Гурзо не вспомнят ни разу (разве что в перечне актерских имен), поскольку он в те дни уже был мало похож на того, кем он был в 47-м.

Между тем еще в конце 50-х годов Надежда, устав от загулов супруга, выписала его из квартиры, и Гурзо ушел в никуда практически в одной рубашке. Незадолго до этого в Ленинграде у него появилась любимая женщина – Ирина Губанова, – к которой он и отправился. Вскоре у них рождается дочка. Казалось бы, смена обстановки, другие люди должны были как-то повлиять на опускавшегося все ниже и ниже актера. Но этого не произошло. Через некоторое время он бросает и эту семью и заводит новую. Здесь у него появляется еще один ребенок – и опять девочка. Это была середина 60-х. К тому времени уже ни один режиссер не берет на себя смелость пригласить некогда самого знаменитого актера советского кино в свою картину. Потому что от прежнего Сергея Гурзо практически ничего не осталось: у нынешнего Гурзо опухшее лицо, заплывшие глаза. Что делал он в то время, когда не пил со случайными собутыльниками? Писал стихи. Мало кто знает, что в середине 60-х в Ленинграде вышла небольшая брошюрка с его стихами «Самое близкое». Большая часть помещенных в ней стихов была посвящена войне. Кроме этого, Гурзо снял как режиссер фильм по Чехову. Однако до массового зрителя эта картина так и не дошла.

В сентябре 1974 года Гурзо в очередной раз угодил в одну из ленинградских клиник. К тому времени его здоровье было вконец расшатано, и врачи мало надеялись на успех. Так оно и получилось. 19 сентября (за четыре дня до своего 48-летия) сердце актера остановилось. Несмотря на то что об этой смерти тогда не сообщила ни одна газета, весть о ней мгновенно разнеслась по городу и окрестностям. Даже в Москве об этом узнали. Поэтому, когда Гурзо хоронили на Северном кладбище, к месту погребения пришло множество людей. Причем в основном это были простые люди, для которых покойный навсегда остался одним из самых любимых кумиров.

Размышляя о печальной судьбе Сергея Гурзо, невольно задаешь себе вопрос: а могло ли быть иначе? Наверное, могло, если бы у молодого актера в свое время не закружилась голова от внезапно свалившейся на него славы, если бы ему хватило силы воли сказать «нет» своим многочисленным дружкам, которые слетались как пчелы на мед в его дом, едва он получал высокие гонорары за свои фильмы. Если бы, наконец, он думал о своей молодой жене и детях, которым нужен был нормальный муж и отец. Если бы, если бы…

20 сентября – Сергей БОДРОВ.

Слава этого актера взошла внезапно, удивив многих. В годы, когда российский кинематограф находился в кризисе и переживал «безгеройный» период, появился актер, который этого самого героя сыграл.

Сергей Бодров родился 27 декабря 1971 года в Москве в творческой семье: его отец учился на сценарном факультете ВГИКа, а мать была искусствоведом. Но, несмотря на то что в доме только и было разговоров, что про искусство, Сергей мечтал стать… мусорщиком и разъезжать на оранжевой машине.

Рос Бодров вполне обычным пацаном. В его школьной биографии не было каких-то экстраординарных поступков – все как у многих: нормальная успеваемость, походы за город с классом, первая поездка за границу (в Венгрию), первая любовь. Благодаря последней состоялся литературный дебют Бодрова. Под впечатлением разрыва с любимой девушкой Бодров написал проникновенный лирический рассказ про офицера-подводника. По его же словам: «Когда в четыре утра на бумаге была поставлена точка, я был здоров и лег спать. Тогда я понял, что искусство – великая сила».

В 1989 году Бодров закончил школу и встал перед выбором: куда идти. Хотел поступать во ВГИК, но отец отсоветовал. Сказал: «Кино – это страсть. Если она есть – иди, если нет – дождись, а иначе – вообще забудь об этом». В итоге Бодров пошел по стопам матери – поступил в МГУ на факультет истории искусства. Учился хорошо и институт закончил с красным дипломом, что вошло в явный диссонанс с биографией его отца, которого в конце 60-х отчислили со 2-го курса МЭИ за «аморальность» (он был заядлым картежником) и академическую неуспеваемость (он не приходил на экзамены). Однако позднее Бодров-старший все-таки взялся за голову, поступил на работу в «Литературную газету», а затем стал студентом сценарного факультета ВГИКа. По его сценариям были поставлены два кинохита: в 1978 году – «Баламут», в 1981-м – «Любимая женщина механика Гаврилова». Но вернемся к Бодрову-младшему.

Закончив МГУ, Бодров остался в аспирантуре, хотя сам толком этот поступок объяснить не мог. На дворе стоял 1995 год, и искусствоведение находилось в явном загоне, как и большинство гуманитарных наук. В те годы модным было «срубать капусту» (зарабатывать доллары), а какие деньги можно было заработать в библиотеке или в музее? Поэтому Бодров обратил свой взор на кинематограф, который в те годы стал ему еще чуточку ближе, чем это было после окончания школы. Дело в том, что, будучи студентом, Бодров сыграл в двух фильмах своего отца: «Белый король, красная королева» и «СЭР». И хотя рольки были крохотные, вирус актерства проник в сознание Бодрова и плотно там закрепился. И летом 95-го он уговорил отца взять его в экспедицию в Дагестан, где Бодров-старший собирался экранизировать толстовского «Кавказского пленника» (перенеся действие в наши дни). Бодров-младший готов был отправиться в поездку в качестве подсобного рабочего, но за три дня до отъезда отец внезапно спросил его: «Хочешь сыграть роль Вани Жилина?» Бодров ответил честно: «Хочу». Буквально на следующий день была сделана проба, которая стала для Бодрова-младшего судьбоносной – его утвердили.

«Кавказский пленник» вышел на экраны в 1996 году и стал настоящим событием в мире отечественного кино. Чеченская тема тогда еще только осваивалась российскими кинематографистами, и одним из первых за нее взялся Бодров-старший. Но одно дело взяться, и совсем другое – снять хорошее кино. У Бодрова-старшего это получилось. В результате на картину буквально обрушился град из всевозможных призов: тут и Гран-при «Кинотавра», и «Хрустальный глобус» в Карловых Варах, Гран-при «Сталкера», приз ФИПРЕССИ на Каннском кинофесте и даже номинация на «Оскар».

Что касается Бодрова-младшего, то его игра тоже была отмечена: на «Кинотавре» ему вручили приз за лучшую мужскую роль (он поделил эту награду со своим партнером по фильму Олегом Меньшиковым). А год спустя Бодров в числе других создателей фильма получил Государственную премию России, став самым молодым лауреатом этой высокой награды – ему было всего 25 лет.

Фильм «Кавказский пленник» сделал Бодрова-младшего известным, но еще не популярным актером. И даже его приход на телевидение в качестве ведущего программы «Взгляд» в октябре 96-го не изменил эту ситуацию. Все изменилось только тогда, когда режиссер Алексей Балабанов пригласил Бодрова в свою картину «Брат», где ему была определена главная роль – надежный русский парень Данила Багров.

Фильм вышел в 97-м и принес его создателям фантастическую славу, сравнимую разве что со славой советских времен, когда и кино было индустрией, и актеры – настоящими звездами. О том, что это была за слава, достаточно привести один пример – с письмом, пришедшим на имя Бодрова, от некой деревенской женщины. В нем женщина писала, что живет она плохо и еле сводит концы с концами. Старший ее сын сидит без работы, а младший служит в армии и в каждом письме спрашивает, как там его мотоцикл, с которым он так любил возиться. А женщина не знает, что ответить младшему, поскольку мотоцикл недавно украли, взломав ночью сарай, а старшего сына избили, когда он попытался поймать воров. И женщина обращалась за помощью к Бодрову: «Ты так здорово с бандюками расправляешься, вот тебе и пишем. Может, поможешь?..».

Вот точно такие же письма когда-то приходили звездам советского кинематографа Петру Алейникову, Борису Андрееву, Олегу Стриженову, Михаилу Жарову и многим другим, имя которым легион. В 90-е годы, когда от советского кинематографа мало что осталось, представить себе такое было уже невозможно. И вот на тебе: Бодров эту традицию нарушил. Случайность ли это? Вряд ли, если учитывать, что точно такие же письма ему писали не только пожилые люди, но и молодежь, которая увидела в его Даниле Багрове своего кумира – этакого героя потерянного поколения. Таких героев в смутные 90-е играли многие российские актеры, но никто из них не смог достичь того, что удалось Бодрову, – правды образа и времени. Почему так произошло? Критик Михаил Трофименков отвечает на это следующим образом: «Вопреки всякой логике именно такая психофизика и такой „непрофессионализм“ сделали Сергея Бодрова идеальным всероссийским Братом. С другими экранными суперменами, или неестественно накачанными, или заговоренными от пуль, или сверхъестественно ловкими, или наделенными немыслимой боевой биографией, зрителю было труднее идентифицироваться, чем с Данилой, не простонародным, но простоватым, обитающим не в абстрактном мире мафий и спецслужб, а в обшарпанных питерских дворах…».

В год выхода «Брата» на экраны страны изменилась личная жизнь Бодрова – он женился на Светлане Михайловой, телевизионном режиссере, авторе проектов «Акулы пера» и «Канон». Пресса скупо писала об этом событии, поскольку сами виновники случившегося не желали большой огласки. Для Бодрова такое поведение было в порядке вещей: на фоне многих своих коллег по актерскому цеху он всегда выглядел этакой белой вороной – уж больно скромный был. И к женщинам относился по-рыцарски. В одном своем интервью он как-то рассказал следующее: «В студенческие годы у меня был один преподаватель, профессор, который внушил мне на всю, наверное, жизнь одну простую истину. Он говорил, что настоящего мужчину можно определить по двум вещам: по его отношению к книге и отношению к женщине. И для меня стало правилом на всю жизнь трепетно и с уважением относиться к книгам и, конечно же, к женщинам».

Как ни странно, но на момент знакомства Светлана не знала Бодрова как актера и его популярность ей ничего не говорила. Это больше всего и покорило Сергея. Плюс, конечно, ее внешность. По его же словам: «Я всегда, с детства знал, как будет выглядеть моя жена. И когда встретил Светлану, то, конечно, сразу узнал и женился».

В 1998 году у молодых родился первенец – дочь Ольга.

К началу 2000-х Бодров записал на свой счет еще несколько киноролей, которые хоть и не шли ни в какое сравнение с ролью в «Брате», однако и к явным провалам не привели. Впрочем, даже если бы это и случилось, образ Данилы Багрова настолько сильно приклеился к Бодрову, что благодарная публика готова была за него простить своему кумиру любую роль-однодневку. А вот критика этого прощать не хотела. Например, про роль в «Стингере» один из представителей критического цеха написал следующее: «Роль, разоблачительная для него как актера. Она выдает, а вернее, напоминает, что никаким актером Бодров не является».

Бодров на сии выпады не обижался, а даже сам их с удовольствием развивал, соглашаясь на страницах печати с тем, что он и правда никакой не артист. «Артист – это совсем другое, – говорил Бодров. – Это другие люди, другая конституция. Роль для меня – это не профессия».

В 2000 году вышло продолжение «Брата» – «Брат-2». Следуя старой традиции, что продолжение всегда хуже оригинала, многие предрекали провал второй серии. Но случилось неожиданное – фильм прогремел не менее мощно, чем «Брат».

Между тем съемки картины проходили в непростых условиях. Например, московские эпизоды снимались в сентябре 99-го, когда столица содрогнулась от взрывов двух домов террористами. Город был в панике, милиция работала в усиленном режиме. А съемочной группе надо было снимать эпизоды со стрельбой, причем из настоящего оружия, главным из которого был пулемет «Максим». Весь этот арсенал приходилось возить по городу, рискуя в любой момент быть остановленным милицией. Вот почему эпизод со стрельбой пришлось снимать с первого дубля.

Когда «Брат-2» вышел на экраны, ему сопутствовали не менее громкие баталии в прессе, чем его предшественнику. И опять главным обвинением против него было – пропаганда насилия. Дело дошло до того, что на «Кинотавре» жюри отказалось принимать во внимание при распределении призов «фильмы со стрельбой», имея в виду прежде всего второго «Брата».

В год выхода второго «Брата» Бодров дебютировал как режиссер: снял фильм «Сестры». По его же словам, в роли режиссера он не испытывал ужаса и не взбадривал себя стаканом коньяка перед выходом на съемочную площадку, как это некогда делал Андрей Кончаловский. Судя по всему, Бодров не кокетничал: он действительно не боялся дебюта, иначе вряд ли бы взялся снимать фильм о детях – самый трудоемкий жанр. И опять обратимся к признаниям самого Бодрова: «Дети мне ближе. Мне с ними разговаривать легче…».

Последний год жизни Сергея Бодрова был насыщен разными событиями. Во-первых, он вернулся на телевидение, где стал ведущим программы «Последний герой», события которой происходили на острове Бокас-дель-Торо у побережья Панамы. Во-вторых, Бодров снялся сразу в трех фильмах: двух зарубежных («Медвежий поцелуй» и «Давай сделаем это по-быстрому») и одном российском («Война» Алексея Балабанова). В последнем Бодров вновь «вернулся» на чеченскую войну – сыграл роль капитана Российской армии Сергея Медведева, попавшего в плен к чеченским боевикам. Параллели с «Кавказским пленником» здесь напрашивались сами собой.

Вернувшись со съемок «Войны», Бодров дал пресс-конференцию, посвященную этому фильму. Там он сказал неожиданные слова о том, что это, быть может, его последняя роль в кино. И добавил: если повезет в режиссуре. Это заявление стало пророческим: роль капитана Медведева действительно стала последней в послужном списке Бодрова-актера.

Вторым фильмом Бодрова-режиссера должен был стать «Связной». К съемкам Бодров приступил в августе 2002 года в прекрасном настроении: буквально накануне съемок у него родился второй ребенок – сын. В сентябре съемочная группа отправилась в Северную Осетию, чтобы в течение двух-трех недель отснять натурные эпизоды в горах.

В «Связном» Бодров был не только режиссером, но и исполнителем главной роли – играл своего ровесника, влюбленного в девушку-наркокурьера. 19 сентября съемочная группа работала в женской колонии во Владикавказе, а на следующий день отправилась на съемки в Кармадонское ущелье. В группе было 38 человек.

Около восьми утра рокового дня 20 сентября киношники добрались до назначенного пункта. Они приехали на четырех машинах: джипе, «Ниве» и двух «Газелях». Причем, из-за крутого подъема машины пришлось толкать вручную. Когда добрались, больше двух часов устанавливали камеру, прожекторы. К 10 часам на «КамАЗе» привезли трех лошадей, заказанных в конном театре «Нард». Затем из ближайшего села согнали отару овец. Бодров скомандовал: «Будем снимать до последнего, пока не стемнеет». Работа началась в начале одиннадцатого. Около трех решили прерваться на обед. Затем работа продолжилась. Около пяти на небе показались тучи. «Давайте еще попробуем», – не унимался Бодров. Он хотел раз и навсегда покончить с этим эпизодом – возвращением главного героя из армии в родной аул.

Наконец около шести вечера работа была прервана из-за надвигающейся темноты. Было решено прийти сюда завтра, чтобы докончить съемки. «Завтра подъем в 5 утра, – предупредил коллег Бодров. – В 6 надо быть на месте. Говорят, здесь рассвет необыкновенной красоты».

Поскольку весь рабочий инвентарь решено было оставить, охранять его выделили четырех омоновцев и одного киношника. Остальные стали спускаться вниз, к машинам. Никто из них не знал, что несколько часов назад с Кармадонского ледника сошла лавина.

Лавина накрыла съемочную группу Бодрова на самом подъезде к туннелю и в считаные секунды поглотила их всех. Оставшиеся наверху были уверены, что их товарищи успели проскочить лавину.

Утром 21 сентября все российские СМИ оповестили о том, что накануне вечером в Северной Осетии произошел сход ледника. Было также сказано, что среди пропавших без вести числятся и члены съемочной группы Сергея Бодрова-младшего. Однако надежда на то, что все они спаслись, еще оставалась. Поисковые работы велись ежедневно с 8 утра до 5 вечера. За это время удалось спасти 27 человек и вытащить из-под завалов восемь тел (семь мужчин и одну женщину). Однако никого из членов съемочной группы Бодрова-младшего (38 человек) так и не нашли – ни живых, ни мертвых. Когда минули третьи сутки поисков, даже самые рьяные оптимисты поняли – в живых никого не осталось. 25 сентября «Московский комсомолец» опубликовал слова заместителя начальника Южного регионального центра МЧС России Владимира Хомухи, который сказал: «Искать больше не имеет смысла. Я свой вердикт вынес. Никого в живых там не осталось. Тела искать также бесполезно. Лед толщиной в 100 метров будет таять 8—10 лет. Возможно, грязь вынесет какие-то тела в течение месяца».

Однако родственники членов съемочной группы и родственники тех осетин, которые помогали киношникам, продолжали верить в чудо. В Кармадоне стали рождаться самые фантастические слухи о том, что кто-то из оставшихся в живых людей видел, как за считаные секунды до схода ледника съемочная группа успела укрыться в горном тоннеле и теперь ждет там помощи. Родственники немедленно организовали поисковые работы в месте расположения тоннеля. Первоначально им оказывал помощь местный МЧС, но затем, когда работы затянулись (никак не удавалось обнаружить тоннель), эмчээсники место работ покинули.

Поиски продолжались шестнадцать долгих месяцев, или 498 дней. С каждым уходящим днем надежды поисковиков на благополучный исход таяли, но люди продолжали работать, надеясь, что сумеют найти хотя бы тела. В самом начале февраля в тоннель вошли первые поисковики. Увы, но ничего обнадеживающего они не нашли: тоннель был забит самыми разными предметами, но никаких следов пребывания там людей найдено не было. «В тоннеле никого нет», – сказали родственникам погибших поисковики. Эти страшные слова подвели последнюю черту под робкими надеждами миллионов людей узнать хоть что-нибудь о судьбе Сергея Бодрова и его товарищей.

20 сентября – Юрий АЙЗЕНШПИС.

В отечественном шоу-бизнесе имя этого человека знали все. И это не удивительно, так как этот человек начинал свою продюсерскую деятельность, еще будучи безусым 17-летним юнцом, ровно 40 лет назад. Он был директором первой советской рок-группы «Соколы», стоял у истоков зарождения рок-движения в Советском Союзе. Но затем его судьба сделала крутой вираж: он попался на валютных махинациях и был брошен за решетку на долгие 17 лет. Любой другой человек после таких испытаний наверняка бы сломался как физически, так и душевно. Но он не только выжил, но еще нашел в себе силы вернуться в шоу-бизнес и достиг в нем больших результатов, раскрутив и сделав «звездами» целую группу исполнителей: рок-группу «Кино», «Технологию», Влада Сташевского, Диму Билана и других.

Юрий Айзеншпис родился 15 июля 1947 года в Москве в обычной семье: его отец был госслужащим, мама – врачом. Детство будущего шоу-продюсера было вполне заурядным и не отличалось от детства миллионов советских мальчишек. И музыке он в то время уделял не больше внимания, чем другим увлечениям: чтению, походам в кино. А в старших классах Юрий увлекся спортом и подавал большие надежды как легкоатлет, получив первый мужской разряд. Он имел все шансы продолжить свою спортивную карьеру и дальше, если бы не досадная случайность. Во время очередной тренировки он получил травму мениска и вынужден был навседа распрощаться со спортом. Вот тогда в его жизни и появилась музыка.

У Юрия был магнитофон, который он купил на личные сбережения – деньги, которые ему давали родители на карманные расходы. Его фонотека включала в себя композиции ведущих джазовых музыкантов мира: Джона Колтрейна, Вуди Германа, Эллы Фитцджеральд, Луи Армстронга, Дюка Эллингтона. Юрий хорошо разбирался в джазе, знал самые различные его направления: авангардный джаз, джаз-рок, популярный джаз. Но в середине 60-х в Советском Союзе стал популярен рок-н-ролл, и Юрий переключился на него. Круг меломанов был небольшой, и в нем все друг друга знали. Если у знакомых появлялась новая пластинка, Юрий тут же ее переписывал на свой магнитофон, а катушку потом продавал на черном рынке. То же самое он делал и с пластинками, которые его знакомые – спортсмены, дети дипломатов – либо сами привозили из-за границы, либо доставали через родителей. Так Юрий приобретал свой первый денежный капитал. Спустя некоторое время эти деньги очень пригодились Юрию, когда он вместе с несколькими знакомыми молодыми людьми создал рок-группу «Соколы».

Все началось летом 1964 года, когда в Москве появилась первая рок-группа (или «биг-бит») собственного розлива. Называлась она весьма непритязательно – «Бразерс» («Братья») и исполняла песни из репертуара «Роллинг Стоунз». Однако просуществовал сей коллектив недолго (два месяца), после чего несколько его участников – Аркадий Шатилов, Юрий Ермаков, Валерий Троцкий, Игорь Гончарук и примкнувший к ним Юрий Айзеншпис – организовали другую группу, которой суждено будет навсегда войти в историю отечественного рок-н-ролла. Этому коллективу повезет куда больше, чем «Братьям», поскольку его не только помнят до сих пор, но один из его хитов навечно остался на пленке: именно эта группа записала заглавную песню в популярном мультике 67-го года «Фильм, фильм, фильм». А вокальную партию спел Леонид Бергер – известный соул-певец, который через год ушел в вокально-инструментальный ансамбль «Веселые ребята».

Группа первоначально называлась «Сокол», но чуть позже превратилась в «Соколов» (в народе ее называли «Сокола» с ударением на последнем слоге). Свое название коллектив получил по месту основного проживания ее участников – район метро «Сокол». «Соколы» играли все тех же «Роллингов», однако в 65-м ими была написана и первая рок-песня на русском языке – «Солнце над нами». Но дальше этого дело не пошло, поскольку рок-н-ролльная публика напрочь отвергала песни на родном языке, считая это предательством по отношению к настоящему (англоязычному) року.

Вспоминает С. Намин: «Соколы» – это была супергруппа! И равных ей тогда не было. Я был мальчишка, совсем щенок, в то время, но хорошо помню, как народ от них с ума сходил. Первые их публичные выступления шли в кафе: в кафе «Фантазия», в кафе «Экспромт», в «Ровесниках» около «Динамо» и т. д. Наиболее запомнившимся концертом стало выступление в кафе «Фантазия» неподалеку от «Автозаводской», это году в 65-м…».

Поскольку Юрий на музыкальных инструментах не играл, но зато обладал неуемной энергией и организаторским талантом, коллеги по группе выбрали его директором «Соколов». И тот знаменитый концерт в «Фантазии» организовал именно он. По его же словам: «Помню, понаехало тогда дипломатических машин, представителей иностранной прессы. Для них это было особенно неожиданным и интересным событием. Еще бы: рок-н-ролл за „железным занавесом“! Сразу, помню, появились материалы в западной печати. Например, в какой-то шведской газете, в журнале „Ньюсуик“; были фотографии – молодежь танцует модный тогда танец „манкис“, были интервью с музыкантами и с теми, кто присутствовал на том вечере… Короче говоря, событие было действительно нашумевшее и историческое, потому что та музыка для Москвы была еще уделом лишь очень ограниченного круга…».

Таким образом, «Соколы» стали первой ласточкой в деле становления рок-движения в Советском Союзе. Вскоре после их возникновения в разных городах страны на свет стали одна за другой рождаться новые рок-группы. Например, третьей по счету рок-группой в Москве принято считать детище Александра Градского «Славяне», которые вступили в конкурентную борьбу с «Соколами». Если последние «лабали» песни из репертуара «Роллингов», то «Славяне» пели исключительно хиты «битлов».

Поскольку в то время рок-групп в Москве было не слишком много, людям, которые имели с ними дело, было сравнительно легко. Однако по мере роста числа самодеятельных рок-групп (а они в конце 60-х как грибы после дождя стали появляться чуть ли не во всех столичных институтах и школах) это движение стало неуправляемым. Все чаще подобного рода тусовки заканчивались либо пьянкой, либо форменным мордобоем. Чтобы как-то упорядочить этот процесс, взять его под контроль, в Моссовете было проведено специальное совещание, где было принято решение: места под проведение концертов могли снимать лишь официальные лица (например, руководство какого-нибудь института, завода и т. д.). Но ушлые продюсеры рок-групп нашли выход и в этой ситуации: они доставали фирменные бланки различных учреждений, печати, а подписи ставили липовые. Короче, изворачивались как могли.

Поскольку профессиональной техники для рок-групп в Советском Союзе не было, аппаратуру и инструменты приходилось либо делать самим, либо покупать на черном рынке. Но последний путь был доступен далеко не всем – только тем, у кого были деньги. У Юрия они были, так как он продолжал заниматься куплей-продажей пластинок, а также валюты. Поэтому аппаратуру для группы он покупал самую совершенную. Однако сохранить «Соколов» это не помогло. После того как официальные власти стали требовать от группы, чтобы они «литовали» свой репертуар (то есть пели песни, которые проходили цензуру в официальных органах) и не играли подпольных концертов, а согласовывали их с теми же «верхами», музыканты группы потеряли интерес к творчеству и разбежались в разные стороны. Так группа «Соколы» прекратила свое существование.

После распада «Соколов» Айзеншпис без дела не остался, продолжая активно трудиться на ниве валютного бизнеса. Это приносило гораздо большие деньги, чем продюсерская деятельность, поэтому Юрий сосредоточился исключительно на этом. И за каких-нибудь пару лет стал одним из самых известных столичных валютчиков. Одежду он покупал исключительно в валютных магазинах «Березка», душился дорогим французским парфюмом, который в советских магазинах днем с огнем было не сыскать. Вечерами устраивал кутежи в самых пафосных советских ресторанах типа «Арагви», «Арбат», «Националь». Тогда же у него появилось личное такси, которое в любое время дня и ночи готово было везти его в любую точку Москвы. Одним словом, Айзеншпис был богат, успешен и абсолютно не сомневался в том, что ведет правильный образ жизни. Хотя для его родителей это, конечно, было серьезное испытание. Они были правоверными коммунистами, прошли войну, и видеть то, как их сын пошел не по их стопам, а превратился в валютного спекулянта, им было не просто обидно, а горько. Особенно сильно переживал отец, который даже на какое-то время прекратил с Юрием отношения. Однако изменить ход событий этот поступок не смог.

В 1969 году в Москве открылась контора Внешторгбанка СССР, где продавали золото в слитках. Почти каждый день для Юрия покупалось золото в этой конторе, а также валюта. Этим делом он занимался постоянно, денно и нощно. Фарцовщики скупали ему валюту по всему городу, а до десятка таксистов привозили Юрию свою валютную выручку. Естественно, что вся эта деятельность не могла остаться без внимания со стороны правоохранительных органов. Причем не только МВД, но и КГБ, который контролировал весь валютный рынок страны и периодически проводил на нем карательные акции. Но Айзеншпис был почему-то уверен, что его чаша сия минует: он был молод и верил в свою счастливую звезду. Но она его обманула. В православное Рождество 7 января 1970 года Юрия арестовали.

В тот день Юрий встретил своего приятеля Гиви (по иронии судьбы, он впоследствии устроится на работу в милицию), и тот предложил ему купить у него три тысячи сертификатов серии «Д» по шесть рублей за штуку. А у Айзеншписа с собой было 15 тысяч рублей, до нужной суммы не хватало трех тысяч. Юрий предложил поехать к нему домой за недостающими деньгами. Поехали. Возле подъезда Юрий сразу обратил внимание на нескольких мужчин, одетых в одинаковые ондатровые шапки. Он сразу догадался: ОБХСС или еще что-то такое. Ему бы после этого свернуть с приятелем куда-нибудь в сторону, но он упрямо пошел в ловушку.

На втором этаже, возле дверей в собственную квартиру, Юрий заметил еще двух незнакомых мужчин «в ондатре». Только после этого ситуация, в которой он оказался, стала ему понятна, и он попытался схитрить – стал подниматься по лестнице выше. Но тут сзади раздался недоуменный вопрос одного из незнакомцев: «Молодой человек, вы куда?» – «Как куда, – попытался прикинуться простачком Юрий, – домой». И в это мгновение из-за двери его квартиры раздался голос 12-летней сестры: «Юра, помоги мне, кто-то звонит в дверь, стучит. Я боюсь». После этого валять дурака было бессмысленно, и Айзеншпис спустился на площадку. Сестра тут же открыла дверь, после чего товарищи «в ондатре» втолкнули их с Гиви в квартиру и закрыли за собой дверь. Далее послушаем самого Ю. Айзеншписа:

«Тут уже сразу грубость пошла. Нас обыскали и зачитали санкцию на проведение обыска и арест. Нужны были понятые. В нашем доме не оказалось лиц, желающих стать понятыми. Минут через двадцать привели каких-то людей, начался обыск. Как оказалось, у Гиви „сертов“ с собой не было – они были у человека, который проживал в гостинице „Москва“. Мы должны были привезти деньги. И Гиви должен был там получить свои комиссионные. А у меня в кармане было 15 тысяч 585 рублей, как сейчас помню: 15 тысяч сторублевыми купюрами, потом какие-то мелкие. Короче, вытащили эти 15 тысяч. Естественно, они думали, что будет гораздо больше, и все тщательно пересыпали: все эти продукты, крупы…

Когда они начали допрашивать, первым делом поставили на стол портфель. Это был мой портфель. И в нем была валюта – 6750 долларов….».

Юрия поместили в СИЗО на Петровке и спустя 15 суток выдвинули обвинение сразу по двум статьям: 88-й (нарушение валютных операций) и 154-й (спекуляция в особо крупных размерах). Потом был суд, который приговорил Айзеншписа к 7 годам тюремного заключения.

Первые несколько лет своего срока Юрий отбывал в колонии в Красноярске. Но затем его маме удалось достучаться до «верхов», и его перевели поближе к Москве – в Тулу. Там была очень хорошая зона: благоустроенная, с горячей водой.

Когда в 1977 году Юрий освободился, его заставили прописаться не в родной Москве, а в Александрове. И в столицу он приезжать права не имел. Но однажды Юрий это требование нарушил: отправился на свидание к своей любимой девушке. Но едва достиг пределов Москвы, как его тут же арестовали и снова отдали под суд. Там не стали церемониться с неисправимым Айзеншписом и приговорили его к новому сроку – к 10 годам заключения. В своем последнем слове Юрий нашел место для иронии, он сказал: «Я – советский человек, учился в советской школе и институте. Но в моих жилах течет кровь буржуазных предпринимателей».

Эта кровь в итоге оказалась востребованной в конце 80-х, когда в Советском Союзе началась перестройка с ее рыночными отношениями. Выпущенный из тюрьмы, Юрий устроился в творческое молодежное объединение, и первым его мероприятием стала организация концерта ленинградских рок-групп. Именно тогда он и приметил Виктора Цоя и группу «Кино». Уговорил их работать вместе и взялся за раскрутку коллектива. По словам Юрия: «Конечно, Цой и группа „Кино“ и до нашей встречи были известны. Но известны в кругу поклонников ленинградского подвального рока. А я решил из него вылепить рок-звезду. И это удалось. На телевидении в первый раз Цой появился в программе „Взгляд“, которую тогда смотрела вся страна. Выпуск делал Мукусев. Я убедил его, что Цой сейчас нужен миллионам подростков…».

После «Кино» Айзеншпис вывел в свет и сделал «звездами» еще нескольких исполнителей. Например, в самом начале 90-х он сотворил из малоизвестной группы «Технология» главный проект года. Затем продюсировал группу «Моральный кодекс», сделал из никому не известного паренька без музыкального образования Влада Сташевского кумира девушек всей страны. Были у Айзеншписа и неудачные проекты: например, группа «Янг Ганз», которая так и не стала великой, или певец Никита, звезда которого сияла на небосклоне российской поп-сцены слишком короткое время.

Последним проектом продюсера Юрия Айзеншписа стал певец Дима Билан, который оказался настоящим открытием российского шоу-бизнеса. Айзеншпис очень гордился этим исполнителем, тем, что именно благодаря его стараниям из малоизвестного певца Билан превратился в кумира миллионов. И когда в сентябре 2005 года Билан победил сразу в пяти номинациях по версии МТV, Айзеншпис хотел лично прийти на церемонию, чтобы разделить эту радость со своим учеником. Не получилось: Юрий скончался накануне церемонии 20 сентября 2005 года.

22 сентября – Борис ЛИВАНОВ.

Этот человек принадлежал к поколению замечательных мхатовских «стариков», которые долгие годы составляли гордость отечественного театра. Эти имена знакомы практически всем театралам: Михаил Яншин, Алексей Грибов, Павел Массальский, Михаил Кедров, Виктор Станицын. Волею судьбы все они прожили долгую жизнь – это была порода настоящих долгожителей, которые не только дожили до преклонных лет, но и работали практически до самой смерти. Однако именно этому человеку (а также Михаилу Кедрову) было суждено открыть скорбный список, с которого начался уход «стариков».

Борис Ливанов родился 8 мая 1904 году в творческой семье: его отец был театральным актером, выступавшим под псевдонимом Николай Извольский. Имя свое будущий знаменитый актер получил в честь Бориса Годунова (именно эту роль его отец играл тогда в спектакле «Царь Федор Иоаннович»). Гастрольная жизнь отца не позволяла семье оседло жить на одном месте, поэтому, когда Борису пришло время идти в школу, родители определили его (а также его младшую сестренку Ирину) в семью родственников отца супругов Успенских. Там Борис прожил, пока не закончил начальную школу в Замоскворечье.

Театр вошел в жизнь Бориса практически с первых же дней его жизни. А когда он подрос и жил у Успенских, те водили его в Большой театр и в оперу Зимина, куда у них были постоянные абонементы. Но это было не единственное увлечение мальчика: еще он любил музыку и превосходно играл на многих инструментах. Многие заметили, что судьба щедро одарила Бориса: ростом, хорошей внешностью, прекрасным голосом (фигуру и голос он унаследовал от отца, а глаза и волосы – от матери). Поэтому, когда он пошел учиться в реальное училище, его сразу записали в драматический кружок, где он играл в основном героические роли. Видимо, играл неплохо, если уже спустя год его взяли в основной состав труппы Путинцева. Первая роль Ливанова там – молодой человек в спектакле «Касатка». Время тогда было тяжелое, шла Гражданская война, поэтому реквизит у труппы был скудный. Чтобы справить Ливанову сценический костюм – фрак и лакированные туфли, – его матери пришлось продать кое-какие свои драгоценности.

Между тем в 1920 году Ливанов бросает театр и уходит добровольцем на фронт. Добавив себе за счет высокого роста лишние пару лет, он записывается в Красную Армию. И попадает в дивизию особого назначения, которая боролась в Тургайских степях с бандами басмачей во главе с Ибрагим-беком. Ливанов сражался в эскадроне под командованием Степана Звяги, которого бойцы прозвали вторым Чапаевым. К сожалению, в одном из боев Звяга погиб прямо на глазах у Ливанова.

Как вспоминают очевидцы, Ливанов и в армии находил время для сценической деятельности. Например, во время коротких привалов он снимал с бойцов усталость, разыгрывая разные веселые сценки, в которых играл сразу за нескольких персонажей.

Чуть меньше года сражался Ливанов в рядах Красной Армии, после чего его демобилизовали по возрасту и вернули в Москву. Здесь он возвращается к прежней деятельности: знакомится с актерами Художественного театра и посещает курсы по сценической речи. Закончив их, он поступает в Четвертую студию Художественного театра. Однако прошел год, но в студии ему ни в чем не дали себя показать, и в конце года исключают Ливанова. При этом на руки ему выдается документ, где значится убийственная формулировка – «профнепригоден». Казалось бы, после такого вердикта дорога на сцену для Ливанова закрыта навсегда. Но он даже мысли не может допустить, что променяет профессию актера на какую-то другую. Знаменитый режиссер Всеволод Мейерхольд приглашает его в свой театр, причем обещает в случае положительного ответа давать ему исключительно главные роли. Но Ливанов отказывается, имея в виду только один театр – МХТ. Он помнит слова матери, сказанные ею ему, еще когда он был маленьким: «Если станешь артистом, то обязательно таким, чтобы приняли в „художественники“. И Ливанов наказ матери выполняет. Он показывается руководителям МХТ, и те зачисляют молодого артиста в состав труппы. Вскоре Ливанов получает свою первую роль – князя Шеховского в спектакле „Царь Федор Иоаннович“.

Несмотря на то что первое время Ливанов играет роли небольшие, очень скоро зритель его запомнил. Писатель Валентин Катаев, впервые увидевший Ливанова на сцене МХТ в середине 20-х, потом писал, что эта встреча произвела на него и всех, кто находился в зале, неизгладимое впечатление. Ливанов играл немую сцену, которая длилась… целых пять минут. В то время рекордсменом по паузе на сцене считался актер Топорков из Театра Корша. Так вот Ливанов побил этот рекорд, «перекрыв» Топоркова на одну минуту. А сцена с участием Ливанова заключалась в следующем: он играл хамоватого гостя, который ходит вдоль заставленного всякими яствами стола и каждое из них пытается либо попробовать, либо обнюхать.

Описывая Ливанова той поры, Катаев отмечает: «Это был красавец высокого роста, почти атлетического сложения, темноволосый, с черными, не очень большими глазами, озорной улыбкой, размашистыми движениями, выразительной мимикой. Широкая натура, что называется „парень – душа нараспашку“, однако с оттенком некоего европеизма».

Широкий успех пришел к Ливанову в 1930 году, когда он сыграл на сцене МХТ Кассио в трагедии У. Шекспира «Отелло». Причем далась ему эта роль непросто. Ставил спектакль режиссер Судаков, у которого был традиционный взгляд на этого героя – он видел в нем прежде всего героя-любовника. Ливанов же, во многом под влиянием домашних репетиций, которые он проводил со своим коллегой по театру и другом Василием Качаловым, хотел создать иной образ: этакого грубоватого солдата, любителя обильной выпивки и распутных женщин. В итоге спорщики сошлись на половинчатом варианте, когда Кассио вобрал в себя черты из обоих вариантов. И эта роль принесла Ливанову славу, которая шагнула далеко за пределы МХТ.

Десятилетие спустя Ливанов сыграл еще одну звездную роль – Чацкого в «Горе от ума». Как писал Сергей Эйзенштейн: «Из всего, что мне приходилось видеть, я ни разу не был так взволнован и потрясен фактом и стилем актерской игры, как тем, что я увидел в этот памятный вечер в Ливанове-Чацком…».

В кино Ливанов начал сниматься, еще будучи ребенком: отец брал его на крохотные эпизодики в фильмах кинокомпании Дранкова, в которых снимался сам. По словам Ливанова-младшего, он снимался охотно, поскольку за появление в кадре ему платили гонорар, на который он покупал сразу несколько брикетов мороженого и съедал их все в один присест. После чего болел ангиной.

Первые взрослые роли случились у Ливанова-младшего в 1924 году, когда он снялся сразу в двух фильмах: в «Морозко» сыграл красавца-жениха, а в шпионской драме «Четыре и пять» – молодого летчика. А три года спустя его заметил сам Сергей Эйзенштейн, доверив роль министра Терещенко в картине «Октябрь». Но все эти роли были только прелюдией к настоящей славе, которая пришла к актеру в 1936 году, когда он с блеском сыграл главную роль в фильме Александра Ивановского «Дубровский». С этого момента миллионы советских мальчишек стали играть во дворах в Дубровского, а все девчонки поголовно в него влюбились. Как вспоминает актер Владлен Давыдов:

«Ливанова я увидел впервые в 1936 году в „Дубровском“. Как раз в это время в школе мы „проходили“ Пушкина. И поэтому всем классом пошли смотреть фильм. Впечатление было незабываемое – мы увидели живых персонажей пушкинского романа. Все, конечно, были влюблены в Дубровского, и нам не хотелось верить, что это играют артисты. Так и остался в памяти на долгие годы образ смелого, обаятельного героя».

В том же 36-м у Ливанова была прекрасная возможность сыграть еще одну звездную роль – Меньшикова в фильме «Петр Первый». Однако продолжительная болезнь помешала осуществиться этой мечте, и сподвижника Петра сыграл Михаил Жаров, получивший за эту роль Сталинскую премию. Однако Ливанов внакладе не остался: свою «Сталинку» он получил за роль Пожарского в фильме «Минин и Пожарский», который вышел на экраны страны в 1939 году.

Естественно, у такого красавца, каким был Борис Ливанов, не было недостатка в поклонницах. С некоторыми из них у него случались романы, однако до свадьбы дело ни разу не доходило. Пока наконец в начале 30-х он не встретил художницу Евгению Правдив-Филиппович. В 34-м они поженились, а год спустя на свет появился первенец – сын, которого Ливанов назвал в честь своего лучшего друга Василия Качалова. Об отношении Ливанова к своей жене говорит такой штрих. Когда он знакомил кого-то с Евгенией Казимировной, он говорил: «Это моя половина. Моя лучшая половина».

Сталин был заядлым театралом и особенно любил спектакли МХАТа – самого реалистического театра страны. Ливанов входил в число любимых актеров вождя всех времен и народов и звание народного артиста СССР получил в 44 года – в 48-м. Однако Сталину нравились не только сценические работы Ливанова – еще больше он восхищался его остроумием. Взять хотя бы следующий эпизод. Однажды Сталин поинтересовался у Ливанова: «Почему вы до сих пор не в партии?» На что Ливанов с ходу ответил: «Товарищ Сталин, я очень люблю свои недостатки». Сталин расхохотался и больше к этой теме не возвращался.

В 50-е годы Ливанов почти не снимался в кино и редко играл на сцене. И дело было вовсе не в нездоровье актера, а в его щепетильности: он не хотел играть заведомо неинтересные роли. Поэтому в конце того десятилетия Ливанов пробует свои силы в режиссуре: ставит на сцене МХАТа спектакль «Братья Карамазовы», где сам играет Дмитрия. А в 60-м состоялась последняя значительная роль Ливанова в кино: в фильме-спектакле «Мертвые души» он играл Ноздрева.

Ролей в кино могло быть и больше, если бы не невезение. Сергей Юткевич собирался снимать фильм о Владимире Маяковском и в главной роли видел только Ливанова. Стоит отметить, что актер близко знал Маяковского и был действительно на него похож. Каждый раз, когда они встречались, поэт обычно говорил: «Ну что, Ливанов, трудно быть красивым? Давайте стукнемся литаврами наших грудей в знак приветствия». Увы, но снимать Юткевичу такой фильм не разрешили.

В 60-е годы МХАТ вступил в полосу серьезного кризиса. Репертуар прославленного театра оставлял желать лучшего, и зритель все чаще отказывался ходить в некогда популярный театр. Дело дошло до того, что билеты в МХАТ стали продавать в нагрузку к билетам в более посещаемые театры. Власти поначалу не вмешивались в этот процесс, полагая, что администрация театра сама выберется из сложной ситуации. В результате в МХАТе было избрано художественное руководство из трех корифеев: Бориса Ливанова, Михаила Кедрова и Виктора Станицына. Но это не помогло: корифеи очень скоро перессорились друг с другом, поскольку авторитет каждого из них был слишком велик, чтобы признать правоту другого. Когда стало понятно, что самой труппе из кризиса не выйти, власти нашли иной выход и летом 1970 года прислали в театр «варяга» – главного режиссера театра «Современник» Олега Ефремова. Часть труппы Художественного театра во главе с худруком Борисом Ливановым была категорически против такого поворота, однако с их мнением никто не посчитался – все было решено наверху, в ЦК КПСС.

Тем летом МХАТ отправился на гастроли в Киев. Ливанов сначала был с труппой, но через пару дней уехал в Москву, где и узнал о том, что часть «стариков» согласилась на «царствие» Ефремова. И самое обидное, что в этом списке Ливанов обнаружил фамилию своего друга Прудкина. Простить этого он ему так и не смог, порвав с ним прилюдно.

Вспоминает В. Шиловский: «Как-то мы сидели за столом, обедали. Рядом с нашим столом был стол Прудкиных. Вдруг открываются двери, входит Борис Николаевич. Подходит к Марку Прудкину и со всего размаха бьет по столу, так, что подпрыгивает посуда. И очень громко говорит:

– Марк, ты предатель! Ты не меня предал, ты МХАТ предал. И трагедия в том, что МХАТ перестанет существовать. – Ливанов еще раз грохнул кулаком по столу и ушел…».

Как мы теперь знаем, слова Ливанова стали пророческими: при новом руководителе старый МХАТ просуществовал всего-то полтора десятка лет и распался на два театра. Однако Ливанов до этого распада уже не дожил: он скончался через два года после прихода Ефремова. Вслед за ним в течение следующих пяти-семи лет из жизни ушли и все остальные «великие старики» МХАТа.

Здоровье Ливанова подкосили события лета 1970 года. 46 лет он проработал во МХАТе, а после прихода туда нового руководителя вынужден был навсегда забыть туда дорогу. Даже за зарплатой, которую ему исправно платили, он не приходил – ему ее приносили на дом. Все эти переживания привели к тому, что два года спустя у Ливанова развился рак поджелудочной железы. В сентябре 1972 года Ливанова положили в Центральную клиническую больницу, из которой он живым уже не вернулся. Великий актер скончался 22 сентября.

Таких актеров, как Борис Ливанов, сегодня на нашей театральной сцене уже нет. И дело вовсе не в оскудении земли русской талантами, а в самой атмосфере, царящей в обществе. Ливановы и Яншины, Грибовы и Станицыны могли появиться в отечественном искусстве только в былые годы, когда мерилом таланта были не суммы гонораров, а любовь к своей профессии и преклонение перед Его Величеством Зрителем. К счастью, благодаря тому, что великолепную игру бывших корифеев отечественного театра удалось запечатлеть на пленку, мы теперь имеем возможность восхищаться их талантом не только в воспоминаниях современников, но и вживую.

22 сентября – Лидия РУСЛАНОВА.

На долю этой певицы выпало немало испытаний, включая две войны и тюремное заключение. Но она сумела не только выжить, но и вернуться в профессию, где долгие годы считалась одной из лучших.

Лидия Русланова родилась 14 (27) октября 1900 года в Саратове в крестьянской семье. Песня ее сопровождала практически с младых лет, поскольку в деревне пели все: и ее родня, и односельчане. А когда в пять лет Русланова осталась сиротой – ее отец погиб в Русско-японскую войну, а мать умерла, – она стала просить милостыню, исполняя песни. Затем оказалась в сиротском приюте в Саратове, где закончила три класса церковно-приходской школы. Но и про песню не забывала – пела в церковном хоре, где и получила первоначальное музыкальное образование. В 1914 году Русланова ушла из приюта и переехала жить к родному дяде. Чтобы не висеть на шее родственника, у которого и без нее была большая семья, Русланова рано начала работать на мебельной фабрике. К тому времени у Руслановой был уже большой песенный репертуар, в который входили не только народные песни, но и песни городских окраин: «Очаровательные глазки», «Златые горы», «Окрасился месяц багрянцем», «Ах ты, степь широкая» и другие. У Руслановой был глубокий, грудной голос (низкое контральто) большого диапазона, который позволял ей переходить даже к сопрановым звучаниям. Она пела широко, раздольно, эмоционально разнообразно – в традициях уличного городского пения.

В 1914 году Русланова отправилась на фронт сестрой милосердия и там много выступала перед солдатами как певица. Говорят, именно эти выступления обратили на Русланову внимание специалистов, и ей предложили учиться пению профессионально. Русланова поступила в Саратовскую консерваторию на отделение профессора Медведева. Но проучилась там около двух лет, после чего ушла. По ее же словам, она не была создана для академического пения. «Моя вся сила была в непосредственности, в естественном чувстве, в единстве с тем миром, где родилась песня», – говорила Русланова.

До октября 1917 года Русланова служила в санитарном поезде. В этот период она познакомилась и сошлась с Виталием Степановым, от которого в мае 1917 года у нее родился ребенок.

После революции Русланова вместе с мужем и ребенком жили в разных городах: Проскурове, Бердичеве, Могилеве, Киеве. Поскольку на руках у нее был ребенок, Русланова не работала, но иной раз все-таки выступала с концертами в различных аудиториях. В 1918 году Степанов бросил семью и уехал в неизвестном направлении. Но Русланова недолго горевала и уже через год, будучи в Виннице, вышла замуж за влиятельного человека – сотрудника ВЧК Наума Наумина. Именно при нем к ней и пришла слава.

Дебют Руслановой на профессиональной сцене состоялся в 1923 году, когда она выступила с концертом на сцене эстрадного театра «Скоморохи» в Ростове-на-Дону. А еще спустя год она стала солисткой театрального бюро Центрального дома Красной Армии в Москве.

В 1929 году распался брак Руслановой с чекистом Науминым. Судя по всему, причиной стала разность интересов супругов. С каждым годом росла слава Руслановой как исполнительницы, а ее муж никак не мог с этим смириться. Он придерживался привычного взгляда на женщину как хранительницу домашнего очага, а здесь приходилось мириться с тем, что Русланова каждый раз уезжала на гастроли, пропадая на них иной раз месяцами. Поэтому с каждым годом пропасть между супругами увеличивалась. Так продолжалось до 1929 года, когда на пути Руслановой повстречался ее коллега по искусству – артист Мосэстрады Михаил Гаркави.

В ту пору ему было 32 года, и он был уже достаточно известным конферансье. Брак с ним, безусловно, позволял Руслановой «раздвинуть» свои эстрадные горизонты. Она стала еще активнее гастролировать по стране, и в 30-е годы ее популярность достигла невероятных размеров. Песни в ее исполнении в те годы знали и пели буквально все. Есть достоверное свидетельство того, что ею восторгался сам Федор Иванович Шаляпин. Однажды, услышав по радио трансляцию концерта Руслановой из Москвы, он настолько был поражен, что тут же написал письмо известному советскому конферансье А. Менделевичу: «…Опиши ты мне эту русскую бабу. Зовут ее Русланова, она так пела, что у меня мурашки пошли по спине… Поклонись ей от меня».

В 1933 году Русланова покидает театральное бюро ЦДКА и переходит в качестве солистки в Государственный оркестр эстрады и цирка.

По словам очевидцев, Русланова хоть и была женщиной простой в общении, однако с большим норовом. Если что не по ней, могла так припечатать острым словцом, что никому мало не казалось. На этой почве с ней частенько происходили разного рода инциденты, самый громкий из которых однажды выплеснулся на страницы центральной печати. Случилось это в январе 1938 года.

Русланова должна была участвовать в концерте, организованном Мосэстрадой для стахановцев и ударников Первомайского района Москвы. Певица обещала быть в начале десятого вечера, чтобы выступить в первом отделении концерта. Но она умудрилась опоздать на целый час. К тому времени первое отделение давно закончилось и началось второе. Русланова стала требовать, чтобы ее немедленно выпустили на сцену. Когда ей сказали, что это невозможно, певица принялась нецензурно браниться. Администрация попыталась усовестить разгневанную певицу: дескать, вас будут слушать лучшие люди района, члены райкома, стахановцы. На что Русланова осерчала еще больше и позволила себе хулиганскую выходку по адресу аудитории концерта, сказав: мол, идите вы со своими стахановцами, – и назвала весьма неприличный адрес.

Когда все же очередь Руслановой дошла, она вышла на сцену с хмурым лицом, не стараясь скрывать своего дурного настроения, небрежно спела две песни и величественно удалилась.

В заметке, опубликованной по горячим следам этого инцидента в газете «Советское искусство», анонимный автор вопрошал: «Допустимо ли такое поведение артиста на советской эстраде? Артист обязан уважать аудиторию, перед которой он выступает. Но эту азбучную истину все еще не могут понять некоторые артисты эстрады».

В сегодняшние дни такого рода публикации артистам практически не вредят. Даже наоборот – поднимают их рейтинг еще выше. Но в те годы было совсем иначе. Пример Руслановой показателен: после статьи об инциденте на концерте ее на несколько месяцев отстранили от гастрольной деятельности. Да еще на общем собрании хорошенько пропесочили, чтоб впредь вела себя прилично и нецензурно не выражалась.

Во время войны Русланова активно выступала в составе концертных бригад на фронте. Боевое крещение приняла под Ельней осенью 1941 года на огневых позициях артиллеристов. Во время концерта позиции внезапно атаковали немецкие «Юнкерсы» и «Мессершмитты». По словам очевидцев, несмотря на налет, Русланова так и не прервала концерт и продолжала петь под бомбовый грохот.

Много раз Русланова выступала в госпиталях для раненых, что было для нее уже привычным делом – с такими концертами она выступала еще в Первую мировую. Но один концерт ее все-таки потряс. В тот день она выступала в больничной палате… для единственного слушателя. Это был тяжело раненный воин-разведчик, который, узнав о приезде Руслановой, попросил ее навестить его. Певица присела у его изголовья и стала петь ему одну песню за другой. Голова раненого лежала у нее на коленях, а сам он, часто впадая в забытье, не отрываясь смотрел на певицу и слушал ее песни. Так она просидела почти половину ночи. Потом пришел врач и распорядился отправить раненого в операционную. Русланова посмотрела на врача. Поняв ее вопросительный взгляд, он покачал головой: «Безнадежно. Но попробуем…».

Две санитарки заботливо уложили бойца на носилки. Раненый очнулся, повернул голову, превозмогая, видимо, страшную боль, в сторону Руслановой и нашел силы улыбнуться. Певице в тот момент показалось, что он не выживет. И каково же было ее удивление, когда чуть позже к ней по почте пришел «треугольник», в котором этот самый боец-разведчик сообщал, что победил смерть, награжден орденом Ленина и продолжает бороться с врагом. Этот герой-разведчик прошел всю войну, уцелел и долгие годы сохранял с Руслановой теплые отношения. Она так и звала его – «сынок».

Активная концертная деятельность певицы в годы войны была отмечена правительственными наградами. В 1942 году Руслановой присвоили звание заслуженной артистки РСФСР. В том же году она развелась с Гаркави и вышла замуж в четвертый раз: за известного военного, однополчанина Георгия Жукова – Владимира Крюкова. К тому времени тот был вдовцом: в 1940 году его жена отравилась, после того как ей сообщили, что ее мужа арестовали органы НКВД. Слух оказался ложным, однако это выяснилось слишком поздно. На руках у Крюкова осталась пятилетняя дочь. И вот в мае 1942 года во 2-м гвардейском корпусе, которым командовал Крюков, с концертами выступала Русланова. Тогда-то они и познакомились. А в июле уже расписались. Как рассказывала позднее сама Русланова, генерал покорил ее тем, что нашел на складе старинные дамские туфли на французском каблуке и преподнес их ей. «Он этим своим вниманием меня и взял, – признавалась певица. – А туфли что? Тьфу! Я такие домработнице не отдала бы».

Популярность Руслановой на фронте была поистине феноменальной. Подобной славы она как артистка, наверное, не переживала больше нигде и никогда. Ее «Валенки», «Степь да степь кругом», «Катюша», «По диким степям Забайкалья» слушались и распевались на всех фронтах. Триумфальным оказался и концерт Руслановой у стен поверженного рейхстага в мае 1945 года – она пела вместе с ансамблем донских казаков под управлением Михаила Туганова.

Еще до войны о Руслановой в народе ходили самые разные слухи. Например, говорили, что она сказочно богата и живет на широкую ногу, как настоящая барыня. Как выяснится чуть позже, все это была сущая правда. В деньгах Русланова никогда недостатка не знала, поскольку много гастролировала, причем не только официально, но и давая «левые» концерты. И жизнь вела соответствующую. Она жила в переулке рядом с Домом литераторов, и дома у нее был настоящий музей. По стенам там висели редкие картины, а мебель была редчайшая, павловская. Один диван чего стоил, с покрывалом из чернобурок. Еще у Руслановой была редкой красоты шкатулка из красного дерева, с хитрыми замками, которая была полна драгоценностей. Говоря доступным языком, исполнительница народных песен, крестьянская дочь Лидия Русланова, в детстве скитавшаяся по сиротским приютам и просившая милостыню, теперь вела жизнь роскошную, барскую. По этому поводу приведем лишь один характерный случай.

Как-то другая известная советская певица, Клавдия Шульженко, решила купить у одной знакомой роскошную кровать карельской березы, принадлежавшую некогда самой императрице Екатерине Великой. Кровать была внушительная – шесть квадратных метров, спинка в виде тумбы, от нее вниз – широкие наклонные стенки, а сверху – горка. Однако, заплатив аванс хозяйке, Шульженко потом передумала покупать кровать. Но хозяйка возвращать аванс не захотела и посоветовала Шульженко перепродать кровать кому-нибудь другому. Этим другим стала Русланова. Она обожала предметы антиквариата и хотя имела их в своем доме уже достаточно, но от кровати из Зимнего дворца за две тысячи рублей не отказалась. Приехав с концертами в Ленинград, Русланова пришла взглянуть на кровать и ахнула. «Много чего я видала, но чтоб такое…» – восхищенно произнесла она. После чего выложила требуемую сумму и попросила своего мужа доставить кровать в Москву. Крюков просьбу выполнил: выделил нескольких молодых солдатиков, которые сопроводили редкую покупку в Москву. Однако вдоволь належаться на этом ложе Руслановой и Крюкову не удалось.

Война не успела закончиться, как вдруг многие ее герои стали один за другим попадать в немилость к власти. Так произошло и с Руслановой. 25 сентября 1948 года ее арестовали в собственной квартире по адресу: Москва, Лаврушинский переулок, дом 17, квартира 39. Певицу обвинили в антисоветской деятельности и буржуазном разложении. В качестве доказательств по первому пункту привели слова ее бывших друзей (тоже арестованных), которые слышали от нее речи антисоветского содержания.

По второму пункту все было еще проще: на квартире у ее бывшей няни (Петровка, 26) были обнаружены 208 бриллиантов, а также изумруды, сапфиры, которые принадлежали Руслановой. На вопрос следователя, откуда у нее такое богатство, певица честно ответила: «Я не задумываясь покупала их, чтобы бриллиантов становилось все больше и больше. Я хорошо зарабатывала исполнением русских песен. Особенно во время войны, когда „левых“ концертов стало намного больше. А скупкой бриллиантов и других ценностей я стала заниматься с 1930 года, и, признаюсь, делала это не без азарта».

Отмечу, что на момент ареста у семейства Крюковых-Руслановых, кроме драгоценностей, было: две дачи, три квартиры, четыре автомобиля, антикварная мебель, более 130 полотен известных русских художников и многое другое.

Между тем арестованный Крюков на допросах признался в собственном разложении, в том, что при своем госпитале устроил бордель, что нес в свой дом все, что плохо лежит, что многократно участвовал в антисоветских разговорах с самим маршалом Георгием Жуковым. Последние показания недруги маршала тут же используют против него, и Жуков будет надолго отправлен в почетную ссылку в Одессу. Арестовать его, как это сделали с Крюковым, не позволит сам Сталин.

А Русланову в июле 1950 года посадят в знаменитую Владимирскую тюрьму, в которой она просидит до 4 августа 1953 года. К тому времени умрет Сталин, арестуют Лаврентия Берию. Но самое главное: Жуков станет заместителем министра обороны СССР и будет лично хлопотать об ее освобождении. В том же августе из тюрьмы освободят и Крюкова.

После освобождения Русланова вновь вернулась на эстраду и, несмотря на то что вскоре ее начали теснить более молодые исполнители (Людмила Зыкина, Ольга Воронец), продолжала выступать на сцене. Правда, делала она это все реже, так как за годы отсидки в тюрьме серьезно повредила голос. Но слава ее все равно была огромной. В 60-е годы произошел такой случай. Русланова возвращалась в Москву с Дальнего Востока. И на одной из глухих станций, мимо которой должен был промчаться поезд, с утра стал скапливаться народ, чтобы хоть краем глаза увидеть своего кумира – «Русланиху». Эту станцию поезд должен был проскочить не останавливаясь, но, когда певица узнала, что толпа людей собралась на платформе, она упросила машиниста остановиться. И тот пошел ей навстречу, хотя прекрасно понимал, чем ему может грозить срыв железнодорожного графика. В те годы это было серьезное нарушение.

Летом 1973 года о Руслановой внезапно вспомнили кинематографисты. Режиссер Евгений Карелов, снимавший фильм «Я, Шаповалов Т. П.», решил ввести ее в фильм в качестве… себя самой. В картине был реальный эпизод о том, как во время войны Русланова выступала перед солдатами на передовой и вместо сцены она использовала… танк. Поначалу режиссер думал пригласить вместо настоящей Руслановой, которой в ту пору было 73 года, дублершу – какую-нибудь поющую актрису. Однако эта затея провалилась, так как найти актрису на такую роль было невозможно. И тогда возникла идея пригласить в картину саму Лидию Андреевну. Позвонить ей в Москву (картина снималась под Тверью) вызвался сам режиссер. Как это ни удивительно, но, выслушав его доводы, Русланова сниматься согласилась. И отыграла эпизод так, как вряд ли бы смогла даже самая профессиональная актриса-дублерша.

Русланова вышла на съемочную площадку уже одетая в свой сценический костюм, и ничегошеньки в этой народной любимице не было от звезды, примы, эстрадной богини… Просто родная русская женщина… Солдаты помогли ей взойти на танк. Кто-то из офицеров сказал: «Как генерала встречают». А Карелов поправил его: «Бери выше, старик! Она – генералиссимус русской песни. Так-то!».

Когда дали команду «Мотор!», Русланова стукнула каблуком по железу и, взвизгнув широкое, ядреное «Э-э-х!», выбивая дробь, звонко, раздольно запела одну из своих самых любимых и знаменитых песен – «Окрасился месяц багрянцем…».

Это было предпоследнее публичное выступление знаменитой певицы: в августе того же года она выступила в сборном концерте в Ростове. А потом вернулась в Москву и спустя несколько дней, 22 сентября 1973 года, скончалась от внезапной остановки сердца.

Как мы помним, Русланова была женщиной не бедной. Однако это богатство даже после ее смерти не давало некоторым людям покоя. Известно, что в последние годы жизни Русланова жила с мужчиной, который после ее смерти попытался присвоить себе все ее богатства: изумруды, картины, мебель. Но Русланова оказалась женщиной дальновидной и все свое имущество расписала и зарегистрировала на родственников, а с мужчиной расписана не была. Поэтому когда афериста приперли к стенке, он во всем признался. У него тут же все конфисковали, а самого посадили за решетку.

25 сентября – Никита ПОДГОРНЫЙ.

Актеры всегда считались людьми суеверными: не любят они играть разного рода болезни, умирать на сцене и на экране. Боятся, что таким образом спроецируют свою сценическую жизнь на реальную. Известно много случаев, когда подобные страхи не подтверждались. Но с другой стороны, есть масса обратных примеров, которые невольно наводят на мысль, что в этих суевериях все-таки есть какая-то доля истины. Судьба актера Никиты Подгорного именно из этого ряда.

Никите Подгорному самой судьбой было уготовано стать артистом: многие его предки посвятили свою жизнь театру. Его бабушка – Наталья Ивановна Любушкина – играла с Комиссаржевской, дядя – Николай Афанасьевич – всю жизнь проработал в Художественном театре, и, наконец, его отец – Владимир Афанасьевич Подгорный – играл у Мейерхольда в Студии на Поварской, а остаток жизни провел в Малом театре. Так что Никита, едва он появился на свет, сразу окунулся в творческую атмосферу. В их доме часто бывали знаменитые люди того времени: Константин Станиславский, Михаил Чехов, Василий Качалов, Юрий Тынянов и др., а по соседству с ними жили такие выдающиеся актеры, как Софья Гиацинтова, Серафима Бирман, Вера Пашенная. Последняя больше всех обожала юного Никиту и всем и всюду неизменно повторяла, что считает его своим внуком.

Чуть ли не сразу как Никита научился ходить и говорить, родители тут же стали водить его в театр. Он пересмотрел множество спектаклей во МХАТе и Малом театре, а любимым его актером на всю жизнь стал знаменитый мхатовский трагик Леонидов.

В 1948 году Никита закончил десятилетку, причем экзамены сдавал экстерном. Хуже всего ему давалась алгебра, и были большие сомнения, что он вообще ее сдаст. Но Подгорного выручило его природное обаяние. Купив цветы и огромный торт, он отправился за город, где на своей даче жила его учительница по математике. Говорят, Подгорному не пришлось ничего сдавать: узнав, что он собрался идти в артисты, чтобы продолжить актерскую династию Подгорных, учительница поставила своему ученику вожделенную тройку.

В отличие от подавляющего числа абитуриентов, которые подают документы сразу в несколько театральных вузов, Подгорный шел только в один – в Щепкинское училище при Малом театре. На его сцене много лет проработал его отец, и этот театр Никита считал самым лучшим из всех существующих театров. Его приняли с первого же захода. И практически сразу Никита стал всеобщим любимцем, поскольку характера был легкого, компанейского и остроумными шутками сыпал направо и налево. И актером он был многогранным: мог с равным успехом играть и стариков, и героев-любовников. Причем даже крохотную роль из разряда «кушать подано» умудрялся превратить в маленький праздник, после которого ни один из его преподавателей и однокурсников не сомневался – у этого студента впереди блестящее будущее. Так, собственно, и получилось. Еще в училище Подгорный вместе со своими однокурсниками играл в массовках в Малом театре и уже на голову опережал своих товарищей по училищу. Причем играл-то не роли, а какие-то рольки, но после его выхода на сцену многие зрители, впервые видевшие его, восхищенно спрашивали: «Кто это?» И знатоки театра отвечали: «Это Никитушка, сын Владимира Афанасьевича Подгорного».

Как и предполагалось, закончив училище, Подгорный был определен в Малый театр. Под свое крыло его взял признанный мэтр театра Михаил Царев. Как и Пашенная, тот считал Никиту своим внуком, обожал его и всячески баловал. Даже шалости, которые не прощал другим, ему спускал с легкостью необыкновенной. Например, однажды Подгорный с приятелями закрылись в гримерке, чтобы распить после спектакля бутылку «Столичной». В это время в дверь постучали. На вопрос «кто там?» раздался голос Царева. Однако в Малом театре в ту пору было несколько шутников-имитаторов, кто мастерски подделывал голос Михаила Ивановича. Подгорный подумал, что это кто-то из них, и послал непрошеного визитера куда подальше. Однако стук продолжился, но уже более настойчиво. Подгорный опять выругался. Наконец, после того как стук не прекратился, он открыл дверь и обмер – на пороге действительно стоял Царев. Все присутствующие ожидали грандиозного скандала. Но мэтр даже голоса не повысил, а на скорые извинения Никиты ответил: «Ничего, Никитушка, я к этим шуткам уже привык».

К слову, подобным образом к Подгорному относился не только Царев, но и другие корифеи прославленного театра: Михаил Жаров, Борис Бабочкин, Игорь Ильинский. Как утверждают очевидцы, в родном коллективе у Подгорного вообще не было врагов, что является случаем уникальным – в таком учреждении, как театр, где чуть ли не все друг другу завидуют, это нонсенс. Но с Подгорным это было именно так. Хотя не любить его порой было за что: единственный и поздний ребенок в семье, он с детства привык, чтобы его любили и уделяли ему внимание, а сам мог быть и грубым, и жестким. Но то было крайне редко и в основном с людьми, которые самому Подгорному были несимпатичны. В число таких людей суждено было угодить режиссеру Борису Равенских. Он ставил с Подгорным спектакль «Власть тьмы», и у них чуть ли не с самого начала не сложились отношения. Их неприязнь друг к другу дошла до такой степени, что Подгорный после одной из репетиций позвонил режиссеру домой и наговорил ему по телефону массу резкостей. После чего заявил, что покидает Малый и переходит в Вахтанговский театр. Зная характер Подгорного, который всегда выполнял то, что обещал, многие посчитали, что вопрос с переходом – дело решенное. Однако Подгорный так и не ушел из родного театра. Говорят, его уговорил остаться его вечный заступник Михаил Царев.

Широкая известность пришла к Подгорному в конце 50-х, когда на экраны страны вышел фильм Ивана Пырьева «Идиот», где он сыграл роль Ганечки Иволгина. Критики потом писали, что Подгорный сыграл его так, как прописано у Достоевского. На волне подобного успеха актеры обычно бросаются играть все подряд, лишь бы закрепить свалившуюся на их голову славу. Но Подгорный был иного склада актер: он очень гордился своей работой у Пырьева, но размениваться на более мелкие роли не желал. Поэтому в кино снимался редко, урывками, поскольку роли выбирал тщательно и скрупулезно. Вот почему его следующая значительная роль в кино состоялась спустя почти десятилетие. В детективе Герберта Раппапорта «Два билета на дневной сеанс» он сыграл ученого-химика Лебедянского. Еще на стадии съемок скептики твердили, что Подгорному не следует связываться со столь низким жанром: дескать, негоже актеру ведущего театра страны играть в детективе. Однако стоило фильму выйти на широкий экран, как скептики тут же замолчали. Фильм получился отменный, и одна из лучших ролей в нем – у Никиты Подгорного.

В первый раз Подгорный женился рано – еще когда учился в училище. Его женой стала однокурсница по Щепкинскому, девушка с редким именем Нэлли. Но этот союз постигла та же участь, что и многие другие ранние браки, – он распался спустя несколько лет. И сразу после этого Подгорный женился повторно. Это опять была актриса – коллега Подгорного по Малому театру Ольга Чуваева. Она пришла в Малый через несколько лет после Подгорного, закончив то же училище, что и он. Поначалу их связывали только дружеские отношения, но потом начался красивый роман. А когда Подгорный ушел из первой семьи, он тут же сделал предложение Ольге. В этом браке вскоре на свет появилась очаровательная дочь Дарья, очень похожая на своего отца (сегодня она работает там же, где и ее родители, – в Малом театре).

В 70-е годы Подгорный уже по праву считался одним из ведущих актеров Малого театра. Он много играл, и зрители специально ходили именно на него – как говорили в старину, «на фигуру». Скажем прямо, достичь таких высот было делом непростым, учитывая, что Малый театр был настоящим собранием корифеев – в нем работало десять народных артистов СССР. И выбиться «в люди» среди такого созвездия имен было адски трудно. Подгорный оказался одним из тех, кому это удалось. Он играл разные роли: Рюмина в «Дачниках», Шприха в «Маскараде», генерала Тафто в «Ярмарке тщеславия», Боркина в «Иванове», Чацкого в «Горе от ума». По поводу последней роли критик Андрей Караулов писал: «Подгорный никогда не играл сам себя. Но он, если так можно сказать, играл через себя. Он использовал материалы своей биографии. Чтобы так тихо, с такой грустью сыграть Чацкого, надо прочесть десятки поэтических книг…» Последнее замечание было верно: с детства Подгорный был заядлым книгочеем, перечитав чуть ли не всю библиотеку своего отца, которая считалась одной из крупнейших в Москве. И особое место среди этих книг занимала поэзия.

Несмотря на принадлежность к театру, который принято называть академическим, Подгорный продолжал оставаться таким же шутником и душой компании, как и в студенческие годы. Разве что глаза у него стали серьезными, а так все осталось прежним. О его розыгрышах до сих пор ходят легенды. Один из них до сих пор вспоминает актриса Элина Быстрицкая. Она играла с Подгорным в спектакле «Перед заходом солнца», и в одной из сцен Подгорный внезапно снял очки, необходимые ему по роли, и актриса увидела под ними… исполинские ресницы, которые актер специально наклеил перед выходом на сцену, чтобы «расколоть» актрису. Ему это удалось: Быстрицкая прыснула, после чего тут же повернулась к залу спиной, чтобы окончательно не сорвать мизансцену.

Но самый знаменитый розыгрыш Подгорного случился в середине 70-х, причем отдавал он политическим душком и мог навсегда испортить карьеру его участникам. Дело было в Щелыкове – любимом месте отдыха советских актеров, в том числе и Подгорного. Он ездил туда отдыхать каждый год, и у него там даже была своя отдельная комната, которая так и называлась – «комната Никиты». И вот однажды Подгорный с двумя дружками, приняв внутрь определенное количество горячительного, отправился за пивом в местный буфет возле почты. Но, к их несчастью, пиво на тот момент уже закончилось. Тогда Подгорный подбил своих товарищей немедленно отправить в Москву, руководству ВТО, в чьем подчинении находился дом отдыха, телеграмму следующего содержания: «Встревожены отсутствием пива в буфете дома отдыха Щелыково. Брежнев, Подгорный, Гришин». Смысл шутки был в том, что фамилии трех подписантов совпадали с фамилиями первых лиц государства: Леонид Брежнев тогда был генеральным секретарем ЦК КПСС, Николай Подгорный – председателем Президиума Верховного Совета СССР, а Виктор Гришин – хозяином Москвы и членом Политбюро. Попадись эта телеграмма на глаза кому-нибудь из высоких чиновников, и авторы шутки горько пожалели бы о своей выходке. Но, к счастью, все обошлось и дальше руководства ВТО этот розыгрыш не распространился. И говорят, что пиво после этого случая в дом отдыха завезли.

Работа в театре отнимала у Подгорного практически все его время. В кино он снимался редко, поскольку сценариев, достойных себя, он не находил. Исключения делал только для режиссеров, которых ценил и уважал. У таких мог сняться даже в крохотных эпизодах. Например, так случилось с Георгием Данелией, у которого Подгорный снялся в фильме «Осенний марафон» в маленькой роли директора института (в кадре актер появлялся всего пару раз).

Еще одним местом приложения своих сил Подгорный избрал телевидение, где в 70-е была очень сильная редакция телевизионных фильмов. Вот там актер снимался с удовольствием, поскольку и материал был отменный, и партнерами его становились профессионалы самого высокого класса. Одной из лучших работ Подгорного на ТВ принято считать главную роль в популярном сериале «Следствие ведут знатоки» – дело под названием «Подпасок с огурцом». Подгорный хоть и сыграл там преступника, но это был особенный преступник – в нем еще оставались крохи совести.

Последним спектаклем Подгорного в Малом театре должен был стать «Выбор» Юрия Бондарева. Но Подгорный успел дойти только до генерального прогона. Он играл человека, который попадал во время войны в плен, потом жил в Германии, но в конце жизни возвращался на родину, где умирал от рака. По злой иронии судьбы, от этой же болезни спустя год после премьеры спектакля умер и сам Подгорный – у него нашли рак аорты.

Первые признаки недомогания появились у Подгорного летом 1981 года, когда он вместе с театром отправился на гастроли в Тбилиси. Там у актера начала болеть спина под лопаткой, на что он пожаловался своей жене Ольге Чуваевой. Та повела его в поликлинику. Но местные врачи ничего страшного у актера не нашли, поставив диагноз – остеохондроз. Тот же диагноз поставили и врачи ЦИТО, куда Подгорный обратился сразу после гастролей. Актеру назначили лечение: прогревание, массаж. Однако ничего не помогало, боль шла по нарастающей. Жена Подгорного начала догадываться, что дело не в остеохондрозе, но старалась гнать от себя дурные мысли, надеясь на лучшее. Так тянулось всю зиму.

Вспоминает О. Чуваева: «И вот 26 марта 1982 года. Для меня этот день дважды памятный. Я в последний раз сыграла „Власть тьмы“. Собиралась идти на спектакль. Никита был дома. Позвонил знакомый врач. Какой-то странный голос. Помню только, он сказал что-то вроде: „С нашим другом плохо“. Спросил: „Никита Владимирович дома?“. – „Да, дома“. – „Ну, тогда позвоните мне вечером“. Оставил телефон. Я говорила на кухне, а Никита читал в спальне. Спросил меня, кто это был. Я сказала, что это новый режиссер с радио.

Не помню, как играла спектакль. Позвонила перед последней картиной. Врач сказал, что у Никиты рак. Я спросила: «Это безнадежно?». – «Нет». – «Операция?» – «Тоже нет. Опухоль расположена так, что ни один хирург не сможет ее достать. Она обволакивает средний ствол легочного бронха»…».

Чтобы Подгорный ни о чем не догадался, для него была придумана версия: мол, в стране существует всего два аппарата сканирования и один из них в Москве – в Онкологическом центре на Каширке. Под этим предлогом актера уложили туда на обследование. Чтобы оправдать химиотерапию, ему поставили диагноз: цирроз печени. Жена актера просила врачей об одном: чтобы больной не узнал настоящий диагноз и чтобы по возможности снимали боли.

Летом 1982 года внезапно появилась надежда: рентген показал, что опухоль рассосалась. Даже врачи, которые считались специалистами по раковым заболеваниям, поверили, что у Подгорного появился шанс. Окрыленные этим сообщением, Подгорный и Чуваева отправились на отдых в свое любимое Щелыково. По словам Чуваевой, у них было полное ощущение, что все позади.

Жили они в Щелыкове почти месяц. Как-то шли по лесу, и вдруг Подгорный спрашивает: «А может, все-таки у меня рак?» Жена бросилась его успокаивать, призвав на помощь весь свой актерский талант. Подгорный вроде бы успокоился. На самом деле он все уже давно понял. И в Щелыково приехал, чтобы попрощаться: со здешними людьми, с любимым лесом, где он так любил подолгу пропадать в поисках грибов. И свой отъезд из Щелыкова он срежиссировал блестяще. Сам уселся за руль «Волги», помахал на прощание друзьям рукой, пообещав следующим летом обязательно приехать. А за первым же поворотом он с трудом перебрался на заднее сиденье машины, уступив руль местному жителю, водителю грузовика, согласившемуся сопровождать его до Москвы. И по дороге им приходилось останавливаться почти в каждом населенном пункте, чтобы сделать обезболивающие уколы почти терявшему сознание актеру.

Подгорный поступил в Онкологический центр на Каширке 31 августа 1982 года. И выглядел достаточно бодро: острил по поводу поставленной ему капельницы, кокетничал с сестрами, с аппетитом ел принесенную его другом Евгением Весником дыню, передал приветы общим знакомым. Вернувшись домой, Весник даже позвонил матери Подгорного Анне Ивановне, чтобы рассказать о том, что ее сын явно идет на поправку. А спустя четыре дня, 25 сентября, Веснику сообщили, что Подгорный скончался. Причем сам Подгорный был прекрасно осведомлен, что дни его уже сочтены.

Вспоминает Е. Весник: «Я был потрясен тем, что ни его мать, ни жена, ни друзья не знали, что он-то, оказывается, знал о неизбежности скорой своей смерти еще до последнего посещения Щелыкова. Нашему общему знакомому в Доме творчества, как выяснилось позже, за несколько дней до отъезда в Москву он признавался: „Я приехал сюда обреченным. Приехал прощаться! Прощаться с колдовской природой, со щелыковскими друзьями детства, с духом местных красот. Поеду в Москву умирать, там наши могилы! Подгорных! Никому ни слова! Прощай! – Дал ему денег и добавил: – Когда узнаешь о моей смерти, купи водки и устрой поминки, но обязательно в лесу! Прощай!“

Все было исполнено, как хотел Никита…

Кто сказал ему правду о его болезни? Неизвестно. Да и не нужно его искать. Он помог Никите уйти спокойно, без вдруг обрушивающихся нервных потрясений, «по-хозяйски» прожить свои последние дни… Срежиссировать и исполнить замысел… мужественного и благородного «ухода со сцены»!.. Он оказался истинным христианином, принявшим смерть спокойно, как неизбежное, не будучи, кстати, верующим ни по формальным, ни по внешним проявлениям, ни по ритуальности, ни по каким-либо другим признакам…».

25 сентября – Юрий СЕНКЕВИЧ.

В Советском Союзе этого человека называли «главным кинопутешественником», поскольку на протяжении полутора десятков лет он вел на телевидении популярную передачу «Клуб кинопутешественников». Посредством этой передачи миллионы советских людей, которые по разным причинам не имели возможности выехать за границу, могли хотя бы по телевизору увидеть весь мир.

Юрий Сенкевич родился 4 марта 1937 года в монгольском городе Баин-Тумен, где его отец Александр Осипович и мать Анна Куприянова работали после окончания Военно-медицинской академии в качестве врача и медсестры в советской воинской части. Однако о своей родине Юрий мало что мог рассказать: ему исполнилось всего два года, когда его родители покинули Монголию и вернулись в Советский Союз. С тех пор в Баин-Тумене Сенкевич никогда не был, хотя и слыл знаменитым путешественником. Почему так случилось, неизвестно: может быть, не было времени, а может, слишком короткий отрезок времени длилось его пребывание там и потому ощущение ностальгии те места у него не вызывали.

В среднюю школу Юрий пошел в 44-м. Это была знаменитая ленинградская мужская школа № 107 на улице Выборгской возле Финляндского вокзала. Учился Юрий хорошо и ко дню окончания школы по поводу будущей профессии не сомневался – только военная медицина. Ведь в его роду не только родители были медиками, но и дедушка по матери Алексей Мачульский, который закончил все ту же Военно-медицинскую академию. Поэтому, когда Юрий распрощался в 1954 году со школой, он подал документы в ту же академию. И был принят с первого же захода. Стоит отметить, что, кроме сложных предметов, которые преподавались в академии, – биохимия, коллоидная химия, анатомия, – ее слушатели первое время находились на казарменном положении. Однако перед Юрием проблема дисциплины никогда не стояла: он с детства был приучен к порядку, поэтому все тяготы и лишения воинской службы переносил стоически. Хотя и накладки иной раз случались. К примеру, однажды ему пришлось провести пару суток на гауптвахте за какое-то правонарушение.

Академию Сенкевич закончил в 1960 году и был направлен на работу начальником медицинского пункта войсковой части в районе Бологого. Однако пребыванием там Сенкевич вскоре стал тяготиться: он еще в академии начал заниматься научной работой, мечтал продолжать ее и после, но пребывание в Бологом такой возможности его лишало. Он буквально исписал кипу бумаг, где просил разрешить ему перевестись в космическую медицину (тогда эта наука делала первые шаги), но ему каждый раз отказывали. Но надо было знать Сенкевича: уж если он чего-то хотел, то обязательно своего добивался. В итоге в 1962 году его просьбу все-таки удовлетворяют, и он оказывается в Москве, в Институте авиационной и космической медицины. Там ему поручают одно из направлений – поведение организма в условиях длительной невесомости. Два года спустя вся лаборатория, в которой работал Сенкевич, во главе с ее руководителем Леонидом Какуриным, была переведена на новое место, которое впоследствии стало называться Институтом медико-биологических проблем.

В октябре 1964 года в космос слетал первый врач – коллега Сенкевича по Институту медико-биологических проблем Борис Егоров. После этого возникла идея послать в космос не только врача-исследователя, но и лабораторных животных. Сенкевич перешел в отдел, который именно этим и занимался. В 1965 году в космос полетели подопытные собаки Ветерок и Уголек, которые провели на орбите более двадцати дней, побив все тогдашние рекорды пребывания живого существа в космосе. Когда они благополучно вернулись на землю, к длительному полету стали готовить людей. Одним из кандидатов-врачей для этого полета стал Сенкевич. Увы, но пройти испытания ему не удалось. Впрочем, без работы он не остался. В то время проводился эксперимент по проживанию человека в экстремальных условиях, сходных с условиями пребывания в космическом пространстве, и Сенкевич вызвался в нем участвовать. В результате в январе 1966 года он стал участником 12-й антарктической экспедиции на станции «Восток», находящейся на высоте 4000 метров над уровнем моря. Это было первое большое путешествие Юрия Сенкевича, с которого, собственно, и началась его биография путешественника.

В 1969 году знаменитый норвежский путешественник Тур Хейердал затеял очередную международную экспедицию в Атлантику на папирусной лодке «Ра». Состав ее должен был быть интернациональным (всего 7 человек), и в качестве врача Хейердал хотел видеть русского, в совершенстве владевшего английским языком и обязательно с чувством юмора. Письмо с этой просьбой норвежец отправил в Советский Союз, но ответа в положенный срок так и не дождался. Тогда Хейердал прислал в Москву новую депешу: не дадите русского, возьму чеха. А это было вскоре после введения советских войск в Чехословакию. В итоге было решено отправить Сенкевича, причем все происходило в такой спешке, что он даже не успел узнать, куда и на сколько летит. И единственное, что он успел перед отъездом, – набрать мешки медикаментов на все случаи жизни. Хейердал, как их увидел, сразу понял, что с чувством юмора в Советском Союзе полный порядок. Он привел Сенкевича к лодке и сказал: «Смотри, в нее и половины того, что ты прихватил, не уместится!» Так состоялось их знакомство. 25 мая 1969 года был дан старт началу экспедиции.

В первый раз Сенкевич женился, когда заканчивал академию. Его женой стала не его коллега по работе, врач, а женщина из другого круга – она была артисткой популярного танцевального ансамбля «Березка». Впрочем, это неудивительно, так как Сенкевич всегда славился отменным вкусом в этом вопросе и ухаживал исключительно за красавицами. В том числе и за артистками. К примеру, был в его жизни эпизод, когда он пытался ухаживать за Ларисой Голубкиной, но она ответила ему отказом.

Между тем в первом браке у Сенкевича родилась дочь Даша. Однако уберечь молодую семью от развода это событие не смогло. Брак вскоре распался, и Сенкевич уехал работать в Москву. И какое-то время даже мысли не допускал о новой женитьбе. Друзья его даже в шутку называли «сексуал-демократом». Так продолжалось несколько лет. А потом в его жизни появилась Ксения Журавлева.

С этой женщиной Сенкевич впервые познакомился заочно. Ее родная сестра-близнец Лена работала вместе с Сенкевичем и однажды принесла на работу американский журнал «Сатердей ивнинг пост», на обложке которого была запечатлена Ксения. Попала она туда не случайно: она работала переводчиком и исколесила полстраны с группой американских журналистов, которые готовили номер журнала, целиком посвященный женщинам Советского Союза. Когда Сенкевич увидел эту фотографию, он заявил Елене: «Вот на твоей сестре я женюсь! Передай ей, что я буду ждать своего часа». Этого часа пришлось ждать целых четыре года.

Первая очная встреча Сенкевича и Ксении произошла осенью 68-го на премьере шпионского боевика Саввы Кулиша «Мертвый сезон» в Доме кино. Но длилась эта встреча недолго – каких-нибудь пару часов. Потом Ксения со своим тогдашним супругом и ребенком уехала в Италию, а Сенкевич отправился в путешествие на лодке «Ра». После возвращения из экспедиции экипаж папирусной лодки должен был посетить Рим. И коллега Сенкевича по работе, сестра Ксении Лена Журавлева, попросила Юрия передать для сестры маленькую посылочку. Так произошла их вторая встреча. А третья случилась через год, когда Сенкевич вернулся из нового плавания с Хейердалом – на лодке «Ра-2» – и опять посетил Рим. Встретившись там с Ксенией, он узнал, что ее семейная жизнь разладилась и вот-вот закончится. Сам Юрий к тому времени уже изрядно устал от холостяцкой жизни и понял, что лучшего спутника жизни, чем Ксения, ему не найти. Вернувшись в Москву, они поженились.

Широкая слава Юрия Сенкевича взяла старт в августе 1973 года, когда состоялся его дебют в качестве ведущего популярной телевизионной передачи «Клуб кинопутешественников». Ее создал в марте 1960 года знаменитый кинорежиссер и путешественник Владимир Шнейдеров и вел на протяжении почти 13 лет. Однако в январе 1973 года Шнейдеров скончался, и в кресло ведущего сел профессор Банников. Но его пребывание в этом качестве длилось недолго. Подвела Банникова… его борода. Говорят, бородатые мужчины в кадре раздражали тогдашнего председателя Гостелерадио Сергея Лапина, и он отдал распоряжение подыскать вместо Банникова другого человека. Этим человеком стал Юрий Сенкевич. А нашел его сосед по дому популярный телеведущий Владимир Ухин. По словам последнего, он заметил, что Сенкевич хандрит, часто прикладывается к рюмке, и решил оторвать соседа от пагубной привычки с помощью телевидения. Дескать, кому, как не тебе, путешественнику, вести такую передачу? Сенкевич согласился. Что из этого получилось, все прекрасно знают: в кресле ведущего Сенкевич проработал более 20 лет.

В 1977 году Тур Хейердал затеял новую экспедицию – на этот раз на камышовом судне «Тигрис» он собрался доказать, что древние шумеры совершали океанские плавания. Сенкевича он опять пригласил в качестве врача, но тот решил захватить с собой в Ирак, где строилась лодка, и жену Ксению. Это было нарушением, поскольку экспедиция намечалась чисто мужская. Когда Хейердал увидел в лагере женщину, он возмутился: «Ты с ума сошел! Где ей тут жить?» Но Сенкевич не зря прихватил с собой палатку: он разбил ее в месте слияния Тигра и Евфрата, прямо у дерева, под которым произошла встреча Адама с Евой, запечатленная в легенде «Райские кущи». В той палатке супругам действительно было здорово, как в раю. А Хейердал потом на Ксению просто нарадоваться не мог: она готовила на всех, на всех стирала. А когда экспедиция стартовала в путь и Ксения осталась на берегу, Сенкевич прикрепил ее портрет к потолку хижины «Тигриса».

После распада Советского Союза Юрий Сенкевич продолжал трудиться на телевидении, много путешествовал. В 1997 году его избрали академиком Российской телевизионной академии. А передача «Клуб кинопутешественников» была занесена в Книгу рекордов Гиннесса как самый продолжительный телевизионный проект, а имя Юрия Сенкевича – как человека с самой долгой телекарьерой.

Практически до последних дней своей жизни Сенкевич путешествовал. И одна из этих поездок стала роковой. Это случилось в марте 2003 года в Танзании. Во время спуска на крутом вираже водитель автомобиля, в котором ехал Сенкевич, не справился с управлением, и машина упала с насыпи. В больнице выяснилось, что у Сенкевича сломано шесть ребер. Врачи опасались, что сломанные ребра поранили легкие, однако в Москве это не подтвердилось. Вскоре Сенкевича выписали домой. Однако еще несколько месяцев его мучили ноющие боли в груди. Учитывая, что до этого у Сенкевича уже было два инфаркта, ситуация выглядела опасной. Но Сенкевич не стал обращаться к врачам, полагая, что все пройдет само собой. Не прошло…

1 апреля 2002 года у Сенкевича случился инфаркт. Врачам удалось спасти телеведущего, после чего ему был предписан покой. Однако несколько дней спустя из жизни ушел близкий друг Сенкевича норвежский путешественник Тур Хейердал, и, когда эта новость дошла до Москвы, у Сенкевича случился второй микроинфаркт. К счастью, и он не стал роковым.

Сидеть без работы Сенкевич не мог и вскоре после выписки из больницы снова вернулся к своим служебным делам. В результате полтора года спустя последовал новый инфаркт, пережить который Сенкевич уже не смог.

В роковой день 25 сентября 2003 года Сенкевич, как обычно, приехал на работу – в свой офис на Селезневской улице – в 7.50 утра. Причем приехал на джипе сам, постеснявшись будить столь рано своего водителя, который работал у него уже 12 лет. В холл Сенкевич вошел бодрым шагом, как всегда, улыбаясь, поздоровался с охраной, поинтересовался, как дела. Получив положительный ответ, проследовал прямиком к себе в кабинет. Попросил своего секретаря Светлану Александровну приготовить кофе, а сам пока включил компьютер. Потом набрал номер телефона своего друга – Артура Чилингарова, известного полярника, вице-спикера Госдумы и сопредседателя Фонда международной гуманитарной помощи. Сенкевич поздравил друга с 64-летием, пообещал обязательно заехать к нему в Госдуму после обеда. Но этому визиту не суждено будет осуществиться.

В девять часов утра Сенкевич внезапно почувствовал боли в области груди. Позвал секретаршу и попросил принести ему воды. Когда та выполнила его просьбу, Сенкевич вынул из коробочки таблетку нитроглицерина и положил ее в рот. Однако лекарство не помогло. Поняв это, секретарша бросилась звонить в «Скорую помощь». Но пока набирала номер, ясно слышала, как Сенкевич позвонил своему сыну Николаю и сообщил, что плохо себя чувствует. Потом он позвонил своим друзьям-докторам – заместителю директора Центра экстренной медицинской помощи Дмитрию Некрасову и профессору-кардиологу Александру Шилову и попросил их немедленно к нему приехать.

Первыми к Сенкевичу приехали врачи «Скорой помощи». Когда они вошли в его кабинет, Сенкевич поднялся с кресла, чтобы приветствовать их, но едва это произошло, как острая боль в груди пронзила телеведущего. И он осел в кресло. Пульс у него не прощупывался, и врачи бросились в реанимационную машину за дефибриллятором. С помощью водителя они втащили прибор на третий этаж. Благодаря этому им вскоре удалось «завести» сердце Сенкевича. Но их радость оказалась преждевременной. Спустя несколько минут сердце телеведущего снова остановилось, и на этот раз – навсегда. Врачи Центра экстренной медицинской помощи поставили диагноз: тромбоэмболия ветвей легочной артерии. По их мнению, спасти Сенкевича было невозможно.

У Юрия Сенкевича была давняя мечта: он хотел попасть на Острова Россиян в архипелаге Туамоту. Открыл их в 1816 году россиянин Отто Коцебу на корабле «Рюрик». Когда-то эти двадцать островов на другом конце света носили имена Кутузова, Аракчеева, Суворова, Милорадовича и других наших соотечественников. Эту мечту Сенкевич осуществить не успел. Однако сбылась другая его мечта – перед самой смертью он успел побывать на своей родине в Монголии. Как будто предчувствовал…

30 сентября – Василий КАЧАЛОВ.

Этот гениальный актер относился к славной плеяде первых мхатовцев, считался одним из лучших реалистичных русских актеров. Став знаменитым еще до революции, он и после нее не уехал из страны, а принял советскую власть и продолжил свое служение народу.

Василий Шверубович (псевдоним Качалов он возьмет себе чуть позже) родился 30 января 1875 года (по старому стилю) в городе Вильно в семье священнослужителя: его отец Иоанн Шверубович был настоятелем вильненской церкви. В семье росли несколько детей (три сына и две дочери), и Василий среди них был самым младшим и самым любимым. Отец мечтал, чтобы его сыновья пошли по его стопам и положили жизни свои на служение церкви, но мечтам этим не суждено было сбыться: все сыновья избрали иные пути. Старший сын, Анастасий, стал оперным певцом, средний, Эразм, посвятил себя армии – стал кавалеристом, а Василий выбрал театр.

Любовь к искусству пришла к Василию через старшего брата, который мечтал стать оперным певцом. Василий тоже любил оперу, однако еще больше ему нравился драматический театр. Спектакли заезжих театров, которые часто приезжали в Вильно, Василий смотрел по многу раз, а в гимназии, где учился, посещал драматический кружок. Роли в драмкружке он играл разные: Гамлета, Отелло, Хлестакова, Подколесина. Его талант настолько ярок, что Качалов становится кумиром сверстников на родной Большой улице и лучшего в Вильно сквера, где проходят его сценические опыты, под названием «Телятник».

Как гласит легенда, «крестным отцом» Качалова в искусстве был знаменитый актер Павел Орленев. Однажды он гастролировал в Вильно, но забыл захватить с собой один из сценических костюмов. Причем это досадное недоразумение обнаружилось буквально за пару часов до спектакля, когда времени на то, чтобы найти что-то подходящее, почти не оставалось. И выручил Орленева именно Качалов, который одолжил похожий костюм у своего приятеля, который жил в доме напротив театра. Орленев в знак благодарности за этот благородный поступок устроил Качалову прослушивание. И был буквально потрясен талантом юноши (Качалову в ту пору шел 15-й год). По словам самого Орленева: «Когда он замолчал, я бросился ему на шею и сказал: „Вы просите у меня совета, поступить ли вам в драматическую школу. Да вы сам – школа! Вы учиться никуда не ходите. Вас только испортят. Поступайте прямо на сцену – страдайте и работайте“.

Летом 1893 года Качалов закончил гимназию и отправился в Петербург. Но совсем не для того, чтобы стать артистом. Несмотря на восторженные отзывы Орленева и других известных театралов, сам Качалов все еще сомневался в своем актерском таланте и решил прежде попытать счастья на ином поприще – поступил на юридический факультет столичного университета. На втором курсе он попал в театральный кружок, которым руководил артист Александринского театра Владимир Давыдов. Именно он, по существу, оказался первым, кто по-настоящему, профессионально стал обучать любителя Качалова актерскому мастерству. Это обучение очень скоро дало свои плоды. В ноябре 1895 года Качалов сыграл роль Несчастливцева в «Лесе» Островского и заработал первый успех. О нем заговорили в театральных кругах, о нем стали писать в газетах, у него начало появляться имя.

Слава Качалова росла день ото дня. Как-то летом, в каникулы, он нанялся играть в любительский театр в дачном местечке Стрельна под Петербургом. Но его заприметили руководители другого театра – из дачного поселка Мартышкино – и уговорили сыграть несколько спектаклей у них. При этом пообещали платить Качалову приличные для студента деньги – три рубля за выступление. Но едва Качалов стал выступать, как народ, прослышавший о талантливом актере, повалил в театр, и гонорар Качалова вырос многократно – до пятнадцати рублей. Это был настоящий рекорд, поскольку эта сумма была равна сбору всей стрельнинской труппы. Надо отдать должное Качалову, но он не зазнался после такого успеха: на полученные деньги покупал своим коллегам водку и модные тогда воротнички из целлулоида – «Монополь». В те дни многим, кто видел Качалова на сцене, казалось, что вскорости его ждет ослепительная слава в любом из столичных театров столицы. Увы, но вышло несколько иначе.

В 1896 году Качалов был принят в труппу Театра Суворина и там… абсолютно потерялся. Волею режиссера он играл третьестепенных, неприметных персонажей без имени и лица. И все, кто видел Качалова на студенческой сцене, теперь не могли поверить, что это один и тот же человек – таким невыразительным выглядел на сцене Суворинского театра их недавний кумир. Эта ситуация угнетала Качалова. Чтобы как-то заглушить боль и тоску от происходящего, он кидается в омут пьяных кутежей и случайных увлечений. Как писал биограф актера А. Таланов: «Беззаботная актерская братия увлекала на частые трактирные кутежи и утехи. Бездарные неопределенные личности, называвшие себя жрецами чистого искусства, отнимали время на пустопорожние словопрения о мнимых проблемах. Немало талантливых людей погубила богема. Неотвратимо засасывала она людей, лишенных силы воли, чтобы вырваться из ее омута…».

К счастью, у Качалова сила воли была, и он сумел вовремя одуматься. 21-летний молодой актер нашел в себе силы совершить решительный шаг: он покинул столицу, университет, Театр Суворина и три года работал в глубинке, в провинциальных театрах России.

В 1900 году Качалов работал в Казани у известного антрепренера М. Бородая. И слава вновь вернулась к молодому актеру. Эта слава перешагнула пределы города и достигла Москвы. Как итог: вскоре на имя Качалова пришла телеграмма от Владимира Немировича-Данченко с предложением перейти в труппу Художественного театра. Любой другой актер при получении подобной депеши, не раздумывая ни секунды, бросился бы на зов, не ставя никаких условий. Но Качалов был не такой человек. Он отбивает ответную телеграмму: «Согласен. Условие: в месяц 250 рублей».

Когда в МХТ получили этот ответ, там произошел шок. Таких денег, которые требовал себе молодой артист, не имели даже звезды Художественного: например, оклад ведущих актеров Всеволода Мейерхольда и Ольги Книппер составлял 100 рублей, а актер Иван Москвин, блестяще игравший царя Федора Иоанновича, получал 75 рублей. А тут – сразу 250!

Десять дней руководители МХТ Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко не давали ответа на «ультиматум» Качалова. Думали, возмущались. Наконец в Казань полетела телеграмма, текст которой сразил всех, в том числе и Качалова: «Согласны двести. Выезжайте». Так Качалов попал в Художественный театр. Однако начало его работы в нем было более чем удручающим.

Прежде чем быть зачисленным в труппу МХТ, Качалову предстояло пройти экзамен – показаться в двух картинах «Смерти Ивана Грозного». Этот просмотр состоялся 6 марта 1900 года. На него собралась вся труппа МХТ, которая воочию хотела посмотреть на редкий экземпляр – «двухсотрублевого» артиста. На репетициях, по традиции провинциального театра, Качалов только условно, почти шепотом повторял слова роли, чтобы потом на спектакле по-настоящему «заиграть». Но «по-настоящему» не получилось. Спектакль выявил полный провал новоявленного актера: он играл растерянно, напыщенно, бестолково. Убежав за кулисы, Качалов стоял там, потрясенный собственным провалом, и не знал, что делать. Там его нашел Станиславский. Сказав для начала несколько дежурных успокоительных фраз, Константин Сергеевич затем произнес: «Вам предстоит ужасная работа над самим собой. Я даже не знаю, сумею ли объяснить вам, какая именно».

После провального экзамена Качалову доверили роль Мороза в «Снегурочке». Но он и с ней не справился. Его перестали вызывать на репетиции, в общем, поставили на нем крест. И вновь, как это уже было неоднократно, беда не сломила воли Качалова, а заставила его мобилизоваться. И первое, с чего начал, – стал приходить на репетиции «Снегурочки» самостоятельно и высиживал их до конца, мысленно проговаривая все роли. На ввод в спектакль не надеялся, но все равно приходил. И случилось чудо. Роль Берендея никак не шла у двух актеров (одним из них был сам Станиславский), и Константин Сергеевич внезапно предложил ввестись Качалову. Роль надо было выучить за одну ночь, поскольку назавтра театру предстояло уезжать с гастролями в Крым. И Качалов совершил невозможное – выучил роль Берендея назубок. И утром следующего дня сыграл ее так, что Станиславский расплакался от счастья. И Качалова взяли на гастроли.

Свою единственную на всю жизнь любовь Качалов встретил в Казани, когда работал у Бородая. Это была молодая актриса того же театра Нина Литовцева, игравшая в амплуа драматической инженю. Роман с ней начался у Качалова вскоре после его поступления в Казанский театр, однако играть свадьбу молодые не спешили – работа отнимала много сил, да и своего угла у них тогда еще не было. А потом и вовсе стало не до этого – Качалов отправился покорять Москву. Как мы знаем, покорить ее с первого захода не получилось. Когда Литовцева узнала о провале своего возлюбленного, она немедленно примчалась в Москву, чтобы поддержать его своим присутствием. Во многом именно эта поддержка со стороны любимого человека помогла Качалову не сломаться под ударами судьбы. И свой триумф в роли Берендея он посвятил Нине. Некоторое время спустя молодые поженились, у них родился сын Вадим.

Прошло всего лишь немного времени после того, как Качалов был зачислен в основной состав МХТ, и его талант раскрылся во всю свою ширину и мощь. Он стал одним из самых популярных актеров Художественного театра и играл ведущие роли. Главными вехами на этом пути стали роли Тузенбаха в «Трех сестрах», Барона в «На дне», Чацкого в «Горе от ума», наконец, Гамлета. Слава Качалова была настолько большой, что в 1906 году ему предложили перейти в ведущий театр страны – в Александринский, посулив все мыслимые блага: главные роли, солидный оклад и хорошее жилье. Но Качалов отказывается от заманчивого предложения, причем движет им не только нежелание поставить в сложное положение коллег по Художественному театру, а… неверие в собственные силы. Но это неверие в свой талант происходило не от внешних причин, а от безмерной требовательности художника к себе. Ни малейших поблажек в своем творчестве – неизменный качаловский закон.

Октябрьскую революцию 1917 года Качалов встретил с воодушевлением. И иначе быть не могло, поскольку революционные идеи завладели Качаловым еще задолго до этого. Да и могло ли быть иначе – ведь Качалов работал в МХТ, основатели которого во главу угла своего творчества ставили прежде всего вопрос идейности. «Мы очень отстали от идей свободы, в смысле сочувствия страданиям человечества», – писал в начале века Немирович-Данченко.

В начале 1903 года Качалов близко сошелся с видным большевиком Николаем Бауманом, и тот одно время скрывался от жандармских ищеек именно на квартире Качалова. Когда об этом стало известно полиции, на Качалова было заведено особое дело под номером 722. За актером было установлено негласное наблюдение, его почта перлюстрировалась. Но Качалова это не испугало. И он не раз выступал на так называемых благотворительных концертах для сбора средств в партийную кассу. Однажды он даже ухитрился дать такой концерт в зале Благородного собрания. Поэтому в донесениях полицейских чиновников Качалов проходил как политически неблагонадежный.

Вскоре после революции взгляды Качалова на происходящие события несколько изменились. И когда началась Гражданская война, он уже не мог однозначно сказать про себя, что он убежденный сторонник революционной доктрины. Отсюда и его скитания.

В 1919 году труппа Художественного театра раскололась: одна часть осталась в Москве, другая отправилась на гастроли в Харьков (в последнюю входил и Качалов). Харьков тогда был «красным», но длилось это недолго – спустя несколько дней город заняли отряды белогвардейцев. И Качалову с товарищами уже пришлось выступать перед ними (этот эпизод показан в телефильме «Адъютант его превосходительства»). А когда город вновь перешел в руки красных, мхатовцев там уже не было – они предпочли покинуть Харьков вместе с белыми. Начались скитания труппы по южным городам, а потом театр оказался за границей – сначала в Болгарии, потом в Чехословакии, Дании, Швеции.

Три года мхатовцы жили вдали от родины, пока наконец не приняли решение вернуться в Москву и воссоединиться с коллегами. Случилось это в 1922 году. А три года спустя судьба свела Качалова с Сергеем Есениным. До этого оба знали друг о друге только понаслышке, но это не мешало одному восторгаться талантом другого. Например, Качалов с удовольствием читал стихи Есенина со сцены, причем как в России, так и за границей. И вот теперь они познакомились лично – дома у Качалова. Результатом этой встречи стало известное стихотворение Есенина «Собаке Качалова» (у великого актера в доме всегда жили животные, а в тот приход Есенина там обитала овчарка Джимми). Эти стихи теперь известны каждому:

Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую бесшумную погоду.

К сожалению, конец у этой истории получился печальный. Спустя несколько месяцев после появления на свет этого стихотворения Есенин покончил с собой. А еще через пару лет Качалов вынужден был отдать Джима другим людям, поскольку пес совсем отбился от рук: стал набрасываться на домашних, а однажды даже укусил своего хозяина. Но без собаки Качалов все равно не остался – завел себе потом другую, но уже не овчарку, а пуделя, которые всегда отличались веселым нравом и большим интеллектом.

Что бы ни говорили, но советская власть умела привечать свои таланты. Если те, конечно, эту власть поддерживали. Качалов советскую власть принял, и хотя ярым глашатаем ее никогда не был и даже в партию не вступил, однако власть делала все возможное, чтобы приблизить к себе великого человека, хотя бы посредством разного рода наград и высоких званий. В 1927 году, к 10-летию Октябрьской революции, Качалову было присвоено звание народного артиста республики. Восемь лет спустя актер был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Наконец, в 1936 году он получил звание народного артиста СССР, а год спустя – орден Ленина.

Качалова обожал Сталин (ярый мхатовец) и лично следил за тем, чтобы актер ни в чем не был притесняем и обижен. И когда вскоре после войны вождь узнал, что у Качалова вновь появились серьезные проблемы со здоровьем, он распорядился, чтобы врачи сделали все возможное, чтобы актер выздоровел. Увы, но даже приказ всемогущего вождя не смог изменить ситуацию – чуда не случилось. У Качалова был обнаружен рак легкого, и трагический исход был неизбежен.

В феврале 1940 года Качалову исполнилось 65 лет, и власть не оставила эту дату без внимания. Торжества были пышными. Юбиляр в тот день получил сотни поздравительных телеграмм, выслушал много поздравлений, просмотрел бесчисленные статьи в газетах и журналах. А на следующий день после торжеств слег на больничную койку. Как признавался другу сам Качалов: «Мой юбилей меня очень утомил, и, кроме грусти на душе, от него ничего не осталось – я так ясно чувствовал, что это юбилейное чествование – последняя генеральная репетиция того спектакля – похорон, которого недолго ждать, того окончательного „итога“, перед которым этот юбилейный „итог“ был предпоследним. Очень я почувствовал на этом юбилее свою конченость…».

К счастью, судьба оказалась благосклонна к Качалову – этот «итог», о котором с грустью говорил актер, наступил не тогда, в 40-м, а восемь лет спустя. И Качалов еще успел многое увидеть и пережить: нападение на страну фашистских орд, первые горькие поражения Красной Армии, затем ее победы и взятие Берлина. И только после победы здоровье актера начало стремительно сдавать.

В сентябре 1947 г. Качалов лег в «Кремлевку». И живым оттуда уже не вышел. Великий актер скончался внезапно 30 сентября от кровоизлияния в легких. Буквально за несколько дней до смерти, когда Качалова в больнице навестила его жена, он сказал ей на прощание одну-единственную фразу: «Любопытства нет, но и страха нет тоже».

Октябрь.

2 октября – Василий ШУКШИН.

У этого человека было множество талантов, и каждый из них он сумел раскрыть. Закончив режиссерский факультет ВГИКа, он снял несколько прекрасных фильмов, много снимался как актер, а все остальное время посвящал литературе – писал повести и рассказы, которые люди встречали с не меньшей теплотой, чем его фильмы. Этот человек был настоящим самородком, гордостью советского искусства, однако ушел из жизни слишком рано – в 45 лет. Причем до сих пор о его смерти ходят самые противоречивые слухи.

Василий Шукшин родился 25 июля 1929 года в селе Сростки Бийского района Алтайского края в крестьянской семье. Его родители были уроженцами той же местности и по социальному положению считались крестьянами-единоличниками, или середняками. Когда в 1933 году проходило раскулачивание, под топор репрессий угодил и Шукшин-старший – его арестовали и отправили в исправительный лагерь.

Оставшись с двумя маленькими детьми на руках, 22-летняя мать Шукшина впала в отчаяние. Есть свидетельства, что в тот момент она хотела отравить себя и детей, лишь бы не видеть того, что происходило вокруг. Но это отчаяние длилось недолго. Затем пришло трезвое осознание того, что надо жить, если не ради себя, то хотя бы ради детей. И вскоре Мария Сергеевна вышла замуж повторно за односельчанина Павла Куксина. Однако и этот брак оказался недолгим – в 1942 году Куксин уйдет на фронт и там погибнет.

По воспоминаниям очевидцев, Шукшин рос мальчишкой замкнутым, что называется, «себе на уме». В общении со сверстниками он держал себя строго и требовал, чтобы те называли его не Васей, а Василием. Те, естественно, не понимали подобных просьб и частенько насмехались над товарищем. В таких случаях Шукшин поступал соответственно своему характеру – убегал в протоки Катуни и скрывался на ее островах по нескольку дней.

Поскольку в семье не было взрослых мужчин, Василий рано пошел работать – сразу после семилетки. А в 1950 году его призвали в армию – в одну из частей Балтийского флота (чуть позже его переведут на Черноморский флот, в часть, дислоцированную в Севастополе). Именно там Шукшин пробует свои силы в литературном творчестве – пишет свои первые рассказы: «Двое на телеге» и «Разыгрались в поле кони».

Между тем прослужить «от звонка до звонка» Шукшину не удалось – в 1953 году у него обнаружилась язвенная болезнь желудка и его комиссовали. Он вернулся в родные Сростки, где устроился работать учителем в местную школу. Однако проучительствовал недолго. Поступил было в автомобильный техникум, но вскоре понял, что и это не его стезя – поршни и цилиндры вгоняли в тоску. Те же чувства он испытал, когда устроился работать инструктором райкома партии. И вот тогда Шукшин решает отправиться в Москву, поступать на сценарный факультет ВГИКа. Мать не стала препятствовать сыну в этом желании, более того, сделала все, что могла, – продала корову и вырученные деньги отдала сыну. Так летом 1954 года Шукшин оказался в Москве. Одет он был в полувоенный костюм, гимнастерку, из-под которой виднелась тельняшка, на ногах были брюки-клеши и сапоги.

Придя на сценарный факультет ВГИКа, Шукшин представил на суд экзаменаторов свои рассказы, которые были записаны в толстую амбарную тетрадь. Так как почерк у Шукшина был очень мелкий, а тетрадь – очень толстая, девушки в приемной комиссии читать написанное поленились, решив про себя, что этот абитуриент типичный графоман. Однако, чтобы не обижать его, решили посоветовать: «У вас фактурная внешность, идите на актерский». Но затем Шукшин узнал, что есть еще и режиссерский факультет. А он понятия не имел, что есть такая профессия – режиссер. Думал, что для постановки фильма собираются артисты и договариваются между собой, как снимать. Оказалось, что режиссер – хозяин картины, главный человек. Тогда он подал на режиссерский.

Экзамены принимал Михаил Ромм, с которым Шукшин-правдолюбец умудрился поскандалить. Когда Ромм стал его стыдить за то, что тот «не читает толстых книжек, хотя работал директором в школе», Шукшин вспылил: «А вы знаете, что такое директор школы? Дрова к зиме у председателя сперва выбей, потом вывези да наколи, чтоб детишки не мерзли. Учебники раздобудь, парты почини, керосину добудь, учителей размести. А машина – с хвостом на четырех копытах – и ту в колхозе не выпросишь. Где шагом, где бегом, грязь – во… Где уж тут книжки читать!» Все, кто присутствовал при этом скандале, были убеждены – Ромм дерзкого абитуриента выгонит взашей. А Ромм внезапно заявил: «Только очень талантливый человек может иметь такие нетрадиционные взгляды. Я ставлю ему пятерку». Так Шукшин попал во ВГИК.

Шукшин поселился в общежитии института на Трифоновской улице. Учился он с большой охотой, жадно впитывая в себя все, что ему читали на лекциях. За это преподаватели его очень ценили. А вот сокурсники относились к Шукшину по-разному. Кто-то уважал его за прямоту и крестьянскую сметку, а кто-то откровенно насмехался над его «неотесанностью» (первое время Шукшин ходил на лекции в брюках, заправленных… в кирзовые сапоги). Однако насмехаться над Шукшиным в открытую недоброжелатели опасались – он мог, как говорится, и в рыло съездить (а кулаки у него были внушительные).

На втором курсе состоялся дебют Шукшина в кино: в фильме Сергея Герасимова «Тихий Дон» (вторая серия) он сыграл в крошечном эпизоде – изобразил выглядывающего из-за плетня матроса. А летом следующего года Шукшин оказался на практике в Одессе и совершенно внезапно получил приглашение от режиссера Марлена Хуциева сыграть главную роль в его фильме «Два Федора». Эта роль стала для Шукшина звездной – его узнала вся страна. Хотя на премьере фильма Шукшин устроил скандал. Показ должен был состояться в столичном Доме кино на улице Воровского. Но накануне этого мероприятия Шукшин выпил лишнего (он тогда частенько злоупотреблял спиртным), устроил скандал в общественном месте и его задержала милиция. Когда об этом узнал Хуциев, он тут же бросился выручать нерадивого артиста. Режиссер приехал в отделение милиции и лично встретился с его начальником. Разговор был долгим, и страж порядка долго не хотел идти навстречу режиссеру. При этом его аргументы были довольно убедительными: «У нас перед законом все равны! – говорил он. – А артисту тем более непозволительно вести себя подобным образом!» Однако Хуциеву все-таки удалось уломать стража порядка.

К началу 60-х имя Шукшина уже было достаточно известным в стране. Причем знали его не только как актера, но и как писателя. Его первый рассказ был опубликован в 1958 году в журнале «Смена», после чего публикации пошли одна за другой. А в 1963 году в издательстве «Молодая гвардия» вышел первый сборник Шукшина под названием «Сельские жители». В 1964 году состоялся дебют Шукшина на режиссерском поприще: свет увидела его первая полнометражная картина «Живет такой парень», которую он снимал в родных местах – на Алтае. В прокате она заняла 13-е место, собрав на своих сеансах 27 миллионов зрителей. А на фестивале в Венеции картина получила Гран-при, правда по разряду детско-юношеского кино, из-за чего Шукшин даже расстроился – он относил свою картину к взрослому кинематографу.

В первый раз Шукшин женился, еще живя в родных Сростках, – его избранницей стала односельчанка Мария Шумская, с которой он познакомился в 15-летнем возрасте. Они поженились спустя два года после того, как Шукшин поступил во ВГИК – 16 августа 1956 года (Шукшин специально приехал для этого в Сростки из Москвы). Однако брак оказался недолгим. Шукшин снова уехал в Москву, и постепенно его любовь к жене закончилась. И хотя Мария ждала, что муж вызовет ее в столицу, эти мечты были наивными: Шукшин жил в общежитии чуть ли не впроголодь и вызвать к себе жену просто физически не мог. К тому же недостатка в женщинах у него здесь не было. Когда слухи об этом достигли Сросток, в Москву отправился тесть Шукшина, который собирался… зарезать Шукшина за измену. К счастью, его плану не суждено было осуществиться. Но он действительно убедился, что у Шукшина здесь есть новая любовь, и рассказал обо всем дочери. И та приняла решение порвать с Шукшиным.

Столичной возлюбленной Шукшина стала студентка ВГИКа Лидия Александрова. Они жили в общаге на Трифоновской и жили, надо отметить, по-всякому. То миловались, то дрались. Шукшин тогда здорово выпивал и в порыве пьяного буйства частенько поколачивал свою возлюбленную, о чем есть многочисленные свидетельства их общаговских знакомых. Однако связь эта длилась несколько лет – почти до середины 60-х. И даже в своем первом фильме «Живет такой парень» Шукшин нашел место для своей возлюбленной и доверил Александровой главную женскую роль – она играла Настю.

Вскоре после съемок фильма Шукшин встретил свою новую любовь. Это была 33-летняя дочь знаменитого писателя Анатолия Софронова Виктория. В ту пору она была разведена и трудилась редактором в журнале «Москва». А с Шукшиным познакомилась в ЦДЛ, где проходило обсуждение его новой повести. Они начали встречаться, результатом чего стало появление на свет в феврале 1965 года дочери Кати. Увы, но на момент рождения девочки отношения между ее родителями уже дали серьезную трещину, поскольку Шукшин снова влюбился. На этот раз в свою коллегу по работе – актрису Лидию Федосееву, с которой он познакомился летом 64-го на съемках фильма «Какое оно, море?». Именно этой женщине было уготовано стать второй, и последней, официальной женой Василия Шукшина. В этом браке у них родились две дочери: Маша и Оля.

Тем временем творческая энергия Шукшина трансформируется в целый ряд новых литературных и кинематографических проектов. Во-первых, выходит новая книга его рассказов под названием «Там вдали…», во-вторых, в 1966 году на экранах появляется его новый фильм – «Ваш сын и брат», который через год удостаивается Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых. Эта премия позволила Шукшину не только громко заявить о себе как о талантливом режиссере, но и ввела его в круг патриотов-почвенников – того крыла советской творческой интеллигенции, которое отстаивало русские национальные традиции в советской культуре (на другом крыле находились либералы-западники с их культом западных ценностей).

Именно либералы и организовали ту кампанию критики, которая обрушилась на фильм Шукшина в прессе. Автора упрекали в «апологии» сельской патриархальности. Однажды во время встречи со зрителями в подмосковном Обнинске Шукшина «подкололи» язвительным вопросом: «Если вам так не нравится город, почему же вы не уедете в деревню?» Видимо, желание объясниться с публикой побудило Шукшина написать статью на эту тему, которую в ноябре 1966 года опубликовал журнал «Сельская молодежь». Приведем отрывок из этой статьи:

«Сколько ни ищу в себе „глухой злобы“ к городу, не нахожу. Вызывает злость то, что вызывает ее у любого, самого потомственного горожанина. Никому не нравятся хамоватые продавцы, равнодушные аптекари, прекрасные зевающие создания в книжных магазинах, очереди, теснота в трамваях, хулиганье у кинотеатров и т. п. Если есть что-то, похожее на неприязнь к городу, – ревность: он сманивает из деревни молодежь. Здесь начинается боль и тревога…

Так у меня вышло к сорока годам, что я – ни городской до конца, ни деревенский уже. Ужасно неудобное положение. Это даже – не между двух стульев, а скорей так: одна нога на берегу, другая в лодке. И не плыть нельзя, и плыть вроде как страшновато… Но и в этом моем положении есть свои «плюсы»… От сравнений, от всяческих «оттуда-сюда» и «отсюда-туда» невольно приходят мысли не только о «деревне» и о «городе» – о России».

В конце концов мысли о России привели Шукшина к идее снять фильм о Степане Разине. Однако времена тогда уже в стране были не те. Хрущевская «оттепель» настолько обострила идеологическое противостояние державников и либералов, что власти, справедливо испугавшись, что это противостояние «раскачает лодку», решили эту «оттепель» прикрыть. Поэтому идея шукшинского «Разина», где речь шла о крестьянском бунте, пришлась тогда не ко двору. Кроме этого, в середине 60-х случился скандал с другим фильмом на материале русской истории – «Андрей Рублев» Андрея Тарковского (кстати, сокурсника Шукшина по ВГИКу), – в котором власти усмотрели искажение русской истории. В итоге намеченный на 1967 год запуск фильма «Степан Разин» сорвался. Киношное начальство выдвинуло Шукшину следующие доводы: во-первых, сейчас нужнее фильм о современности, во-вторых, двухсерийный фильм на историческую тему потребует огромных денежных затрат. Короче, автору дали понять, что съемки фильма о Разине откладываются на неопределенное время.

То же самое произошло и с другой идеей Шукшина, где он хотел затронуть проблемы современности и экранизировать свою сатирическую сказку «Точка зрения». Однако эту вещь «тормознули» уже сами коллеги Шукшина. Во время обсуждения этой заявки на Киностудии имени Горького известный режиссер Сергей Юткевич, к примеру, заявил: «Картина в целом предстает настолько неутешительной, что вряд ли она принесет много радости зрителям, даже желающим надсмеяться над своими недостатками и трудностями в наступающем юбилейном году». (В те дни страна готовилась встречать 50-летие Великого Октября. – Ф. Р.).

Все эти неудачи сильно расстраивали Шукшина. Был даже момент, когда он хотел покончить жизнь самоубийством в родных Сростках. Спас его режиссер Станислав Ростоцкий, который написал ему письмо, где по-мужски поговорил с коллегой и заставил его не раскисать, а, наоборот, продолжать бороться. К тому же у Шукшина вот-вот должна была родиться вторая дочка.

Между тем мечта поставить «Разина» не покидала Шукшина. Практически каждый год он бомбардирует руководство Студии имени Горького и Госкино просьбами разрешить ему запуститься с этой картиной. Но все напрасно: ему впрямую не отказывают, но каждый раз откладывают решение вопроса на потом. Говорят: снимите пока что-нибудь из современной жизни, а потом посмотрим. Причем это вызвано не только боязнью, что Шукшин снимет что-то крамольное, но и тем, что на студии многие мэтры не хотели давать талантливому коллеге шанс вырваться вперед себя. Ведь таланта он был огромного и фильм бы снял по-настоящему грандиозный.

Чтобы не простаивать без работы, Шукшин снимает в 1971 году фильм «Печки-лавочки». Вроде бы бесхитростную историю про алтайского тракториста Ивана Расторгуева (эту роль играл сам Шукшин), который вместе с женой едет отдыхать к морю. Но в этой простой на первый взгляд истории не все было так просто. Сам Шукшин в своей заявке на картину писал, что хочет поднять в ней проблемы истинной человеческой ценности, внутренней интеллигентности, благородства, достоинства гражданского и человеческого.

В 1972 году Шукшин уходит со Студии имени Горького на «Мосфильм». Сделано это было по одной причине: на главной студии страны ему пообещали помочь в осуществлении его давнего замысла – постановке фильма о Степане Разине. Такая надежда и в самом деле появилась и была связана со сменой руководства в Госкино: вместо А. Романова кресло председателя занял Ф. Ермаш. Однако запуск эпического полотна требовал длительной подготовки и больших средств, поэтому, чтобы не простаивать, Шукшину посоветовали пока снять фильм на современную тему. И Шукшин снимает фильм-реквием – «Калину красную». Полную драматизма историю про вора-рецидивиста Егора Прокудина по прозвищу Горе. Главную роль Шукшин оставляет за собой.

Все мы хорошо помним концовку этого фильма: Прокудин умирает на колхозном поле после предательского выстрела одного из бывших дружков-рецидивистов. Умирает на руках любимой женщины. Эпизод снимался в мае 1973 года в Вологодской области. А спустя 16 месяцев после этих съемок – 2 октября 1974 года – Шукшин умирает по-настоящему. Уже на Дону, в каюте теплохода «Дунай», стоявшего на приколе в станице Мелологовская. И рядом с ним в эти минуты не было никого: ни жены (она была в командировке в Болгарии), ни друзей (они спали в других каютах). О том, как было обнаружено тело Шукшина, впоследствии рассказал актер Георгий Бурков. Он же поведал и о мистической истории, которая предшествовала смерти Шукшина. Дело было так.

Шукшин сидел в гримерной и, ожидая, когда гример начнет накладывать на него грим, от нечего делать стал макать булавку в баночку с красным гримом и что-то рисовать на обратной стороне пачки сигарет «Шипка». Эти его художества заметил Георгий Бурков.

– Ты что рисуешь? – поинтересовался он у Шукшина.

– Да вот видишь, вот горы, небо, дождь, ну, в общем, похороны. «Смерть в тумане» называется.

Бурков тут же вырвал из рук коллеги пачку и сунул ее себе в карман. А коллеге посоветовал больше такой ерундой не заниматься. Шукшин в ответ засмеялся: дескать, мнительный ты. А спустя несколько часов его не стало. События развивались следующим образом.

Вечером киношники, которые жили в станице Мелологовской на теплоходе «Дунай», смотрели прямую трансляцию из столичного Дворца спорта первого матча московского этапа хоккейной Суперсерии-74 между сборными СССР и Канады. После матча все разошлись по своим каютам спать. Однако в 4 часа утра Бурков, которому почему-то не спалось, вышел из каюты и в коридоре увидел Шукшина. Тот держался за сердце и стонал. «Валидол не помогает, – пожаловался он. – Нет у тебя чего-нибудь покрепче?» Фельдшерицы той ночью на теплоходе не было (она уехала на свадьбу), но Бурков знал, что у кого-то из артистов есть капли Зеленина. Он сходил и принес их Шукшину. Тот выпил их без меры, запил водой и вновь потер грудь. «Ну как, Вася, легче?» – поинтересовался Бурков. «Подожди, они же не сразу действуют», – ответил Шукшин.

Они зашли в каюту Шукшина. Там Бурков внезапно выразил желание скоротать с другом оставшиеся несколько часов. Но Шукшин возразил: «Что я, девочка, что ли, охранять меня… Нужен будешь – позову. Иди спать». Бурков спорить не стал. Но даже придя к себе в каюту, долго прислушивался к ночным звукам – все ждал, что Шукшин его позовет обратно. Но вокруг было тихо. Вскоре Бурков заснул, а когда проснулся, то часы показывали около десяти часов утра. Вспомнив о Шукшине, он бросился к нему в каюту. Друг лежал в кровати на левом боку, причем что-то в его позе показалось Буркову «не таким». Но он прогнал от себя всяческие подозрения. Осторожно взял со стола заварку и ушел к себе в каюту. Там он вскипятил чайник, разлил чай в два стакана и бросил в них по два куска рафинада. После чего отправился будить Шукшина.

Когда Бурков дотронулся до руки друга, он ощутил неестественный холодок. Понимая, что произошло непоправимое, Бурков, пятясь спиной, вышел в коридор. Войдя в свою каюту, он подумал: «Не может быть… С ума схожу, не иначе…» Он машинально размешал в стакане с чаем сахар и отпил пару глотков. «Вот же, пью чай, чувствую – сладкий», – пронеслось в его сознании. Затем он вновь вышел в коридор. Навстречу шел Николай Губенко. Бурков остановил его и, взяв за руку, сказал: «Пошли к Васе». Но, видимо, что-то было написано на его лице, потому что Губенко отшатнулся от него и закричал: «Что-о-о? Нет-нет, не хочу, не могу…».

И все же именно Губенко пришлось первым убедиться в том, что Шукшин умер. Он вошел в его каюту, потряс коллегу за плечо, а когда тот не отреагировал, пощупал пульс. Пульса не было. Спустя несколько минут о трагедии уже знала вся съемочная группа. В официальной версии смерти потом запишут, что Шукшин скончался от сердечной недостаточности.

До сих пор о смерти Шукшина ходят самые противоречивые слухи. Одни упирают на то, что Шукшин скончался в силу естественных причин (из-за слабого здоровья), другие настаивают на криминальной версии – что это было преднамеренное убийство. Поэтому следует рассмотреть обе точки зрения. Начнем с первой.

У Василия Шукшина была застарелая язва желудка, но в последние годы она мучила его особенно сильно. Поводом к этому была его работа: из-за постоянных придирок руководства ему буквально с боем удавалось пробивать свои фильмы. А его главный проект – фильм «Степан Разин» – ему снять никак не давали, что заставляло Шукшина нервничать еще сильнее. Если добавить к этому еще и то, что Шукшин много курил и пил растворимый кофе (причем за ночь выпивал чуть ли не банку!), то причина смерти становится понятной. Не случайно в свидетельстве о смерти врачи записали, что остановка сердца произошла вследствие табачной и кофейной интоксикации.

Однако родственники Шукшина рассказывали, что незадолго до смерти он проходил медицинское обследование и тамошние врачи отметили, что сердце у него абсолютно здоровое. Именно это обстоятельство и стало одним из поводов к тому, чтобы заподозрить в этой смерти что-то неладное. Ведь из жизни ушел не просто знаменитый режиссер, актер и писатель, а один из лидеров патриотического движения, который с каждым годом набирал все большую популярность как в народе, так и в интеллигентской среде.

Сняв «Калину красную», которая принесла ему всенародную любовь, Шукшин одновременно написал пьесу-сказку, где выступил как блистательный сатирик, радетель за русскую нацию. Название пьесы было весьма характерным – «Ванька, смотри!» (то есть не дай себя облапошить). Писатель В. Белов отозвался о ней следующим образом:

«В своем Иване, посланном за справкой, что он не дурак, Макарыч с горечью отразил судьбу миллионов русских, бесстрашно содрал с русского человека ярлык дурака и антисемита, терпимый нами только страха ради иудейска. После Гоголя и Достоевского не так уж многие осмеливались на такой шаг!..».

Кстати, сразу после этой сказки Шукшин намеревался написать еще одну пьесу, но уже современную – о так называемой «золотой молодежи», которая должна была вызвать не меньшую критику в стане либералов, чем «Ванька, смотри!». Но, увы, этим планам Шукшина не суждено было осуществиться.

На мысль о неслучайности смерти Шукшина наводят и другие факты. Например, череда смертей еще нескольких русских писателей, имевших отношение к патриотическому движению. Так, в 1971 году покончил с собой Леонид Соболев (он возглавлял Союз писателей РСФСР), а спустя год страна лишилась еще двух служителей пера: застрелился лидер державников-сталинистов Вячеслав Кочетов (кстати, именно возглавляемый им журнал «Октябрь» в начале 60-х открыл Шукшина-писателя), а писатель-фантаст Иван Ефремов умер после того, как КГБ (а там тоже были свои патриоты и западники) устроил у него дома обыск и обвинил в сотрудничестве… с английской разведкой. Короче, если суммировать все эти факты, то смерть Шукшина может выглядеть вполне логичным звеном в этой цепочке подозрительных смертей. Причем об этом догадывались и говорили почти в открытую уже тогда. Например, кинорежиссер Сергей Бондарчук (именно он собирался помочь Шукшину пробить на «Мосфильме» его «Степана Разина») в одном из разговоров со своим зятем Николаем Бурляевым обронил такую фразу: «И Шукшина тоже убили. И я даже знаю, кто это сделал» (смотри мемуары Н. Бурляева «Одолевая радостью страданья»).

Те люди, которые первыми вошли в каюту, где лежал мертвый Шукшин, обратили внимание на странный запах, который присутствовал в помещении. Потом была высказана догадка, что это мог быть инфарктный газ, который кто-то запустил в шукшинскую каюту через открытое окно. Кстати, этим человеком мог быть мужчина, который накануне смерти Шукшина крутился на теплоходе, а потом бесследно исчез, не оставив после себя ни имени, ни каких-либо следов. Так что, если слова Бондарчука верны, то убрать Шукшина могли те структуры КГБ, которые симпатизировали западникам. Ведь в стране начиналась «разрядка», и такие люди как, Василий Шукшин, представляли реальную угрозу для тех, кто поставил своей целью сближение с Западом.

3 октября – Александр БЕЛОВ.

В октябре 1978 года в Ленинграде скончался спортсмен, имя которого знала вся страна. Прозванный в народе «баскетбольным гением», он радовал миллионную армию спортивных болельщиков своей виртуозной игрой совсем немного – всего десять лет. И из жизни ушел совсем молодым – 27-летним. В народе потом пойдут разговоры о том, что мог бы прожить и больше, до глубокой старости, если бы не спорт с его чудовищными нагрузками. В иных случаях подобные разговоры не были бы преувеличением – профессиональный спорт и в самом деле не прибавляет человеку здоровья. Однако в случае с этим человеком все было иначе.

Александр Белов родился 9 ноября 1951 года. С детства он рос спортивным ребенком, причем не чурался пробовать себя в разных видах спорта: летом играл в футбол, зимой гонял шайбу. Но потом, в одиннадцать лет, вдруг сильно вытянулся и решил попробовать себя в баскетболе. Он записался в детскую спортивную школу ленинградского «Спартака», где постигал азы баскетбола под руководством тренера Владимира Кондрашина. Довольно скоро Белов стал любимым учеником этого замечательного тренера и стремительно набирается опыта и мастерства. Ему было всего 16 лет, когда о нем уже восторженно говорили баскетбольные специалисты.

Впервые Белов появился в основном составе взрослой команды «Спартака» на площадке манежа Академии имени А. Можайского в 1967 году. Шла вторая половина матча с рижским «ВЭФом», где самым титулованным игроком был Янис Круминьш. Щуплого Белова выпустили играть против него, хотя тот был на целых 18 сантиметров выше своего оппонента. Но Белов совершил чудо, начисто «закрыв» Круминьша. В те годы баскетболисты, умеющие эффективно ставить блокшоты, были наперечет, так вот 16-летний Белов оказался в числе этих виртуозов. На протяжении всего матча он так ловко прерывал все атаки Круминьша, что зал чуть ли не ежеминутно взрывался аплодисментами, глядя на эту дуэль именитого мастера и дебютанта. В итоге уже на следующий год Белова включили в состав национальной сборной страны, которая отправилась на Олимпийские игры в Мехико. И хотя за основной состав Белов сыграл всего лишь несколько минут, эта поездка была для Белова тем самым трамплином, с которого он вскоре шагнул к славе.

В 1969 году тренером сборной СССР стал Владимир Кондрашин – тренер Белова. Естественно, учитель не мог оставить за бортом вверенного ему коллектива своего любимого ученика и включил его в состав команды, отправляющейся на чемпионат Европы в Неаполь. Там Белов выходил на площадку гораздо чаще, чем в Мехико, и своей игрой на позиции центрового внес немалую лепту в победу команды – сборная СССР тогда стала чемпионом Европы. Это была первая весомая награда в звездной карьере Александра Белова.

В тандеме Кондрашин – Белов его участники понимали друг друга буквально с полуслова. Причем не только на спортивной площадке, но и в обычной жизни, где Кондрашин заменил Белову отца, который рано ушел из жизни.

В результате упорных тренировок учитель и его ученик изобрели оригинальный защитный прием, который Белов мастерски использовал в играх. Как известно, многие игроки бросают по кольцу с отскоком от щита. Белов с Кондрашиным учли это и придумали: когда мяч касался щита, Белов высоко подпрыгивал вверх, одной рукой прижимал его к щиту и после этого уже легко овладевал им. Даже более рослые соперники не могли помешать Белову, который отличался необыкновенной прыгучестью и легко опережал их на какие-то доли секунды. Дело дошло до того, что этот прием даже обеспокоил международную лигу ФИБА. Чтобы лишить советских баскетболистов этого преимущества, было принято решение, запрещающее игрокам в международных играх трогать мяч, коснувшийся щита. Однако обуздать Белова все равно не удалось, поскольку в его арсенале было множество других эффективных приемов, которые ставили в тупик даже самых титулованных игроков.

Мировая слава пришла к Александру Белову осенью 1972 года, когда в составе сборной Советского Союза он участвовал в Олимпийских играх в Мюнхене. Белов мастерски провел весь турнир, но главную лепту в победу своей команды внес в финальном поединке, где советской команде противостояла сборная США – главный претендент на золотые медали.

Матч складывался очень драматично. Наши постоянно вели в счете, но разрыв был минимальным. За полминуты до конца встречи счет был 49:48 в пользу сборной СССР. Наши пошли в очередную атаку, и капитан команды Паулаускас, дойдя с мячом до зоны соперников, отдал точный пас Александру Белову, который был уже под щитом американцев. Все ждали от него завершающего броска, который поставил бы финальную точку в этом поединке. Александр бросил, мяч пролетел несколько метров, отделяющих его от кольца, но попал в дужку. Это было невероятно, но факт. Но затем произошло еще более невероятное. Отскочив от дужки, мяч вновь вернулся в руки Белова. Следовало бросить еще раз, и все, кто наблюдал за матчем, были твердо уверены, что Александр так и поступит. Но он, видимо, испугавшись нового промаха, поступил иначе: отбросил мяч в сторону своего напарника по команде Саканделидзе. Тот такого маневра явно не ожидал и поймать мяч в руки не сумел. Зато оказавшийся поблизости американец Коллинз мяч подхватил и бросился к нашей зоне. Чтобы остановить его, Саканделидзе пришлось «сфолить», и судья назначил штрафные.

Коллинз блестяще их реализовал и за несколько секунд до конца матча вывел свою команду вперед. Все! Наши проиграли! Американцы бросились обниматься, а на советских баскетболистов было страшно смотреть. Особенно переживал Александр Белов, который имел прекрасную возможность вывести нашу команду в победители турнира, но сплоховал. В те мгновения ему, наверное, казалось, что жизнь для него остановилась. Он стоял в гордом одиночестве посреди площадки, и никто из товарищей по команде не смотрел в его сторону. И тут внезапно произошло чудо. Судьи фиксируют, что матч до конца не доигран: осталось три секунды. Но что можно сделать за это время? Разве что поймать мяч в руки. Поэтому практически никто из присутствующих и наблюдавших за ходом матча по телевизору зрителей не верил в то, что результат изменится.

Но вот звучит свисток, наш баскетболист Едешко перехватывает мяч и точным броском отдает его дежурившему под щитом американцев Александру Белову. Зал замирает. Еще мгновение – и матч закончится. Однако, прежде чем это произошло, Александр точным броском посылает мяч в кольцо противника. И только после этого звучит сирена. Все! Победа сборной СССР, которая приносит олимпийские медали!

После этого победного броска к Белову пришла фантастическая слава. Даже в Америке, где, казалось бы, его должны были теперь ненавидеть, появились целые группы «фанов» – почитателей Александра Белова. Одна молодая американка потеряла из-за него голову, приехала в Ленинград и предложила ему жениться на ней и уехать в США. Но он отказался. А вот другое предложение он с удовольствием принял – поиграть в Америке, в самой НБА. Там его даже поставили на драфт, что было случаем уникальным: такой чести из европейских баскетболистов удостаивались только два спортсмена – наш Александр Белов и итальянец Дино Менегин. Агенты американских клубов предлагали за трансфер Белова 2 миллиона долларов, а ему самому в качестве зарплаты – чуть более миллиона. Дело дошло до того, что несколько американских конгрессменов, приехав в Москву, стали уговаривать советских руководителей отпустить Белова в Америку. Дескать, это очень выгодно: и деньги в казну получите, и авторитет своего спорта поднимете. Но поскольку в те годы деньги значили гораздо меньше, чем идеология, в Америку Александра не отпустили. Ему суждено было играть здесь, на родине. Здесь же и умереть.

Между тем карьера талантливого баскетболиста с каждым годом набирала темп. В 1974 году Белов был признан лучшим центровым на чемпионате мира, на следующий год стал чемпионом страны, еще через год – чемпионом мира, на Олимпийских играх в Монреале в 1976 году взял «бронзу». Один из спортивных журналистов – И. Фейн – так описывал виртуозные финты Белова на площадке:

«Саша бежал, как молодой олень. Он прыгал, как будто у него в ногах была пружина. Я что-то не помню, чтобы кто-то выигрывал у него (и выигрывал ли вообще) вбрасывания, хотя визави превосходили его на 10–15 сантиметров (у Белова было всего 2 метра роста). Это был атлет – больше ничего и говорить не стоит.

Мяч он держал так, что выбить, вырвать его из рук не было никакой возможности. Железная хватка Белова позволяла ему выстоять, сориентироваться в самых острых ситуациях. И при этом, что просто поражало современников, у него, как у блестящего пианиста, была прекрасная рука. Бросал Саша мягко, изящно, подчеркнуто красиво и точно…

Но все же главное его достоинство – интеллект. Такого умного, интеллигентного, все видящего и понимающего центрового спортивный мир еще не знал…».

Несмотря на завидные успехи в спортивной карьере Белова, его личная жизнь поначалу складывалась не так удачно. Одно время он встречался с девушкой, которую любил и даже собирался на ней жениться. Однако этому не суждено было сбыться. Забеременев от него, девушка решила избавиться от ребенка и сделала аборт, даже не предупредив об этом своего любимого. Когда тот узнал об этом, он принял решение порвать с ней отношения. Для него это было трудное решение, но, видимо, иначе он поступить не мог.

Новая любовь пришла к нему неожиданно весной 1976 года. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Еще два года назад он знал о том, что его любит молодая баскетболистка Александра Овчинникова, но отвечать на ее чувства он не мог: тогда он еще встречался со своей первой невестой. Но когда они расстались, он вспомнил про свою тезку и первым пошел на сближение. На слете олимпийцев, проходившем в Ленинграде, он попросил своего партнера по команде Михаила Коркия поговорить с Александрой и выяснить, как она к нему относится. Ничего не подозревающая девушка ответила: мол, Белов ей очень нравится. Не прошло после этого и трех дней, как ей вручают письмо без подписи. Даже не письмо, короткую записку от Белова. В ней тот писал: «Саша, нам нужно поговорить. Теперь ты много узнала о моих чувствах к тебе. Не подписываюсь. Думаю, ты догадалась, кто обращается к тебе». Вечером она уже мчалась к нему на свидание.

В тот вечер они сходили на концерт, потом долго гуляли. Наутро Белов улетел со сборной на 20 дней в США. А когда вернулся, их встречи с Овчинниковой продолжились. Первое время они чаще всего встречались в Подмосковье, поскольку женская сборная СССР проводила сборы в Серебряном Бору, а мужская – в Новогорске. Несмотря на строгий контроль тренеров (особенно женского), влюбленные все же умудрялись ежедневно бегать на свидания друг к другу.

Стоит отметить, что Кондрашин был рад такому развитию событий, поскольку хотел, чтобы его ученик наконец нашел свое счастье в личной жизни. А Овчинникова ему нравилась – скромная, выдержанная. Такая могла благотворно повлиять на «взрывного Белова». В итоге в апреле 1977 года молодые сыграли свадьбу. Увы, но их счастью не суждено было длиться долго – трагедия была уже не за горами.

На момент свадьбы здоровье Белова было уже сильно подорвано. Он постоянно жаловался тренеру на боли в груди, и тот, чтобы облегчить ему страдания, буквально в каждом матче позволял минуту-другую отдохнуть на лавочке. А в конце 1977 года здоровье Александра стало стремительно ухудшаться из-за одного скандального происшествия.

Теперь уже не секрет, что в те годы многие советские спортсмены, выезжавшие за рубеж, вывозили с собой дефицитные для западного покупателя товары (вроде икры, водки) и обменивали их на вещи, дефицитные у нас: аудио– и видеоаппаратуру, одежду, обувь и т. д. Для этих целей в каждой группе отъезжающих спортсменов были специальные люди, которые в своем багаже и провозили контрабанду (их называли «зайцами»). В основном это были игроки-середнячки, потеря которых для команды в случае разоблачения была бы несущественна. Однако в той злополучной поездке ленинградского «Спартака» в Италию на матч с клубом «Чинзано» игроки почему-то решили доверить контрабанду Александру Белову. Тому бы возмутиться за такое «доверие», отказаться… Но, видимо, на то и был сделан расчет, что Александр при своей природной доброте воспримет это без скандала. Так оно и получилось. Взяв сумку, в которой на этот раз лежали не какие-нибудь водка или икра, а иконы(!), спортсмен ступил на пункт таможенного контроля. И именно его багаж внезапно решили проверить таможенники.

Позднее выяснилось, что произошло это отнюдь не случайно. Один из игроков команды, мечтавший играть в стартовой пятерке и видевший в Белове основное препятствие к этому, решил его убрать чужими руками. Он «стукнул» куда следует о том, что в багаже Белова – не предназначенные для провоза вещи, и знаменитого центрового задержали.

Скандал из этого раздули грандиозный. Ряду центральных газет была дана команда подробно осветить это событие, разделав виновника происшествия «под орех». Белова тут же лишили звания заслуженного мастера спорта, стипендии, вывели из национальной сборной и из состава «Спартака». Даже тренироваться ему запретили. После этого Александр запил, сердце стало болеть еще сильнее.

По одной из версий, эту провокацию специально подстроили чиновники из Спорткомитета, чтобы выбить знаменитого центрового из ленинградского «Спартака» и переманить его в Москву. На эту версию косвенно указывает ряд фактов. Например, такой: сразу после отчисления Белова из команды тот человек, который всучил ему злополучные иконы, настоятельно советовал переходить в ЦСКА, где ему сразу восстановят все звания и возьмут обратно в сборную. Но Александр отказался от этого предложения. Не мог он предать команду, тренера, которые, собственно, и сделали из него настоящего спортсмена.

В августе 1978 года судьба вроде бы снова улыбнулась Белову: его вновь пригласили в национальную сборную, которая в рамках подготовки к чемпионату мира на Филиппинах тренировалась в латышском городе Талсы. По словам очевидцев, когда Белов приехал на сборы, его с восторгом встречала вся команда, даже те из игроков, кого он неизбежно должен был вытеснить из сборной. Казалось, что справедливость восторжествовала и новые победы спортсмена не за горами. Однако…

Буквально через несколько дней после начала тренировок Белов стал жаловаться на недомогание. Врачи обследовали его и определили отравление. Больного отправили в инфекционную больницу, где тамошние эскулапы посадили его на уколы. От них у Белова внезапно заболело сердце. Вскоре его перевезли в Ленинград, в Институт усовершенствования врачей.

Знаменитого спортсмена лечила целая группа именитых профессоров, которая и установила причину его заболевания: панцирная сетка. Болезнь, когда известь, как панцирь, из года в год покрывает сердечную мышцу. В конце концов человек перестает дышать. Болезнь была неизлечимой, и врачи прекрасно это знали. По одной из версий, знал об этом и сам Белов, только виду никогда не подавал. Его тренер Кондрашин в свое время даже пытался найти в США врача, который смог бы вылечить его талантливого ученика, но эта попытка не увенчалась успехом.

По горькой иронии судьбы, Белов умирал в том же институте, в котором несколько лет назад ушел из жизни и его отец. Более того, он лежал на той же самой кровати, на которой провел свои последние минуты жизни его родитель.

3 октября 1978 года Александр Белов скончался.

После вскрытия выяснилось, что у Белова была врожденная болезнь сердца. Причем редчайшая болезнь – случай Белова был не то пятым, не то шестым в практике мировой онкологии. Практически он был обречен на раннюю смерть с самого рождения. Однако спорт не укоротил его жизнь, а, наоборот, продлил ее. Те же врачи утверждали, что, если бы Белов не занимался активно спортом, он бы ушел из жизни гораздо раньше. Потому что у него не было бы столь мощного стимула к жизни, каковым являлся спорт. Ведь Белов сумел достичь в нем фантастических успехов: был горячо любим не только у себя на родине, но и на родине самого баскетбола – в Америке. Эти любовь и почитание и стали тем эликсиром, который позволил Белову дожить почти до тридцати. Жаль, что не дольше.

Александра Овчинникова после смерти мужа несколько лет жила одна. Затем вновь вышла замуж, родила дочку – Полину. Однако в дальнейшем жизнь молодых разладилась, и они развелись. Мать Белова Мария Дмитриевна считает Полину своей внучкой и помогает в ее воспитании.

Несмотря на свою короткую спортивную биографию, Александр Белов сумел оставить такой след в отечественном спорте, что он не забывается до сих пор. Хотя со дня смерти спортсмена минуло почти 30 лет. Еще в конце 70-х, сразу после смерти Белова, было решено проводить турнир его имени. Но тогда дело ограничилось всего лишь одним разом – турнир был проведен в декабре 79-го, после чего о нем забыли. Так продолжалось 12 лет, но в 1991 году мемориальный турнир Белова был возобновлен. И с тех пор проводится каждый год. И пока он жив, значит, жива и память о замечательном спортсмене и человеке Александре Белове.

3 октября – Глеб СТРИЖЕНОВ.

Этого актера часто путали с его знаменитым братом – звездой отечественного кинематографа Олегом Стриженовым. Действительно, они были очень похожи внешне, хотя актерские их судьбы сложились по-разному. Если Олег, младший брат в этом тандеме, еще в молодости, со своей первой роли, с ходу ворвался на самую вершину кинематографического Олимпа, то его брат шел к своему успеху значительно дольше и популярность приобрел благодаря не главным ролям, а эпизодам или ролям второго плана. Из-за этого фанфары славы били в его честь значительно тише, что, конечно, несправедливо. Ведь звезд кинематографа не так много, а эпизодников тысячи, и стать великим среди них тоже удается не каждому. Этому человеку удалось.

Глеб Стриженов родился 27 июля 1925 года в семье военного. Его отец – Александр Николаевич – до революции окончил петербургскую Николаевскую кавалерийскую школу, а потом перешел на сторону Красной Армии. Вместе со своей женой – Марией Федоровной – он кочевал с места на место, поэтому жить им приходилось в разных местах: в Тифлисе, Петергофе, Ленинграде, Харькове, Благовещенске. И только в начале 30-х семья Стриженовых наконец окончательно осела в Москве. К тому времени в семье росли уже трое сыновей: Борис (сын Александра Николаевича от первого брака), Глеб и Олег. Двое последних впоследствии станут знаменитыми актерами, а вот Борису будет уготована иная судьба – он погибнет на фронте.

Стриженовы поселились в Замоскворечье, на улице Коровий Вал, в районе Добрынинской площади. Тогда там еще витал дух дореволюционной купеческой Москвы. Это был район сплошных голубятен, в переулках паслись гужевые лошади, привольно себя чувствовали куры и свиньи. Одним словом, не индустриальная Москва, а тихая провинция. Глеб вместе с братьями днем учился в школе, а вечерами пропадал в кинотеатре «Спорт», который стоял на месте нынешнего кинотеатра «Буревестник». Кино в те годы было чуть ли не главной страстью всех советских детей. По многу раз детвора смотрела хиты того времени: «Веселые ребята», «Чапаев», трилогию о Максиме и другие фильмы. Благодаря кино Глеб увлекся театром и подростком стал пробовать свои силы в разных театральных студиях. По его же стопам потом пойдет и младший брат Олег, а вот старший, Борис, пойдет по стопам отца – поступит в Саратовское летное училище. И когда начнется война, с первым же призывом попадет на фронт. Провоюет он почти полтора года – в ноябре 1942 года Борис погибнет в бою под Сталинградом.

Вслед за старшим братом отправится воевать и Глеб. Причем для того, чтобы его взяли, ему придется пойти на хитрость – исправить свой год рождения в метрике, прибавив себе лишних два года. Служить его определили в морскую пехоту. Воевал он где-то около года. Потом в бою под Херсоном его контузило, и после госпиталя он был комиссован.

Вернувшись домой, Стриженов устроился актером в труппу Театра Балтфлота, находившегося в Либаве. Театр гастролировал в разных местах: выступал на фронтах, в тылу. Спектакли игрались сплошь героические, и Глеб почти везде играл главных героев. Его внешность – высокий рост, красивое лицо – предполагала именно такие роли. После войны он перевелся в Ульяновский театр, а оттуда – во Владимирский. Играя на сцене, одновременно завершил среднее образование в школе рабочей молодежи. А потом жизнь Стриженова круто изменилась благодаря младшему брату Олегу.

Олег очень любил теперь уже своего единственного брата и постоянно думал о нем, мечтал, чтобы он жил рядом с ним. Но как это сделать, если театральная жизнь Глеба все время забрасывала его в города, далекие от Москвы? И тогда Олег придумал следующий план. Когда он заканчивал среднее театральное училище, он узнал, что при Театре Революции существует Московское городское театральное училище. Там учились такие звезды советского кино, как Иван Переверзев, Вера Васильева, а преподавателями выступали ведущие мхатовские актеры. Мечтая, чтобы Глеб туда поступил, Олег летом 1948 года, воспользовавшись тем, что родители были в командировке, отправился к брату во Владимир, чтобы уговорить его поступить в МГТУ. Причем поехал не один, а взял с собой немецкого шпица Мишу, которого ему в подарок привез с фронта Глеб.

Приехав на место, Олег узнал, что Глеба в городе нет – он уехал с театром на гастроли в Гусь-Хрустальный. Тогда Олег и шпиц отправились по его же маршруту. Добирались до Гусь-Хрустального почти сутки, но все-таки добрались. Когда Глеб увидел их в своем гостиничном номере, с ним случился шок. А когда он узнал, какая причина привела его младшего брата к нему, шок усилился. «Никуда я поступать не буду!» – сказал Глеб как отрезал. Ему, фронтовику, казалось неловким сидеть за одной партой со вчерашними школьниками. Однако Олег все равно своего добился. Вернувшись домой, он рассказал обо всем родителям, и уж те приложили все силы, чтобы уговорить сына переехать в Москву. Так Глеб стал студентом МГТУ. Там он проучился ровно год, а когда это училище расформировали, ему предложили, как самому талантливому на курсе, перейти в Школу-студию при МХАТе, где его учителем стал Василий Осипович Топорков – великий мастер.

Школу-студию Глеб закончил в 1953 году и был распределен далеко от Москвы – в Иркутский драмтеатр. Там сыграл несколько ролей, но самой звездной стала одна – роль Геннадия в драме Бориса Ромашова «Огненный мост». Чуть ли не весь Иркутск ходил на этот спектакль исключительно ради того, чтобы посмотреть, как играет Глеб Стриженов. После спектакля молодого актера десятки раз вызывали на «бис», забрасывали цветами, а у выхода из театра дожидались толпы поклонниц. Это была настоящая слава: пусть и не такая громкая, как могла быть в столице, но все-таки слава. Однако именно желание работать в Москве в итоге и решило дальнейшую судьбу Стриженова: в 1954 году он вернулся в столицу и устроился сначала в Театр транспорта (Театр имени Гоголя), а потом перешел в Театр Плотникова на Таганке. Именно тогда, в середине 50-х, Стриженов женился: его женой стала молодая актриса Театра транспорта Лидия. В этом браке у них в 1955 году родилась дочь Елена.

Несмотря на то что в Москве у него не было той славы, как в Иркутске, Стриженов не отчаивался, полагая, что рано или поздно он ухватит свою «птицу счастья» за хвост. На эти мысли его наталкивала и судьба младшего брата Олега, который сразу после окончания Театрального училища имени Щукина сумел прославиться на всю страну, сыграв Овода в одноименном фильме. Глеб считал, что придет время, и его имя тоже прогремит не менее сильно.

Между тем своим приходом в кино Глеб опять же обязан младшему брату. Случилось это в 1956 году, когда Олег снимался в фильме «Хождение за три моря». Натурные съемки проходили в Индии, но одновременно надо было сделать несколько кадров на «Мосфильме». Узнав о том, что режиссер срочно ищет для этих кадров дублера, похожего на него, Олег, который был в Индии, немедленно вспомнил про своего брата Глеба. «Мы с ним похожи, как близнецы», – заверил Олег режиссера, чем и решил исход дела. Глеба вызвали на «Мосфильм» и с первого же захода отсняли все нужные кадры. Но этот приезд на студию предрешил и дальнейшую судьбу Глеба. На студии он познакомился с Владимиром Басовым, и когда через год тот приступил к съемкам фильма «Необыкновенное лето», тот вспомнил про Глеба и пригласил его на роль Игната Ипатьева. Роль хоть и не главная, но весьма заметная. Еще через год Басов взял Стриженова еще в один свой проект – фильм «Жизнь прошла мимо». В кулуарах студии потом судачили, что эта дружба двух фронтовиков была замешена не только на творчестве, но и на водке – и Басов, и Стриженов любили выпить и никогда не упускали случая посидеть в теплой компании. Они и уйдут почти одновременно: Стриженов в 85-м, а Басов спустя два года.

В то время как Глеб Стриженов перебивался в кино ролями второго плана или эпизодами, его младший брат Олег за несколько лет вырос до мегазвезды советского кинематографа. Практически каждый год на экраны страны выходили фильмы с его участием, которые возносили его на киношный Олимп все выше и выше. Началось с «Овода», потом были: «Сорок первый», «Мексиканец», «Капитанская дочка», «Хождение за три моря», «Северная повесть», «В твоих руках жизнь». Однако, идя параллельными курсами, родные братья в течение нескольких лет ни разу не пересекались в совместных проектах. Так продолжалось до 1962 года, пока режиссер Самсон Самсонов не взялся экранизировать «Оптимистическую трагедию» Всеволода Вишневского. Режиссер долго подбирал актеров на главные роли, а вот с эпизодниками все вышло гораздо проще. В фильме был эпизод с участием двух белогвардейских офицеров, и Самсонов практически сразу понял, кто именно будет их играть: братья Стриженовы. Их врожденная военная выправка (недаром родились в военной семье) и благородная внешность настолько бросались в глаза, что роли достались им без проб.

Эпизод снимался в июле 62-го на Днепре рано утром. Было холодно, и оператор собирался только имитировать выход офицеров из реки – предварительно побрызгав на них из лейки водой. Однако братья Стриженовы отказались от имитации и сами полезли в реку. Вся массовка глядела на этот заплыв с удивлением, поскольку никак не ожидала от достаточно известных уже актеров такой самоотверженности. Но надо было знать Стриженовых – они иначе поступить не могли, поскольку всегда серьезно относились к своей профессии. Как рассказывает Олег Стриженов: «Мы стоим, и всем видно – только что вышли из реки, вода стекает с лица, с одежды. И мы себя чувствуем по-настоящему офицерами времен Гражданской войны, а не современными паяцами, которых хотели похлопать мокрой ладошкой по плечам».

Спустя восемь лет братья снялись еще в одном фильме – «Миссия в Кабуле». Но там они уже играли совсем другие роли – двух антиподов, двух врагов. По мнению специалистов, у Глеба Стриженова это была одна из самых интересных психологических ролей в его карьере.

В отличие от брата Глеб Стриженов, проработав более 20 лет в кинематографе, так и не дождался главной роли. В основном его снимали в эпизодах, используя фактурную внешность. Играл он обычно либо аристократов, либо военных. Однажды сыграл даже священнослужителя. И хотя ролька была крохотная, но сам фильм стал хитом – это первая серия «Неуловимых мстителей».

Стоит отдать должное актеру, у него было несколько возможностей сыграть главные роли, но он сам от них отказывался. Но не из-за боязни, что не справится с материалом, а потому, что не хотел фальшивить в кадре, играть героев, несвойственных своему облику и характеру. Так, например, было в середине 60-х, когда Стриженов отказался от главной роли в фильме «Председатель». Он объяснил режиссеру фильма, что почти ничего не знает о деревенской жизни и работе председателя колхоза. Эту роль в итоге сыграл Михаил Ульянов и был вознагражден за нее множеством призов на различных кинофестивалях.

В конце того же десятилетия был другой случай: Стриженову очень понравилась одна роль, ради нее он отказался сразу от нескольких предложений, но в итоге остался ни с чем. Речь идет о роли белогвардейского генерала Хлудова в драме Александра Алова и Владимира Наумова «Бег». С этими режиссерами актер давно дружил и успел сняться у них в двух фильмах: «Монета» и «Скверный анекдот». Но это были небольшие роли, а в «Беге» ему предлагалась роль-мечта: большая, интересная. Стриженов буквально загорелся этой ролью и, уже практически утвержденный, начал усиленно к ней готовиться. Он обложился книгами по белогвардейскому движению и сутки напролет читал их, выискивая по крупицам те детали, которые помогут ему сыграть роль Хлудова (прототипом его был знаменитый генерал деникинской и врангелевской армий Яков Слащов). Когда настала пора сниматься, Стриженов был во всеоружии и готов приступить к работе. Но случилось неожиданное. На пробах режиссеры внезапно оказались под впечатлением таланта другого актера – Владислава Дворжецкого. Он тогда работал в провинции, в кино ни разу не снимался и тоже мечтал об этой роли. По типажу они со Стриженовым были абсолютно разными: если Стриженов внешне выглядел как типичный аристократ, этакая «белая кость, голубая кровь», то Дворжецкий больше напоминал собой городского интеллигента, разуверившегося в своих идеалах. В результате долгих раздумий режиссеры выбрали трактовку Дворжецкого. Для Стриженова это было сильным ударом, который на несколько месяцев выбил его из строя.

Гораздо легче актер перенес другую неудачу – непопадание на роль Шелленберга в телесериале «Семнадцать мгновений весны», поскольку от нее он отказался сам. Он знал, что съемки многосерийного фильма растянутся не на один месяц и даже год, поэтому побоялся связывать себя по рукам и ногам. «Застряну ведь с этим немцем!» – сказал тогда Стриженов.

Несмотря на нелады со здоровьем, которое все чаще стало подводить артиста, в последние десять лет жизни Глеб Стриженов продолжал активно сниматься в кино. Он записал на свой счет еще порядка десяти картин, среди которых даже была одна комедия – «Гараж» Эльдара Рязанова. Правда, у Стриженова в нем была не комедийная роль – кстати, единственная в фильме. Но снимался он в этом фильме уже больной и даже не смог прийти на озвучание – это сделал за него его друг, актер Владимир Прокофьев. Из других заметных ролей актера в то десятилетие стоит отметить еще три: маркиз де ля Моль в телесериале «Красное и черное», штабс-капитан Гребин в «Трактире на Пятницкой» и Жерар Симон в шпионском боевике «Тегеран-43». Громче всех прозвучала первая роль, которая была оценена даже за пределами Советского Союза. Когда сериал «Красное и черное» был показан по французскому телевидению, тамошние газеты написали, что единственный настоящий француз в картине – Глеб Стриженов.

В 1984 году Стриженов снимался в Киеве в картине «Канкан в Английском парке». Это была его 44-я роль в кино. Опять небольшая, однако писалась она именно на него, и отказаться сниматься актер не мог. И хотя в те дни его все сильнее беспокоило сердце, он отправился на съемки. И там, прямо на съемочной площадке, ему стало плохо. Причем партнеры Стриженова поначалу не заметили этого, а сам Стриженов постеснялся сказать им об этом, чтобы не прерывать работу. И только когда съемка закончилась, он схватился за сердце и опустился на кушетку. Когда к месту съемок приехала «Скорая помощь» и удивленный врач спросил Стриженова, почему он терпел до последнего, тот ответил: «У меня ведь был еще один кадр в конце съемочного дня». Тогда медицине удалось успокоить его сердце. Однако тот «звонок» оказался предвестником скорой трагедии.

В июле 1985 года Глеб Стриженов отметил свое 60-летие, а спустя два с половиной месяца – 3 октября – скончался. Актера, который был курильщиком с большим стажем, унес из жизни рак легких. В некрологе, который появился в те дни, коллеги Стриженова написали: «Всей своей жизнью, всей своей нелегкой актерской судьбой, всем своим беспокойным сердцем Глеб Стриженов утверждал вечные истины, которые только и составляют человеческую сущность: доброта, любовь, бескорыстие, благородство».

3 октября – Артур МАКАРОВ.

Этот человек в советские годы написал более двух десятков сценариев, был известен также как актер и талантливый автор деревенской прозы. Однако в конце 80-х, когда великая страна и ее кинематограф трещали по швам, он решил уйти в бизнес, открыв собственное дело. И поначалу дела на новом поприще у него шли не менее успешно, чем на литературном. Однако итог оказался трагическим: новоявленного бизнесмена убили.

Артур Макаров родился 22 июня 1931 года в интернациональной семье. Его отец был немец, который жил и работал в России, а мать – русская, родная сестра Тамары Макаровой – известной актрисы и супруги кинорежиссера Сергея Герасимова. С началом Великой Отечественной войны отец Макарова, предвидя гонения на немцев, предложил своим близким уехать в Германию. Но те отказались. В итоге отец уехал, а его жена была подвергнута репрессиям. Артуру грозила отправка в детский дом, но тут в дело вмешалась его родная тетя – Тамара Макарова взяла мальчика в свою семью (позднее Макаров поменяет свое отчество на Сергеевич).

Поскольку приемные родители Артура были людьми весьма занятыми – они преподавали во ВГИКе, а все свободное время посвящали съемкам кинофильмов, – то уделять много времени мальчику они не могли. Поэтому Макарова воспитывала улица, которая определила его характер на все последующие годы. Чтобы никому не давать себя в обиду, Макаров записался в секцию бокса и быстро стал там одним из лучших учеников. В 13 лет он также мастерски научился играть в карты (его наставником в этом деле был сын известного кинорежиссера Михаила Калатозова Георгий). Однако параллельно с этим Макаров всерьез увлекся сочинительством и уже в старших классах средней школы показывал задатки неплохого литератора. А поскольку его приемные родители имели отношение к кино, он тоже решил идти по их стопам. И когда в 1948 году закончил школу, отправился поступать на сценарный факультет ВГИКа, принеся туда один из своих рассказов. Однако во ВГИК его не приняли, посоветовав идти в литературный. Но Макаров и слышать ничего об этом не хотел, мечтая только о ВГИКе. Тогда его родная мама Людмила Федоровна, не говоря ни слова сыну, взяла его рассказ и сама отнесла его в приемную комиссию Ленинградского литературного института. И Макарова приняли. Но он в Ленинград не поехал, а перевелся в Москву, где и учился, правда, весьма недолго.

Учеба Макарова длилась всего лишь год. После чего его отчислили из института. И в справке об отчислении было написано: «за антисоветскую деятельность». Кстати, по этому же делу проходил и другой студент Литинститута – четверокурсник Роберт Рождественский, но его пожалели и дали доучиться. А Макарову пришлось временно забыть про литературу и вновь вернуться в компанию к своим закадычным товарищам. Это была особенная компания, в которую входили разные люди: и так называемая «золотая молодежь» (дети представителей творческой интеллигенции), и дети рядовых граждан. Компания базировалась в Большом Каретном переулке, но в целом слонялась по всей Москве. Например, одним из любимых мест ее посещения был ресторан «Спорт» рядом с Белорусским вокзалом. Это знаменитое увеселительное место в 50-е: там был не только ресторан, но и пивной бар, а также бильярдный и танцевальные залы, где джаз-оркестр «лабал стиль» (то есть играл запрещенный джаз). Публика там собиралась разномастная, начиная от стиляг и заканчивая «деловыми людьми» (так тогда звали представителей криминального мира). Многих из этих людей Макаров знал лично. Например, вора Яшу Ястреба или евреев-урок с Даниловской слободы (профессиональных «щипачей»).

Однако если в Москве дружба с этими людьми приносила Макарову определенные преимущества, то в других местах это уже не проходило. Однажды он даже чуть не погиб. Дело было в городе Каменске, куда служебная необходимость забросила Макарова в 1953 году. В одном из тамошних ресторанов он повздорил с местной шпаной, и те подкараулили его в темной подворотне и стали избивать. Силы были явно неравными: Макарову противостояли сразу восемь парней. Поэтому победа осталась на их стороне: Макарову пробили череп в двух местах и несколько раз ударили ножом. Только благодаря отменному здоровью и занятиям спортом ему удалось выжить после этого побоища. Чуть позже Макаров рассказал эту историю своему другу Владимиру Высоцкому, и тот написал песню «В тот вечер я не пил, не пел…».

Высоцкий попал в компанию Артура Макарова в самом конце 40-х, когда вернулся с отцом и мачехой из Германии и стал жить в Большом Каретном. Он был самым младшим в этой компании, поэтому и кличку получил соответствующую – «шванц» или «хвостик», поскольку везде волочился за старшими ребятами. Именно там Высоцкий стал исполнять свои первые песни под гитару, и несколько песен были посвящены членам компании. Так, Артур Макаров удостоился песни «Лежит камень в степи».

С одной стороны, компания с Большого Каретного была типичным молодежным образованием, кои в советское время существовали чуть ли не в каждом дворе. Подобные компании возникали стихийно как ответ молодежи на чрезмерно заидеологизированную жизнь в советском обществе, где приветствовалось участие молодежи только в официально зарегистрированных организациях, типа КПСС, комсомола или пионерии. Но если молодым людям не нравились эти организации, куда было им податься? Вот и появлялись разного рода дворовые компании, где было максимум свободы и минимум идеологии.

В компанию с Большого Каретного в разное время были вхожи разные люди, многие из которых впоследствии стали очень знаменитыми. О Владимире Высоцком уже говорилось, а среди других имен назовем следующие: Андрей Тарковский, Василий Шукшин, Олег Стриженов. Однако костяк компании оставался неизменным на протяжении многих лет. У компании, которая именовалась не иначе как «Королевство», был даже свой официальный свод законов, и каждый из ее участников имел свой титул. Королем был провозглашен Артур Макаров (в компании его звали Арчик, а уменьшительно – Арч-первый), а остальные имели титулы сановников: Олег Халимонов был начальником королевской гвардии, Владимир Высоцкий – главным трубадуром, Андрей Тарковский – магистром искусств, Георгий Калатозашвили – королевским прокурором и т. д.

Во второй половине 50-х, когда началась хрущевская «оттепель», нравы в стране несколько смягчились, и Макаров сумел вернуться к любимой профессии. Он восстановился в Литературном институте (на заочном отделении) и вновь взялся за перо. Правда, до публикации собственных произведений дело еще не дошло, но поскольку Макарову надо было кормить семью – молодую жену Людмилу и дочку, – он занялся переводами. В результате за короткое время свет увидели три переведенных им романа, несколько повестей, пьес и стихотворений. В 1962 году он наконец получил диплом об окончании института, однако публиковать собственные произведения все равно не мог, поскольку не состоял ни в каких организациях. Его даже собирались выселить из Москвы как тунеядца. Однако на помощь Макарову пришел главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский, который уговорил молодого писателя вступить в Союз писателей. И Твардовский же чуть позже стал «крестным отцом» Макарова в литературе, опубликовав в начале 1966 года в своем журнале его первое произведение – рассказ «Дома». А в октябре того же года там же появился другой рассказ молодого прозаика – «Накануне прощания».

Оба рассказа были посвящены советской деревне, что вовсе не случайно. Деревенская тема тогда была очень популярна, и многие писатели бросились «окучивать» ее. Однако в своем подавляющем большинстве подобные произведения не выходили за рамки так называемого «социалистического реализма». Исключений было немного: Василий Шукшин, Александр Солженицын, Борис Можаев, Василий Белов и еще ряд других прозаиков, которые старались показывать деревенскую жизнь без идеологических прикрас. К этому же крылу примкнул и Артур Макаров, который хотя и родился и вырос в городе, но, имея несомненный литературный талант, сумел легко освоиться в жанре деревенской прозы. У него было вполне хорошее литературное будущее, если бы в стране не задули новые ветры. Эти ветры ничего хорошего литераторам типа Макарова не принесли. За свои слишком смелые опыты с деревенской прозой все они были подвергнуты самому решительному остракизму.

В марте 1967 года состоялось специальное заседание секретариата Союза писателей СССР, на котором обсуждались «идейно-художественные просчеты и недостатки» журнала «Новый мир». Среди авторов, «односторонне освещавших советскую действительность, обеднявших образ советского человека», упоминались Александр Солженицын (за рассказ «Матренин двор»), Борис Можаев (за повесть «Из жизни Федора Кузькина») и Артур Макаров (за два деревенских рассказа).

Получив «волчий билет», Макаров понял, что путь в большую литературу отныне для него закрыт, и решил переквалифицироваться в сценаристы. Благо это занятие, при удачном стечении обстоятельств, сулило куда большие материальные выгоды, чем литература. Например, начинающий сценарист, сумевший протолкнуть свою заявку на сценарий на любую из республиканских киностудий, разом получал аванс, равный 2–3 тысячам рублей. А если сценарий еще и принимался к постановке, то к этой сумме сразу добавлялось еще столько же. По тем временам это были не просто большие, а огромные деньги, на которые можно было в течение долгого времени безбедно жить самому, содержать семью, да еще и на друзей хватило бы.

Свое путешествие в мир кино Макаров начал с дальних окраин – с Узбекистана. На тамошней киностудии, в соавторстве со своим коллегой Камилем Икрамовым, он написал сценарий фильма «Красные пески». Это был типичный вестерн по-советски с уклоном в среднеазиатскую тематику – этакая предтеча «Белого солнца пустыни». И хотя стать вровень с последним этой картине так и не удалось, свое дело она сделала – принесла киностудии неплохую кассу.

Окрыленный этим успехом и гонораром, свалившимся в его руки, Макаров, что называется, закусил удила и родил на свет еще один сценарий вестерна по-советски. Только на этот раз уже не на окраинах родины, а в самом что ни на есть центре – на главной студии страны «Мосфильме». Сегодня этот фильм знают практически все – «Новые приключения неуловимых».

Режиссер фильма Эдмонд Кеосаян первую часть трилогии про «неуловимых мстителей» снимал по сценарию Сергея Ермолинского. Однако в процессе работы режиссер и сценарист переругались, и в продолжение фильма Кеосаян своего бывшего соавтора уже не взял. А пригласил Артура Макарова, которого хорошо знал по совместной компании с Большого Каретного (Кеосаян входил в нее вместе со своим другом Левоном Кочаряном). Предположи он, чем это обернется, может быть, пригласил бы кого-нибудь другого. А так, взявшись за одно дело, друзья вскоре превратились во врагов. Суть разногласий крылась в подходе к материалу. Макаров мечтал сделать из второй части «Неуловимых» серьезное кино про ужасы Гражданской войны, с чем Кеосаян был решительно не согласен – он хотел снимать героическую сказку для молодежи. Собственно, режиссер был прав, поскольку первая часть фильма именно такой сказкой и была. Когда Макаров окончательно это понял, он ушел из проекта, хлопнув дверью. Говорят, Кеосаян потом хотел даже снять фамилию друга из титров, но из этого ничего не получилось – за соблюдением авторских прав тогда следили строго.

Как это ни парадоксально, но работа, которую сам Макаров считал провальной – речь все про тех же «Неуловимых», – выйдя на широкий экран, стала настоящим кинохитом, собрав на своих сеансах свыше 66 миллионов зрителей (2-е место в прокате). А вот сценарий, который Макаров писал в охотку специально для другого своего друга – режиссера Левона Кочаряна, – с треском провалился. Фильм назывался «Один шанс из тысячи» и снимался одновременно с «Неуловимыми», только в разных частях Крыма. Побудительным мотивом к появлению этого фильма стало… мужское братство. Врачи обнаружили у Кочаряна рак и отмерили ему всего два-три года жизни. Вот друзья Кочаряна по Большому Каретному и решили сделать другу последний подарок – снять вместе с ним его первый и последний фильм (до этого Кочарян снимал фильмы только в качестве второго режиссера).

Фильм задумывался исключительно мужской и собрал под своими знаменами чуть ли не всех друзей с Большого Каретного: Макарова, Кочаряна, Тарковского (он был художественным руководителем проекта и одним из авторов сценария), Халимонова и других. Не было разве что только Владимира Высоцкого, но тот отсутствовал по уважительной причине – снимался в сибирской тайге в фильме «Хозяин тайги». Единственной женщиной в этом сугубо мужском коллективе была популярная актриса Жанна Прохоренко, но и та попала в эту картину не случайно – она была гражданской женой Артура Макарова. Чуть позже они поженились, и Макаров даже удочерил ее дочку Катю.

Макаров был личностью с сильным характером, чем, собственно, и привлекал к себе людей. Если другие могли наобещать с три короба, а на следующий день про это обещание забыть, то Макаров всегда слово свое держал. И умел совершать настоящие мужские поступки. Например, в конце 60-х, разочаровавшись во многих ценностях, которые раньше составляли суть его городского бытия, он решил начать жизнь с чистого листа – взял и уехал из Москвы в деревню. И был вполне удовлетворен тамошним житьем-бытьем: косил траву, ходил на охоту (причем на медведя), ловил рыбу. В свободное время писал, однако особых надежд по этому поводу не питал – это были произведения из разряда тех, что пишутся «в стол». Что касается кино, то в начале 70-х им был написан всего один сценарий – «Горячие тропы», по которому в 1972 году был поставлен фильм. Скажем прямо, вполне заурядный. Кроме этого, Макаров и сам засветился на экране: сыграл по дружбе в фильме Василия Шукшина «Калина красная» одного из бандитов.

Настоящий успех пришел к Макарову-сценаристу во второй половине 70-х, когда из-под его пера появилось сразу несколько сценариев, принятых к производству на разных киностудиях страны. Практически все сценарии были на тему деревенской жизни, которую Макаров теперь уже знал изнутри. Один из этих сценариев – «Приезжая» – был даже удостоен первой премии на конкурсе киносценариев, проводенном Госкино и Союзом кинематографистов СССР. Фильм «Приезжая» собрал в прокате 1978 года почти 30 миллионов зрителей, а главную роль в нем сыграла тогдашняя любовь Макарова Жанна Прохоренко.

Не меньшим успехом пользовался и другой фильм по сценарию Макарова – телевизионный детектив «Золотая мина». Мало кто знает, но первую версию этого сценария написал Павел Граков. Но его материал на студии никому не понравился, и сценарий был положен под сукно. Лежал он там лет десять. А потом попался на глаза режиссеру Евгению Татарскому, и тот решил отдать его на переделку своему другу Артуру Макарову. А спустя всего полторы недели перед Татарским лежал уже новый сценарий. Он и стал основой для фильма, который по праву вошел в сокровищницу советского кинодетектива.

В 80-е годы Макаров продолжал писать сценарии, хотя, по заверениям близких ему людей, тяготился этим делом. Он считал своим призванием деревенскую прозу, а сценарии писал исключительно ради заработка. Однако, когда в середине 80-х в стране началась перестройка и появилась масса других возможностей зарабатывать большие деньги, Макаров забросил литературу и решил податься в бизнес. Но эта попытка начать жизнь с чистого листа закончилась для Макарова трагически.

Макаров открыл фирму «Арт-Гема», которая занималась продажей гвоздей с серебряными шляпками (эти редкие, можно сказать, коллекционные гвозди используются для создания или реставрации уникальных образцов мебели), а также огранкой алмазов. Кроме этого, бывший сценарист баловался и выпуском «левой» водки, которая в те годы была не менее прибыльным делом, чем огранка алмазов. Довольно скоро Макаров стал весьма состоятельным человеком, заработав за год-два своей предпринимательской деятельности такие деньги, какие ему не приносили все его сценарии, вместе взятые. Однако счастья эти деньги их обладателю так и не принесли: осенью 1995 года Макарова убили. То ли конкуренты по бизнесу, то ли должники.

Трагедия произошла 3 октября 1995 года в Москве. События рокового дня выглядели следующим образом.

Утром водитель Макарова, как обычно, заехал за своим шефом. Тот слыл человеком крайне осторожным и всегда просил, прежде чем выезжать к нему, позвонить по телефону. Водитель так и сделал. Однако в доме Макарова к телефону никто не подошел. Никто не отозвался и на дверной звонок. Тогда водитель позвонил по телефону друзьям шефа, надеясь обнаружить его там. Но у друзей Макарова тоже не было. И тогда, чувствуя неладное, водитель связался с приемной дочерью шефа – Катериной.

Дочь, жившая по соседству, пришла через несколько минут и открыла дверь своим ключом. Когда они вошли в квартиру, их глазам предстала ужасная картина. Макаров лежал на полу со связанными за спиной руками и кинжалом в груди. Везде царил беспорядок, как будто преступники что-то искали. Вскоре удалось выяснить, что именно: из квартиры исчезли коллекция уникального холодного оружия, несколько картин (их вырезали прямо из рам) и деньги из потайного сейфа.

Как установило следствие, Макаров был убит накануне в два часа ночи. Судя по всему, он сам впустил в дом своих гостей или же вошел туда вместе с ними, поскольку какие-либо следы взлома двери отсутствовали. Из этого следовало, что убийцы или близкие знакомые, или же друзья сценариста. Но кто именно, установить так и не удалось.

4 октября – Георгий ЮМАТОВ.

Звезда этого актера три десятилетия сверкала на небосклоне советского кинематографа. Он играл сильных и мужественных героев, способных в одиночку противостоять армаде врагов и готовых всегда прийти на помощь слабому. С распадом Советского Союза звезда этого актера закатилась. Потеряв страну, которой он столько лет беззаветно служил (и за которую проливал кровь на фронте, куда он попал подростком), этот актер сломался. В конце жизни он угодил в криминальную историю, которая окончательно подточила его здоровье.

Георгий Юматов родился 11 марта 1926 года в Москве в простой семье. Еще подростком он увлекся мечтой о море и решил во что бы то ни стало поступить в мореходное училище. В 1941 году мечта Юматова наконец осуществилась – он попал в военно-морскую школу. А вскоре началась война, которая спутала все планы нашего героя, – он стал рваться на фронт. Через год ему это удалось, и он попал юнгой на торпедный флот. Был рулевым-сигнальщиком на бронекатерах Азовской, а затем Дунайской флотилии. Принимал участие в Малоземельском, Евпаторийском десантах, в штурме Измаила, во взятии Бухареста, Будапешта, Вены. Во время штурма последней Юматов участвовал в рукопашной схватке за знаменитый Венский мост. В том бою погибло около двух тысяч наших десантников, однако судьба хранила Юматова (за этот штурм он будет награжден уникальной матросской медалью Ушакова на цепях). После того страшного побоища наш герой впервые по-настоящему напился.

Стоит отметить, что за годы войны Юматова могли убить по меньшей мере раз сто, но каждый раз Провидение отводило от него беду. Например, в одном из боев корабельная дворняга, пригретая Юматовым, испугавшись обстрела, прыгнула за борт. Матрос Юматов бросился за ней. И в это мгновение в торпедный катер прямой наводкой попал вражеский снаряд. Почти вся команда погибла, а наш герой (вместе с дворнягой) остался жив. Всего же за три года войны Юматов несколько раз был ранен, контужен, дважды тонул, обморозил руки.

В мае 1945 года Юматов вернулся в родную Москву, преисполненный самых радужных надежд. 19-летнего фронтовика ждала мирная жизнь, надежда на счастливое будущее. Стоит отметить, что никаких серьезных мыслей о творческой карьере у Юматова на уме не было, да и не могло быть. Все произошло случайно.

В один из дней 1946 года вместе с другом Юматов пришел на просмотр трофейного фильма в Театр киноактера. За неимением гражданской одежды одет он был в матросскую форму, на которой золотом сверкали медали. Не заметить его было просто невозможно. Когда они с другом вошли в буфет, большинство посетителей буквально свернули себе шеи, разглядывая красивого моряка. Среди последних был и знаменитый кинорежиссер Георгий Александров, которого Юматов не только не знал в лицо, но даже не сразу вспомнил, чем он знаменит. И когда Александров через официанта попросил Юматова подойти к своему столику, тот сильно удивился. Но все-таки подошел. И Александров пригласил его в свою картину «Весна» на эпизодическую роль помощника гримера. Так состоялся дебют Юматова в большом кинематографе.

В 1947 году все тот же Александров привел Юматова во ВГИК, на курс, который набирал Сергей Герасимов. Однако мэтр советского кино, прослушав Юматова, заявил, что тот настолько талантлив, что мало нуждается в дополнительном обучении, и лично отвел его в Театр киноактера. Вчерашнего матроса тут же ввели на одну из ролей в спектакль «Дети Ванюшина».

А что же кино? Оно тоже не забывало молодого актера. Достаточно сказать, что в период с 1948 по 1950 год Юматов умудрился сняться в 5 фильмах: «Молодая гвардия», «Повесть о настоящем человеке», «Три встречи», «В мирные дни», «Жуковский». Однако настоящая слава пришла к Юматову только в 1956 году, когда он сыграл главные роли в двух фильмах: «Разные судьбы» и «Они были первыми». Именно тогда с Юматовым произошло то, что принято называть «на следующее утро он проснулся знаменитым». После этого имя Юматова встало в один ряд с целой плеядой имен молодых актеров, принесших славу советскому кино: Олегом Стриженовым, Николаем Рыбниковым, Алексеем Баталовым, Василием Лановым, Вячеславом Тихоновым и другими.

В конце 50-х Юматов считался одним из самых снимаемых актеров советского кино. Достаточно сказать, что за период с 1956 по 1960 год он снялся еще в семи картинах. Самой звездной из них стала «Жестокость» Владимира Скуйбина, где Юматов сыграл молодого сотрудника ВЧК Веньку Малышева. «По актерской технике, по яркости, по цельности характера, по сложности драматургического материала это одна из лучших ролей Георгия Юматова», – писала тогда критика.

Свою первую и, единственную, официальную жену Юматов встретил в конце 40-х, когда учился во ВГИКе у Сергея Герасимова и Тамары Макаровой: это была вгиковка Муза Крепкогорская, которая была старше Юматова почти на два года. Красавица, сталинская стипендиатка, девушка невероятно остроумная и общительная. Вокруг нее постоянно увивались кавалеры, но бывший моряк-фронтовик Юматов сумел быстро всех «отшить». Он ходил за Музой как хвостик, а та несколько снисходительно принимала его ухаживания и называла Жоржем. Однако настойчивость Юматова сломила сопротивление девушки: 2 декабря 1947 года они поженились. Это была первая свадьба на их дружном курсе. Свадьбу справляли в доме родителей невесты, где предстояло жить молодоженам: в огромной коммуналке в доме № 1 на Страстном бульваре, с окнами на нынешнюю станцию метро «Чеховская». В 33-метровой комнате гуляло около сорока человек, причем гости сидели на полу на огромном ковре, который накануне свадьбы одолжил у кого-то жених.

В этом актерском тандеме звездой, безусловно, был Юматов: его слава актера в 50-е годы была просто заоблачной. Однако дома правила Муза, там уже она была «звездой». И Юматов слушался ее беспрекословно. Получая приличные гонорары за съемки в фильмах (а снимался он в двух-трех фильмах одновременно), он все деньги отдавал жене. Та же распоряжалась ими весьма своеобразно: себе приобретала меха, бриллианты и дорогую одежду (благо ее брат Валерий работал дипломатом и часто присылал ей из-за границы импортные вещи), а мужу покупала дешевые котлеты в соседней кулинарии, поскольку сама стряпать не любила. Иной раз, когда тещи не было дома (именно она обихаживала зятя), Юматов сам варил себе борщ, стирал свое грязное белье.

Все годы их брака Юматов мечтал о детях, но его жена считала себя незаслуженно забытой и обиженной и все время ждала, что ей наконец предложат большую роль. Поэтому и не хотела рожать ребенка, постоянно делала аборты. Все переживала – вдруг позовут, а она окажется беременной? В итоге детей у них так и не появилось. Кто знает, роди Муза хотя бы одного ребенка, и личная жизнь Юматова могла бы сложиться совсем иначе. Во всяком случае, при таком варианте событий у него был шанс из запойного пьяницы (на этой почве он дважды пытался покончить с собой) превратиться в добропорядочного отца семейства. А так они с Музой вели достаточно вольный образ жизни. Это был этакий вариант «шведской семьи»: они не разводились, но у каждого из них были постоянные увлечения на стороне. Они то разбегались, то опять сходились друг с другом. Причем если с годами Музе все труднее было найти себе поклонника, то Юматову наоборот – он и в молодые годы влюблял в себя как юных девиц, так и их матерей, и в более зрелые годы происходило то же самое. Юматову было уже за пятьдесят, а он имел таких роскошных женщин, что ему завидовали многие молодые коллеги. Несколько раз было так, что эти женщины готовы были бросить своих мужей ради красавца-актера, но Юматов на это не шел: как ни странно, но он продолжал любить только одну женщину – Музу.

В 60-е годы Юматов продолжал сниматься, однако главные роли ему если и предлагали, то уже гораздо реже. Причем виноват был в этом сам актер. Его типаж вполне был востребован, но режиссеры, зная о пагубном пристрастии Юматова к спиртному, опасались с ним связываться. Эта пагубная страсть несколько раз уводила от Юматова роли из разряда звездных. Например, в картине Владимира Мотыля «Белое солнце пустыни» именно Юматов должен был играть красноармейца Сухова. Но буквально накануне съемок актер получил известие, что его близкий друг режиссер Никита Курихин погиб в автокатастрофе, и принялся заливать горе водкой. Ситуацию усугубило еще и то, что роковую машину режиссеру помог купить именно Юматов. В результате, когда пришло время сниматься у Мотыля, Юматов был в разобранном состоянии, да еще с избитым лицом. И режиссер предпочел взять на роль другого актера. И, как мы теперь знаем, с выбором не прогадал.

Между тем начало следующего десятилетия складывалось для Юматова весьма успешно: фильм Владимира Рогового «Офицеры», где он сыграл одну из главных ролей, стал лидером всесоюзного проката 1971 года. Казалось, что после этого наступит второй виток славы Георгия Юматова. Увы, но этого не случилось, и роль красноармейца Трофимова в «Офицерах» стала последней главной ролью Юматова в кино. После этого он если и снимался, то исключительно в ролях второго плана или в эпизодах.

Последний всплеск зрительского интереса к Юматову пришелся на начало 80-х годов, когда один за другим на широкий экран вышли сразу три фильма, где он снялся в более-менее крупных ролях. Речь идет о фильмах: «Петровка, 38», «Огарева, 6» и телесериале «ТАСС уполномочен заявить». Это были последние значимые работы актера, в которых он сумел по-настоящему блеснуть своим талантом. Именно после них ему в 1982 году было наконец присвоено звание народного артиста РСФСР. Однако высокое звание не прибавило Юматову работы – с середины 80-х если его и приглашали на съемочную площадку, то опять исключительно в эпизоды.

Чем же занимался в долгие месяцы простоя актер Юматов? Одним из давних его пристрастий, возникших еще со времен войны, была любовь к собакам. Юматов любил их самозабвенно, гораздо больше, чем людей. Ведь люди могли предать (а в жизни Юматова таких случаев было предостаточно), собаки же – никогда. Будучи юнгой, он однажды пронес на корабль двух щенят и за этот поступок отсидел двое суток на гауптвахте в ящике для хранения канатов. Но со щенками он так и не расстался. В Севастополе, в Музее боевой славы, до сих пор висит фотография матроса Юматова с Динкой и Рицей.

90-е годы не изменили к лучшему жизнь Юматова, более того – они ее усугубили. Инфляция сожрала все скудные сбережения, и пришлось им с женой продавать вещи из дома. Из родного Театра-студии киноактера их попросту выставили, оставив существовать на нищенские пенсии. В течение нескольких лет Юматов посылал запросы в Ленинградский военный архив с просьбой отыскать его документы участника войны, чтобы получать инвалидную пенсию, однако оттуда приходили неутешительные ответы о том, что документы утеряны. Однако в январе 1994 года справедливость все-таки восторжествовала – Юматова признали инвалидом Отечественной войны и наделили его пенсией в 120 тысяч рублей. А два месяца спустя в жизнь актера ворвалась трагедия – в состоянии аффекта он застрелил человека. Все вышло случайно. У Юматова умерла его любимая собака, и он попросил помочь ему похоронить четвероногого друга местного дворника – молодого дагестанца. Потом, как полагается, сели поминать собаку. И когда было уже выпито достаточно, дворника дернуло за язык учить своего собутыльника уму-разуму: дескать, вот ты, дед, воевал, а живешь хуже нищего. За что, спрашивается, воевал? Юматова эти речи возмутили до глубины души, он схватил со стены охотничье ружье и…

В тот же день Юматова арестовали, однако друзья сумели нанять ему лучших адвокатов из адвокатского бюро «Борис Кузнецов и партнеры», и те добились, казалось бы, невозможного – актеру изменили меру пресечения и выпустили из тюрьмы. А потом его и вовсе амнистировали по случаю 50-летия Победы. В своем заявлении Президенту России о помиловании Юматов написал: «Несмотря на то что при рассмотрении уголовного дела в суде я мог быть оправдан, мое состояние здоровья лишило меня сил, и я не могу дальше вести борьбу, которая приведет меня к смерти. Как верующий и честный человек, считаю себя виновным перед Богом и людьми. Хочу провести остаток своих дней в молитвах о прощении и спокойно умереть в своей постели». Так оно, собственно, и вышло: Юматов скончался в собственной постели три года спустя после трагедии – в октябре 1997 года.

Ушел Юматов в считаные минуты. В тот роковой день 4 октября 1997 года актер чувствовал себя хорошо. Даже сходил в магазин за хлебом. Но вечером ему внезапно стало плохо: он начал кашлять, хрипеть. Жена Юматова актриса Муза Крепкогорская вызвала «Скорую». Врачи приехали через несколько минут. Но помочь больному так и не смогли. У Юматова пошла изо рта кровь, и медики никак не могли найти источник кровотечения. Спустя несколько минут Юматов скончался.

5 октября – Иван ЕФРЕМОВ.

Смерть этого замечательного писателя до сих пор покрыта мраком. И причины для этого есть весьма основательные. Его последний роман «Час Быка» навлек на себя гнев КГБ, который усмотрел в нем клевету на советское общество: мол, в этой книге Ефремов под видом критики общественного строя на фантастической планете, по существу, клевещет на советскую действительность. После этого писателя вынудили переделать роман. Но даже это не уберегло его от последующих нападок и даже обвинений в сотрудничестве… с английской разведкой.

Иван Ефремов родился 22 апреля 1908 года в деревне Вырица Царскосельского уезда Петербургской губернии в семье купца-лесопромышленника. Именно благодаря отцу в Иване рано проснулась любовь к литературе. У Антипа Харитоновича Ефремова была обширная библиотека, и уже в шесть лет его сын стал приобщаться к ее богатым кладовым. Первой книгой, которую прочитал Иван, был роман Жюля Верна «20 тысяч лье под водой». Вслед за Жюлем Верном пришли Хаггард, Рони-старший, Уэллс, Конан Дойл и Джек Лондон. Но сильнее всех из этой когорты знаменитых писателей Иван полюбил Герберта Уэллса, который во многом определил его мировоззрение.

До 1917 года Ефремовы были дружной семьей и жили в Бердянске. Но потом родители Ивана развелись, и дети (Иван, Василий и Надежда) вместе с матерью переехали в Херсон. Там мать снова вышла замуж – за командира Красной Армии – и уехала с мужем в другой город. А детей оставила на попечении родственницы. Та же какое-то время действительно заботилась о приемных детях, но потом завела собственную семью и все внимание стала уделять только ей. А Иван с сестрой и братом вынуждены были выживать самостоятельно: перебивались продажей вещей и вели полуголодное существование. И вполне вероятно, сгинули бы от голода или болезней, если бы не вмешательство властей. Узнав о бедственном положении детей, их взял под свой надзор отдел народного образования.

В начале 20-х Иван покинул семью. Прибившись к автомобильной роте, которая квартировала рядом с их домом, он стал для солдат родным человеком. Поэтому, когда роту перебросили на фронт, Ефремов отправился вместе с нею. И дошел с ротой до самого Перекопа, рискуя неоднократно быть убитым. Однажды он стоял в очереди за хлебом, когда снаряд угодил поблизости. И только то, что Иван ушел чуть в сторону от очереди – он читал книжку – и оказался далеко от эпицентра взрыва, спасло его от гибели. Взрывной волной его бросило вниз, контузило и засыпало песком. С тех пор у него появилось легкое заикание.

В 1921 году автороту расформировали, и Ефремов был демобилизован. Вернувшись в Херсон, он узнал, что его сестру и брата забрал в Петроград отец, поэтому отправился следом. Там он поступил в школу второй ступени, чтобы наверстать упущенное за время Гражданской войны. Как вспоминал сам Ефремов, был он в ту пору маловоспитанным и безграмотным подростком, и учителям пришлось приложить немало сил, чтобы перевоспитать его. Особенно сильное влияние на него оказал учитель математики Василий Александрович Давыдов, который стал для 15-летнего Ефремова не только педагогом, но и настоящим другом.

Поскольку времена тогда были трудные и отец не мог прокормить троих детей, Ивану, как старшему из них, приходилось обеспечивать себя самостоятельно. В свободное от учебы время он занимался выгрузкой дров и бревен из вагонов или лесовозных барж. Потом ему повезло – он устроился ночным шофером в гараж.

В 1923 году Ефремов, который с детства, с книжек Жюля Верна бредил морем, поступил учиться на штурмана каботажного плавания в Петроградские мореходные классы. Весной следующего года он бросает учебу и уезжает на Дальний Восток, чтобы наняться матросом на парусно-моторное судно «3-й Интернационал». Год проплавал, после чего вернулся в Петроград и поступил в университет, на биологическое отделение физико-математического факультета. Тогда же познакомился с известным академиком-палеонтологом Петром Сушкиным и стал работать под его началом: ездил в экспедиции, работал в лаборатории. Сушкин, как и некогда Давыдов, много дал Ефремову. Особенно по части воспитания, которого Ефремову здорово не хватало. Обычно в конце каждой недели академик вызывал к себе нерадивого ученика и «драил» его за все недельные прегрешения: за грубость в обращении со старшими коллегами, за заносчивость, неряшливость. К сожалению, в 1928 году Сушкин скончался, и на плечи Ефремова легла забота о продолжении дела любимого учителя. Он публикует свои первые научные статьи по палеонтологии. Два года спустя он зачисляется в только что созданный Палеозоологический институт и получает звание научного сотрудника 1-го разряда. А еще через семь лет Ефремов уже возглавляет в этом институте лабораторию низших позвоночных.

Начало войны застало Ефремова в Москве, где он живет уже несколько лет. Он пишет заявление с просьбой отправить его на фронт, но вместо этого его вводят в штаб по эвакуации научных ценностей. Осенью Ефремов эвакуируется в Алма-Ату. И там едва не умирает, заболев тяжелой формой лихорадки. А когда болезнь отступила, Ефремов берется за перо. По его же словам: «Организм, обессиленный недоеданием, после очередного приступа болезни совсем не годился ни на что серьезное. В этих условиях я начал придумывать свои рассказы, даже не мечтая о том, что они будут когда-то напечатаны и что я стану „настоящим писателем“. Да и не было никаких оснований верить в успех моих литературных опытов. Рассказы, мне казалось, явно выбивались из русской традиции, они были далеки от тематики нашей литературы…».

Чутье подвело Ефремова – его рассказы, опубликованные в журнале «Новый мир», были приняты читателями с большим воодушевлением. Среди последних оказался и зачинатель жанра научной фантастики в советской литературе Алексей Толстой. Он тогда фактически был при смерти – лежал в больнице с раком легких, – однако нашел в себе силы лично пригласить к себе Ефремова. И с места в карьер обратился к начинающему писателю с вопросом: «Рассказывайте, как вы стали писателем! Как вы успели выработать такой изящный и холодный стиль?» Мэтр и дебютант проговорили больше часа, после чего Ефремов ушел, окрыленный напутственными словами Толстого. Это была их последняя встреча: спустя два месяца Толстой скончался.

Толстой считается зачинателем советской литературной фантастики, которая берет свое начало с середины 20-х годов – с его повести «Аэлита». В эти же годы начинают свой творческий путь и другие будущие корифеи жанра: Александр Беляев (его перу принадлежали такие книги, как «Голова профессора Доуэля», «Человек-амфибия», «Звезда КЭЦ»), Владимир Обручев («Плутония», «Земля Санникова»). Ивану Ефремову суждено было прийти на смену этим авторам. Как писали биографы Ефремова, самобытный талант начинающего писателя безоговорочно завоевал признание. В те годы в жанре научной фантастики мало кто писал, хотя подобного рода книги всегда пользовались большим спросом, особенно у молодежи. И Ефремов весьма удачно занял пустующую нишу. Ему отлично удались рассказы – он использовал свой жизненный опыт и впечатления путешественника-естествоиспытателя, дополнив их изрядной долей фантазии. О том, сколь популярны были рассказы Ефремова, говорит хотя бы следующий факт: до 1949 года эти рассказы издавались двадцать раз.

Однако первую государственную награду Ефремову принесли не его опыты на поприще фантастической литературы, а научная деятельность. В 1952 году он был удостоен Сталинской премии за фундаментальный труд «Тафономия» – своеобразную энциклопедию об истории изучения медистых песчаников.

Тяжелое детство и многочисленные экспедиции в разные части страны подорвали здоровье Ефремова. Ему было всего 48 лет, когда у него начались серьезные проблемы с сердцем. Дело в итоге дошло до того, что в 55-м врачи дали Ефремову инвалидность и он вынужден был покинуть институт. Однако сидеть сложа руки он не собирался и все свое время теперь стал отдавать написанию научных статей и литературе. В последней он достигает новых высот: в 1957 году публикует роман «Туманность Андромеды», который приносит ему международную славу. Роман создавался под влиянием кредо, которое Ефремов разделял долгие годы: «либо будет всепланетное коммунистическое общество, либо не будет никакого, а будет песок и пыль на мертвой планете». По мнению Ефремова, главным двигателем прогресса оказывается не совершенство техники, а эволюция человека, поскольку именно человек оказывается в будущем мерой всех вещей, а наука и ее открытия подчинены нуждам его развития.

Роман «Туманность Андромеды» стал настольной книгой для нескольких поколений советских читателей. Перипетии романа явно просились на широкий экран, и кинематографисты его в итоге экранизировали. Правда, с огромными издержками. Фильм был снят не на самой богатой техническими возможностями киностудии – имени Довженко в Киеве, – что существенно испортило дело: космические реалии выглядели на широком экране крайне убого и примитивно, хотя актерский ансамбль был подобран по-настоящему звездный. В фильме снимались: Сергей Столяров, Вия Артмане, Николай Крюков, Людмила Чурсина, Геннадий Юхтин и др. Несмотря на техническую скромность проекта, фильм был удостоен приза на международном фестивале в Триесте.

В 60-е годы слава Ивана Ефремова как лучшего советского писателя-фантаста была уже безоговорочной. Его книги невозможно было достать в свободной продаже, а чтобы получить их в библиотеках, читателям приходилось записываться в очередь. И каждый следующий роман становился сенсацией. Будь то «Лезвие бритвы», вышедший в 1963 году, «Час Быка» (написан в 1968 году) или «Таис Афинская» (опубликован в 1971 году).

Ефремов был женат дважды. Со своей первой женой – Е. Конжуковой – он познакомился в 20-х годах. Она была зоологом и вначале занималась изучением современных брахиопод. Позднее, под влиянием Ефремова, она переключилась на изучение древнейших позвоночных. В этом браке у них родился сын Аллан, который пошел по стопам родителей. Окончив МГУ по специальности «геологическая съемка», Аллан избрал своей профессией инженерную геологию.

В 1962 году Ефремов женился во второй раз – на Таисии Юхневской. К тому времени здоровье писателя уже было сильно подорвано, поэтому на плечи второй супруги выпали тяжелые испытания. Однако Таисия Иосифовна сумела стать для писателя не только ангелом-хранителем, но и верным помощником во всех его литературных изысканиях. Во многом именно созданные ею условия помогли Ефремову, несмотря на болезнь, написать еще несколько книг, каждая из которых вошла в сокровищницу советской литературы. Свою безмерную и вечную признательность жене Ефремов выразил в посвящениях к своим последним произведениям. Кроме того, дорогие ему черты жены можно без труда уловить в образе Симы из «Лезвия бритвы», а название романа «Таис Афинская» странным образом совпадает с именем жены Ефремова.

В 1967 году Иван Ефремов был награжден орденом Трудового Красного Знамени за заслуги в развитии советской литературы и активное участие в коммунистическом воспитании трудящихся. Это была последняя правительственная награда писателя, поскольку вскоре после этого он угодил в опалу. Поводом к этому стал его новый роман «Час Быка», который был опубликован в 1970 году. Литературные цензоры, выпуская эту книгу, не нашли в ней ничего крамольного, однако их коллеги из ЦК КПСС с ними не согласились. В результате сразу после выхода в свет романа грянул скандал.

12 ноября 1970 года в ЦК КПСС состоялось очередное заседание Секретариата ЦК. На нем присутствовал весь тогдашний «иконостас»: Суслов, Пельше, Демичев, Устинов, Пономарев, Катушев, Соломенцев и др. Вопросов, вынесенных на повестку дня, было несколько, однако главным был один – о писателе-фантасте Иване Ефремове и его последнем романе «Час Быка». Секретариату предстояло отреагировать на записку председателя КГБ СССР Андропова, посвященную этому роману, в которой сообщалось следующее:

«Ефремов в своем романе „Час Быка“ под видом критики строя на фантастической планете, по существу, клевещет на советскую действительность… Суждения автора отражают следующие выдержки: „Устранение верхушки ничего не решает. На месте убранной сейчас же возникает новая вершина из нижележащего слоя. У пирамиды надо развалить основание“. Многие читатели, прочитавшие роман, затем писали: „Что, они не понимают, это же все человек пишет о нашей советской действительности…“

Именно эта записка и обсуждалась на секретариате ЦК КПСС. По данному вопросу было вынесено постановление, где говорилось: «Поручить ЦК ВЛКСМ рассмотреть данный вопрос и доложить ЦК КПСС». Куратором был назначен будущий министр культуры, а тогда секретарь ЦК Петр Демичев. В ближайшие дни он должен был вызвать Ефремова к себе и хорошенько его пропесочить. Встреча с Демичевым не принесла писателю ничего хорошего – и без того больное сердце, разболелось еще сильнее. А когда Ефремов узнал, что роман «Час Быка» в нынешней редакции изъят из продажи и из всех библиотек, он и вовсе слег с сердечным приступом. Во многом именно эти события и предопределили скорую трагедию – спустя два года Ефремов скончался.

Ефремов умер 5 октября 1972 года, а уже спустя несколько дней Москва стала полниться невероятными слухами о покойном: говорили, что он многие годы был законспирированным шпионом английской разведки. Разоблачить Ефремова удалось случайно: об этом сообщил некий советский разведчик, живущий в Лондоне и сумевший проникнуть в секреты Интеллидженс сервис. Он сообщал, что Ефремов давно работал на англичан, а когда решил с ними порвать, те приняли решение его убрать. Как только эта информация достигла Москвы, КГБ немедленно провел обыск в квартире Ефремова и, как гласила молва, нашел документы, полностью изобличающие писателя в сотрудничестве с английской разведкой, а также убедился в его насильственной смерти. По версии КГБ, «падение» Ефремова случилось много лет назад и выглядело следующим образом.

Отец будущего писателя – вдовый торговец из Англии, – оказавшись на грани разорения, решил поправить свои финансовые дела с помощью родной разведки. Он стал ее сотрудником и был отправлен в Россию под видом торговца. Вместе с ним туда же отправились его малолетний сын Майкл и компаньон – купец Антон Ефремов. Последний не знал об истинной миссии отца мальчика, поэтому к шпионской деятельности не имел никакого отношения. Правда вскрылась только в 17-м году, когда отец Майкла смертельно заболел и решил открыться перед своим компаньоном. Он попросил Антона усыновить сына и не открывать властям правду о том, кем был его отец. Антон так и сделал. Так на свет появился будущий писатель Иван Ефремов.

Безмятежная жизнь Ивана продолжалась до начала 20-х годов. Он тогда учился в Горном институте и мечтал стать моряком. Однако в один из дней к нему явился человек, представившийся другом его покойного отца. Это был посланник английской разведки, который выложил перед парнем всю правду о том, кто на самом деле его подлинный отец и где он работал. В итоге Ефремов дал согласие пойти по стопам своего родителя. И на протяжении почти 50 лет работал на английскую разведку. Позднее он даже в жены взял себе не простую девушку, а тоже английскую шпионку – Таисия Иосифовна была завербована британцами еще в 11-летнем возрасте, когда находилась в оккупации на Западной Украине.

Примерно в 60-е годы отношения Ефремова с английской разведкой внезапно охладели. Причем инициатором этого был писатель. К тому времени он уже стал известной личностью, был награжден орденом Трудового Красного Знамени за свои писательские заслуги, и сотрудничество с англичанами его тяготило. В конце концов он решил порвать с ними всяческие контакты. И поплатился за это: бывшие хозяева убрали его, применив иезуитский способ. Пользуясь тем, что писатель вел обширную переписку, они прислали ему письмо, обработанное сильнодействующим ядом. Когда Ефремов надорвал конверт, началась химическая реакция и он задохнулся в ядовитых парах.

Судя по всему, все эти слухи о «шпионстве» писателя были запущены с легкой руки самого КГБ. Понятно, что таким образом Комитет мстил писателю, только возникает вопрос – за что? То ли за его роман «Час Быка», то ли за какую-то иную провинность (например, за патриотизм писателя, который был ненавистен либералам).

Все материалы КГБ по «делу Ефремова» до сих пор так и не обнародованы. Поэтому можно лишь констатировать факты, которые лежат на поверхности. Например, известно, что все творческое наследие Ефремова находилось под строжайшим запретом на протяжении нескольких лет после его смерти. Без сомнения, что инициатором запрета был КГБ, который обладал всем объемом информации о писателе. В одном из столичных издательств было выброшено из плана издания подписанное к печати пятитомное собрание сочинений Ефремова. Роман «Час Быка» был объявлен антисоветским, и чтение его приравнивалось к государственному преступлению.

Формально в средствах массовой информации Ефремов перестал существовать как писатель, имя его вообще не упоминалось. Его имя вычеркивалось даже из научных трудов. Так, в начале 1974 года в напечатанных тезисах докладов к 20-й сессии Всесоюзного палеонтологического общества, посвященной тафономии, имя Ивана Ефремова – основателя этого общепризнанного направления – было вымарано. Многие писатели, некогда ходившие в друзьях Ефремова и подписывавшие ему свои книги, теперь напрочь забыли его имя. Наверное, единственным из коллег-фантастов, кто не отрекся от Ефремова, был писатель Александр Казанцев, который даже набрался смелости и написал письмо в ЦК КПСС, где попытался взять под защиту имя своего покойного коллеги. Но ответа на свое послание так и не дождался.

С момента смерти Ивана Ефремова минуло уже более 30 лет. Уже давно забылись все перипетии скандала с его «шпионской» деятельностью и изъятием его книг из библиотек. Сегодня произведения Ефремова доступны каждому и продаются в любом книжном магазине или на уличных лотках. В том числе и некогда крамольный «Час Быка». И это весьма символично. Возвращение читателям этого романа лишний раз подтверждает заложенную в его названии идею – торжество разума и справедливости над темными силами зла.

6 октября – Игорь ТАЛЬКОВ.

Этот певец был убит за три месяца до развала СССР, в октябре 1991 года, на глазах нескольких десятков очевидцев прямо во время гала-концерта во Дворце спорта «Юбилейный» в Ленинграде. Говорят, сам певец знал или догадывался о подобном развитии событий еще задолго до дня трагедии, но ничего не предпринимал. Как-то, еще в начале 80-х, он летел на гастроли, и кто-то из музыкантов завел разговор об авиакатастрофах. На что певец сказал: «Не бойтесь со мной летать. В авиакатастрофе я никогда не погибну. Меня убьют чуть позже, при большом скоплении народа, и убийцу не найдут».

Игорь Тальков родился 4 ноября 1958 года. Его родители еще при Сталине были репрессированы и познакомились в лагере, где играли в самодеятельном театре. Когда вышли на свободу, поженились и поселились в городке Щекино Тульской области. Там у них и родились два сына – Владимир и Игорь. Оба пошли в своих родителей – с детства любили театр, музыку. Но поскольку в поселке никаких театров и концертных залов не было, а был только Дом культуры, где редко появлялись заезжие артисты, мальчишки устраивали для себя представления дома – показывали домашние спектакли, причем обязательно с музыкой. Потом, когда они подросли, родители отдали их в музыкальную школу. Причем если Владимиру приходилось учить ноты, то Игорь играл исключительно на слух. И схватывал любое произведение с первого же проигрыша. Его преподаватель даже восхищался им: «Сколько через меня прошло учеников, но такого слуха, как у Игоря, я просто не встречал ни разу». Когда родители Игоря узнали об этом, они немедленно собрали деньги и купили сыну баян «Киров». Этот инструмент был, конечно, тяжеловат для щуплого мальчишки, но более подходящего дешевого баяна родители не нашли, а дорогой купить не было возможности. К слову, именно музыка однажды помогла братьям в сложной ситуации. В 1970 году Тальковы получили новую квартиру (до этого они жили в бараке) в соседнем станционном поселке. Однако детвора этого поселка враждовала с мальчишками из района, где раньше жили Тальковы. Поэтому переезжать на новое место братья ни в какую не хотели. Однако родители их все-таки уговорили. А потом ситуация разрешилась самым неожиданным образом. Прознав, что братья Тальковы хорошо играют на музыкальных инструментах – Владимир на гитаре, а Игорь на баяне, – станционные мальчишки пригласили их выступить на вечере. Именно это выступление стало входным билетом для Тальковых в новую компанию.

Еще одной страстью Игоря с детства был спорт. Особенно он любил хоккей, который в 60-е годы стал очень популярен. Скопив денег, он купил себе настоящие наколенники, а на деньги, которые ему подарили на день рождения, еще и хоккейные ботинки с коньками. И практически каждый день в шесть утра, перед тем как уйти в школу, он облачался в свое хоккейное обмундирование и уходил на каток тренироваться. Через час возвращался, завтракал и собирался в школу. Когда в их поселке появилась хоккейная команда, Игорь первым в нее записался и был одним из самых добросовестных игроков – никогда не увиливал от тренировок. А в личном дневнике даже записал тогдашний девиз-мечту: «Умру, но стану хоккеистом». Осуществись эта мечта Талькова, и его жизнь сложилась бы совсем иначе.

Еще одной страстью Игоря были стихи, которые он стал писать еще в начальных классах средней школы. Его первое стихотворение посвящено маме и подарено ей на 8 Марта. Причем это было не просто короткое произведение из нескольких четверостиший, а целая поэма, уместившаяся на нескольких листах. Потом стихи Игорь сочинял во множестве, и даже завел специальные тетради, куда их записывал. С годами эти стихи становились все серьезнее и серьезнее. В одном из них он даже вывел Ленина – вождь мирового пролетариата стыдил подростка Талькова за его природную лень.

Стоит отметить, что в 70-е годы, когда отмечалось 100-летие Ленина, многие молодые люди уже не были столь идеологически зашорены, как их недавние сверстники, и к Ленину относились без особого почтения. Даже анекдотами про него бравировали. Но Игорь Тальков к таким людям не относился. Из его уст тогда нельзя было услышать ни одного бранного слова не только про Ленина, но и про тогдашнего генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Брежнева, про которого анекдотов было еще больше. Был такой случай. Мама Талькова однажды сказала сыну, чтобы он не верил многому из того, что говорит с трибуны Брежнев, на что сын ей заявил: «Мама, если ты еще раз тронешь Брежнева, я убегу из дома!».

В сентябре 1973 года, когда в Чили произошел государственный переворот и к власти пришла военная хунта, Тальков написал песню «Ночь над Чили». Это была его первая политическая песня, которая даже победила на конкурсе художественной самодеятельности.

В старших классах средней школы Тальков уже расстался с мечтой стать хоккеистом и все свое свободное время отдавал музыке. В ноябре 1976 года, когда Талькову исполнилось 18 лет, родители подарили ему магнитофон «Фиалка». Братья стали записывать кассеты с песнями «Битлз», «АББА», «Бони М» и других популярных коллективов. И однажды, наслушавшись этих песен, Игорь вдруг заявил: «Я буду петь!» Брат Владимир в ответ рассмеялся: «Чем же ты будешь петь?», имея в виду то, что голос у Игоря был хриплый – сорвал в детстве. Но Талькова такое отношение только подзадорило. И он всерьез занялся своим голосом. От кого-то услышал о московском враче Стрельниковой, которая поставила голос многим артистам, узнал ее адрес и явился на прием. Та посоветовала Игорю лечить горло. Однако полностью вылечить его он не сумел – так и пел с хрипотцой. Впрочем, вылечи он свое горло полностью, мы бы знали совсем другого Игоря Талькова.

После школы Тальков выступал в вокально-инструментальном ансамбле «Былое и думы», который играл по выходным на танцах. А потом был принят в профессиональный ВИА Тульской филармонии «Фанты» в качестве вокалиста. Когда он написал об этом своему брату в армию, тот подумал, что это шутка, – он-то хорошо знал, что петь Игорь никак не мог из-за сорванного голоса. Но ему пришлось поверить в это, поскольку и родители написали ему то же самое. Потом он узнал, что его брат за каких-то пару месяцев освоил и нотную грамоту – ему помогла в этом его тогдашняя девушка Светлана, которая окончила музыкальное училище имени Даргомыжского в Туле.

Когда Талькову пришла пора идти в армию, он решил «откосить» – уж больно не хотелось ему расставаться ни с любимой девушкой Светой, ни с любимой музыкой. Он поступил учиться на слесаря в Щекинское профтехучилище № 6, учеба в котором давала отсрочку от армии. Однако проучился там недолго и решил сменить место – поступил в педагогический институт. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь. Меньше года Тальков исправно ходил на лекции, но потом плюнул на все и ушел в армию. Служить ему выпало в стройбате в подмосковном Нахабине. В свободное от службы время Тальков предавался любимому занятию – выступал в армейском ВИА. И опять в качестве вокалиста.

Вернувшись из армии весной 1982 года, Тальков уже спустя месяц покинул дом – отправился в Сочи на заработки. Устроился лидером-вокалистом в один из самых престижных ресторанов гостиницы «Жемчужина». Той осенью в курортном городе проходил очередной конкурс советской песни «Сочи-82», и Тальков решил попытать счастья. В качестве конкурсной песни взял знаменитый шлягер Яна Френкеля и Расула Гамзатова «Журавли». Песня понравилась всем, даже дикторы, ведущие конкурс, от души расцеловали Талькова. Он был уверен – один из призов его. Увы, но ему ничего не досталось, поскольку все призы уже были заранее распределены среди «своих». Под впечатлением этого провала Тальков написал стихотворение, где излил на бумаге всю свою боль за случившееся.

Этот конкурс был насмешкой над искусством…
Этот конкурс – суть бездарностей парад.

Однако пребывание в Сочи не оказалось для Талькова напрасным: его заметил известный испанский певец Мичел, который совершал гастрольный тур по Советскому Союзу, и взял в свой ансамбль. После того как Мичел уехал к себе на родину, из этого ансамбля родился коллектив под названием «Апрель», игравший в стиле джаз-рок. Однако популярность у него была не ахти какая, из-за чего и заработки были соответствующие – мизерные. Например, Тальков выступал в длинном американском плаще, который ему подарил Мичел. Этот плащ Тальков не снимал даже летом, чтобы не показывать публике свои драные джинсы. А купить новые зарплаты музыканта не хватало.

Во время работы в «Апреле» Тальков едва не погиб. Причем этот случай можно считать неким предвестником будущей трагедии – он тоже произошел на сцене во время концерта. Дело было во время гастролей в Таджикистане, в городе Ленинабаде. Музыканты по неопытности заземлили свою аппаратуру на силовую фазу промышленного напряжения в 380 вольт. Под эту фазу и угораздило попасть Талькова. Он упал, и у него начались конвульсии. Его брат Владимир, работавший в этом же ансамбле, догадался положить Игоря на металлический щит и начал делать искусственное дыхание. Именно это и спасло Талькова. Он очнулся. Но после этой истории он получил сильную психологическую травму и некоторое время даже боялся брать в руки микрофон, просил обмотать его изоляцией.

Со своей женой Татьяной Тальков познакомился в начале 80-х в столичном кафе «Метелица». Был Ольгин день, и 19-летняя Татьяна пришла с подругами в кафе отметить их именины. Тальков же пришел туда с друзьями из «Апреля» просто отдохнуть. Поскольку их столики оказались рядом, они быстро познакомились. И хотя поначалу Татьяна игнорировала все знаки внимания, которые ей оказывал Тальков, но потом сдалась и разрешила пригласить себя на танец. Так все и началось.

После этого вечера Тальков стал названивать Татьяне чуть ли не ежедневно. Они встречались при любой удобной возможности, и эти встречи продолжались полгода. Потом Татьяна разрешила Игорю переехать к себе (до этого он жил то у одного друга, то у другого). А в октябре 1984 года у них родился ребенок – Игорь Тальков-младший.

После того как «Апрель» распался, Тальков уехал в Ленинград, где устроился в ансамбль «Калейдоскоп». Стал исполнять в нем песни собственного сочинения, но это дело быстро прикрыли: сказали, что, поскольку Тальков не является членом никакого Союза и абсолютно безвестен, песни, написанные им самим, он со сцены исполнять не имеет права. И Талькову пришлось довольствоваться малым: он отдавал свои песни другим, более именитым исполнителям. Ситуация не изменилась даже тогда, когда Тальков перешел в ансамбль популярной ленинградской певицы Людмилы Сенчиной. Он полностью переделал репертуар певицы, переработал исполняемые песни, меняя аранжировку. Но когда и там ему не разрешили исполнять собственные песни, ушел. Его новым пристанищем стал московский музыкальный театр Маргариты Тереховой. Правда, и там Тальков не смог найти себя и вскоре ушел и оттуда. На этот раз – в группу «Электроклуб», где художественным руководителем был Давид Тухманов. Именно в этом коллективе имя Игоря Талькова и прогремело впервые на всю страну. Вместе с солисткой группы Ириной Аллегровой Тальков принял участие в конкурсе «Золотой камертон», проходившем в концертном зале «Олимпийский», и их дуэт получил звание лауреатов. А еще спустя некоторое время к Талькову пришла настоящая слава. Он исполнил в собственной аранжировке песню Давида Тухманова «Чистые пруды», которая мгновенно стала всесоюзным шлягером. Она участвовала в конкурсе «Песня-87» и стала лауреатом.

Несмотря на успех «Чистых прудов», Тальков решил уйти из «Электроклуба» в «свободное плавание». Он мог, конечно, и дальше работать в коллективе и даже иметь в нем еще больший успех, но он хотел иного – ковать свою славу на собственных песнях, а не на чужих. Это было главным побудительным мотивом ухода Талькова из популярной группы.

За короткое время Тальков создал собственный ансамбль, куда набрал музыкантов из самых разных мест. Кроме него и брата Владимира, в ансамбле было еще четыре человека, большинство из которых не знали нотной грамоты. Когда это выяснилось, Тальков выгнал этих людей и набрал новых – уже более профессиональных. Однако, если музыкантами они были сильными, то вот единомышленниками многие из них Талькову так и не стали. Он-то считал, что главное в их работе – идея, а они думали только о материальной стороне дела. На этой почве в их коллективе часто случались конфликты. Отсюда и появились разговоры в эстрадной среде, что у Талькова сложный характер.

Время, когда звезда Талькова засияла на небосклоне отечественной эстрады, – конец 80-х. Это было время, когда страну уже сотрясали конвульсии скорого распада огромной империи. Уже пролилась первая кровь в Нагорном Карабахе и Оше, уже Борис Ельцин превратился в мученика за идею и целеустремленно шел к своему будущему президентству. Рупор перестройки журнал «Огонек» из номера в номер разоблачал Сталина и пел осанну «шестидесятникам», а телевизионная передача «Взгляд» ковала из рок-звезд национальных кумиров. В этом бушующем котле политических страстей варились все, в том числе и Игорь Тальков. Впрочем, ему это было не в диковинку, поскольку он в своем творчестве всегда тяготел к остросоциальной тематике. И хотя телевидение упорно подавало его как певца лирического, сам он в своих концертах все больший и больший упор делал именно на так называемых песнях протеста. В них Тальков никого не жалел: ни коммунистов, ни комсомольцев, ни своего брата артиста. И если в подростковом возрасте Тальков сочинил панегирик Ленину, то теперь, под впечатлением статей из журнала «Огонек», написал другую песню, само название которой говорило за себя: «Товарищ Ленин, а как у Вас дела в аду?» А в другой песне – «Стоп! Думаю себе…» – пригвоздил к позорному столбу всех советских генеральных секретарей, вместе взятых. Однако назвать эти песни серьезной удачей певца было бы неверно: в них юношеский максимализм автора соседствовал с кликушеством, а то и вовсе с историческим невежеством. Хотя и понять автора можно: изучать историю по статьям в журнале «Огонек» в те годы было модно.

Самое интересное, что все эти песни были «залитованы» – то есть получили «добро» в союзном Министерстве культуры, где уже вовсю заправляли «перестройщики». На этой почве с Тальковым неоднократно случались курьезные истории. Например, в 1989 году, когда он выступал в Киеве, его концерт почтили своим присутствием высокие сановники из тамошнего ЦК партии. И были страшно возмущены текстами тальковских песен. Но когда они пришли за кулисы Дворца культуры «Украина», чтобы разобраться с певцом, тот показал им бумагу из Минкульта СССР, где черным по белому было написано, что все его песни разрешены к публичному исполнению.

Проще всего Талькову было в Москве, где власти не чинили ему практически никаких препятствий: показывали по 1-му каналу ТВ, предоставляли лучшие площадки, а однажды даже позвали выступать… в КГБ. Тальков выступал во Дворце культуры Комитета госбезопасности на Лубянке и имел большой успех. Особенно хорошо принимали чекисты песню «Россия» – аплодисменты длились несколько минут.

В начале 90-х стало модным приглашать популярных эстрадных исполнителей сниматься в кино. Тогда считалось, что прежние советские кумиры уже ни на что не годятся, а новые еще только нарождались. Вот режиссеры и снимали актеров из смежных областей. Так на большой экран попали Геннадий Хазанов, Валерий Леонтьев, Александр Серов, тот же Игорь Тальков. Последний успел сняться только в двух фильмах: в исторической драме «Князь Серебряный» и боевике «У последней черты». В первом он играл князя Серебряного, а во втором – бандитского главаря. Первый фильм не принес Талькову ничего хорошего: когда он увидел готовый фильм, то так сильно расстроился от увиденного, что публично попросил прощения у покойного автора книги Алексея Толстого (дело происходило на премьере фильма в кинотеатре «Октябрь»).

Второй фильм Талькова вполне удовлетворил – роль у него действительно получилась. Но итог и здесь оказался печальным: можно смело сказать, что именно эта роль в какой-то мере накликала будущую трагедию. 6 октября 1990 года был снят эпизод, где главный герой фильма (актер Евгений Сидихин) убивает всех бандитов вместе с их главарем, которого играл Тальков. И ровно через год от такого же огнестрельного ранения в грудь Тальков погибает, но уже по-настоящему.

Как гласят результаты официального расследования, поводом к разыгравшейся 6 октября 1991 года в «Юбилейном» трагедии стала очередность выступления артистов. По установившейся с недавних пор на российской эстраде традиции, мегазвезды предпочитали выступать последними, пропуская впереди себя менее раскрученных коллег. И когда Тальков узнал, что молодую певицу Азизу собираются выпустить после него, он воспринял это как оскорбление. И бросился выяснять отношения с администратором певицы Игорем Малаховым. Их спор перерос в драку, причем началась она в гримерке артиста, но потом выплеснулась в коридор. Дрались оба Игоря отчаянно, однако сама драка ничего страшного в себе не несла – противники рисковали расквасить друг другу физиономии и не более того. Однако поскольку на дворе стояло начало 90-х, а это было время разнузданного криминала даже в отечественной эстраде, то и Тальков, и Малахов бились не голыми руками, а будучи вооружены: у певца был газовый пистолет, у Малахова – револьвер системы «наган». Именно последнему и суждено было сыграть роковую роль.

Когда к дерущимся бросились люди, стоявшие поблизости, ситуация только усугубилась. Тальков находился под Малаховым, но, вцепившись в него мертвой хваткой, не собирался его отпускать. Подоспевшие к месту драки люди попытались помочь Талькову, обрушив на Малахова лавину ударов. Именно в этот момент Малахов и выпустил револьвер из рук. Прошло еще несколько секунд, и оружие «заговорило»: кто-то из дерущихся нажал на курок, и пуля пробила левую руку… Игоря Талькова и вошла в сердце, повредив легкое.

Истекающего кровью певца занесли в гримерную. Вызвали «Скорую помощь». А пока она ехала, стали делать певцу искусственное дыхание, что категорически запрещено – при огнестрельном ранении оно не делается. В результате из сердца раненого выкачали последнюю кровь. Когда наконец приехала «Скорая», врачу лишь пришлось констатировать биологическую смерть Талькова и заявить, что никакая помощь певцу уже не поможет.

Смерть Игоря Талькова породила массу версий относительно истинных виновников трагедии. Кто-то винил во всем КГБ, кто-то реформаторов-западников, кто-то мафию из шоу-бизнеса. В сущности, все эти версии имели под собой основания, поскольку смерти Талькова могли желать представители всех перечисленных сфер. Те же власти, которых Тальков так активно поддержал во время августовского путча ГКЧП, имели свой резон в смерти Талькова: им не нужен был протестный певец, о котором ходила молва как о неуправляемом. Ведь впереди Россию ожидали куда более суровые испытания, о которых Тальков наверняка сочинил бы не одну песню из разряда неудобных. Эти люди отдавали должное таланту Талькова, видели в нем яркую харизматическую фигуру на российской эстраде и прекрасно отдавали себе отчет, что в дальнейшем эти качества будут только усиливаться. А значит, будет расти и влияние Талькова не только на эстраду, но и на общество. А поскольку эти люди собирались развалить страну и «лечь» под Запад, то такие личности, как Игорь Тальков, представляли для них серьезную опасность. Ведь если он захлебывался со сцены криком, клеймя Ленина и Сталина, кто мог дать гарантию, что он с таким же рвением не станет разоблачать и следующих правителей России, тем более что они должны были сотворить с Россией еще более страшные вещи, чем коммунисты. Новым правителям страны нужна была ручная эстрада, но отнюдь не думающая. И в эту эстраду Игорь Тальков никак не вписывался.

Как и предсказывал сам Тальков еще в начале 80-х, его действительно убили при большом стечении народа и убийцу так и не нашли. Объявив убийцей директора певца Валерия Шляфмана, власти позволили ему спокойно уехать в Израиль – в государство, с которым у России нет никаких договоров по поводу экстрадиции преступников. И вот уже с момента гибели певца минуло 14 лет, а Шляфман по-прежнему находится на свободе.

6 октября – Вера МУХИНА.

Эта женщина выбрала для себя нелегкую мужскую профессию скульптора. Однако в ней она сумела достичь таких высот, которые оказались неподвластны и многим мужчинам. Свидетельством тому – ее выдающаяся скульптура «Рабочий и колхозница», которая стала символом страны Советов и была известна во всем мире.

Вера Мухина родилась 1 июля 1889 года в Риге в очень богатой семье. Род Мухиных по отцовской линии относился к одним из богатейших, и его представителям принадлежало множество доходных домов, складов, фарфоровых и сталелитейных заводов. Часть этого богатства должна была перепасть Вере Мухиной и ее старшей сестре Маше – отец положил им приданого по 20 миллионов рублей золотом каждой. Однако никакое богатство не способно отвратить трагедию. Когда Вере было всего два года, от туберкулеза умерла ее мама. А вскоре после этого из жизни ушел и отец. Так сестры Мухины стали обладателями миллионов, но оказались сиротами.

В отличие от своей старшей сестры Маши, которая обладала очень импульсивным характером, Вера росла девочкой смирной и послушной. Никогда никому не грубила и гувернантку-француженку слушалась беспрекословно. В гимназии училась хорошо, на уроках была внимательна, сидела тихо.

Еще в начальных классах гимназии Мухина начала заниматься живописью и рисованием. Преподаватель, который был нанят к ней, отмечал в девочке несомненные способности и советовал не бросать этого занятия. Вера и не бросала, постигая азы живописи в различных студиях сначала в Курске, где они жили с сестрой, а потом и в Москве, куда они переехали в 1910 году. Повод для переезда был прозаический: с миллионами сестер в Курске было скучно. Иное дело в Москве, где и развлечений больше, да и портнихи самые перворазрядные. Сестры поселились на Пречистенском бульваре, близ Сивцева Вражка. Вскоре после переезда Мухина записывается в студию знаменитого живописца Константина Юона.

В январе 1912 года Мухина отдыхала в своем поместье в Кочанах. И там с ней случилось несчастье. Она каталась на санках с горки, и во время очередного спуска санки внезапно перевернулись, и санный полоз разрезал Вере лицо. Да так глубоко, что когда местный фельдшер увидел эту рану, даже за голову схватился. И ему пришлось сшивать лицо девочки буквально по кускам. Потом Мухину перевезли в городскую клинику, там ей сделали еще девять пластических операций. После чего привезли обратно в Кочаны, где Мухина безвылазно провела полгода, пока на лице не зажили все шрамы. Однако даже после этого смотреть на свое лицо без боли Вера не могла. И жутко переживала по этому поводу. Почему и не хотела возвращаться в Москву: боялась, что все, кто знал ее прежнюю, будут над ней смеяться. Тогда родственники решили отправить ее развеяться в Париж. Эта поездка стала поворотной в судьбе Мухиной: не будь ее, мир никогда бы не узнал скульптора Веру Мухину.

В Париже Мухина решила учиться мастерству у знаменитого скульптора Бурделя, перед искусством которого она давно преклонялась. Бурдель с его идеалом человека-творца и героя был для нее ближе всех.

Мухина вернулась на родину в начале 1914 года, а несколько месяцев спустя началась Первая мировая война. И Мухиной стало уже не до искусства: вместе с другими русскими женщинами и девушками – великими княжнами Романовыми и безвестными курсистками – она становится сестрой милосердия. И на фронте встречает свою первую любовь. Однако сначала Вера чуть не умерла.

В 1915 году Мухина заболела тяжелой болезнью крови, и смерть уже заглядывала ей в глаза. Врачи, которые осматривали ее, лишь разводили руками и говорили, что дело безнадежное. И только один доктор не согласился с этим вердиктом. Это был главный хирург Юго-Западного («Брусиловского») фронта Алексей Замков, который буквально вытащил Мухину с того света. А она в ответ влюбилась в него как девчонка. Уже позднее, объясняя это свое чувство, Мухина скажет: «В Алексее очень сильное творческое начало. Внутренняя монументальность. И одновременно много от мужика. Внешняя грубость при большой душевной тонкости. Кроме того, он был очень красив».

Около двух лет молодые жили гражданским браком, а поженились в 1918 году, когда в стране уже бушевала Гражданская война. Поселились в Москве, в уплотненной квартире добровольно отданного властям собственного доходного дома. Жили впроголодь, поскольку все свои миллионы Мухина потеряла сразу после революции. Однажды, когда Алексей был по делам в Петрограде, его арестовала ЧК. Мухина имела все шансы остаться вдовой, но им повезло. Питерскую ЧК тогда возглавлял Урицкий, которого до революции Алексей неоднократно выручал – прятал в своем доме от охранки. Теперь настала очередь Урицкого выручать Алексея. В итоге он оказался на свободе и по совету Урицкого сменил документы – отныне в графе «происхождение» у него значилось «из крестьян».

Приняв революцию, Мухина отдавала все свои силы и талант новой власти. В 1918 году она стала одним из авторов ленинского плана монументальной пропаганды. Работала не покладая рук над революционными заказами, успевая еще работать как модельер, а также уделять внимание мужу и их маленькому сыну Севе. Она была вполне довольна своей жизнью, чего нельзя было сказать об Алексее, который к началу 20-х разочаровался в новой власти. И мечтал уехать из России. Но Мухина не хотела уезжать, хотя ее сестра Маша покинула родину именно тогда, в начале 20-х. Вера сильно переживала по поводу этого отъезда – она понимала, что сестру свою она, возможно, больше не увидит.

В 1924 году в семье Мухиной случилось еще одно несчастье: заболел туберкулезом ее сын Сева. Консилиум лучших в Москве педиатров приговорил мальчика к смерти, однако Алексей этот вердикт не принял. И совершил точно такое же чудо, как когда-то с Мухиной. Он стал лечить сына сам, ни у кого не спрашивая советов и ни с кем не консультируясь. Сам провел мальчику операцию на обеденном столе в собственном доме. Шансы на успех были мизерные, но именно эти шансы оправдались – мальчик выжил. После этого полтора года Сева был закован в гипс, потом еще год ходил на костылях. Но в итоге все-таки встал на ноги. Однако беды семьи Мухиных на этом не закончились. В 1927 году Алексея Замкова исключили из партии и сослали в Воронеж. И Мухиной пришлось разрываться между двумя городами: Москвой, где она продолжала плодотворно работать (преподавала в художественном училище), и Воронежем. Но поскольку долго пребывать в таком режиме было невозможно, Мухина принимает смелое решение: переезжает к мужу. И живет с ним в Воронеже почти два года. Этот поступок едва не стоил свободы самой Мухиной: в 1930 году ее арестовали. Но вскоре вынуждены были выпустить, поскольку за нее заступился Горький. А два года спустя Замкова наконец помиловали и разрешили вернуться обратно в Москву. Безусловно, что этим помилованием Замков был обязан в первую очередь своей супруге: к тому времени Мухина уже успела превратиться в одного из ведущих советских скульпторов и обязана была работать именно в Москве.

Всемирная слава пришла к Мухиной в трагическом 1937 году, когда на Парижской выставке ее скульптура «Рабочий и колхозница» произвела настоящий фурор. Эта 24-метровая композиция должна была венчать уже спроектированный архитектором Борисом Иофаном и строящийся в Париже на берегу Сены советский павильон. Стоит отметить, что Иофан не верил в то, что Мухиной удастся создать нечто грандиозное для его павильона. По его же словам: «Я считал, что она способна к созданию скорее лирических вещей». Но Мухина сумела доказать, что ей подвластно многое.

Говорят, что знаменитую скульптуру Мухина придумала в одночасье, будто на нее озарение какое-то нашло. Смещая пропорции и ломая границы возможного в монументальной скульптуре, Мухина придумала поставить плечом к плечу рабочего и колхозницу, а в руки им вложила предметы-символы: серп и молот.

Приемка скульптуры состоялась 11 ноября 1936 года. В качестве главного принимающего выступал Председатель Совета Министров Вячеслав Молотов. Увиденное ему понравилось, за исключением одного – шарфа, который развевался на шее у колхозницы. «Она же не танцовщица», – удивился Молотов. На что Мухина ответила: дескать, шарф нужен для равновесия, имея в виду композицию статуи. Но Молотов понял эту реплику по-своему: подумал, что без этого элемента статуя может рухнуть.

После того как скульптура была принята, начался процесс ее производства. В нем было задействовано свыше двухсот человек: 160 сварщиков, десятки жестянщиков, плотников и других специалистов. За процессом лично следила Мухина, которая чуть ли не дневала и ночевала возле скульптуры. Не боясь ничего, сама лазила на верхотуру, проверяла каждую деталь. Уникальность этой работы состояла в том, что скульптуру должны были сначала сваять, потом аккуратно разрезать на 65 частей и собрать уже в Париже. А после выставки таким же способом привезти обратно на родину.

Работа была закончена в начале марта 1937 года. В одну из ночей на завод ЦНИИМАШ, где стояла скульптура, приехал лично Сталин. Попыхивая своей неизменной трубкой, долго разглядывал композицию и остался вполне удовлетворен увиденным. Спустя несколько дней скульптуру разрезали, погрузили в 28 вагонов и повезли в Париж. В дороге не обошлось без ЧП. В Чехии состав застрял в узком горном тоннеле, из-за чего прямо там же некоторые части скульптуры пришлось разрезать на более мелкие куски. Однако не зря резали: в Париже скульптурная композиция Мухиной произвела настоящую сенсацию. Поглядеть на нее приходили многие знаменитости: и Леже, и Пикассо, и многие другие. Так что на родину Мухина вернулась полным триумфатором. И тут же была удостоена монаршего подарка: Сталин разрешил ей построить особняк в центре Москвы, на Арбате.

Во время войны Мухина с семьей жила в эвакуации – в Свердловске. В 42-м вернулась в Москву и здесь потеряла мужа – Алексея Замкова. Он умер от инфаркта прямо на глазах у жены и молоденькой врачихи, которая приехала в их дом по вызову. Врач стала выписывать больному лекарство и посоветовала ни в коем случае не принимать препарат доктора Замкова, не догадываясь, что этот самый Замков лежит перед ней. Услышав это, Замков в гневе вскочил с кровати… и в следующую секунду скончался от разрыва сердца. Волею судьбы это случилось в тот самый день, когда Мухиной было присвоено звание заслуженного деятеля искусств.

В годы войны Мухина была удостоена двух Сталинских премий, после нее – еще трех. Она работает не покладая рук, а также разъезжает по миру, посещая разного рода выставки. Она создает множество новых скульптур: памятник Петру Ильичу Чайковскому, композицию «Требуем мира!», статую девушки у нового здания МГУ, участвует в оформлении станции Московского метро «Семеновская». В конце 40-х она создает свою очередную скульптуру Ленина. Это было ее четвертое обращение к образу вождя мирового пролетариата за последние 20 лет. Но Мухина так и не смогла изваять здравствующего вождя – Сталина, хотя тот был совсем не против этого. Даже согласился позировать скульптору. Но Мухина каким-то образом сумела откреститься от этого заказа. А Сталин настаивать не стал. И даже не обиделся – иначе не видать бы Мухиной ее многочисленных Сталинских премий.

Серьезные проблемы со здоровьем начались у Мухиной за год до смерти – стало сильно болеть сердце. Летом 52-го она с коллегами сдавала комиссии свою очередную работу – памятник М. Горькому, но комиссия скульптуру не приняла, найдя в ней множество огрехов. И Мухиной пришлось срочно переделывать свое детище. Поскольку открытие памятника было приурочено к 25-летию со дня смерти Горького, скульпторы торопились. Работали по 12–15 часов в сутки, в ветер и дождь, по сорок раз в день влезая на леса и слезая с них – как иначе проверишь, правильно ли смотрится скульптура снизу? В итоге памятник был сделан вовремя, но сразу после этого Мухина свалилась с болезнью. Только за одну ночь у нее случилось сразу два припадка. 24 августа врачи, обнаружив у нее декомпенсацию сердца, отправили ее в Барвиху, обязав соблюдать строгий постельный режим.

Несмотря на то что Мухина была чрезвычайно деятельным человеком и просто не мыслила себя без работы, она сумела обуздать свой темперамент. И неукоснительно выполняла все рекомендации врачей. Что продлило ей жизнь еще на год. Однако прожила она его столь насыщенно, что ее и без того надорванное сердце не справилось с непомерными нагрузками. Только за одно лето 53-го она дважды лежала в больнице, затем лечилась в санатории. Мухина еще надеялась, но надежды уже не было. Трехдневный сердечный приступ, когда она буквально находилась между жизнью и смертью и думали, что уже начинается агония, подорвал ее силы окончательно. В состоянии временного облегчения ее выписали из Боткинской больницы, но главный кардиолог больницы предупредил ее сына Всеволода, чтобы он никуда не уезжал даже ненадолго, что конец близок. Так и вышло: 6 октября 1953 года Вера Мухина скончалась.

Вера Мухина считалась одним из самых известных советских скульпторов, которая за свою плодотворную деятельность на этой ниве была удостоена пяти Сталинских премий. Но вот ведь парадокс: в отличие от многих своих коллег по искусству Мухина не создала ни одного скульптурного изображения Сталина. Даже маленького его бюстика. Близкие скульптора в семейном кругу шутили по этому поводу: «Муня, тебя посадят». Не посадили, поскольку Сталин, во-первых, ценил Мухину, во-вторых – знал, что ваять его скульптуры желающих и без того было предостаточно. Так что Мухина хоть и считалась придворным скульптором, однако до откровенного подхалимажа так и не опустилась.

Волею судьбы вождь и скульптор ушли из жизни практически друг за другом: Сталин умер в марте 1953 года, а Мухина – ровно через семь месяцев после него.

6 октября – Ролан БЫКОВ.

Несмотря на свою не слишком героическую внешность, этот актер и режиссер был любим всеми: и взрослыми, и детьми. Последние любили его особенно, поскольку этот человек большую часть своего творчества посвятил им – все свои фильмы он снимал для детей, став одним из лучших режиссеров детского кино в Советском Союзе.

Ролан Быков родился 12 ноября 1929 года в Москве. Его отец – Антон Быков – имел богатую биографию. Был беспризорником, затем воевал на фронтах Первой мировой, бежал из австрийского плена, в Гражданскую войну сражался в дивизии Буденного. Дорос до эскадронного комиссара. Именно тогда он и встретил мать нашего героя – Ольгу Матвеевну, – которая была его полной противоположностью: красавица, родилась в интеллигентной семье, писала стихи и говорила по-французски. Но влюбилась в красного командира и вышла за него замуж. В этом браке на свет и появились два мальчика: Гера и Ролан.

Поскольку отец всю жизнь занимал руководящие посты, то воспитанием двух сыновей в основном занималась мать. Она в то время училась в театральном институте и старалась привить детям любовь к искусству. Однако чувство это в итоге взяло верх только в младшем, так как старший сын в конце концов выбрал науку (впоследствии он станет академиком). Причем не стань Ролан артистом, он имел все шансы загреметь в тюрьму. Ведь семья Быковых жила напротив Зацепского рынка, а этот район был одним из самых криминогенных в столице. И Ролан с утра до вечера пропадал с мальчишками в его закоулках. Вставал он обычно очень рано – в полшестого утра – и, чтобы не мешать спать родителям, наскоро одевался и мчался во двор.

Его двор назывался Пекарный, так как там стояла пекарня. Окружали его другие дворы, не менее знаменитые: Ульяновка, Маршировка. Именно туда обычно и отправлялась детвора в поисках приключений. При этом Быкову доверялась особая роль. Так как среди всей детворы он был самым маленьким по росту, то ему отводилась роль «малышки». Что это такое? «Малышка» шел впереди всей ватаги и задирал прохожих. Если кто-то из них делал ему замечание, то тогда к месту события подбегали остальные подростки и с возгласом: «Ты чего маленьких обижаешь?» – начинали бить прохожего. Как шутил впоследствии сам Быков: роль «малышки» – первая роль в его актерской карьере.

В 1947 году Быков закончил десять классов и решил связать свою жизнь с искусством. Еще в 1939 году он стал посещать театр-студию Дома пионеров, поэтому выбор профессии у него был обоснованный. Мама целиком и полностью разделяла выбор сына, чего нельзя было сказать об отце – актеров он откровенно не любил. Однако и он особо перечить сыну не стал.

Вместе со своим закадычным другом Виктором Соколовым (в войну он осиротел, и его приютила мать Ролана) Быков подал документы сразу в три учебных заведения: ВГИК, ГИТИС и в Школу-студию МХАТа. И что удивительно: Соколова приняли в ГИТИС, а Ролан везде «пролетел». Уж очень мал ростом был наш герой, да и дикцией он тогда отличался очень плохой. От такой неудачи он расстроился настолько, что хотел было броситься под трамвай, но рядом, на счастье, оказался его приятель – Артем Иноземцев, который и удержал Быкова от рокового шага. Он же посоветовал не отчаиваться и попробовать поступить в Театральное училище имени Щукина при Театре имени Вахтангова. Как это ни странно, но в это заведение нашего героя приняли, хотя и рост и дикция у него оставались прежними.

Быков учился на курсе старейших актеров Вахтанговского театра Н. Шихматова и Л. Львовой и считался одним из самых талантливых студентов. Его поразительной работоспособности удивлялись тогда многие. Сравнить его можно было разве что с Михаилом Ульяновым, который за время учебы умудрился подготовить около 50 ролей! У Быкова их было лишь на несколько штук меньше.

После окончания училища в 1951 году Быков попал в труппу Театра юного зрителя. Его первый оклад там был мизерным – 33 рубля 50 копеек. На жизнь этих денег, естественно, не хватало, и нашему герою приходилось подрабатывать на стороне – по воскресеньям он вел драматический кружок. Причем за эту работу он получал зарплату в два раза выше, чем в театре, – 60 рублей. Правда, и свободного времени при такой загруженности у него практически не оставалось. Но Быков из-за отсутствия свободного времени не страдал – он настолько сильно любил театр, что прожить без него хотя бы сутки было для него равносильно смерти.

В 1957 году Быков одним из первых в театральной среде совершил невозможное – открыл самодеятельный Студенческий театр при Московском государственном университете (он располагался в Доме культуры гуманитарных факультетов МГУ на улице Герцена). Причем это была чистая авантюра: подобную самодеятельность тогда не поощряли. Но Быков каким-то образом сумел проскочить. Сам он полагал, что помогла ему великая актриса Яблочкина, которая лично перерезала ленточку во время открытия его театра.

Студенческий театр МГУ довольно быстро превратился в мощный очаг новых театральных и драматургических задач того времени. Одним из лучших творений этого театра стал спектакль «Такая любовь», который Быков поставил в 1958 году. Как позднее вспоминал Марк Захаров: «Это был не просто удачный спектакль любителей драматического искусства, обучающихся в МГУ, – это была веха в культурной и театральной жизни столицы».

Именно после этого спектакля Быкова пригласили на должность главного режиссера в государственный театр – Ленинградский театр имени Ленинского комсомола. Таким образом, он стал самым юным (29 лет) главным режиссером театра в стране. Правда, проработал Быков в этом театре недолго. Будучи по натуре максималистом, он с азартом принялся за дело, часть труппы, несогласную с его установками, уволил, другую попытался перетянуть на свою сторону. Но у него это не получилось. В конце концов он вынужден был из театра уйти.

В 1955 году началось сотрудничество Быкова и с кино. Поскольку внешность у него была отнюдь не плейбойская, то и роли ему предлагали соответствующие. Например, в своем первом фильме «Педагогическая поэма» он играл уголовника по кличке Перец. Похожими были и остальные роли. Так продолжалось до 1959 года, пока Алексей Баталов не позвал Быкова на главную роль – Акакия Акакиевича Башмачкина – в экранизацию «Шинели» Н. Гоголя. Этот фильм принес Быкову всесоюзную славу, прежде всего как актеру драматического плана (до этого большинство критиков относило его исключительно к комикам).

В 1960 году Быков окончательно ушел из театра и был зачислен в штат киностудии «Мосфильм». Спрос на него как актера в те годы был большим, и случалось, что он снимался одновременно в нескольких фильмах. Самые удачные из них: «Я шагаю по Москве», «Вызываем огонь на себя» (оба – 1964), «Женитьба Бальзаминова» (1965), «Звонят, откройте дверь» (1967), «Служили два товарища» (1968), «Мертвый сезон» (1969) и другие.

Стоит отметить, что после выхода в 1964 году на телевизионный экран фильма Сергея Колосова «Вызываем огонь на себя», где Быков сыграл роль полицая Тереха, его отец окончательно убедился в таланте своего отпрыска. Он даже не сдержался и прислал директору «Мосфильма» телеграмму, в которой писал: «Поздравляю весь коллектив. Быков». Учитывая то, что этот суровый по характеру человек был всегда скуп на похвалы, можно себе представить, как было лестно сыну такое выражение чувств со стороны своего родителя.

Ролей могло быть и больше, если бы не цензура. Все это случилось во второй половине 60-х, когда в Советском Союзе обострилась идеологическая борьба между державниками и западниками. На этой почве те вольности, которые были присущи хрущевской «оттепели» и которые копировали реформы чехословацких либералов, в СССР были запрещены. Отсюда и те «заморозки», которые коснулись кинематографа. В итоге ряд фильмов, в которых снимался Быков, угодили на полку. Речь идет о картинах «Комиссар» (1967) и «Проверка на дорогах» (1971). В 1967 году Быков начал сниматься в фильме Александра Митты «Гори, гори, моя звезда», однако высокое начальство, отсмотрев первые кадры чернового материала, потребовало заменить Быкова в главной роли. В итоге эту роль сыграл Олег Табаков.

У фильма «Андрей Рублев» (1966), где Быков сыграл скомороха, была более счастливая судьба: он пять лет пролежал на полке, после чего его выпустили в прокат, но малым экраном (то есть число копий было ограничено).

Между тем, кроме работы в кино в качестве актера, Быков в то же время достаточно плодотворно работал и в режиссуре, причем выбрал для себя весьма нелегкий жанр – комедию с уклоном на детско-юношескую аудиторию. Его дебютом на этом поприще стала добрая и милая картина «Семь нянек» (1962). Этот фильм многие наверняка помнят, однако мало кто знает, что первоначально главную роль в этой картине – ушлого подростка Афоню – должен был играть сам Быков. Для этого гримеры ловко загримировали его, и он какое-то время, вживаясь в образ, ходил по «Мосфильму» в этом гриме. Однако, когда отсняли первые кадры фильма, стало ясно, что на пленке скрыть возрастные различия не удастся. Актера-травести из Быкова не получилось. В итоге в картине дебютировал Семен Морозов. К слову, дебютировал вопреки Быкову, поскольку тот был категорически против его кандидатуры. Но худсовет чуть ли не в приказном порядке заставил его снимать именно Морозова. Что из этого вышло, мы теперь знаем – фильм получился отменный.

Не меньшим успехом пользовались и следующие работы Быкова-режиссера: комедии «Пропало лето» (1964) и «Айболит-66» (1967). О последнем фильме сам Быков отзывался следующим образом:: «Эта картина – моя большая радость, мое большое счастье. В кино я пришел именно ради „Айболита“, ради того, чтобы написать на знамени слово „ТЕАТРАЛЬНОСТЬ“. „Айболит-66“ – первая картина театральной киноэстетики. Первая в мире театрализация кино…».

Как актер Быков был всеядным. Он настолько любил свою работу, что готов был браться за любую роль, хотя от некоторых из этих ролей можно было смело отказаться – позору было бы меньше. Например, совершенно нелепо Быков выглядел в роли лже-императора в третьей серии про «неуловимых мстителей» – в «Короне Российской империи». Глядя на актера в этой роли, даже как-то не верится, что этот же актер играл в «Андрее Рублеве» у Андрея Тарковского или в «Мертвом сезоне» у Саввы Кулиша.

Быкову также предлагали сыграть Ленина в одной из революционных драм на «Ленфильме», и он поначалу согласился, надеясь через эту роль решить свои житейские проблемы. Но потом, прочитав сценарий, решил отказаться, посчитав, что эта роль не его. Причем отказ его выглядел скандально. Быков явился к режиссеру фильма пьяным и такого ему наговорил, что тот предпочел отправить актера обратно в Москву от греха подальше. А ведь снимись Быков в этой роли, и его дальнейшая судьба могла сложиться совсем иначе. И многих неприятностей можно было избежать. Как, например, той, что случилась в самом начале 70-х, когда Быкова пригласили сыграть Пушкина в спектакле МХАТа «Медная бабушка». Но актера забраковала сама министр культуры СССР Екатерина Фурцева, которая, увидев Быкова в этой роли на репетиции, заявила, что «такого уродливого Пушкина она еще в жизни не видела».

Несмотря на свои отнюдь не плейбойские данные – небольшой рост и плохую дикцию, – Быков всегда пользовался успехом у слабого пола. В нем была та самая харизма, которая нравится женщинам. Поэтому романы он крутил и в школе, и в Театральном училище имени Щукина. Однако женился он только после окончания вуза – когда пришел работать в Театр юного зрителя. Его женой стала актриса этого же театра Лидия Князева. В 1956 году у них родился сын Олег. Этот брак просуществовал чуть меньше десяти лет и распался в середине 60-х. Как заметила сама Князева: «В нашем пулеметном расчете два первых номера, патроны подавать некому». После этого на протяжении нескольких лет у Быкова было несколько женщин, среди которых даже одна генеральская дочь. Но ни одной из них так и не удалось стать новой официальной женой Быкова. Сам он уже считал, что так и останется до конца своих дней холостяком. Его приятель писатель-сатирик Михаил Жванецкий в те дни как-то сказал ему: «Нам остался только М.О.П.». – «Что значит М.О.П.?» – спросил Быков. «М.О.П. – это младший обслуживающий персонал – официантки, стюардессы и т. д. Серьезной любви уже не будет, Ролан». Оказалось, что сатирик ошибся.

Свою вторую, и последнюю, жену Быков встретил в самом начале 1973 года во время съемок фильма «Докер». Это была 29-летняя актриса Елена Санаева, которая по фильму играла роль… возлюбленной Быкова. Стоит отметить, что поначалу партнерша Быкову не понравилась и он даже просил режиссера фильма заменить ее другой актрисой. Но Санаева не собиралась уступать свою роль никому другому и добилась, чтобы ее оставили. Быков же приехал на съемки со своей тогдашней невестой, но едва стал сниматься с Санаевой, как тут же про нее забыл и все свое внимание переключил на партнершу. А после съемок начал за ней ухаживать. Спустя несколько месяцев они стали жить вместе, а затем и поженились. Вскоре после свадьбы вся страна смогла лицезреть семейную пару на экране – в фильме «Приключения Буратино» Быков и Санаева замечательно сыграли кота Базилио и лису Алису.

В качестве режиссера Быков продолжал трудиться на ниве детского кино. Но даже в этом, казалось бы, далеком от идеологии жанре хватало трудностей. Например, в 1969 году Быков снял фильм «Внимание: черепаха». Это была детская комедия о первоклассниках, которые, заполучив в свои руки черепаху, собирались бросить ее под танк, чтобы проверить прочность ее панциря. Однако даже в этом сюжете чиновники из Госкино увидели крамолу, поскольку в те годы в среде советской творческой интеллигенции модно было протаскивать разного рода «фиги» в свои произведения. Причем эти «фиги» маскировались в самые неожиданные одежки. Нечто подобное цензоры разглядели и в фильме Быкова. Например, в сцене на полигоне, когда танк едва не раздавил бедное животное, они… углядели чехословацкие события 1968 года. Мол, советский танк давит черепаху, а иначе – Чехословакию.

Далее, в сцене, когда дети играют в солдатики в школьном туалете, они увидели клевету на Советскую Армию. Им показалось, что режиссер специально устроил парад советских войск в туалете, чтобы унизить эти самые войска. Упавшее на пол знамя они назвали «знаменем, брошенным в мочу»! В итоге Быкову стоило больших трудов убедить цензуру, что никаких «фиг» в его незамысловатой картине нет и в помине. Фильм был выпущен в прокат и даже получил два приза: один на родине – на Московском кинофестивале, а другой в Испании, в городе Хихоне. Самое удивительное, что Быков о последней награде долго не знал, так как вместо него в Испанию отправился кто-то из чиновников Госкино.

В первой половине 70-х Быков снял очередную детскую ленту – «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» (1975), после чего у него наступил простой, вызванный тем, что высокое начальство не принимало ни один из его сценариев. Поэтому в течение пяти лет Быков ничего не снимал. Зато активно снимался в ролях, которые укрепили в народе славу о нем как о прекрасном комедийном актере. Например, у режиссера Алексея Коренева, работавшего для ТВ, он сыграл двух таких персонажей: Петрыкина в «Большой перемене» (1973) и логопеда с неправильной дикцией в «По семейным обстоятельствам» (1978).

В начале 80-х Быкову наконец удалось добиться самостоятельной постановки. Причем вышло это случайно. Ему потребовалась рекомендация из райкома партии для поездки за границу, и бдительные райкомовские сотрудники, которые проводили с ним собеседование, поинтересовались: а почему это вы, товарищ Быков, кино забросили? Отлыниваете? Тут он и выдал: рад, мол, работать, но не дают, лишают конституционного права на труд. Райкомовцы возмутились, сказали кому надо, и Быкова вернули в режиссуру.

Он взялся экранизировать повесть В. Железникова «Чучело». Но эта работа выпила у него крови даже больше, чем все остальные, вместе взятые. История о девочке-подростке, которую одноклассники всячески третируют и издеваются над ней, вызвала бурю негодования в Госкино. Быкова обвинили ни много ни мало в жестокосердии и потакании дурным вкусам. Против фильма выступил даже член Политбюро, хозяин Москвы Виктор Гришин. Однако у картины нашлись на самом «верху» и заступники – например, один из помощников Юрия Андропова. Именно благодаря ему и еще ряду высокопоставленных деятелей «Чучело» все-таки вышло на экраны страны. А уже в годы перестройки, в 1986 году, этой картине была присуждена Государственная премия СССР. Единственная высокая награда Ролана Быкова за все годы его работы в кинематографе.

В годы перестройки Быков отошел от режиссуры и актерства и большую часть времени посвятил руководящей деятельности. Так сказать, наверстал многое из того, что он недополучил в прошлом. Вот лишь краткий список его должностей за эти годы: секретарь правления Союза кинематографистов СССР, народный депутат СССР, директор Всесоюзного центра кино и телевидения для детей и юношества, президент Международного фонда развития кино и телевидения для детей и юношества (Фонд Ролана Быкова), член административного совета Генеральной ассамблеи по проблемам детского и юношеского кино при ЮНЕСКО.

В кино Быков если и снимался, то крайне редко. Например, он сыграл Никиту Хрущева в политической драме Игоря Гостева «Серые волки» – о дворцовом перевороте 1964 года. Скажем прямо, по части исторической правды фильм заметно хромал. Это была последняя крупная роль Быкова в кино.

Что касается режиссуры, то в конце 90-х Быков начал снимать документальную картину «Письма неизвестного солдата». Однако работа двигалась медленно: Быкова все чаще стало беспокоить здоровье, да и беды на семью обрушивались одна зу другой. В 1996 году из жизни ушли сразу несколько близких Быкову людей: сначала теща, затем тесть Всеволод Санаев, а потом и мать Быкова. А спустя два года этот скорбный список продолжил сам Ролан Быков.

Ролан Быков страдал болезнью, которая из поколения в поколение поражала их род. У него была опухоль на легких. Первые признаки ухудшения здоровья появились у Быкова в начале 1996 года. Тогда у него случился тяжелый приступ астмы, и во время лечения врачи обнаружили у него ту самую злосчастную опухоль. Ему сделали первую онкологическую операцию. Казалось, что все обошлось. Однако весной 1998 года рак снова дал о себе знать, и Быкова направили на повторную операцию в Центральную клиническую больницу. Несмотря на то что операция прошла вроде бы благополучно (так говорили врачи), Быков так и не поправился. В конце июля случился новый кризис, и Быкова вновь госпитализировали в ЦКБ. Находясь в больнице, он продолжал работать над своим последним фильмом.

К чести Быкова, он настолько мужественно держался, что ощущения скорого конца не было до последнего дня. Он приглашал к себе в больницу людей, обсуждал проекты Фонда, работал за ноутбуком и то и дело тормошил врачей: «Когда же вы меня вылечите?» А буквально за несколько часов до смерти Быков записывал свои мысли на диктофон. Видимо, еще надеялся обмануть судьбу. А может, просто не хотел уходить из жизни человеком, опустившим руки и безропотно ожидающим приближения последнего часа. Скончался Быков 6 октября.

Фильм «Письма неизвестного солдата» закончила после смерти мужа Елена Санаева. Она же возглавила и Фонд Ролана Быкова, который существует и поныне. Однако сказать, что мечта Быкова о возрождении детского кино в России осуществилась, пока нельзя. Дух коммерции, который буквально пронизывает нашу сегодняшнюю жизнь, не позволяет этому жанру возродиться. Поэтому единственное, что остается современным российским подросткам, – смотреть голливудскую продукцию либо добрые советские фильмы. В том числе и картины самого Ролана Быкова. Человека, которого при жизни часто всячески третировали, а теперь записали в классики.

7 октября – Майя БУЛГАКОВА.

Эта популярная киноактриса всю жизнь любила быструю езду. Когда оказывалась вместе со своим мужем в одном автомобиле и он садился за руль, она всю дорогу только и делала, что подзадоривала его: «Быстрей же, быстрей!» А когда их тормозила ГАИ за превышение скорости, актриса приказывала мужу оставаться в машине и шла к инспекторам сама. Знала, что, узнав ее, милиционеры никогда не будут требовать с них штрафа. И ведь ни разу не ошиблась. Так продолжалось многие годы. И пока был жив муж актрисы, они так и ездили – на предельных скоростях. И без единой аварии. Но потом муж актрисы скончался, а спустя три месяца не стало и ее самой.

Майя Булгакова родилась 19 мая 1932 года на Украине, в городе Кременчуге, в семье кадрового военного. Когда началась война, ее отец ушел на фронт, а мать, собрав нехитрые пожитки и троих детей (Майя среди них была старшей), отправилась в эвакуацию в Иркутск. Именно там и начались первые актерские университеты Майи: вместе с братом и сестрой она выступала перед ранеными в госпиталях – читала стихи, разыгрывала сценки, танцевала.

После войны Булгаковы вернулись на Украину, в город Краматорск. Там мать снова вышла замуж, и у Майи родилась сводная сестренка – Вера. На какое-то время ее воспитание тоже легло на плечи Майи. Но в конце 40-х, закончив школу, Майя объявила родителям, что уезжает в Москву учиться на артистку. Родители встретили эту новость без особого энтузиазма, поскольку считали актерскую профессию несерьезной. Но Майя бредила кино, пересмотрела все советские и трофейные фильмы, шедшие в местном кинотеатре, и ни о чем другом уже не мечтала. Да и быт домашний ее откровенно заедал. В итоге летом 1951 года она приехала в Москву и с первого же захода поступила во ВГИК.

Булгакова училась на курсе Ольги Пыжовой и Бориса Бибикова. Звезд с неба не хватала, однако в одном деле была на голову выше всех – отменно пела и танцевала. Глядя на ее танцевальные па, многие парни мечтали с ней поближе познакомиться. Но Булгакова выбрала себе пару сама – статного красавца с операторского факультета Анатолия Ниточкина. Вышла за него замуж и родила дочку Зину. Но поскольку общежитское житье молодоженов не располагало к воспитанию ребенка, Булгакова отвезла девочку к своим родителям в Краматорск. И благополучно вернулась в Москву продолжать учебу.

Булгакова дебютировала в кино в год окончания ВГИКа – в 1955 году. Почти весь ее курс был приглашен в картину «Вольница», правда, в разных качествах: если Руфина Нифонтова и Татьяна Конюхова удостоились главных ролей, то Булгакова и остальные ее однокурсники довольствовались эпизодическими ролями. Можно, конечно, и с эпизодом прогреметь, но с Булгаковой это не случилось – ее роль так и осталась незамеченной. А сидеть сложа руки и ждать, когда тебя снова позовут в какую-нибудь картину, она не хотела. И решила попытать счастья на другом поприще – на эстраде, благо прекрасно пела и танцевала еще во ВГИКе. Так Булгакова оказалась в театральной студии «Первый шаг», существовавшей при Центральном Доме работников искусств. У нее был собственный эстрадный номер, в котором ее партнером был Савелий Крамаров.

В 1956 году Булгакова ушла из студии и начала выступать как певица в весьма популярных коллективах: в оркестрах Леонида Утесова и Олега Лундстрема. Булгакова одной из первых в Советском Союзе стала исполнять песни Эдит Пиаф. Как итог: летом 1957 года, во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве, Булгакова была удостоена Серебряной медали за свой песенный репертуар.

Что касается кино, то здесь ситуация безрадостная: в конце 50-х лишь один режиссер обратил внимание на Булгакову – все тот же Григорий Рошаль (постановщик «Вольницы»), который пригласил Булгакову в свою трилогию «Хождение по мукам». Роль хорошая, но уж больно маленькая даже для трилогии. А Булгакова довольствоваться малым не умела.

Зато личная жизнь у молодой актрисы по-настоящему бурлила. Красавицей Булгакова никогда не была, но в силу своего жизнерадостного характера всегда пользовалась успехом у мужчин. Причем у разных. Например, когда она работала в студии «Первый шаг», ходили разговоры, что она крутила роман с Савелием Крамаровым – отнюдь не красавцем. А потом, расставшись с Крамаровым, вскружила голову первому красавцу среди киношных режиссеров Алексею Габриловичу. Последний, будучи человеком очень самолюбивым, только Булгаковой позволял руководить собой, давать советы и критиковать его творения. Но в итоге ему это здорово помогло: именно Булгакова подтолкнула Габриловича к режиссуре в телевизионном кино, где он впоследствии стал мэтром.

В личной жизни оба они обладали взрывным темпераментом, были крайне влюбчивы и на этой почве постоянно ссорились. Их совместное проживание было далеко от идиллического и со стороны больше напоминало жизнь на бочке с порохом. После нескольких крупных ссор влюбленные расставались, обещая другу другу, что навсегда. Но спустя какое-то время кто-то из них шел на попятную, и все начиналось снова. Как долго длились бы их отношения, сказать трудно, если бы не новая любовь Булгаковой. На этот раз она вскружила голову молодому режиссеру, сыну директора «Мосфильма» Александру Сурину. Вскружила настолько сильно, что тот стал уговаривать ее выйти за него замуж. И хотя Булгакова на тот момент ждала ребенка от Габриловича, в ЗАГС она пошла именно с Суриным. А спустя несколько месяцев у Булгаковой родился ребенок, причем опять девочка – Маша.

Как говорила сама Булгакова, именно вторая дочь, Маша, принесла ей удачу. В феврале 1965 года она ее родила, и в эти же дни ее пригласили на пробы в картину Ларисы Шепитько «Крылья». Причем роль была главная – бывшей фронтовой летчицы Петрухиной. На эту роль пробовались несколько актрис, среди которых были и очень знаменитые. Но Шепитько понравилась именно Булгакова. Однако художественный совет студии эту кандидатуру забраковал. А Шепитько было сказано: «Бери кого угодно, но только не Булгакову!» Учитывая, что Шепитько была режиссером молодым (это ее только вторая картина), она должна была беспрекословно подчиниться. Но все вышло наоборот. Шепитько тайком увезла Булгакову на натурные съемки в Севастополь и начала съемки именно с ее эпизодов. Когда об этом узнали на студии, поднялся скандал, однако ничего уже нельзя было сделать – на поиски новой актрисы не осталось времени. И Булгакову утвердили задним числом. Этот фильм в итоге стал ее звездным часом. После премьеры «Крыльев» режиссер Сергей Герасимов во всеуслышание заявил о «феномене Майи Булгаковой».

Парадоксально, но в своих киношных ролях Булгакова в основном играла роли женщин с трудной и неустроенной судьбой. Ее героини вечно находились в поисках лучшей доли, но им это редко удавалось. Взять ту же Арину из фильма «Скуки ради», Катерину Ивановну из «Преступления и наказания» или вдову фронтовика из фильма «Кадкина всякий знает». Однако в жизни у Булгаковой все складывалось наоборот: у нее был хлебосольный дом, прекрасные дети и мужчины, каждый из которых любил ее до безумия.

Среди коллег Булгаковой было много подлинных красавиц, своими киноролями сводивших с ума миллионы мужчин на всей территории огромного Советского Союза, но большинство из них в личной жизни были несчастливы. У них могло быть много любовников, но не было мужчин-рыцарей, которые бросали бы к ногам своих возлюбленных все богатства и жертвовали ради них самым дорогим, что было у них в жизни. У Булгаковой такие рыцари были. Причем двое из них – иностранцы.

С 26-летним балетмейстером из Англии Ричардом Коллинзом случай свел Булгакову в ресторане Дома кино. Говорят, англичанин увидел ее – и тут же потерял голову. Стал непрестанно звонить ей домой, приглашал встретиться. Булгакова, которая на тот момент была свободна от уз Гименея, эти знаки внимания приняла. И у них начался роман – с одной стороны, красивый, но с другой – опасный, поскольку связи с иностранцами, да еще из капиталистических стран, в Советском Союзе властями не