Серое Преосвященство: этюд о религии и политике.

Глава 7. Ла-Рошель.

Ришелье поставил перед собой две великие цели: объединить Францию под полновластной монархией; сломить могущество Габсбургов и возвести на их место Бурбонов. Возможность разгрома Испании и Австрии очевидным образом зависела от предварительного решения первой задачи. Разделенная Франция была слаба. Связанный по рукам постоянно бунтовавшими вельможами и создавшими государство в государстве протестантами, король был не в силах выступить против внешних «традиционных врагов». Слава династии и даже безопасность страны (поскольку Испания и Австрия стремились ни много ни мало к европейскому господству) требовали немедленного уничтожения феодальных привилегий и могущества гугенотов. Лишь добившись этого, король смог бы вести внешнюю войну. А пока что в борьбе с Габсбургами приходилось ограничиваться дипломатическими средствами — блефовать, затягивать переговоры, поддерживать шаткое равновесие сил, субсидировать уже воюющие с Испанией или Австрией правительства.

По вопросам внутренней политики отец Жозеф никогда не расходился с кардиналом; а к 1624 году он начал, пусть скрепя сердце, соглашаться и с его внешней политикой. Он понял, что пока Испания и Австрия не подчинятся французскому руководству, великий крестовый поход невозможен. За короткое время обращение в новую политическую веру состоялось: отец Жозеф стал таким же решительным врагом Габсбургов, как сам Ришелье.

В 1624 году Тридцатилетняя война шла уже шесть лет и успела привести к огромным бедствиям. Первой ее жертвой пала Богемия, где война и началась. Затем, в 1619 году, Габор Бетлен, протестантский князь Трансильвании, вторгся в имперские владения и разорил Австрию. В 1620 году католическая армия Тилли снова опустошила Богемию и совершила массу жестокостей против гражданского населения. В ответ на слабые протесты защитников гуманности Тилли только сказал, что его «солдаты — не монахини». В 1621 году протестанты под предводительством Мансфельда снова заняли Богемию, и от освободителей страна пострадала так же жестоко, как годом раньше — от оккупантов.

Когда протестантская армия истребила в Богемии все съестные припасы, Мансфельд повел ее в Пфальц. Оставшись без денег и продовольствия, он был вынужден подчинить политику и стратегию солдатским желудкам. Где была пища, туда и шла его армия, невзирая на прочие соображения. В Пфальце к Мансфельду присоединился Христиан Брауншвейгский, и вдвоем они сумели ввергнуть местных жителей в нищету и отчаяние. Потерпев поражение от имперских сил, они были вынуждены отступить в Эльзас, а обглодав Эльзас до костей, оккупировали Лотарингию. Из Лотарингии армию позвали в Голландию. По пути туда она вела сражения в испанских Нидерландах и разгромила войска, осаждавшие Берг-он-Зум. После чего, в 1624 году, Мансфельд двинулся в Восточную Фрисляндию, разделившую участь Богемии, Пфальца, Эльзаса и Лотарингии.

Ришелье и отец Жозеф, следившие из Парижа за заграничными событиями, выработали политику, откровенно рассчитанную на затягивание кровавой неразберихи. Франция не располагала боеспособной армией, поэтому о прямом и полномасштабном ударе по Габсбургам речи быть не могло. Но если бы война в Германии затянулась, то Испания и Австрия настолько исчерпали бы свои резервы, что к моменту усиления Франции оказались бы истощены. Соответственно, в Париже приняли решение оказать дипломатическую и финансовую помощь воюющим протестантам. Одновременно следовало искать новых союзников среди пока что нейтральных государств, всеми силами стараться оторвать католических курфюрстов от императора (чье торжество, напоминали курфюрстам из Парижа, обернется к невыгоде не только для протестантов, но и для них) и объединить их в промежуточную партию под эгидой Людовика XIII. В дополнение к этим «темно-пещерным» интригам была проведена тактическая операция, искусно нацеленная в один из центральных нервных узлов Габсбургской системы — Валтеллине. По этой долине, тянущейся с Альп к северному берегу озера Комо, проходила единственная дорога, по которой Испания могла сообщаться с Австрией. Испанские войска и золотые слитки из Мексики и Перу выгружались в Генуе, перевозились по принадлежащей испанцам территории в Милан, а из Милана через находившуюся под контролем Граубюнден Валтеллине и горные перевалы — в Австрию. Окажись эта дорога перерезана, две ветви Австрийской династии соединялись бы только морскими коммуникациями, а усилившийся голландский флот фактически закрыл Ла-Манш и Па-де-Кале для испанских кораблей. Под предлогом защиты швейцарских союзников Ришелье устремился в стратегическую долину и к концу 1624 года разместил там французские гарнизоны.

Переговоры о Валтеллине были одной из целей визита отца Жозефа в Рим весной 1625 года. Он провел там четыре месяца; «Туркиада» и талант к беседе обеспечили ему у Урбана VIII подчеркнуто теплый прием. В течение всех четырех месяцев дважды в неделю папа давал ему личную аудиенцию, уединяясь с ним иной раз на много часов. Домой он отправился в звании папского уполномоченного по миссиям. С этого дня и почти до самой смерти заграничные миссии составляли одну из главных его забот. С помощью ревностных капуцинов он продолжал насаждать веру, что так привлекало его в молодости. Его монахи разбрелись по всему свету — от Персии до Англии, от Абиссинии до Канады. Сознание, что он помогает распространять Евангелие Христа, наверное, часто ободряло его и утешало в самый разгар тяжелых и сомнительных политических предприятий. Правда, его враги в Испании и Австрии и в римской курии обвиняли его в том, что он использует миссионеров как французских агентов и антигабсбургскую пятую колонну. И увы — обвинения были не вполне беспочвенны. Подобно Кромвелю, который искренне принимал интересы истинной протестантской веры за интересы Англии, отец Жозеф, с неменьшей убежденностью, принимал интересы Франции за интересы истинного католицизма. Он знал, что куда миссионер, туда и купец, и что проповедник может с немалой пользой представлять интересы своей нации. Его французские капуцины неизбежно превращались в благовестников не только Христа, но и Бурбонов.

Миссии отца Жозефа соединяли его со всевозможными экзотическими краями; контакт с заморским миром вместе с верой в провиденциальное назначение Франции сделали его империалистом. Дедувр доказал, что основополагающий меморандум о колониях и флоте, в 1626 году поданный королю от имени другого лица, на самом деле составил отец Жозеф. Содержащиеся в этом документе рекомендации дословно исполняли сперва Ришелье, а затем Кольбер. «От имени величайших колонизаторов и мореплавателей Франции, — пишет Дедувр, — мы должны приветствовать в лице отца Жозефа одного из их самых дерзких и прозорливых предшественников на пути превращения Франции в морскую державу» — превращения, которое, как подчеркивалось в меморандуме, нужно расценивать как средство не только для торговли, но также — и в первую очередь — для миссионерства.

Не меньше, чем от низвержения Габсбургов, реализация мечты отца Жозефа о морской державе и империи зависела от объединения Франции; а это дело не обещало быть ни легким, ни скорым. Сперва Ришелье выступил против знати. В 1626 году был издан указ с повелением разрушить все крепости, не нужные для обороны национальных границ. Но срытием древних стен и башен Ришелье не мог привести грандов к повиновению; они останутся мятежниками, пока он не нанесет удар прямо по их персонам и привилегиям.

Первая подобная возможность предоставилась кардиналу весной 1626 года, когда младший брат короля Гастон согласился возглавить заговор, в котором самые активные роли принадлежали принцу Конде, двум бастардам Генриха IV и неутомимой и легкодоступной чаровнице, герцогине де Шеврёз. Одним из рядовых заговорщиков был тогдашний любовник герцогини, жизнерадостный и блестящий юноша — маркиз де Шале. У Шале, получившего поручение убить Ришелье, вдруг проснулась совесть — он явился к кардиналу и признался, что состоит в заговоре. Кардинал обещал ему вознаграждение и сразу же отправился к Гастону; перепуганный наследник престола немедленно стал свидетелем обвинения. Людовик и его министр действовали решительно и без проволочек. Обоих бастардов, Вандома и великого приора, заманили в Париж, там арестовали и бросили в тюрьму. Благоразумный Конде предупредил подобную участь, быстро заключив мир с кардиналом. Марию Медичи, обожавшую ничтожного Гастона и причастную к заговору, заставили подписаться под документом, где, как всегда в подобных обстоятельствах, она торжественно обещала впредь хранить королю верность и вести себя хорошо. С госпожой де Шеврёз не сделали ничего; но вскоре ей пришлось заплатить за эту безнаказанность — она стала тайным агентом кардинала в Англии. Любовница лорда Холланда и наперсница Бэкингема, посвященная во все перипетии его страсти к Анне Австрийской, она располагала источниками информации, не доступными ни одному посланнику мужского пола. Ее сообщения из Лондона были для Ришелье бесценны. Однако деятельной вражды к нему она не оставила: когда история с заговором, казалось, почти затихла, герцогиня заварила кашу заново. Одурманенный ее чарами Шале снова пустился в интриги. Тайно посещая Гастона, он уговаривал его либо бежать из страны, либо возглавить восстание гугенотов. Но агенты Ришелье и Тенеброзо-Кавернозо не дремали. Новый заговор был раскрыт; во второй раз за три месяца Гастон стал свидетелем обвинения и всю ответственность возложил на Шале.

Юношу арестовали, судили — не обычным судом, а одним из тех специальных трибуналов, которые в ближайшие годы станут любимым карательным инструментом кардинала, — и, вынудив дать показания против своей любовницы, казнили. Феодальную знать это происшествие удивило и встревожило. Впервые на ее памяти мятежному вельможе было воздано не пожалованьем из казны. Со смертью Шале заговоры сильно потеряли в привлекательности. Ришелье выиграл первый раунд своего боя с феодалами, и в ближайшее время с этой стороны бояться было нечего. Он развязал себе руки для борьбы с гугенотами.

После неудачной осады Монтобана Люином в 1621 году король и протестанты подписали мирный договор. Но этот договор, как все прекрасно понимали, был лишь временным и предварительным соглашением — настолько временным и предварительным, что ни одна из сторон не заботилась соблюдать его условия. Любая возможность выиграть преимущество использовалась ими без всякой оглядки на этот клочок бумаги. Рано или поздно затянувшийся конфликт между королем и двумя миллионами его протестантских подданных надо было раз и навсегда разрешить. Ни одна из сторон не верила, что его можно разрешить иначе, чем силой оружия; соответственно, с обеих сторон велись приготовления.

Первым серьезно нарушил мир протестант — герцог Субиз. В 1625 году во главе небольшой флотилии он занял один из стратегически важных островов против Ла-Рошели, совершил рейд по роялистским портам и в числе прочих трофеев захватил пять красивых кораблей, за немалые деньги построенных последним Палеологом для транспортировки крестоносцев отца Жозефа. Когда нахождение в отечественных водах стало слишком рискованно, Субиз вместе с трофейными судами взял курс на Англию, где как протестантский герой мгновенно сделался кумиром простонародья. Увидев это, Бэкингем тоже решил стать протестантским героем. Возглавив морскую экспедицию в помощь Ла-Рошели, он рассчитывал убить двух зайцев — вернуть популярность, утраченную им после неудачной экспедиции в помощь пфальцскому курфюрсту и женитьбы короля на католической принцессе; а также отомстить Ришелье за то, что тот перехитрил его на переговорах и, самое обидное, расстроил его романтические виды на Анну Австрийскую. Летом 1627 года он вышел в море с большой флотилией и семью тысячами солдат. После жаркой стычки он высадился на острове Ре, около Ла-Рошели, а затем окружил сильно укрепленный форт Сен-Мартен. Осада затянулась на недели, на месяцы. Голод поставил французский гарнизон на грань капитуляции; вдруг, почти чудом, с материка удалось сквозь порядки осаждающих переправить в форт продовольствие. Защитники форта воспрянули духом; осада продолжалась. Несколько попыток штурма провалились. Погода испортилась; в английских войсках начались болезни. Наконец в ноябре Бэкингем был вынужден снять осаду и отплыть на родину. Он потерял четыре тысячи человек и абсолютно ничего не добился.

Военные действия между силами короля и Ла-Роше-лью открылись в сентябре 1627 года. Месяц спустя к Ла-Рошели из Парижа со свежими войсками прибыл король. Вместе с ним приехал Ришелье, облаченный в кардинальский пурпур, но в панцире и в шляпе с плюмажем — а за ним босиком по грязи пришел и отец Жозеф.

Ла-Рошель была слишком хорошо укреплена, чтобы взять ее штурмом, и королевская армия, рассчитывая на долгую осаду, стала лагерем в окрестных солончаках. Отцу Жозефу предложили поселиться в доме, где квартировал кардинал, но он отклонил эту комфортабельную честь и разместился в заброшенной беседке у широкого рва на задах кардинальского сада. Ветхие стены сквозили; при сильном ветре с моря и во время прилива вода во рве подымалась и иногда стояла в спальне монаха почти по щиколотку. Но все эти мелкие недостатки возмещались одним неоценимым преимуществом — уединением. Ложась очень поздно и вставая очень рано, отец Жозеф каждый день мог уделять по крайней мере два часа для умной молитвы. В сыром и продуваемом бельведере он спокойно предавался медитации.

В сосредоточенности безмолвного общения с Богом и распятым Спасителем он нуждался сейчас сильнее, чем когда-либо. О своей жизни под стенами Ла-Рошели в письме одной из окормляемых кальварианок он написал, что она была «хуже ада»; хуже не из-за неудобств и опасностей (они-то могли ее только украсить в глазах такого человека, как отец Жозеф), но из-за того, что разнообразные хлопоты и тревоги затрудняли мистическое обращение к Богу. По мнению теологов, главная мука грешников в аду — это их вечное и полное отлучение от божественного присутствия. Поэтому когда отец Жозеф написал, что общественная жизнь, особенно в военных условиях, хуже ада, — это была не просто эффектная гипербола. На языке воспринятой им философии он сделал точное и трезвое утверждение о своем психическом состоянии. Прежде он добирался хотя бы до окраин Царства Божьего, переживал хотя бы частичную встречу с высшей реальностью. Теперь глаза ему застилали прах и дым кардинальского царства. Познав некогда небеса, теперь он оказался отлучен от света. Утверждая, что такое положение «хуже ада», он не преувеличивал. Слабое утешение отец Жозеф мог найти в мысли, что от божественного света его отделяет усердное творение внешней воли самого Бога и что, как следует постаравшись, когда-нибудь он с Божьей милостью научится «уничтожать» в непрерывном осознании божественного присутствия даже и такую жизнь, какую вел теперь.

Деятельность отца Жозефа в течение долгих месяцев осады была обширной и многосторонней. Во-первых — и эта обязанность безусловно была ему ближе остальных — он отвечал за моральное, духовное, а в известной степени и за физическое состояние армии. В его распоряжении находился целый отряд капуцинов, которым он не оставлял ни одной праздной минуты. В войсках служились мессы, читались проповеди, принимались исповеди. Вместе с хирургами монахи устроили госпитали и пеклись о нуждах больных и раненых. Они шли в самую гущу сражений, то работая санитарами, то напутствуя умирающих. Их храбрость и благочестие производили сильнейшее впечатление. Проповеди таких людей охотно слушали даже солдаты. По мнению современников, результаты просто поражали: никто еще не видел и не слышал о такой благовоспитанной армии.

К несчастью для отца Жозефа, миссионерская работа в войсках составляла наименьшую из его обязанностей. Он оставался правой рукой кардинала. Приходилось обсуждать международные дела, требовавшие особой тонкости в период междоусобного конфликта, принимать решения, составлять депеши; противоборствовать придворным интригам; мирить ссорящихся вельмож. Спрос на бесконечную ловкость монаха в обращении со знатью никогда не ослабевал. Но такого рода делами он занимался еще с тех пор, как Ришелье пришел к власти. В Ла-Рошели он взял на себя — или получил — и новые обязанности. Так, он участвовал в военных советах и подавал мнения по вопросам стратегии и тактики. Одаренный воображением и остроумием, он неизменно предлагал самые блестящие планы. Иногда их пытались осуществить; но всякий раз дурная работа штабистов приводила к провалу. Вина лежала не на монахе; но репутация его страдала, и понемногу в нем начали видеть какого-то нелепого Белого Рыцаря[51] в рясе, переполненного сумасбродными идеями, которые казались еще комичнее из-за его привычки ручаться за их богооткровенность. Откровения посещали отца Жозефа на исходе долгих ночей, во время которых он, по его собственным словам, «удваивал молитвы о том, чтобы Бог его просветил» о наилучшем способе захвата крепости. Его метод состоял в том, чтобы собрать всю доступную информацию, разработать несколько подходящих планов, а затем представить все это на небесное благоусмотрение. Когда божественное указание приходило, он предлагал соответствующий план Ришелье и военному совету.

Сведениями, по поводу которых отец Жозеф молил Господа принять решение, его снабжали главным образом шпионы во вражеском лагере; здесь, как и в Париже, монах возглавлял секретную службу Ришелье. Это исключительно неблагодарная роль для его «темно-пещерной» стороны была, впрочем, вполне естественной. Собственную службу осведомителей он стал создавать еще задолго до того, как вообще зашла речь о его участии в политике. Целая сеть корреспондентов держала его в курсе событий во всех частях королевства. Служба эта была настолько эффективной, что перед походом на Беарн он мог в точности описать королю и Люину, что творится во всех гугенотских цитаделях. И Францией он не ограничивался.

Непревзойденная осведомленность в международных делах, сделавшая его таким полезным для кардинала, была результатом той же частной разведывательной деятельности. Сбор всевозможной информации, предпочтительно по негласным и лишь ему доступным каналам, превратился у отца Жозефа в настоящую страсть. На удовлетворение этой страсти уходила большая часть его времени и энергии; а может быть, перспектива удовлетворять ее полнее, чем когда-либо прежде, как раз и послужила ему одной из приманок при вступлении на путь политики. «Праздное любопытство», как выразились бы теологи, входило, наверное, в число наживок, которыми воспользовался Сатана, чтобы отдалить его от Бога. От алчности к чисто мирским сведениям отца Жозефа предостерегал не только его собственный наставник, но и все великие мистики Средних веков и Нового времени. Все они твердили ему, что новости — одно из главных отвлечений, отлучающих сознание от реальности. Поэтому начинающему созерцателю необходимо самоотречение по отношению к любопытству точно так же, как по отношению ко всем прочим вожделениям или умственной распущенности. Отец Жозеф пренебрег единодушным советом всех мистиков — и это странно. Чем он оправдывался в собственных глазах? Отчасти, безусловно, уверенностью в том, что сумеет «уничтожить» свою разведывательную деятельность. Отчасти, возможно, уверенностью (родившейся от сознания своих огромных дарований), что у него не меньшее призвание к политике, чем к проповеди и наставничеству. Много лет назад, когда Иезекили шагал по Франции, уловляя души для Бога, Тенеброзо-Кавернозо уже предчувствовал, что тоже сможет творить Божью волю, и готовился к еще неясным задачам, скрытно и методично собирая информацию. Теперь, при посредстве Ришелье, задача была определена — и оказалась хуже ада. Хуже ада, хотя и в согласии с Божьей волей; хуже ада, хотя у капуцина был настоящий дар не только к более светолюбивым формам политики, но и к тайному, закулисному делу шпионства и организации пятых колонн. «В предприятиях Ришелье, — пишет Фаньез, — измена почти всегда либо дополняла открытое применение силы, либо делала его излишним». И дальше он приводит ряд примеров того, как отец Жозеф в качестве главы секретной службы деньгами или почестями покупал то полезные сведения, то услугу, то прямую измену. И снова возникает вопрос, как же ему удавалось оправдаться в собственных глазах. Францисканский монах, верный слуга Церкви, спасительницы душ, он, пуская в ход все свои таланты, все приманки Люцифера, Маммоны и Велиала, заставлял своих братьевхристиан губить душу ложью, клятвопреступлением, предательством. Исполняя свой, как ему казалось, политический долг, он творил те самые дела Сатаны, от которых отрекся, вступая в Церковь.

Католических тайных агентов и изменников-гугенотов отец Жозеф принимал в своей затопленной и ветхой штаб-квартире. Они являлись по ночам, незаметно проскальзывая сквозь порядки осажденных. Монах засиживался с ними заполночь, выслушивал донесения, давал инструкции. Наградив их и отпустив, он ложился спать. Еще до рассвета он поднимался и час или два простаивал на коленях в умной молитве, без которой не мог жить и к которой, по мере разрастания его политических дел, ему все труднее было приступить в нужном настроении.

Это была утомительная жизнь, тем более что отец Жозеф держал по четыре больших поста в год и большую часть зимовки в солончаках провел на хлебе и канальной воде, лишь иногда балуя себя заплесневелой вяленой рыбой. Он выказывал все симптомы изнурения и недоедания; но невзирая на уговоры кардинала, неуклонно следовал своим курсом.

Осада выродилась в гнетущую рутину, и к февралю 1628 года Людовика XIII охватила такая смертельная скука, что он решил бросить армию и вернуться в Париж.

Его манила версальская охота на лис. В окрестностях Ла-Рошели охотник мог найти только пернатую дичь, изредка — зайцев. С ястребом, аркебузой и сворой гончих король честно пытался разогнать скуку. Не раз военные операции откладывались, чтобы не сорвать охоту, не лишить Его Величество любимого, да собственно, единственного развлечения. Но к февралю тоска по лисам стала неодолимой. Ришелье умолял своего повелителя остаться. С отъездом короля, разъяснял он, армия утратит дух. Хуже того, участвующая в походе знать забудет о своей и без того шаткой лояльности. Конечно, аристократы были хорошими католиками; но наличие сильного протестантского меньшинства гарантировало слабость короля, а слабость короля была залогом силы аристократов. «Мы будем дураками, — говаривал Бассомпьер, — если возьмем Ла-Ро-шель». Но ему и его товарищам, пока с ними оставался король, было психологически сложнее не быть дураками, не подчинять долговременные интересы непосредственному и деятельному проявлению традиционной верности.

Ришелье боялся отъезда короля от армии еще по одной причине. В Париже находилась королева-мать; хотя и продолжая оказывать ей благодарное почтение, Ришелье делал все возможное, чтобы удержать ее от вмешательства в государственные дела — не только из-за ее глупости и некомпетентности, но и потому, что ее происпанская внешняя политика была прямой противоположностью его собственной. Былая склонность Марии к кардиналу превратилась в мстительную ненависть, а ее дворец — в сборный пункт для всех, кто почему-либо желал его низвержения. В Париже король станет доступен для недовольных. А вдруг он прислушается к их нашептываниям? Вдруг дрогнет от грозных материнских тирад?

Но Людовик, несмотря на все уговоры министра, уехал. Ришелье смог лишь вырвать у него обещание вернуться весной. Ришелье остался в войсках, терзаемый мучительными опасениями. Из Парижа агенты сообщали новости об интригах против него — настолько тревожные, что несколько раз он едва не помчался вслед за королем. Удержал его в Ла-Рошели отец Жозеф. Бросить в такую минуту армию, говорил он, значит изменить делу Церкви. Место кардинала — в крестовом походе против ереси. А что до парижских интриг, они кончатся ничем, Бог не допустит их успеха. Ришелье остался.

В апреле король снова поехал на юг — очень медленно, так как несколько раз пришлось остановиться для охоты на оленя, — но в конце концов все-таки прибыл. Осада затянулась. После нескольких безрезультатных попыток отрезать Ла Рошель от моря было решено перегородить внешнюю гавань большой каменной дамбой вне радиуса действия крепостной артиллерии. Это был грандиозный проект — бухта в этом месте имела ширину больше мили. Но вопреки всем возражениям пессимистов, работы начались. Они шли медленно — до того медленно, что летом 1628 года Ришелье пал духом и заговорил о прекращении кампании против гугенотов. Король теряет терпение; международная ситуация ухудшается; большинство советников кардинала утверждают, что Ла-Рошель неприступна; и каждый день осады означает новые траты, новые налоги, народный ропот. Конечно, снять теперь осаду, вяло рассуждал Ришелье, это унижение, но все же не смертельное; а вот продолжить осаду и потом все равно отступить будет катастрофой, от которой он уже не оправится. И снова вмешался отец Жозеф. Пошатнувшуюся волю кардинала он укрепил своей решимостью, не признававшей никаких препятствий. Ла-Рошель, твердил он, должна быть взята, а король и кардинал должны лично присутствовать при капитуляции. Ободренный неколебимой стойкостью друга, Ришелье ожил; а красноречие Иезикили победно загремело в совете и королевских покоях. После взятия города Людовик XIII публично признал заслугу капуцина, сказав, что «он единственный не терял надежды привести город к покорности и именно он убедил остальных».

В почти единоличной борьбе на два фронта: против героического упорства протестантов, с одной стороны, и против временного безволия кардинала и нетерпения и уныния короля и грандов, с другой, — отец Жозеф использовал все наличные ресурсы, и человеческие, и божественные. К числу последних нужно отнести его кальварианок. Общины ушедших в затвор созерцательниц он считал еще и мощными молитвенными машинами, которые могут, если поставить их на максимальную скорость и не выключать 24 часа в сутки, выпарить, если можно так выразиться, из эфира значительные объемы божественной милости.

Наряду с подробными увещаниями, наставлениями и советами в его письмах этого времени к кальварианкам излагаются основные политические и стратегические проблемы текущего момента: он просит монахинь усердно молиться об их благополучном разрешении. И поводов для таких молитв не сосчитать. Пусть монахини, например, молятся об успехе заветного плана отца Жозефа — проникнуть в город ночью через подземную клоаку и застать гарнизон врасплох (план провалился). Об обращении протестанта герцога Ла Тремуй (оно состоялось). Об исправлении королевского брата Гастона (он продолжал вести себя так же гнусно, как и прежде). О неудаче второй английской экспедиции (флот лорда Денби прибыл, несколько дней полавировал в виду города и уплыл восвояси). И так далее. В современном английском языке слово precarious значит «рискованный», «с неясным исходом»; этимологический же его смысл — «зависящий от ответа на молитву».

Учитывая мистическую выучку отца Жозефа, кажется странным, что он придавал такое значение просительным молитвам. Просительная молитва вполне уместна на устах у того, кто исповедует антропоцентрическую религию; но в жизни тех, кто научился не только думать, но и чувствовать и жить теоцентрически, она очевидно некстати. Резче всего теоцентрическая позиция выражена в сочинениях Мейстера Экхарта. «Истинную правду говорю вам: пока есть у вас воля исполнять волю Бога и вы имеете какое-либо желание, относится ли оно к вечности или к Богу, до тех пор вы не нищи действительно. Ибо только тот человек нищ, который ничего не хочет, ничего не знает, ничего не домогается»[52]. Перед нами — полное уничтожение, пассивное в созерцании, активное в повседневных заботах, — то уничтожение, какому учил Бенет из Канфилда и какое прилежно практиковал отец Жозеф. Но теперь отец Жозеф занимался политикой, а ее природа такова, что даже самый набожный и духовный политик вынужден непрерывно проявлять личную волю — или ради себя, или ради какой-то социальной организации. Однако когда личную волю проявляет человек религиозный, молитвенные прошения об успехе представляются вполне естественными и уместными. Отсюда — ненормальность духовной жизни отца Жозефа, одной своей частью сосредоточенной вокруг Бога, другой — вокруг слишком человеческих стремлений; отсюда — общины строгих молитвенниц, которых он так заботливо наставлял в искусстве медитации и к которым в то же время обращался как к молитвенным машинам для материализации конкретных выгод.

В городе тем временем люди медленно умирали с голоду. Лошади, кошки, собаки — все было убито и съедено; снизилось даже поголовье крыс. С великолепной серебряной посуды старая герцогиня де Роган ела мышей и пила бульон, приготовленный из конской сбруи. Бедняки варили башмаки и кожаные шляпы. Но город, руководимый неукротимым мэром Жаном Гитоном, не сдавался. Через тайных агентов отец Жозеф подрывал боевой дух осажденных. Печатались, переправлялись в город и распространялись пропагандистские афиши. В них изобличалась тирания мэра и его пособников — тирания вдвойне отвратительная, ибо она, во-первых, нарушала старинную конституцию Ла-Рошели и, во-вторых, могла привести лишь к истощению королевского милосердия и страшным карам для всех обитателей города — как виновных, так и невинных. Другие листовки обвиняли богачей в спекуляции и припрятывании продовольствия. Пропаганда возымела действие. На Гитона было устроено несколько покушений; нескольких человек, заподозренных в спекуляции, линчевала толпа; из города выбралось множество дезертиров в надежде на пищу, прощение и жизнь. В надежде тщетной — всех, кто попал в руки осаждающим, сразу же повесили.

Для переговоров с городскими властями отец Жозеф использовал своего кузена, Фекьера — не последнего человека на королевской службе, захваченного гугенотами в ходе вылазки и удерживаемого в плену. (Стоит отметить, что в течение всего плена обед Фекьеру ежедневно доставляли с королевского стола. Жареные утята, миски с зеленым горошком и земляникой, сладости, большие порции говядины, баранины и оленины проносились под белым флагом через линию фронта и вручались охранникам маркиза, которые все это неизменно отдавали ему. А ларошельцы тем временем вымирали от голода. Нам этот эпизод кажется невероятным; но не забудем, что в XVII веке считалось аксиомой, что знатная особа качественно отличается от обычных людей и имеет право на соответствующее обращение.) Через Фекьера отец Жозеф попробовал убедить вождей мятежа сдаться на милость короля; но вера в кальвинистского Бога и надежда на английскую помощь сделали их глухими ко всем разговорам о капитуляции. Осада продолжалась. К концу лета большинство стариков и детей в Ла-Рошели уже умерли, взрослые люди умирали каждый день десятками, а с наступлением осени — сотнями.

Посты, епитимьи и неустанный труд ослабили организм отца Жозефа — в августе он простудился и очень тяжело заболел. Состояние ухудшалось из-за его упрямого нежелания хоть на время отойти от дел. На одре болезни он продолжал писать политические меморандумы и руководить разведывательной службой. Последнее занятие едва не свело его в могилу. Являясь, в силу необходимости, по ночам, шпионы не давали больному спать. Жар усиливался, и хотя монах изо всех сил старался сохранить сосредоточенность и ясную голову, внешняя реальность ускользала и тонула в фантасмагории бреда. Много дней он пробыл между жизнью и смертью. Затем начал медленно и мучительно приходить в себя. Когда явилась и ушла ни с чем третья и последняя английская экспедиция, он уже выздоравливал, а три недели спустя, когда город наконец сдался, он настолько поправился, что сопровождал победоносный вход армии и прислуживал кардиналу на торжественной мессе, проходившей в городском соборе впервые после более чем пятидесятилетнего перерыва.

Ла-Рошель немедленно объявили центром новой католической епархии, и отцу Жозефу, в признание его заслуг во время осады, король предложил честь стать первым епископом города. Капуцин ее отклонил. Ничто, сказал он, не заставит его снять рясу святого Франциска и отказаться от благословенного устава нищенства и смирения. Однако он был глубоко признателен королю за его доброту и в знак благодарности написал сочинение, озаглавленное «Победоносный король: посвящается королеве-матери». Этот образчик восторженной риторики завершался рассуждениями о том, что ныне, после падения Ла-Рошели, Его Величество свободен обратить оружие против другого врага Святой Церкви — против Турка. На одиннадцатом году Тридцатилетней войны это были, как прекрасно понимал отец Жозеф, не более чем прекраснодушные мечтания. Но что с того? Он любил свой крестовый поход той любовью, которая.

…глядит горе, Сама — невиданный метис: Ее отец — Отчаянье, И Неосуществимость — мать[53].

Пылая подобной любовью, он имел право положить подходящий к случаю словесный венок на могилу, куда теперь так глубоко был зарыт предмет его страсти.

С падением Ла-Рошели политическая власть гугенотов во Франции пришла к концу. Правда, в Лангедоке и Севене протестантские цитадели еще держались. Но их захват не представлял трудности, поскольку, расположенные вдали от моря, они не могли надеяться на внешнюю помощь. В начале осады Ла-Рошель насчитывала 25 000 жителей; к моменту капитуляции в живых осталось 5000. Но накал религиозной ненависти был так высок, что многие из католической партии призывали к дальнейшим и еще более страшным карам. К вечной своей чести, кардинал и слышать не захотел о репрессиях. Уцелевшие ларошельцы были прощены, их имущественные права подтверждены, свобода веры гарантирована. Наградой Ришелье стала неуклонная верность протестантов короне. Полувеком позже Людовик XIV отказался от политики кардинала, начал преследовать гугенотов и окончательно отменил Нантский эдикт. Ему наградой стало то, что Франция в результате эмиграции потеряла огромное число полезнейших граждан.

В вопросах религиозной политики отец Жозеф, как я уже имел случай отметить, стоял на позициях кардинала. Он знал, что истинная вера, принятая под давлением, не спасет ни единой души, и потому был против принудительных обращений. Он полагал, что распространять истинную веру должны миссионеры, а не драгуны. Однако порою, чтобы добиться вожделенного обращения, он прибегал к средствам, которые чисто духовными не назовешь. Например, осенью 1625 года, когда после победы под Ла-Рошелью король пошел походом на протестантскую зону Южной Франции, отец Жозеф участвовал в походе и отвечал за обращение еретиков. Его тактикой было сосредоточиться прежде всего на аристократах и других видных лицах данного города или края. По его расчету (не всегда верному, как показали события), их переход в католичество увлек бы за собой простой народ. Добиваясь этих ключевых обращений, он использовал обычное духовное оружие — увещания, доводы, назидательные примеры благочестивой жизни; но в случае нужды прибегал и к иным, более мирским формам убеждения — сулил выплаты из королевской казны, пенсии, почести, должности. Практичные протестантские вельможи заключали выгодные сделки. Ни один дворянин, возмущались они, ни один честный человек не переменит религиозных убеждений за жалкие шесть тысяч ливров в год. Но если бы преподобный отец поднял сумму до десяти, вот тогда, может быть… Сходились на восьми, и со всеми традиционными обрядами и церемониями церковь принимала в свои объятия очередную заблудшую овцу.