Сын Пантеры.

От переводчика.

Сын Пантеры Паула Клааса продолжает классическую европейскую традицию интеллектуального романа. Одной из важнейших своих тем эта традиция всегда считала тему Евангелия. Псевдо-Дионисий Ареопагит (V в.) сформулировал принципы апофатического (отрицательного) богословия. «Видение Бога через отрицание совершеннее, нежели через утверждение», – говорит Дионисий Картузианец, знаменитый богослов, секретарь Николая Кузанского (XV в.). Такой подход побуждал к напряженным поискам согласия между верой и разумом. Интеллектуальные сомнения, размышления в поисках новых подходов к общепринятым истинам всегда свидетельствуют о жизненности этих истин, об их значимости для коллективного сознания.

Европейская культура незыблемо покоится на двух основаниях. Это гражданские права и свободы личности – и духовные ценности христианства. В Европе на протяжении двух тысячелетий сосуществовали церковное и гражданское право. Разумеется, это сосуществование почти никогда не было мирным, но в данном случае мы говорим о самом принципе.

Сосуществование этих, казалось бы, несовместимых (с точки зрения иных религий) подходов создавало своего рода ситуацию игры между двумя равноправными партнерами, свидетельствуя о «двумирности», по выражению М. Бахтина, европейского человека. Образно говоря, это противостояние Поста и Мясоеда. Независимое существование религиозной сферы жизни предохраняет ее от обмирщения и упадка. В жизни европейского человека все это облекалось – и облекается до сих пор! – в формы карнавальной игры с отрицанием общепринятых истин.

Бог не нуждается в нашем лицемерии, – сказано в книге Иова. Удовлетворение потребности в празднествах дополнялось также и тем, что карнавал давал ощущение свободы, равенства и изобилия. Карнавал снимал все запреты. Он открывал дорогу освященному традицией вольному «пасхальному смеху» («risus paschalis») и «монашеским шуткам» («joca monacorum»). Средневековье породило «parodia sacra» – пародийные дублеты на (священные) моменты церковного культа и вероучения. Карнавальные срамословия возрождали и обновляли потускневшие в повседневном обиходе нравственные и духовные истины. В приложении к литературе Михаил Бахтин прямо говорит о художественно-эвристической силе гротескного метода.

В наше время обрядовая сторона христианства не слишком заметна в жизни Европы. Значительное число людей вообще не считают себя верующими. Тем более обращает на себя внимание напряженное переживание религиозной, в первую очередь христианской, проблематики современной европейской культурой. Это находит замечательное воплощение в современном искусстве: в церковном зодчестве, скульптуре, живописи, кино. Крупнейшие современные композиторы создавали и создают произведения религиозной музыки. Это монументальные опусы на темы Евангелия Оливье Мессиана, Арво Пярта, Софии Губайдулиной и других больших композиторов. То же происходит и в литературе.

Современный фламандский писатель Паул Клаас – один из интереснейших писателей нашего времени. В небольшом по объему романе Сын Пантеры перед читателем предстает гигантский, неисчерпаемый мир проблем, представленных в христианстве.

На материале канонических и апокрифических текстов автор раскрывает перед нами захватывающую драму духовных поисков в стремлении постичь, что же это такое: Путь и Истина Сын Пантеры – не научный трактат и тем более не произведение религиозной литературы. Это художественное произведение, построенное на изощренной, переплетающейся стилизации нескольких жанров. Прежде всего это апокрифы первых лет христианства. Затем это агиографические тексты средневековых монахов-компиляторов. И в конечном счете это современный роман, с современной же проблематикой анализа и осмысления важнейших тем христианства. «Авторами» выступают здесь апостол Павел (Евангелие), вымышленный Павел Отшельник и, наконец, сам титульный автор книги. Паул Клаас прибегает к различным манерам выражения. Одним из стилистических приемов является, например, употребление прописных – или строчных букв в так называемых nomina sacra. Первые выделяют сакральную сторону: Бог, Отец, Он; вторые – намеренно подчеркивают обыденность, повседневность описываемых событий и как бы нейтральное к ним отношение «конечного» автора, т. е. самого Паула Клааса. Но строчные буквы – это еще и знак времени: и в оригинальном, греческом, тексте Евангелия, и в текстах времен Средневековья никаких «больших» букв, как известно, не существовало. Таким образом авторское написание с маленькой буквы словно побуждает читателя стать непосредственным участником описываемых событий и рассуждений! Или другой пример стилистической игры: «море Тивериадское» (библеизм), но «Тивериадское озеро» – (географичекая реалия).

Разумеется, у тех, кто в той или иной степени затронут книжным или воплощенным Словом, возникали и возникают по всем этим поводам различные, в том числе и сугубо профанные, мнения. «Остраненность», дискуссионность подхода порой смущает людей малоосведомленных, не выработавших у себя привычки к серьезному чтению. Вдумчивому же, развитому читателю роман Паула Клааса позволит окунуться в живой, трепетный мир христианских чаяний, в тот поразительный мир чувств и идеи, которые до сих пор так щедро питают интеллектуальное и художественное творчество. Русскоязычный читатель по достоинству оценит блестящее мастерство писателя, уже получившего признание у себя на родине.

Дмитрий Сильвестров.

Сын Пантеры.

Смотри, зеркало наше – Господь.

Открой же глаза свои, вглядись ими в Него и познай свой собственный лик.

Тринадцатая Ода Соломона.

Пролог: Слово.

В начале сотворили боги небо и землю. Писание начинается с заблуждения. Есть лишь один Бог. Согласно некоторым толкователям, Моисей, прибегая к множественному числу, подчеркивает божественное величие. Но если автор Писания и вправду желает прославить Бога, почему он наделяет его тем же именем, каким называли богов язычники? И почему в том же Писании он зовет его Господом? Разве может Единый иметь более одного имени?

Все дни моей жизни вчитывался я в Писание. Над каждым словом я размышлял, и каждое слово становилось вопросом. Я погружался в комментарии к Писанию, и замешательство мое все возрастало. Из тьмы моей пещеры молил я Бога, дабы Он просветил мой разум. Ты, который сам – Свет, укажи мне путь к новой Мудрости.

Новая Мудрость не заменяет старую, но переписывает ее по-новому. Вот как ведет она свой рассказ о сотворении мира: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через Него начало быть. Выходит, не Бог сотворил мир, но Слово, которое сказало: «Да будет!».

Эту Мудрость еще труднее постигнуть, чем прежнюю. Как Слово может быть одновременно и Богом, и у Бога? Быть может, Бог сам в себе разделен? Не есть ли он одновременно Говорящий и Сказанное, Голос и Слово? Если все начало быть через Слово, не начал ли и он быть через то же самое Слово? Как может Бог быть своим собственным Словом, оставаясь при этом единым? Долго размышлял я над всем этим, и мое замешательство превращалось в отчаяние. В конце концов я понял, что отчаяние – это и есть наш образ Бога.

Кто есть Бог? Бог есть Единый. Пока Бог остается при себе самом, он не знает различий. Он есть тот, кто есть: Образ, отображающий самого себя, Слово, обращенное к самому себе. Поэтому имя его – его сущность.

У Единого нет формы, нет свойств. Поэтому он совершенен. Будучи вне времени, он вечен. Будучи нигде, он везде. Бог есть само Бытие. Поэтому он есть всё и вся: и действительное, и возможное. Поскольку для него все возможно, он всемогущ. Поскольку он всемогущ, он может отказаться от собственного совершенства и облечь себя формой и свойствами. Он может облечь себя временем и стать существующим. Он может распространить себя в пространстве и таким образом сотворить мир. Единый может стать множественным и противоречивым. Придав себе облик, он может являться взору, заставив свой собственный Свет сиять в своей собственной Тьме.

Таков глубинный смысл начала Писания. В начале означает, что из своей вечности Бог вступает во временное. Глагол сотворили дает понять, что Единый вне самого себя дал бытие пространству иного. Множественное число боги указывает, что он отказался от своей единственности ради множественности форм в мире. Но временность, пространственность и множественность суть лишь формы видимости, которая скрывает его Бытие. Видимость эту Писание именует небом и землею. Мы представляем собой часть этого последнего слова.

Большинство людей не могут постичь этой тайны. Василид Александрийский называет Всевышнего Абраксас. Числовое значение этого имени – 365. Из полноты имени Абраксас исходят поэтому 365 небесных сфер. Из всех проистекающих сфер самая нижняя – подлунная сфера. Ею управляет творец вселенной. Имя его – Иао, бог евреев. Он создал мир из материи и таким образом породил зло и страдания. По Василиду, мы, тварные существа, можем преодолеть свою материальность липп» восхождением к чистому Знанию. Он не постигает того, что для Единого высокое и низкое, дух и материя, душа и тело равнозначны друг другу.

По мнению других, мир сотворен Господом Тьмы, который восстал против Господа Света. Но и они поддались обманчивости внешнего вида. Даже тьма, которая якобы отвергает свет, есть доказательство всемогущества и совершенства Бога. Если только Бог истинен, добр и прекрасен, он должен быть определен, конечен и ограничен. Мир, однако, существует лишь для того, чтобы показать, что Слово Господа может быть также обманом, пороком и мерзостью. Только постигнувший это видит всё как единое и единое как всё.

Если Единый может стать всем, он может стать также и человеком. Чтобы доказать свое многоразличие, Бог родился на земле. Он жил там и умер, как и мы все умираем в жизни. Как смертный принес он Слово в мир и открыл нам, что мир этот есть не жизнь, а смерть, не бытие, но личина. Что Слово – это тусклое зеркало, в коем мы видим образ Бытия. Как он возвратился к своему отцу, так и мир некогда вернется к своему истоку. Там мы, кои суть лишь отголоски его имени, отыщем вновь его голос.

О Боге, который стал человеком, написано немало. Существуют четыре Евангелия, которые Татиан привел в соответствие друг с другом. Нам известны 12 Евангелий: от Петра, от Фомы, от Матфея, от Иакова, от Варфоломея, от Филиппа, от Никодима, от Варнавы, от Гамалиэля, от Марии, от Евы и от Иуды. Существуют 4 Евангелия от Евреев, от Назореев, от Эбионитов и от Египтян и 4 Евангелия Сторон света, Жизни, Истины и Завершения. Василид, Маркион, Апеллес и Мани – последние четыре евангелиста. И, как говорит Соломон, писанию книг многих не будет конца.

Все эти свидетельства противоречат друг другу. Согласно Откровению Еноха, сын человеческий сотворен Богом и по сей день хранится им в тайне. Завет Двенадцати Патриархов знает двух Спасителей: царя и священника. Его мирское имя – Йешуа, Спаситель. Он носит то же имя, что и Йошуа, – Иисус ибо он, подобно Иисусу Навину преемнику Моисея, привел нас в Землю Обетованную.

Согласно Евангелиям от Никодима и от Филиппа, родителями его были Иосиф и Мария. Евангелие от Евреев матерью его называет Святой Дух. Цельс в Истинном Слове пишет, что он был незаконным сыном пряхи и солдата. Некоторые полагают, что он был сыном Яхве, или Неведомого Бога; по мнению эссенов и эбионитов, он стал сыном Божьим лишь посредством крещения; по Маркиону же, он явился в мир в Капернауме двадцати двух лет от роду.

Исайя называет его Еммануил и говорит, что он родился от девы. По мнению многих, он единородный сын Марии. Однако Иаков, Иосиф, Иуда и Симон названы его братьями, а Фома называет себя его близнецом. Большинство полагают, что он умер на кресте, некоторые говорят, что он еще заживо был снят с древа Никодимом, а Василид знает о том, что вместо него был распят Симон Киринеянин.

Из-за всех этих противоречий ученые книжники делают различие между книгами священными и еретическими, книгами каноническими и апокрифами. Но они заблуждаются. В этом мире видимости, изменчивости и многообразия одной-единственной истины не существует. Только Бог знает себя как Единого. Все наши слова суть лишь тени, отражения Слова. Поскольку Единый есть всё, все имена, которые даем мы ему, даже наиболее глумливые, неправдоподобные и святотатственные, суть истинные.

Каждый стих Писания доказывает многообразие Бога. Павел, мой соименник, называет Иисуса первенцем, вторым человеком и последним Адамом. Согласно Иоанну, он и Бог, и Слово Божье; и корень Давидов, и единородный сын Отца; и лев, и ягненок; в Нем Конец и Начало, и в Нем Аминь. У Матфея Он дитя и жених, сеятель, пастырь, целитель и царь, друг грешникам, учащий нас различать между добром и злом. Мы называем его сыном человеческим и сыном Божьим.

В Книге Грома Мудрость Его говорит нам как женщина: «Я первая и последняя. Я почитаемая и презренная. Я блудница и святая. Я женщина и дева. Я плоть моей матери. Я бесплодная с сыновьями многими, Я праздную свадьбу без жениха. Я роженица не рожающая. Я утешительница моих собственных горестей. Я, невеста и жених, была зачата моим супругом. Я мать моего отца и сестра моего супруга, и он мое же дитя. Я Тишина непостижимая и Мысль, возникающая в многообразии. Я Голос многоголосый и многоликое Слово».

В этой пещере, в Фиваидской пустыне, я, Павел Отшельник, закопал сей список Евангелия Двенадцати. Места, где разобрать первоначальные слова было мне не под силу, места эти я заполнил словами других и моими. Там, где они вступали в противоречие друг с другом, я не тщился добиться их соответствия.

Бог непознаваем: каждый из нас творит Господа по своему образу и подобию. Ни одно из наших писаний не может к Нему приблизиться, ни одно из наших имен не может назвать Его. Только в вечности слова наши совпадут с Его истиной. В этом мире всякое смешение языков свидетельствует о Нем и каждое слово, сколь бы обманчивым, бедным и темным оно ни было, есть слово Божье.

Слово от Матфея: Зачатие.

Бог не имеет пола. Будучи мужчиной или женщиной, он был бы столь же несовершенным, как мы, Божьи творения. Поэтому он не сходит на землю, как боги язычников, чтобы оплодотворять дочерей человеческих. Только слово его вызывает зачатие. Мы записываем его в книге, им вдохновленной. Ничто не происходит из того, что там не записано. История повторяет это, как мы повторяемся в наших детях.

В Иерусалиме (в Уре или в Узе) живет некий богобоязненный человек. Он происходит из рода Иуды, из дома Давидова. Царское имя, которое он носит, мы находим в Писании. Стада Иоакима – его гордость и все его царство. Жертвы его вдвое превосходят жертвы прочих детей Израиля. Поэтому удваивает Господь его состояние. Двадцати лет женится он на дочери Ахара. Она тоже происходит из колена Иудина, из дома Давида. Двадцать лет спустя у них все еще нет детей. Чрево Анны остается неразрешенным, как некогда чрево Анны, матери пророка Самуила.

В каждый праздник приносит Иоаким жертву в храм. И вот снова приходит великий праздник Господень. Вновь Иоаким первым стоит у врат храма. Но внезапно первосвященник (по имени Леви, как все первосвященники) преграждает ему дорогу: нет здесь ему места, ибо Всевышний не благословил потомством его супружество. Плача от стыда, бежит Иоаким прочь. Он не смеет вернуться домой и таится среди своих пастухов в горах. Там ставит он шатер свой и, как Моисей и Илия, предается посту сорок дней и сорок ночей.

Тем временем Анну терзает печаль. Однажды она покидает дом свой. Она бросается на землю и дважды обращает жалобу к небу: «Отче, нет у меня детей! Господи, нет у меня мужа!» Она смотрит вверх. На лавровом дереве видит она гнездо воробьиное, и воробьи ликуют в гнезде своем. Она вздыхает: «Господи, всем тварям земным даешь Ты потомство, только меня забыл Ты. Отче, благослови меня и услышь молитву мою, как прежде благословил Ты утробу Сары и даровал ей сына». И вдруг глас раздается (голос, как исстари): «Анна, Анна, Господь услышал твою молитву». Как новая Анна, смеется она: «Если у меня будет дитя, я посвящу его Храму».

Она бежит к себе в спальню и бросается на свое брачное ложе. Весь вечер и всю ночь лежит она без признаков жизни. Она молится. Утром в дверь стучат два посланца. Они говорят о возвращении Иоакима. Голос (все тот же) сказал ему: «Иоаким, Иоаким, Господь услышал молитву твою». И тогда поспешает Анна вместе со служанками своими к Золотым Воротам. Она ждет там Иоакима, пока силы не оставляют ее. Когда же она вновь открывает глаза, то видит, как он приближается к ней вместе с пастухами своими. Она бежит навстречу ему. Он обнимает ее. Ликует в ней бесплодный Израиль: «Я была вдовою, но я не вдова больше. Я была бездетна, и я понесу во чреве».

Спустя девять месяцев рождает Анна дитя. На своем ложе спрашивает она: «Кто это?» Повитуха отвечает ей: «Дочь». Возвеселившись, берет Анна младенца и обнажает грудь. Она дает ребенку имя Мария, ибо ей суждено будет стать пророчицей, большей, нежели сестра Моисея Мариам, которая вывела дочерей и сынов Израилевых из тьмы египетской.

Минуют три года. Иоаким созывает непорочных дев Храма. Привлеченная их горящими факелами, Мария следует за ними в Храм. Первосвященник, ее новый отец целует и благословляет ее. Он ставит ее на третью ступень жертвенника. И она радуется и начинает плясать. Так плясал праотец ее Давид пред Ковчегом Завета.

И пошли прочь родители ее, славя Господа, что дитя не обернулось на них. Храм лелеет ее, как голубицу. Сбывается Песнь Песней царя Соломона: «Единственная – она, голубица моя, чистая моя; единственная она у матери своей, отличенная у родительницы своей».

По достижении ею двенадцати лет священники собираются и советуются между собою: «Что делать нам, ибо боимся, чтобы не потерпела осквернения женскою кровью святыня Господня?» Первосвященник, облекшись в одежду свою с двенадцатью бубенчиками, входит в Святая Святых и молится о Марии. И возвещает голос священнику, носившему имя пророка: «Захария, Захария, призови тех, кто не женат, из колена Иудина. Пусть каждый из них принесет посох свой. 'Господь укажет знамением, и она станет женою одному них».

И отправились глашатаи по всей земле Иудейской. И звучали повсюду их трубы. Слышит их в Назарете Иосиф. Отец его носил имя последнего из судей: Илий. Бросает вдовец плотничий свой топор и берет в руки дорожный посох. Наутро собираются все на площади перед Храмом. Первосвященник, взяв от каждого посох, входит в Святая Святых и молится, а затем выходит и возвращает посохи, принесенные ими. Последним в ряду стоит Иосиф. Но становится первым, когда голубка опускается на его посох.

Первосвященник возглашает: «Посох твой расцвел, подобно, посоху Аарона. Тебе указано принять Деву Господню. Введи ее под кров свой». Иосиф говорит: «Я слишком стар, она же чересчур молода. Все будут смеяться надо мною». Первосвященник поднимает руку: «Страшись Господа Бога твоего. Вспомни, что сделал Он с Кореем, Дафаном и Авироном. Они восстали против Моисея и Аарона, и разверзлись уста земли и поглотили их». Иосиф склоняет голову. Он примет Марию под свое покровительство до тех пор, пока один из его сыновей не возьмет ее в жены. Он наклоняется к Марии: «Храм доверяет тебя мне. Я пойду сначала домой, чтобы по-новому обставить жилище. Я возвращусь к тебе. И да хранит тебя Господь во все дни».

Тринадцатилетняя Мария снова живет вместе с родителями. Каждый год велят священники ткать новую завесу для Святая Святых. Семь дев из дома Давидова ткут занавес с херувимами из нитей золотых, и амиантовых, и льняных, и шелковых, и гиацинтовых, и багряных, и пурпурных. Царский пурпур достался Марии. Так из собственной своей плоти вскоре уже будет ткать она истинную завесу Господа.

Как-то поутру она идет набрать воды из колодца. Она несет кувшин на плече, как Ребекка, мать Иакова. И вдруг слышит голос: «Мария, Мария, благословенна ты в женах. Свет небесный уготовил жилище в тебе. Через тебя воссияет он во всем мире». В страхе бежит она прочь.

Три дня спустя вновь сидит она за пурпурной пряжей. Тень движется в комнату. Юноша – прекрасен, как ангел, и гибок, как леопард. Дева в страхе опускает глаза. Голос его (тот же голос) успокаивает ее: «Не бойся, Мария. Ты обрела милость у Господа. В тебя прольет Он свое Слово». Она вся дрожит. «И я зачну, как женщина зачинает свое дитя?» – спрашивает она. И он отвечает: «Падет на тебя, как эта тень падает на тебя». Мария кивает: «Я раба Божия. Да будет мне по слову твоему».

Мария приносит тканый пурпур священникам. Она идет в горы Иудейские. Там живет ее родственница, жена священника Захарии. Ее зовут Елисавета, как жену Аарона, первого из священников. Мария стучит в дверь. Елисавета роняет полотно, которое она ткет. Она открывает дверь и восклицает: «Дитя мое взыграло у меня во чреве и благословило тебя».

Мария изумлена. Елисавета рассказывает, что вот уже пять месяцев, как Господь благословил ее чрево. Долгие годы оставалась она бесплодной. Однажды Захария приносил в Храме Господнем жертву каждением. И глас был ему, что он зачнет сына. Он же не поверил этому и утратил дар речи. Знаками поведал он Елисавете о том, что услышал. Господь снимет позор бесплодия с них обоих.

Мария рассказывает Елисавете о том, что с ней приключилось. Елисавета обнимает ее, вспоминая слово пророка: «Дети одинокой больше, чем дети замужней». Три месяца остается у нее Мария. Потом приходит она домой и скрывается от людей.

Вернувшись в дом свой, видит Иосиф, что Мария беременна. Плача и сокрушаясь, говорит он: «Как оправдаться мне перед Богом? Я принял ее девою от храма Господня и я не сохранил ее. Кто сотворил это злое дело в доме моем? Не повторилось ли со мной то, что случилось с Адамом, когда жену его обольстил змий?» Спрашивает он Марию: «Почему ты сделала это?» Со слезами на глазах говорит она: «Я невиновна». Он же указывает ей на ее живот: «Откуда это?» Она отвечает лишь: «Господь свидетель, не знаю, как это сделалось».

Тьма спускается на землю. Иосифу из Назарета снится сон, как Иосифу из Египта. Посланец Божий является ему и говорит: «Иосиф, Иосиф, сын Давидов, не бойся. Возьми Марию в жены. Она имеет во чреве дитя от Духа Святого. И ты дашь ему имя Иисус, ибо он спасет народ свой». Очнувшись от неведения своего, Иосиф благодарит Бога и вводит Марию под кров свой. Елисавета рождает сына. Она спрашивает немотствующего отца, как назвать ей младенца. Он же просит ее дать ему восковую дощечку и пишет на ней имя Иоанн, что означает: «Господь милостив». И тотчас же разрешает Господь уста его. И тогда возвещает он приход того, кого издревле предсказывало Писание. Ведь поистине Спаситель зачат не мужчиной в постели, но словом в книге.

Слово от Иакова: Рождение.

Чудеса являет перст Яхве. Сильны были маги египетские, но наш первосвященник был сильнее их. Ямврис и Яннес бросили наземь жезлы свои, и сделались жезлы их извивающимися змеями. Аарон швырнул жезл свой им вслед, и жезл его сделался змеей и поглотил жезлы волхвов фараоновых.

Мудры были тайновидцы халдейские, но пророк Даниил был мудрее их. Он провидел, что царь Навуходоносор лишится рассудка и будет есть траву, как вол. Он прочитал на стене дворца, что взвешен был Валтасар, и что найден был весьма легким, и что последний царь Вавилонский умрет той же ночью. Он видел, как четыре зверя вышли из моря: лев с орлиными крыльями, медведь с тремя клыками, торчавшими из пасти его, барс с четырьмя головами и зверь с десятью рогами и еще с одним небольшим рогом, что был между ними с глазами человеческими и устами, изрекавшими высокомерные речи. Но наивысшим из видений было явление сына человеческого, восседавшего на облаках небесных.

Сей сын человеческий был чудеснейшим из всех чудотворцев. Заклинателем духов был он большим, нежели Аполлоний Тианский, сочетавший в себе магическую силу божественную и человеческую. Предсказателем был он более мудрым, нежели Вариисус, коего Павел поразил слепотой на острове Кипр. Магом был он большим, нежели Симон волхв, заставлявший неметь от изумления народ Самарийский, но в конце концов павший на землю, когда возжелал в Риме вознестись в небо.

Бесчисленные чудеса творил он на земле. Он укрощал бури в море наших страстей. Он шел по водам, дабы принести нам слова утешения. Он умножал хлебы, дабы насытить голод нашего духа, обращал воду в вино, дабы утолить жажду душ наших, и ловил рыб в изобилии, дабы поймать нас в сеть своей истины. Он изгонял злых духов гнева нашего и невежества и исцелял наши недуги, касаясь нас рукою, полной любви. Подобно древним пророкам, Илии и Елисею, воскрешал он умерших в немилости Божьей: отрока из Наина, дочь Иаира и брата Марфы и Марии. Но наибольшим чудом из чудес было рождение его от девы.

Такое рождение предсказал за много веков до этого пророк Исайя: «Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил, что значит: Бог с нами».

О его чудесном рождении говорится в четырнадцати книгах сивилл, десяти мудрых дев, ведающих о мировом пожаре и конце времен. Одна из них рассказывает, что однажды ночью сотня римских сенаторов увидит один и тот же сон, с восходом и заходом девяти солнц под девятью разными образами. Тибурская сивилла так объясняет этот сон. Девять солнц – это девять возрастов мира. В шестом из них родится Спаситель, который установит на земле новое царство.

Пророчества сивилл читал благочестивейший из римских поэтов. Имя его – Виргилий, что значит Девственный. Он воспевает пастухов, первыми приветствующих приход их Господина. В своей Четвертой эклоге возвещает он явление Девы и рождение младенца, как то предрекает пророчество Кумской сивиллы:

Век последний пришел уже по пророчествам Кумским Снова великий веков рождается ныне порядок. Дева приходит опять, приходит Сатурново царство.[1]

Покровителем Виргилия был Август, первый римский кесарь и основатель нового царства. Спустя несколько лет после предсказания поэта велит он произвести перепись населения. Мужчины всех родов в Римской империи должны прийти на перепись в свой родной город.

Иосиф из Назарета вместе с Марией пошел в Вифлеем, город прародителя их Давида. Он оседлал ослицу и посадил на нее свою беременную жену. Когда они были уже вблизи Вифлеема, стала стонать Мария, ибо младенцу пора было уже явиться на свет. Иосиф нашел пещеру в горах и поместил ее там в безопасности. Потом пошел он искать повитуху.

Вдруг воссиял в пещере ослепительный свет. Весь мир затаил дыхание. Иосиф шел и не шел. Он посмотрел на небесный свод и увидел, как птицы недвижно висели в воздухе. Он поглядел вниз и увидел крестьян, которые недвижно сидели перед своею едой. Они жевали, не жуя, и брали пищу, не беря ее, не отрывая глаз от звезды над их головами. Гнали овец, но те не продвигались ни на шаг. Пастух поднял посох, дабы погонять их, но так и застыл с поднятой вверх рукою. Иосиф глянул на воду ручья и увидел, как козы склонились к ней, но не пили. И вот, как обычно, все вновь пошло своим ходом, но с вечера до утра над входом в пещеру сияла звезда, какой до того дня никто никогда не видел.

Так рассказывает Писание. Но для многих в девственном рождении Спасителя кроется противоречие. По мнению некоторых, Бог слишком велик, чтобы смешиваться с людьми. Поэтому его земное рождение есть не что иное, как видимость. Сынг рожденный Марией, на самом деле вовсе никогда не существовал. Как иллюзия явился он на земле и после кажущейся своей смерти вновь исчез в полноте Бытия.

Другие полагают, что в действительности ни одна женщина не была бы достойна телесно зачать Спасителя. Поэтому архангел Гавриил спустился в подлунный мир и принял образ девы Марии, чтобы в течение девяти месяцев вынашивать божественное дитя в своем чреве.

Некоторые же, напротив, верят, что Бог хотел дать доказательство своего величия, явив себя не менее могущественным, чем боги язычников. Разве не метнул Зевс молнией сына своего Диониса во чрево царской дочери Семелы? Почему же тогда Святому Духу не вдунуть дыхание свое в деву из рода Давидова? Разве не именовали Исиду у египтян, Астарту у финикийцев и Артемиду Эфесскую Матерью-девой? Как же истинная Матерь Божья могла уступить этим богиням из камня, дерева или глины?

Кто-то видит в сыне человеческом не единородного сына Божия. В доказательство они ссылаются на слова Писания. Говорится же в книге Бытия, что красота дочерей человеческих соблазняла сынов Божьих.

Некоторые полагают, что сыновство вовсе не означает телесного зачатия от Отца небесного. Разве, обращаясь к пророку Нафану, не называет Господь Давида, сына Исайи, сыном Божьим? Не носят ли все цари Израильские этот титул? И не зовется ли сам Израиль первенцем Божьим?

Сам Учитель называл себя сыном человеческим. Почему же мы, люди, которых он так часто называл детьми Божьими, называем его сыном Божьим? Согласно Луке, Адам – сын Божий. Не имеет ли он при этом в виду, что каждый человек является сыном Божьим? И не утверждал ли это Сын человеческий своим ответом на упрек в том, что он делает себя Богом: «Не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги?».

Если он не сын Божий по плоти, чей же он тогда сын? Матфей и Лука отцом его называют Иосифа. Оба евангелиста род его возводят к царю Давиду. Согласно Луке и Павлу, Мария также принадлежит к роду Давидову. Но как она могла принадлежать к царскому роду, если племянница ее Елисавета была из рода священников-левитов?

Откуда все эти вопросы, которые лишь повергают в уныние, тогда как нас должна охватывать радость из-за того, что родился Спаситель? Возможно, решение этой богословской загадки было найдено Феодором, который в своем сочинении Три брата говорит не об одном, а о трех Спасителях.

Первый Спаситель родился в пещере близ Вифлеема от Девы Марии. Как сына Божьего почитали его цари и славили ангелы. Он стал человеком, творил многие чудеса и восстал после смерти, дабы маловерные среди нас уверовали в Господа. Этому Спасителю молятся теперь в церквах со всем блеском и великолепием, с которыми некогда молились его Отцу.

Второй Спаситель – его брат, родившийся в Назарете от брака Иосифа и Марии. Он доказал нам свою человеческую природу тем, что избрал для себя не только смертную мать, но и смертного отца. Сын плотника умер на древе своего отца, пронзенный нашими гвоздями. Он нес людям смирение и любовь. Поэтому теперь он забыт.

Третий Спаситель рождается каждый день. Мы, дети Израиля, верим, что всякий новорожденный может быть долгожданным мессией. Да и не всякое ли дитя есть освободитель, приносящий радость и жизнь в мир страданий и смерти? И не делает ли это чудесно повторяющееся рождение всех смертных – бессмертными и каждого человека – богом?

Слово от Андрея: Путь.

Приходит однажды новость, что близится конец света. Уже множество пророков возвысили голос свой, чтобы возвестить день, в который помазанник Божий, как второй Давид, спасет народ наш от угнетателей и восстановит царство Израильское. Но слова этого посланца Божьего куда более убеждают нас, чем слова предтечи Досифея, самаритянского мессии. Не сам ли это пророк Илия, который некогда вознесся в вихре на небо и вернулся нынче на землю?

Из Иерусалима и изо всей Иудеи стекаются верующие, чтобы внимать новому пророку. И вот достигает слово его нашей языческой области, которая стонет под владычеством Ирода Антипы, сына Ирода Великого. Симон и я, мы приходим из Капернаума к морю Тивериадскому, где рыбачит отец наш Иона. Мы следуем путем от Иордана к югу. Там, в пустыне Иудейской, проповедует новый пророк.

Мы говорим обо всем, что происходит в этих пределах со времен Ирода Великого. Он, царь, чужой нам по крови, присвоил себе титул Спасителя. Поэтому наслал Господь кару на его тело прелюбодея. После его позорной смерти следовало восстание за восстанием. По повелению сына его Архелая в Иерусалиме было распято две тысячи восставших. После него тетрархи разодрали на части пурпурную мантию власти.

Римский наместник Понтий Пилат повесил в храме Божьем святотатственные изображения кесаря, причисленного к лику богов. Борцы за свободу с севера стекались в Иерусалим, дабы подстрекать горожан выступить против пришельцев и их пособников. Они были схвачены, подвергнуты пыткам и распяты. На юге Сыны Света покидали сородичей, чтобы в покаянии и молитве дожидаться конца света.

По пути из Скифополя на юг повстречали мы еще одного галилеянина. Когда мы рассказали ему, куда мы направлялись, поведал он нам о человеке Божьем, который, подобно Самсону, не стрижет волос; подобно Самуилу, не ест плодов, собираемых виноградарями, и, как Илия, вместе со львом, волком и пантерой живет в пустыне.

Самого же галилеянина сельский священник научил Закону Отцов, который дал сынам Израиля избранничество, большее, нежели у всех прочих сынов человеческих. Как-то в субботу встал он в молельном доме, дабы спросить их, почему бесконечно Праведный отверг все прочие народы земли и почему бесконечно Милосердный не дал им своей милости. Разве для эллинов в Десятиградии не все люди суть граждане одного и того же мира и дети одного и того же отца? Но он только вызвал негодование. Саваоф – единственный Бог. Он открывает себя лишь своему народу. Не является ли множественность языческих богов неоспоримым доказательством их ложности?

Какое-то время спустя слышит он голос, который говорит ему, что он должен покинуть матерь свою и пуститься на поиски своего подлинного отца. И он оставляет все и отправляется в путь, чтобы услышать в Беф-Араве слово нового Илии.

Там, в доме паромщика, остановился проповедник покаяния. Однажды первенец священника Захарии и Елисаветы отрекся от мирских благ. Имея лишь свой посох пророка, одежду из верблюжьего волоса и кожаный пояс на чреслах, он удалился в пустыню, где пищей его были, вместо вина и хлеба, акриды и дикий мед.

Иоанн (а это был именно он) возвещает конец света. Кто не обратится, тот будет истреблен. Секира Яхве срубит под корень всякое бесплодное дерево, и огонь Божий пожрет мертвую древесину. Мы внимаем ему и следуем за ним за Иордан, где постимся и сокрушаемся о том, что мы сухи и бесплодны. Тогда пророк покаяния указывает народу путь из высохшей, бесплодной пустыни и ведет нас через воду жизни в землю обетованную. После того как мы перешли вброд через реку, он наставляет нас. Недостаточно очистить лишь свое тело. Он очистит также и дух наш от праха наших грехов.

По его велению мы погружаемся в воду. Вода смывает все земное с пути нашего. Священники храма, прознав, что кто-то другой, помимо них, совершает обряд очищения, посылают левитов, дабы те выведали о нем. Они спрашивают его, не Илия ли он, но он отрицает это. И вновь спрашивают они его, не есть ли он какой-то другой пророк, и вновь говорит он, что нет.

«Кто же ты?» – вопрошают священники. Мы отвечаем: «Спаситель». Он же говорит им: «Я глас вопиющего в пустыне». – «Как, же ты крестишь, если ты не пророк?» – спрашивают они. И он им в ответ: «Я крещу в воде, но вскоре придет некто, кто будет крестить в огне. Он стоит среди вас, но его вы не знаете».

Слова эти повергают нас в радость и в страх. Мы смотрим друг на друга и думаем, что каждый из нас может быть этим избранником. В этот миг выступает вперед галилеянин, который сопровождал Симона и меня. Он говорит, что хочет быть учеником Иоанна. Пророк покаяния, посмотрев на него, отвечает: «Мой ученик – мой учитель». Он ведет его к Иордану и погружает там в воду. Ионой (что значит Голубь) во чреве кита тонет крестник в воде Иордана. Иисусом (что значит Спаситель) воскресает он из вод смерти.

Дрожь пронзает наши сердца, когда Иоанн говорит: «Се человек Божий». Слышится чей-то возглас: «Это мессия!» Иоанн опускается на колени. Иисус помогает ему встать, говоря: «Ты сам Спаситель. Я из языческой Галилеи, а ты, как предсказано, из царской Иудеи. Ты сын священника, я же – ничей». Он склоняет голову и спрашивает, что ему делать. Иоанн указывает на пустыню: «Дух Святой скажет тебе».

Подобно Моисею, Илии и Ионе, сей человек Божий живет в пустыне сорок дней и сорок ночей. Как все пророки, постится он, пока не начинает слышать голоса одиночества. Голод плоти прельщает его в долине. Камни вопиют к нему, чтобы он превратил их в хлебы. Он не поддается прельщению, ибо помнит мудрые слова Моисея: «Не хлебом единым жив человек». Голод духовный возводит его на вершину холма. Все края земные молят его, желая ему подчиниться. Он отвергает обольщение власти, ибо знает слова пророка: «Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи». Наконец голод прельщает его искушением смерти. Крыло Храма манит его броситься вниз. Он отбрасывает искушение словами Писания: «Не искушай Господа Бога твоего».

Только могущий без всего обойтись – хозяин себе. Назареянин покинул свою родную деревню ради безлюдной пустыни. Сын лишился отца своего и оставил матерь свою, отказался от братьев своих и предал себя Отцу небесному. Мужчина отверг женщин и победил свои вожделения. Только повелевающий своим телом и духом повелевает всем миром. И вот голос открывает ему, что Бог в своей милости послал в мир двух Спасителей: священника Иоанна и царя Иисуса. Между тем мы оставили Галилеянина в горах и попросили Иудея стать нашим освободителем. Как только Ирод Антипа прослышал об этом, велел он схватить Иоанна. Пророк заточен в царской крепости Махерон. Из страха перед народным восстанием тетрарх не осмеливается казнить его.

В темнице узнает Иоанн, что ученик его вышел из пустыни и по примеру его начинает крестить собственных своих последователей. Тотчас же шлет он учеников своих, чтобы те разузнали, не истинный ли он Спаситель. По их возвращении спрашивает он: «Что делает сей человек? Постится ли он и кается?» – «Нет, – отвечают они, – он ест с жадностью и пьет вино». – «Молится ли он вместе с верующими?» – «Нет, он делит трапезу с предателями земли нашей, гулящими женщинами и иноплеменниками». Услышав это, Иоанн заплакал. Он знает теперь, что никогда более не увидит Спасителя, Путь которому он готовил.

Тем временем Ирод Антипа прогнал супругу свою, чтобы взять себе жену своего брата Филиппа. Иоанн обличает его в прелюбодеянии с Иродиадой. В гневе за то, что пророк открыто поведал об ее разврате, посылает она к нему дочь свою Саломею, дабы та соблазнила его, но плоть его противится ее похоти.

В день рождения Ирода Саломея танцует перед гостями. Ее неприкрытая нагота столь ослепляет царя, что он обещает ей дать все, чего она ни попросит. И она подступает к нему, говоря: «Дай мне голову Иоанна Крестителя». Как ни трепещет он перед последователями истинного Пути, не может он не сдержать клятву, данную перед возлежащими с ним.

Пророк покаяния тотчас же обезглавлен. Палач вносит на блюде отрезанную голову и дает ее Саломее, и та подносит ее своей матери. Ученики Иоанна выкрадывают тело и хоронят его. Узнав об этом, Иисус понимает, что и его голове угрожает опасность: теперь он сам стал тем самым Мессией, которого хотел он увидеть.

Слово от Варфоломея: Учитель.

После гибели Иоанна все мы потеряли надежду. Я сидел в тени фигового дерева, снедаем печалью, когда некий человек подступил ко мне и заговорил. По говору его услыхал я, что он, как и я, галилеянин. Пришел он из Вифсаиды и носил то же имя, что и тетрарх Филипп, построивший там дворец. Я сказал, что зовут меня Нафанаил, что я сын Толмая и что пришел я из Каны, дабы услышать проповеди пророка.

Филипп рассказал мне, что явился новый пророк покаяния, за которым он хотел следовать в Галилею с двумя земляками своими. Когда я спросил его, кто же это, он отвечал, что человек этот из Назарета. «Может ли что хорошее быть из этого места?» – спросил я. «Иди посмотри сам», – ответил Филипп. Он познакомил меня с братьями Андреем и Симоном и привел меня к тому, кого они называли Учителем.

Как только галилеянин заметил меня он воскликнул: «Вот пришел иудей, и он не обманщик». – «Откуда ты меня знаешь?» – спросил я. Он говорит: «Я видел тебя сидящим под фиговым деревом». В изумлении я спросил: «А это откуда ты знаешь?» – «Я знаю это, – отвечал он, – но я знаю и нечто большее. Иди со мной и увидишь».

Вместе пошли мы на север. В синагоги Галилеи приходил он как учитель и изумлял всех, кто был там, своими познаниями в Законе. Так пришли мы опять в Назарет, где оставалась семья его. Когда в субботу он хотел пойти в синагогу, братья его пытались воспрепятствовать ему, потому что думали о нем, что он помешанный. Но он вырвался от них и пошел впереди нас к дому молитвы.

После первого чтения из Закона велел он принести книгу пророка Исайи. Он открыл ее и прочитал нам место, гласившее: «Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать плененным освобождение и узникам открытие темницы, обещать зрение слепым и свободу угнетенным. Час Господа пробил». Он отдал свиток прислужнику и снова уселся. Все взоры были устремлены на него. Помолчав, он промолвил: «Исполнилось слышанное вами через пророка».

Слушавшие его смотрели на него потрясенные. И это был человек из их деревни? Сын плотника, брат Иакова, Иосифа, Симона и Иуды, говоривший теперь с ними, подобно пророку? Он же, угадав их мысли, сказал: «Нет пророка в своем отечестве». И опять все посмотрели на него в изумлении и попросили его объяснить сказанные им слова. Он напомнил им о великом голоде во времена пророка Илии. Сколько вдов было тогда в Израиле? И все же пророк не направился ни к одной из них, но покинул землю свою, чтобы исцелить сына вдовы в финикийском городе Сарепте Сидонской.

Как только назореи услыхали это, они повскакали с мест и выгнали его из синагоги. Они преследовали его до края ущелья и угрожали сбросить его в пропасть. Но он оттолкнул их и скрылся в горах. Там мы и отыскали его, когда он молился.

Оттуда пошли мы в Капернаум, гордый город на берегу Тивериадского озера, и там Симон и Андрей приютили нас в доме своем. Когда как-то вечером шел Учитель вдоль берега, увидел он лодку рыбака Зеведея. Сыновья его, Иаков и Иоанн, готовили сети для вечернего лова. Когда в человеке, стоявшем на берегу, узнали они проповедника, тотчас же оставили они отца своего и последовали за ним. За их неистовство нарек им Учитель имена «сыны Громовы». Позже последовала за ними и матерь их Саломия, помогавшая нам всем своим состоянием.

В первую же субботу говорил он в синагоге. Бывшие там были поражены его мудростью, ибо он поучал их не так, как это делают книжники, но как власть имеющий. Вдруг некий человек вскочил и начал вопить, как бесноватый. «Иисус из Назарета, – кричал он, – ты пришел, чтобы мучить нас?» Он же подошел к этому человеку и повелел злому духу, сидевшему в нем: «Замолчи и выйди из него вон!» Злой дух потряс одержимого и с громким криком вышел из его тела.

Из синагоги вернулись мы обратно в дом, где мы были гостями. Симон вышел навстречу сказать нам, что теща его не может принять нас, потому что она в горячке лежит в постели. Учитель вместе с ним вошел к ней и коснулся руки ее. Тотчас же стало ей лучше, и она встала и служила нам.

Слух о силе его заклинаний распространился по всему городу и за его пределами. Когда приблизился вечер, перед домом собралось множество людей. Откликнувшись на их просьбы, Учитель обошел больных, которые прибыли отовсюду. На каждого из них он возлагал руки и тем самым облегчал всяческие недуги, которые в виде бесов гнездились в них.

Утром, встав, заметили мы, что он исчез. Мы узнали от прислужников, что еще до рассвета он ушел из дому. Обеспокоенные, пустились мы на его поиски. Нашли мы его в некоем пустынном месте, там на земле он лежал навзничь. Глаза его не видели нас. «Учитель, все ищут тебя», – сказал я. Вырванный из видений своих, он отвечал: «Давайте уйдем отсюда. Я пришел к людям не исцелять их, но принести им благую весть».

И во всех городах и деревнях, куда приходил он, стекались к нему люди со своими болезнями. Слепые, увечные, одержимые толпились вокруг и искали прикоснуться к нему. Поэтому после каждой проповеди вновь удалялся он в горы, где слышался только рев диких зверей.

Однажды он проповедовал у озера, на берегу которого стоял дом Матфея, сборщика пошлин. Сам же хозяин сидел у двери своей и напряженно внимал слову Учителя. Вечером пригласил он всех нас к столу и познакомил с друзьями своими – мытарями, которые собирали подати для захватчиков Когда же фарисеи в городе узнали об этом они возмутились. Как осмелился он принимать пищу с предавшими народ свой? Когда же ропот их достиг до ушей Учителя, сказал он: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные».

И еще пять учеников присоединились к нам: Иаков и брат его Иуда Фаддей, Фома, Симон Зелот и Иуда, сын Симона. По про-, шествии некоторого времени спрашивают они нас, почему мы не постимся, как ученики Иоанновы и как фарисеи, которые постятся дважды в неделю. Он же ответил им вместо нас: «Могут ли поститься гости чертога брачного? Нет, радуются они, пока с ними жених».

Однажды Учитель привел нас, а было нас всех двенадцать, на гору, чтобы поведать нам новое учение. «Когда пророк Моисей взошел на гору Хорив, – так начал он, – там высек он десять заповедей. У меня нет здесь скрижалей, у меня только слово. Буква убивает, а дух животворит».

Мы спросили Учителя, какая из заповедей наибольшая. Он отвечал: «Из десяти заповедей четыре о Боге и шесть о человеке. В пятой книге Моисея написано, что четыре заповеди о Боге составляют только одну заповедь: Возлюби Господа Бога твоего. И в третьей книге Моисея написано, что шесть заповедей о человеке суть только одна: Возлюби ближнего. Обе заповеди подобны одна другой».

Недоверчиво переглянулись мы, а он продолжал:

«Сказано древним: Да не будет у тебя других богов, кроме Меня. А я говорю вам: Рядом с Отцом и Сын, Отец и Сын подобны друг другу.

Сказано древним: Не сотвори себе кумира. А я говорю вам: Сын есть образ Отца здесь, на земле.

Сказано древним: Не произноси имени Господа Бога твоего всуе. А я говорю вам: Да будет слово ваше: да, да; нет, нет.

Сказано древним: Чти день субботний. А я говорю вам: Суббота для человека, а не человек для субботы.

Сказано древним: Чти отца и матерь своих. А я говорю вам: Оставь отца своего и матерь свою и следуй за мною.

Сказано древним: Не убий. А я говорю вам: Если кто ударит тебя по одной щеке, подставь и другую.

Сказано древним: Не прелюбодействуй. А я говорю вам: Не бросайте первыми камень.

Сказано древним: Не кради. А я говорю вам: Не собирайте себе сокровищ на земле.

Сказано древним: Не лжесвидетельствуй. А я говорю вам: Не судите.

Сказано древним: Не пожелай жены, ни дома ближнего твоего. А я говорю вам: Как не хочешь, чтобы с тобой поступали другие, так и ты не поступай с ними.

Вот вам новый Закон».

Никто не может служить двум господам. И, покинув Отца, мы последовали за Сыном.

Слово от Фаддея: Сын.

Как ученик подводит к учителю, так и рассказ подводит нас к смыслу. Как уходит сын от отца, так уходит слово от истины. Учителя мы вопрошали об истине, и он одарял нас словом своим. Всякое слово его было рассказом и всякий рассказ притчей.

Спрашивая его, что сей рассказ означает, слышали мы в ответ, что ключ от притчи находится в нас самих. И постигали мы, что толкований столько же, сколько и слушателей. В ответ на вопрос о его собственном объяснении он рассказывал нам еще одну притчу. Когда же мы спрашивали его о смысле сей новой притчи, он отвечал: «Кто объясняет притчу, тот не понимает ее». Когда мы постигли это, постигли мы, что каждый рассказывает свой собственный рассказ.

И вот он рассказал нам.

У некоего человека было два сына. И сказал младший из них отцу: «Отче, дай мне мою долю наследства». И отец разделил им свое имущество. По прошествии какого-то времени младший сын, взяв свою долю, пошел в дальнюю сторону. Там жил он распутно и расточил все, что было. Когда же он все потратил, настал в тех краях великий голод. Не имея денег, пошел он в услужение к одному из жителей, который послал его на поля свои пасти свиней. Он рад был бы наполнить чрево свое их кормом, но никто не давал ему.

Придя в себя, он подумал: «Сколько поденщиков у отца моего, и у всех довольно еды, а я умираю от голода. Пойду я к отцу моему и скажу ему: "Отче, я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим. Прими меня в число поденщиков твоих"». Встал и пошел к отцу своему.

И увидел его отец, когда он был еще далеко, и сжалился; и, поспешив к нему, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: «Отче! Я согрешил против неба и пред тобою и недостоин называться сыном твои им». А отец сказал слугам своим: «Поспешите и принесите лучшую одежду, и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги. И приведите откормленного тельца и заколите; станем есть и веселиться. Мой сын был мертв и ожил, пропадал и нашелся». И пировали и веселились.

Старший же сын его был занят работою в поле. И, возвращаясь и приблизившись к дому, услышал пение и ликование. Призвав одного из слуг, он спросил его, что это там такое. Тот сказал: «Брат твой вернулся, и отец твой заколол откормленного тельца, потому что сын его в добром здравии». Старший сын возмутился и не хотел войти в дом. Но отец его вышел сам и позвал его.

И тогда тот с сердцем сказал отцу своему: «Уже столько лет я служу тебе верой и правдой и никогда не преступал ни одного из желаний твоих. Но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими. А для этого сына твоего, расточившего имение твое с блудницами, ты заколол откормленного теленка». Отец же сказал ему: «Сын мой! Ты всегда со мною, и все, что мое, твое. Но о том надобно радоваться и веселиться, что брат твой был мертв и ожил, пропадал и нашелся».

Окончив рассказ свой, Учитель умолк. Мы просили истолковать его смысл. Тогда пожелал он, чтобы мы сами, поразмыслив, сказали, что сей рассказ означает.

Первым начал Матфей, сын Алфеев. Помолчав, он сказал: «Все истории уже были рассказаны. Мне известна притча о двух сыновьях, из которых младший был пастырь, а старший был земледелец. Это два сына Адама: Каин и Авель. Жертву старшего сына отвергли, младшего – приняли. Но почему ты утаил конец этой истории? Не убил ли старший сын младшего? И откормленный телец, которого закололи для праздника, не был ли это сам младший сын?» Он же отвечал: «Вопрос – он и ответ».

Вторым был Андрей, сын Ионы. Он сказал: «Рассказ этот напомнил мне рассказ об Аврааме и двух его сыновьях. Второй из его сыновей, Исаак, сын Сары, вытесняет первенца его, Измаила, сына Агари». Учитель кивнул: «Он не был принесен в жертву отцом своим, но сохранен. Так смог он стать прародителем нашим».

Потом подал голос Иаков, сын Грома: «Я знаю еще и третий рассказ о двух братьях. Сыновья-близнецы Исаака бились в материнской утробе друг с другом. Иаков, который родился вторым, получил благословение своего слепого отца вместо Исава, который был первенцем. И он бежал от гнева своего брата в дальнюю землю, где служил и пас чужие стада». – «Да, – молвил Учитель, – но после долгих лет службы возвратился он к отцу своему и после последней битвы с подобным себе получил имя Израиль».

Теперь настала очередь Иоанна, сына Зеведеева. Он сказал кротко: «Есть и четвертый рассказ о двух братьях, которые были в ссоре друг с другом. Когда Моисей был на горе Синай, чтобы получить там скрижали Завета, брат его Аарон велел воздвигнуть Золотого Тельца и почтил этого бога сладострастия пением и танцами. И тогда младший сын укорял старшего за то, что тот поклонялся идолу. Ты же вывернул старый рассказ наизнанку: на сей раз ради младшего сына, а не ради старшего плясали и пели. И на сей раз творишь ты все новое». – «Верно, – сказал он, – будут первые последними, и последние первыми; и Ветхий Завет станет Новым Заветом».

Тогда встал Симон Зелот и сказал: «Младший сын, он – бунтарь. Только тот, кто восстает против отца и покидает дом свой, где рос ребенком, может сделаться взрослым. Старший сын повинуется, как слуга. Как станет он господином, если он всегда будет рабом?» И Учитель откликнулся: «Как он станет отцом, если он всегда будет сыном?».

Фома Близнец сказал нерешительно: «Быть может, младший сын выражает собой буйство молодости, а старший – рассудительность зрелости». Учитель усомнился: «Возможно, сын этот на склоне лет обретет мудрость отца».

Похвалив шестерых учеников за их проницательность, он спросил у шести других кем из двух сыновей каждый из них хотел бы быть.

Симон, сын Ионы, попросил дать ему первое слово: «Это рассказ о царстве. Отец – это царь, который ищет для себя столь же могучего преемника, как он сам. Старший сын слабее другого: он ничего не просит для себя и поэтому ничего не может получить. Младший сын, который еще до смерти своего отца требует царской власти, сильнейший из двух». Учитель благословил его, говоря: «Петр, кто возвысится, тот унижен будет. Я дам тебе ключи моей немощи».

Филипп вскричал: «Пусть я буду старшим сыном! Младший сын был до того пьян от денег и сладострастия, что вел себя как свинья». Учитель прошептал: «Филипп, не его, но твои помыслы нечисты».

Поднялся сын Толмаев: «Должен ли я тогда предаться неизвестным женщинам и с ними промотать мои деньги?» Учитель одернул его: «Нафанаил, старший сын никогда не пел и не плясал с друзьями своими».

Сын Алфеев пришел на помощь сыну Толмаеву: «Лишь старший сын был праведником». Но Учитель сказал: «Иаков, простить можно лишь грешника».

Иуда, сын Симона Искариота, покачал головой: «Рассказ укоряет обоих. Младший сын требует денег только для того, чтобы их промотать. Старший сын отказывается от денег, но завидует своему брату. Хороший сын тот, который просит денег, чтобы заботливо хранить их». Учитель рассмеялся: «Иуда, вот тебе мой пустой кошелек».

Я же, брат Господень, не сказал ни одного слова, потому что вдруг проник в суть рассказа. Я был старшим сыном, который всегда повиновался отцу своему. Он же был младшим сыном, который отвернулся от. нас. Однажды попросил он свою часть наследства и получил ее. И тогда покинул он дом свой и край свой. Позже узнали мы, что общался он с женщинами и иноплеменниками и все, что у него было, отдавал им. Он пренебрегал всеми правилами воздержания и каждого призывал оставить близких своих и идти с ним.

Но вот он вернулся и был встречен с радостью и ликованием. Когда же я с горечью упрекнул его в легкомыслии, он впервые рассказал мне притчу об отце и двух сыновьях его, но тогда смысл этой притчи не дошел до меня.

Вновь оставшись один, я подумал о том, что у каждого человека два глаза: праведный глаз видит только греховное, милосердный – только невинное. Теперь смотрим мы на все то одним, то другим глазом. И только у Бога единый взор. Так открылось мне, что отец видит двух своих сыновей как единого сына, и, как тень, последовал я за братом моим.

Слово от Фомы: Тайна.

Вот тайные слова Учителя, которые говорил он во дни жизни своей и которые записал за ним близнец его Иуда Фома Дидим.

Однажды спросил он учеников своих: «За кого почитаете вы меня?» Симон Петр отвечал: «Я думаю, за праведника, подобного ангелу». Матфей сказал: «Я думаю, за мудреца, подобного ученому книжнику». Фома сказал: «Учитель, нет у меня таких слов, чтобы выразить, каков ты».

Тогда сказал он Фоме: «Я больше не учитель вам. Колодец, из которого давал я вам черпать, вы уже выпили». И он отвел его в сторону и доверил ему три тайных слова.

Когда Фома вернулся к прочим ученикам, они спросили его, что поведал ему Учитель. Он же отвечал им: «Если я скажу вам, что он сказал мне, вы забросаете меня камнями, и камни эти исторгнут огонь, который испепелит вас».

Он сказал: «Кто пьет из уст моих, будет подобен мне. Я же уподоблюсь ему, так что тайна сия откроется для него».

Он сказал: «Нет тайны, которая не откроется, и того, что, будучи погребено, не воскреснет».

Он сказал: «Кто постигнет смысл слов моих, не вкусит смерти».

Он сказал: «Кто ищет, не успокоится, пока не найдет. Кто найдет, потеряет. Кто потеряет, на изумление себе, будет обладать всем».

Он сказал: «Кто знает все, но не знает самого себя, лишен всего».

Он сказал: «Кто проникает в мир до самых его глубин, находит там труп и, найдя труп, отвергает мир».

Он сказал: «Кто думает, что все несовершенно, сам несовершенен».

Он сказал: «Я Свет, воссиявший над всеми. Я – всё во всём. Из меня всё пошло, и ко мне всё пришло. Расколи кусок дерева, я буду внутри него. Подними камень, я буду под ним».

Они спросили: «Когда ты откроешься нам, чтобы увидели мы, кто ты на самом деле?» Он ответил: «Кто, сбрасывая одежду, отбрасывает и стыд свой и, как дитя, бросает свою одежду на землю и становится на нее ногами своими, без страха будет взирать на сына Бога Единого».

Саломия, жена Зеведея, спросила его: «Кто ты? Кто отец твой, что ты сидишь здесь и ешь за столом у меня?» Он сказал: «Я – сын Единого. Я здесь по воле Отца моего». Она сказала: «Я – ученица твоя». Он сказал: «Единый в себе исполнен света. Разделившийся сам в себе исполнен тьмы».

Они сказали: «Двадцать четыре пророка было в Израиле, и все они возвещали приход твой». Он сказал: «Говорите о мертвых и забываете о живом, кто стоит перед вами».

Они спросили: «Когда придет Царство Божие?» Он ответил: «Не придет Царство приметно. Никто не скажет: здесь оно или там. Нет, поистине оно уже на земле, но никто не видит его».

Он сказал: «Если вожди ваши говорят вам, что Царство на небесах, то птицы будут там допрежь вас. Если скажут они вам, что оно в море, то рыбы будут там допрежь вас. Но Царство это как внутри, так и вне вас».

Он сказал: «Царство Отца – это как женщина, с кувшином муки на спине идущая к дому. По пути ушко кувшина отламывается, и мука, позади нее, сыплется на дорогу. Ничего не замечая, она не знает об этом. Когда же приходит домой и ставит кувшин на землю, видит тогда, что он пуст».

Он сказал: «Кто два объединяет в одно; кто внутреннее делает внешним, внешнее внутренним и верхнее нижним; кто мужчину и женщину превращает в единое, так что мужчина уже не мужчина и женщина больше не женщина; кто Оком становится вместо ока, Рукою вместо руки, Ногою вместо ноги и Образом вместо образа – тот войдет в Царство Небесное».

Он сказал: «Оскопи себя ради Царства Небесного».

Он сказал: «Счастлив, кто уже был до того, как родился».

Они спросили: «Каков будет конец наш?» Он сказал: «Разве начало свое вы познали уже, что спрашиваете о конце?».

Он сказал: «Старец да не убоится спросить у младенца семи дней от роду о пути в жизни. Тогда только он будет жить. Первые будут последними, и так станут они одни и те же».

Он сказал: «Счастлив, кто одинок».

Он сказал: «Счастлив, кто пострадал: он знает, какова жизнь».

Он сказал: «Будьте путниками».

Он сказал: «Счастлив леопард, который становится человеком, если тот съедает его, и несчастлив человек, который становится леопардом, если леопард съедает его».

Он сказал: «Возлюби брата своего как душу свою, и храни его пуще зеницы ока».

Симон Петр сказал: «Мария Магдалина должна нас покинуть, ибо женщины не заслуживают того, чтобы им дарована была жизнь». Учитель сказал: «Слушайте, я позабочусь о том, чтобы она стала мужчиной, так чтобы и она тоже стала живым дыханием, как и вы. Ибо всякая женщина, если станет мужчиной, войдет в Царствие Небесное».

Он сказал: «Если двое утвердят мир в доме своем, они смогут, подойдя к горе, сказать: „Сойди с места!" – и она отойдет в сторону».

Он сказал: «Кто не возненавидит отца и матерь своих, не сможет быть учеником моим. Кто не возлюбит Отца и Матерь своих, не сможет быть учеником моим. Ибо от матери моей обрел я смерть, и от Матери моей – жизнь».

Он сказал: «Горе фарисеям. Они как собака, спящая в яслях для скота: и сама не ест, и скоту есть не дает».

Он сказал: «Имеющий деньги да не дает их в рост, но дает тем, кто не вернет их ему».

Он сказал: «Был однажды богач, владелец большого имения. И имел он в мыслях своих: употреблю я имение свое, чтобы посеять, и собрать урожай, и посадить, и пополнить запасы свои, чтобы ни в чем не было у меня недостатка. Так думал он, но в ту же ночь умер. Имеющий уши да слышит».

Он сказал: «Множество людей стоят вокруг ямы, но в самой яме никто не стоит. Множество людей стоят перед дверью, но только один из них войдет в брачный чертог».

Он сказал: «Двое на ложе. Один умрет, другой будет жить».

Он сказал: «Если спросят вас, откуда вы, отвечайте: Мы – из Света, который возник сам из себя. Если спросят вас, какие приметы Отца в себе имеете, отвечайте: Движение и Покой».

Он сказал: «Того, кто знает Отца и Матерь своих, называют они сыном блудницы».

Он сказал: «Идущие со мною не познали меня».

Он сказал: «Сын – это имя Отца».

Но три самых таинственных его слова были: «Я это вы».

Слово от Филиппа: Могила.

Мы покоимся в безмолвии сна и ждем ясности пробуждения.

Свет меркнет во тьме и из тьмы восстает заново. Солнце исчезает с появлением вечерней звезды и появляется снова, когда утренняя звезда исчезает. Дни почиют в ночах и из ночей вновь пробуждаются. Восходят и заходят созвездия – так небо указывает нам время сеять и время жать. На ночном своде луна то крохотный колосок, то острый серп, то круглое веяло.

Приходят и уходят времена года. Прорастают семена, раскрываются почки, расцветают цветы, вырастают растения, чахнут и увядают. Всякая тварь ищет свой закат и находит свое воскресение. Так же и мы: рождаемся, чтобы жить, страдать, умирать. Но кто делает нас снова детьми?

Так спрашивали меня эллины, слышавшие об учении Господа. Я передал ему их вопросы, и он раскрыл тайну второго рождения: «Если пшеничное зерно, пав землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную». После этого, дабы постигли мы, что должны встретить смерть, чтобы снова родиться, привел он нас к этой могиле.

В пещере, как эта, родился Господь нашей Жизни, – близ Вифлеема, что означает Дом Хлеба. Мать его, Мариам, в ясли положила дитя свое, в пищу всем людям, там он и спал, – так веяло, отделяющее зерно от плевел, стало колыбелью для Диониса, дважды рожденного бога.

Он был ветвью древа Исайи, отца Давида. Его родной город лежал под сенью священной рощи, где сирийские женщины сокрушались об Адонисе, он же Господь Зерна, как прежде матери у северных ворот Храма скорбели об их Истинном Сыне Таммузе, а ныне плакальщицы из Вифании оплакивают обвитое саваном тело.

«Я есмь Хлеб Жизни», – сказал Господь. Когда я передал слова Его эллинам, открыли они мне, как их самих посвятили в тайны Элевсинских мистерий. Мать Земля коснулась их рук своей растительной силой, и в виде срезанного колоса съели они ее во время жертвенной трапезы. Тогда я поведал им, как мы, ученики Его, пошли в поле в субботу. Там, как колос, сорвали мы нашего Господа и размололи в руках, чтобы принять в себя Его великую силу. Он же предрек, что в урочный день мы вкусим тело его в виде опреснока. И тогда жизнь Его перейдет в нас, и мы уподобимся ростку пшеницы, который всякий раз возрождается, поднимаясь из своей могилы в земле.

Услыхав сие, эллины поняли, что это и есть то учение, которое исповедовали во всех пределах вокруг Великого Моря. Им был известен рассказ о египетском царе Осирисе, сыне Неба и Земли, который то же, что и Господь Зерна. Как срезают серпом колос, так тело его разрезано было на четырнадцать кусков братом и врагом его Сетом и разбросано по черноземному илу долины Нила.

Супруга его Исида отправилась искать куски его тела и отыскала их все, кроме четырнадцатого: срамных частей. Тогда вылепила она их своими руками и вновь вдунула жизнь в его тело. Так Осирис восстал от смерти и сделался царем подземного мира. Там до сих пор кладет он души людские на чашу весов и выносит им свой приговор. Праведные обретают вечное блаженство, неправедные – вечную кару. После смерти и чудесного воскресения Осириса жители этой страны плодородного Нила бальзамируют, окутывают пеленами и укладывают в саркофаг своего умершего родственника и вместе с хлебными колосьями готовят его к загробной жизни.

Но не только Осирис умер насильственной смертью, чтобы вновь возродиться. Во Фригии Кибела, матерь богов, поразила безумием Аттиса, сына девы Наны. Он оскопил себя кремневым ножом и повесился на сосне. Из капель его крови выросли фиалки, так же как расцвели анемоны из крови растерзанного вепрем юного бога Адониса.

Весной наступал праздник Аттиса. Евнухи в женских одеждах поражали свое тело ножами, и брызжущая во все стороны кровь благословляла обезумевших зрителей. Вечером под душераздирающе скорбные вопли погребали изображение Аттиса, но в ту же ночь свет появлялся вновь. Могила распахивалась, и бог воскресал. Верующий получал посвящение через крещение кровью, как то нам было однажды обещано Иоанном на Иордане. В завершение ему, как новорожденному, давали пить материнское молоко.

Но этот Господь не только бог злаков и зеленых растений. Он также непобедимое Солнце, и персы зовут его Митрой. Поэтому он рождается в праздник зимнего солнцестояния и становится днем весеннего равноденствия, днем сотворения мира, днем его и нашего воскресения.

Все эти боги умирали и сходили в подземный мир. Так же и мы расстались с жизнью в запечатанной этой могиле. За три дня до весеннего праздника мы спустились по семи ступеням лестницы, ведущей в крипту, где еще не горела ни одна лампа. Молча сбросили мы одежды и закутали тела наши в чистейшее полотно. В тишине простерлись мы в нишах, сжав в правой руке колосок и приложив ее к сердцу. После этого Господь нас покинул. Он вышел наружу и подал знак прислужникам, бывшим на страже. Они прикатили перед входом в гробницу круглый камень, словно черное солнце. И ночь сразу же приняла нас в свои объятия.

Время, обычное, незримо катилось над нашими преклоненными головами. Между тем наше время преткнулось, замерло и стало вращаться в обратную сторону. Новое тело зашевелилось в нас, мы уже были не взрослыми мужами, но юношами с гибкими членами, как у пантеры. Мы сбросили с себя ветхого человека, словно одежду, суставы наши вновь стали подвижны, мы превратились в мальчишек, в детей, коих он всегда так любил.

Но как бы нам этого ни хотелось, мы не смогли оставаться детьми, ибо неумолимое время влекло нас назад, к колыбели, к все более раннему детству, когда мы сосунками лежали на груди нашей кормилицы, и дальше, когда мы были еще не рожденными плодами в лоне земли, и еще дальше, в дородовое преддверие, где мы были всего только снами земли, нашей могущественной матери, грезившей о нашем еще не зачатом существовании.

Но мы погружались все глубже. Мы проникли сквозь землю, нырнув в воды бездны, пока не достигли врат царства мертвых, и они распахнулись пред нами, и мы разглядели мертвых в густом мраке тех мест, что всегда алчут все больше теней и не могут ими насытиться.

Но когда наши плотские очи привыкли к тьме Авадонны, мы узнали в смутных тенях не только своих умерших сородичей, не только своих умерших матерей и отцов, но также сестер и братьев, друзей и знакомых, которых вчера еще видели мы своими собственными глазами. Изумленные, спрашивали мы самих себя, неужели и они тоже мертвы, пока вдруг до нас не дошло, что то, что мы видим, не подземный мир, но тот самый мир, который мы единственно знали.

И тогда поняли мы, что все живущие поистине суть мертвецы и что плоть есть могила духа. Только тот, кто умрет и оболочку своего тела сбросит, как платье, нагой, как душа его, возродится для истинной жизни.

Некий голос шепчет нам о тайне творения. Дух, войдя в человека, ослабел и померк. Будучи заточен в нашем теле, он привязан к миру и времени, к материи и плоти, к желанию и страсти. Его услаждают наши органы чувств, он хочет видеть, слышать, ощущать, пробовать на вкус, обонять, не вникая в то, что ощущения наши вдул в него обольститель, злой дух, дабы совлечь его с пути его истинного предназначения, познания самого себя вне какого-то образа.

Но вот наконец слышим мы голос, слышим свои имена. Мы пробуждаемся от нашего мертвого сна. Сияющий свет врывается в крипту. В ореоле света стоит ангел в белоснежных одеждах и указывает нам путь из могилы. В полусне-полубодрствовании, еле держась на ногах, бредем мы наружу и падаем на руки Учителю, рыдая, оттого что нам, слепым, во тьме могилы блеснула молния истины.

Господь Жизни сравнивает нашу слепоту со слепотой бедного Лазаря, который был перенесен ангелами в лоно Авраамово, тогда как богач был наказан вечными муками в геенне огненной. А неделю спустя услыхали мы от жителей Иерусалима о некоем Лазаре, выведенном Учителем из врат смерти.

Слово от Симона: Восстание.

Братья, пришли мы из Галилеи, чтобы поведать вам хорошие новости. Радуйтесь своему угнетению, ибо всякое угнетение приближает освобождение. Ликуйте из-за вашего голода, ибо он утолен будет. Благословляйте ваши оковы, ибо скоро они будут разбиты. Воспевайте ваше рабство, ибо чаяния ваши скоро исполнятся.

Первые будут последними, и последние первыми. Кто возвышает себя, тот унижен будет, и кто унижает себя, тот возвысится. Угнетенные утешатся, угнетатели будут изгнаны. Темницы раскроются, и народы мира вострепещут, ибо явится царь царей.

Братья, знайте, что только тот, кто в оковах, может освободиться. Не раз народ наш порабощали иноплеменники, но всегда он освобождался от них. В поте лица своего праотцы наши выделывали кирпичи для богатых городов египтян. Чем стремительнее бичи надсмотрщиков обжигали их спины, тем ярче горела надежда в их сердце. Смягченный их мольбами, Милосердный послал им Спасителя. Моисей вывел народ свой из страны рабства в страну свободы.

Братья, не единожды разбивали народ наш, но каждое поражение было шагом к победе. Филистимляне распространились в долине Изреельской и воздвигли там капище своего идола Дагона. Их воин вызвал воинов наших на поединок, но Господь не оставил народ свой. Он послал нам отрока, бывшего при стаде, который, метнув камень из пращи, поверг великана на землю и его же мечом отсек его надменную голову. Давид сразил Голиафа и возвысил тебя, Иерусалим, над всеми прочими городами. На горе Сион воздвиг царь Соломон Храм свой, в Святая Святых прославил он Господа небесного воинства.

Навуходоносор вывел народ наш из земли обетованной и сделал изгнанников плакучими ивами, склонявшимися над реками Вавилонскими. Мы были рассеяны и развеяны по всей земле, но остаток Израиля все же вернулся на землю своих отцов. Там истинно верующие ожидали Спасителя, который освободит их от врагов с севера и юга, с востока и запада. Спаситель – вот, перед вами! Он родом из Галилеи языческой, потому что избранный народ Иудеи отпал от своего Господа.

Послушайте, что случилось с этой страной. Палестина стала яблоком раздора между Александрией и Антиохией, пока не захватил ее сирийский узурпатор Антиох Епифан. Как новый Навуходоносор, ограбил он Храм, восстановленный Зоровавелем. Он заставил вас становиться в пыли на колени перед изображением, которое он богохульно назвал Всевышним, о чем наш пророк Даниил истинно говорил как о мерзости запустения. И вновь явил Господь милость народу своему и послал нам Иуду Маккавея. Молот в руке его изгнал иноплеменников из Иерусалима и очистил Храм от всяческой скверны.

И вновь Храм был осквернен, когда римлянин Помпеи Великий вторгся в Святая Святых и увидел там то, что невместно видеть непосвященному взгляду. Некий эдомит, вассал Рима, захватил с помощью наемников священный город. Ирод Великий убил наложниц его вместе с незаконными сыновьями, чтобы задушить всякий росток сопротивлениям у себя во Дворце. Он обложил народ наш данью и стал строить крепости, где таился, как лис. Он осквернил город языческими постройками и воздвиг новый Храм, чтобы задобрить священников, семь тысяч сыновей Садока. Но его собственный дворец блистал много выше святилища Всевышнего.

Мы, галилеяне, воины с колыбели. Вы, иудеи, называете нас глупцами, из-за того что в нашем далеком и плодоносном краю мы единственные, кто сопротивляется Риму и его пособникам. На все священные праздники мы посылаем наших верных в Иерусалим. Они смешиваются с толпами паломников, и у каждого из них под плащом спрятан кинжал. Молниеносно вонзают они его в спину наших врагов: священников, их родичей и приближенных. И потом бесследно исчезают в толпе. Подкрадывающимися убийцами зовутся они у римлян, и они распинают их на крестах, – мы же называем их мучениками господними.

Братья, Господь наш – ревнивый Бог, никаких иных богов не терпит Он рядом с собою. Начиная с Иуды Галилеянина мы – пламенные зелоты, страстные защитники Всевышнего. Во дни переписи наш вождь призвал нас бороться против римских захватчиков. Восстав после смерти Ирода Великого, захватил он город Сепфорис. Но полчища чужеземных наемников одолели его. После кончины его верные ему бежали в горы и продолжали там борьбу за свободу.

Братья, наша священная война не прекратится, пока не будет восстановлен Закон. Мы очистим все то, что они осквернили. Мы освободим землю Израиля от захватчиков, поганые орлы их будут выброшены из Храма. Всякое изображение кесаря, высеченное из мрамора или отчеканенное на монетах, для нас знак соблазна. Мы не потерпим иноплеменников, мы не подчинимся ни одному смертному государю, ибо Господь – наш единственный царь.

Братья, наш прежний вождь, Иуда Галилеянин, умер; наш новый вождь, Иисус Галилеянин, жив. Он пришел с гор, лежащих невдалеке от Сепфориса, он выходец из Назарета. Он посвящен Богу, чудеса его известны повсюду. Немощи он исцеляет, бесов изгоняет. Каждый слышал слово пророка. Он проклинает царей и сильных мира сего, священников и богатых, он прославляет немощных и смиренных, бедных и угнетенных. Он обличает фарисеев в их лицемерии, сыновей Садока в высокомерии и вас в трусости. И только наша пылкость угодна ему.

Братья из Иудеи и Иерусалима, он, как и мы, не приемлет никакого другого владыки, кроме Господа. Вчера еще, окинув взором сей город, плакал он над его безбожием. Он взирал на блистающий Храм и проливал слезы из-за темных деяний язычников. И напоследок сказал, что от этой Вавилонской громады не останется камня на камне. В третий раз Храм будет разрушен, и после этого Спаситель сам воздвигнет его.

Братья, близится последняя битва. Скоро уже настанет великая смута, предреченная пророками Даниилом и Енохом. Дети восстанут на своих родителей, отец предаст собственного сына, и брат возжелает смерти своего брата. Все будут сражаться друг с другом, и город будет сровнен с землей. Все жители Иудеи должны бежать в горы и вместе с нами вести войну против римлян и их приспешников.

Уже вступил в Иерусалим новый царь наш. Распевая псалмы, шли мы следом за ним к вратам Сиона. Как предсказано было Захарией, он въехал в город на молодом осле. Вы, жители Иерусалима, снимали плащи свои и расстилали их, как ковры, повсюду, где он проходил. Вы, жители Иудеи, срезали пальмовые ветви, чтобы приветствовать его как нового Маккавея. Все вы ликовали и пели: «Осанна! Благословен грядущий во имя Господне! Да славится царство из дома Давидова! Осанна в вышних!».

Как победоносный полководец прошествовал он по Иерусалиму. Враги наши трепетали пред ним и не осмеливались помешать ему. Он проследовал до переднего двора Храма и оглядел святилище Господа, как владелец свое собственное жилище. Потом он удалился, чтобы совещаться с нами, его двенадцатью верными.

Наутро вернулся он к площади Храма. Он взглянул на торговцев, которые обогащались скотом, овцами и голубями. Он увидел менял, которые меняли с барышом динарии и драхмы на шекели. Полный священного гнева, сделал он бич из веревок, дабы очистить от торгующих двор Храма Господня. Сперва прогнал он торговцев, и овец, и волов с площади перед Храмом. Потом сбросил стопки звонких монет со столов у менял. И, опрокидывая столы менял и скамьи продавцов голубей, вскричал: «Прочь, прочь, никаких искупительных жертв за грехи ваши! Это не дом торговли, а дом молитвы. Не делайте святыню вертепом разбойников!».

Братья, царь Давид пел: «Ревность по доме Твоем снедает меня». А царь Соломон сказал: «Может ли Господь и вправду жить на земле? Небо и небо небес не вмещают Тебя. Сколь же меньше сей храм, который я построил Тебе?» Если и храм Соломона недостоин был Господа, может ли воздать Ему честь это языческое святилище Ирода? Мы, ревнители Господа, все, что было осквернено, вновь сделаем чистым. Смерть священникам, смерть римлянам! Больше никаких жертв и никакой десятины! За нами, братья!

Слово от Петра: Жертва.

После всех этих событий на площади Храма отправились мы обратно в Вифанию. Проведали мы, что священники замыслили месть, и больше не появлялись в священном городе. Было первое весеннее полнолуние. Близился праздник опресноков. Учитель попросил Иоанна и меня пойти поискать комнату в Иерусалиме, чтобы внутри городских стен собраться и праздновать Пасху 3791 года.

С толпою паломников дошли мы до города. У человека, несшего на плече бурдюк для воды, спросили мы, не знает ли он кого, кто имел бы для нас свободное место. И он привел нас в верхний город, где располагались хранилища. Хозяин дома показал нам лестницей выше большую горницу. Мы сговорились с ним о цене за комнату на сегодняшний вечер. Он обещал нам позаботиться о столе, и о коврах, и подушках, чтобы возлечь там. Тогда вернулись мы обратно в Вифанию.

Перед заходом солнца пустились мы в путь. Чтобы меньше бросаться в глаза, разбились мы на две группы. Иоанн должен был вести одну группу, а я другую. И возник между нами спор, кто из нас пойдет вместе с Учителем. Он сказал: «Первые будут последними, и последние первыми». Тогда дал я пойти ему с Иоанном, сам же повел других Я спрятал меч под моими одеждами. В толпе достигли мы горницы незамеченными.

Когда же только взошла луна, содеял Учитель нечто неожиданное. Он снял с себя верхнюю одежду и, взяв холщовое полотенце, им препоясался. Потом влил воды в умывальницу и, став на колена, начал умывать каждому из нас ноги и отирать полотенцем, которым был препоясан. Когда очередь дошла до меня, сказал я: «Учитель! Тебе ли умывать мои ноги?» Он же успокоил меня: «Что я делаю теперь, ты не знаешь, а уразумеешь после». – «Не умоешь ног моих вовек», – сказал я ему. «Если не умою кого, – говорит он, – не имеет он чести со мною». – «Умой же тогда не только ноги мои, но и руки и голову». И сказал он тихо: «Не только телу, но и духу вашему должно быть чистым».

Когда он умыл ноги нам и надел одежду свою, спросил он: «Знаете ли, что я сделал вам?» Мы покачали головой. «Вы называете меня Учителем, и я точно то. Но я также раб Божий, поэтому и ваш раб тоже. Пример дал я вам. Служите друг другу, подобно служителям Божьим».

Наполнили мы тогда чаши вином и водой. Учитель сказал слова благословения: «Благословен ты, Господь Бог наш, царь неба и земли, который сотворил плод сей лозы». И продолжал: «Я – виноград, вы – лоза виноградная. Пейте вино: сие есть кровь моя». Мы выпили в изумлении. Уж не сделался ли он богом вина, Дионисом?

Потом принесли опресноки и зелень. Возблагодарив, взял он хлеб и преломил его на четырнадцать частей. Положив одну часть около себя, остальные он разделил между нами, сказав: «Я есмь хлеб жизни. Сие есть тело мое». Мы ели и стали одна кровь и одна плоть.

Внесли зажаренного ягненка, и возлегли мы за стол. Учитель возлег между Иоанном и мною. Когда смешали вторую чашу вина, он поведал нам смысл этой жертвы из жертв. Она была почестью, как жертва Авеля, благодарностью, как жертва Авраама, очищением, подобно козлу, изгоняемому с грехами нашими в пустыню, и избавлением, подобно исходу. И выпили мы вторую чашу.

Он указал на ягненка. «Вот агнец, о котором говорит пророк Исайя». И опять взирали мы на него в изумлении, пока он говорил нам о муже скорбей. Презрен и умален был он перед людьми. Но он взял на себя наши немощи и понес наши недуги. Взяв на себя нашу вину, он был изъязвлен за грехи наши и мучим за беззакония наши. Он был истязуем, но страдал добровольно и не открывал уст своих, как овца, ведомая на заклание. «Кто же сей муж скорбей?» – спросил я. Он же отвечал: «Я – тот агнец, который прольет кровь свою за Господа. Один из вас предаст меня, и отдадут меня на заклание».

Мы же оглядывались друг на друга. О ком говорил он? Когда мы ели мясо ягненка, незаметно толкнул я Иоанна, возлежавшего рядом. Приподнявшись, он припал Учителю головою на грудь и тихо спросил его: «Скажи мне, кто это?».

В ответ обмакнул Учитель оставшийся кусок хлеба в чашу с вином и водою и подал его Иуде со словами: «Что делаешь, делай скорее». Иуда, приняв кусок, тотчас же вышел. Я подумал, что он пошел дать нищим денег из нашего ящика по обычаю праздника Пасхи. А была ночь.

После третьей чаши вина Учитель сказал: «Дети мои! Истинно говорю вам, что вскоре я буду с вами». В страхе спросил я-«Учитель! Куда идешь ты?» Он же отвечал; «Куда я иду, ты не можешь теперь за мною идти». – «Почему?» – вскричал я не веря. И он отвечал: «Отец мой вверг меня в сию юдоль слез. Ныне возвращаюсь я обратно к Нему на небо».

Мы словно бы онемели. Что будет с нами, если он нас покинет? Я вспомнил, как он однажды сказал, что должно будет одному пророку умереть в Иерусалиме. Не хочет ли он здесь, в этом священном городе, ради нас принести себя в жертву?

От лица каждого из нас взял я слово и попросил сказать нам, кто же продолжит дело его. Он только покачал головой: «Цари приказывают и называют себя благодетелями страны. Не делайте, как они делают. Истинный учитель – слуга всем». Я воскликнул: «Я хочу отдать жизнь за тебя!» Он кивнул: «Никто не выкажет больше любви, нежели тот, кто отдаст свою жизнь за друзей своих. Я отдаю свою жизнь не только за вас, но за всех людей. Любите друг друга, как я возлюбил вас». И сделалось тихо.

Мы выпили четвертую, последнюю чашу и вышли из горницы. По пути в Вифанию цели мы хвалебные псалмы, которые народ Израиля возносил к небу в свой исход из Египта. Он был главою хора: «Узы смерти сковали меня, страх ада объял меня. В тесноте моей и в тоске моей воззвал я к имени Господа».

Между могил спустились мы по склону Кедрона. Внизу мы перешли вброд через поток, как то свершил некогда народ Божий, перейдя через Чермное море. Мы вышли теперь за городские пределы. У подножия горы Елеонской лежала оливковая роща с давильнями масла, куда он любил уединяться, чтобы молиться.

Придя же на место, сказал прочим: «Останьтесь и ждите нас». И только Иоанна, брата его Иакова и меня взял он наверх с собою. Я видел, что он был охвачен страхом и скорбью. Обернувшись к нам, он сказал: «Останьтесь здесь и бодрствуйте вместе со мною». Сам же отошел на вержение камня и, преклонив колени, молился. Сидя в ожидании его, мы заснули. Вдруг разбудил он меня словами: «Симон, ты спишь? И часу не можешь ты бодрствовать вместе со мною?» Луна Пасхи сияла, и капли пота блестели на лице его.

Вновь отошел он, чтобы молиться. Вернувшись, опять застал он нас спящими, ибо веки наши отяжелели от выпитого вина. И вновь он разбудил нас, говоря: «Бодрствуйте и молитесь, дабы не впасть в искушение. Дух бодр, плоть же немощна». Мы не знали, что ответить ему. И опять отошел он от нас и, простершись, молился. В третий же раз вернувшись, сказал: «Теперь спите и отдыхайте, ибо настало время».

Было уже далеко за полночь, когда он сказал: «Вставайте, приблизился предающий меня». И когда еще говорил он, увидели мы между деревьев множество народа, идущего к нам. И были они с мечами и кольями. При свете факелов и фонарей различили мы римских солдат и стражей Храма. Я увидел, что вел их первосвященник, который недавно сказал: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб». Козла отпущения искали они.

Некто отделился от остальных, показал на Учителя и, подошед, поцеловал его. То был Иуда. Солдаты вышли вперед и окружили обоих. Я же выхватил меч и, бросившись к стражам, ранил одного из них в ухо. Но силы их были много больше, чем наши. И я бежал вместе с другими.

Как только Иоанн и я заметили, что нас более не преследуют, мы тотчас же вернулись обратно. Мы увидели, что все они направились к дому первосвященника. Иоанн вошел во двор вместе с ними. Он заговорил с привратником, которого знал, и поманил меня. И подошла одна из служанок и сказала: «Разве ты не один из них?» – «Нет», – сказал я и отошел прочь.

Было холодно. Люди на внутреннем дворе разожгли костер. Я подошел к ним, чтобы согреться. Один из солдат посмотрел на меня и сказал: «Не был ли ты только что в Гефсимани?» Я же поклялся, что и ноги моей не было там. И тогда воскликнул один из служителей Храма: «Я слышу по речи твоей, что ты галилеянин. Знаешь ли ты человека, которого там допрашивают?» – «Не знаю человека сего», – сказал я.

Плача, выбежал я наружу. Не Иуда, а я предал того, который в тот же день будет заклан, как Пасхальный агнец на площади Храма.

Слово от Иуды: Истина.

Одному пришлось быть предателем, кому-то приходится поведать об истине. Эта истина, как всякая истина, уже записана. Она – в первой книге Писания.

Наш рассказ – это рассказ о двенадцати сыновьях Иакова. Самый любимый сын получает от отца разноцветное платье. Из-за этого братья ненавидят его. Еще больше ненавидят они его за то, что он видит сны. Но более всего ненавидят они его потому, что все свои сны он рассказывает.

Однажды ночью видит Иосиф сон, как снопы его братьев стали вокруг его снопа посреди поля и поклонились его снопу. Отец наказывает его за то, что он хотел возвыситься надо всеми. Он посылает его в Дофан, где братья его пасут свои стада. Они же хватают его, разрывают его одежды и бросают его в яму. После этого умышляют они, как им убить его. Мимо проходит караван торговцев, направляясь в Египет. Иуда, один из братьев, который носит то же имя, что я, предлагает продать им Иосифа.

То же случилось и с человеком, перед которым мы все склонились. Каждый из нас предал его, все мы были в заговоре против него. Из учеников не было ни единого, кто бы не помышлял об убийстве Учителя. Я был единственный, кто за деньги продал его иноплеменникам, дабы воспрепятствовать тому, чтобы кровь его пала на нас.

Мытарь был первым, кто усомнился в нем. Торговец из Каппадокии рассказал им, как зачат был пророк их, Аполлоний Тианский. Однажды дух явился его будущей матери. Он предрек ей, что она понесет во чреве. Она не имела страха и спросила его, кого она произведет на свет. Дух отвечал: «Меня». – «Кто же ты?» – спросила она. Он отвечал: «Протей». Так звался в Египте бог превращений. Не таков ли и рассказ о рождении Учителя нашего?

Когда сыновья Зеведеевы были в Капернауме, шепнула им одна деревенская женщина, что сын Мариам не был зачат от плотника. Настоящим отцом его был наемник из войска Сирийского правителя Вара. Во время восстания Иуды Галилеянина римские солдаты сожгли дотла укрепленный город Сепфорис. Недалеко от него находится Кана, где Мариам изнасиловал солдат, которого звали Пантера. Она вышла замуж за вдовца из соседнего Назарета. Там и родила она сына.

Андрей не мог поверить этому рассказу. Разве не было предсказано, что Спаситель рожден будет в Вифлееме, граде Давидовом? Он просил Учителя огласить и нам, и всем прочим, что это о нем возвестили пророки как о священном царе. Отказ Учителя встретил он с горечью. Тот, за кем следовал он и в кого верил, не был новым Давидом. Дело проповедника покаяния, который указал на него как на своего продолжателя, было слишком тяжелым, чтобы взвалить его на свои слабые плечи.

Был ли этот Спаситель всего лишь святым человеком? Но как может называться святым тот, кто попирает ногами все правила и предписания Завета о пище? Учитель не почитает покоя Субботы, но заботится в день Господень о больных, которых на постелях их приносят ему. Он не делал омовения перед трапезой и не считал никакую пищу нечистой, ибо, говорил он, не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст. Он не разговаривал со старейшинами, но общался с детьми. Он прислушивался не к священникам и книжникам, но к женщинам и иноплеменникам. Он искал не праведников, но общался с нечистыми: больными, грешниками, блудницами, сборщиками податей, врагами народа нашего. Он выговаривал жителям Иудеи, но хвалил Самаритян, Греков, Сирийцев и Финикийцев. Не доказывает ли все это, что сам он был чужой нам по крови?

Но все это было даже не самое главное. Нафанаила наставлял он, что Господь не находится ни на земле, ни на небе. Когда Помпеи Великий век тому назад осквернил Храм, войдя туда необрезанным, Римлянин этот своими глазами увидел то, на что первосвященник взирал только один раз в год: пустоту Святая Святых. Господь не пребывал в Храме на горе Сион, но пребывал в храме нашего тела. Он не восседал на троне в высях небесных, но жил в святилище нашего сердца.

Почему человек, называвший себя посланником Божьим, низвел до нашей немощи всемогущество Божие? Фаддей знал на это ответ. Как-то старший мальчик обозвал своего брата ублюдком. Сын спросил мать, что это значит. Когда она ему объяснила, он захотел узнать, кто же его настоящий отец. Но она не могла указать ему, потому что чужеземные части уже покинули эти места. Позже, когда семья отправилась в Иерусалим на праздник Пасхи, отрок внезапно исчез. Родители нашли его в Храме, где он спрашивал знатоков закона, кто был отец его.

Так как он не нашел его на земле, он стал искать его в другом месте. Иногда он оставлял братьев и сестер своих и уходил в горы молиться, но небо не отвечало на его мольбы. В конце концов он искал и нашел отца своего в себе самом. С этой минуты он носил его в себе как некий голос. Он сделался чутким ухом своих собственных слов. Некоторые говорили, что он одержим бесами. Но дух, к которому он обращался, он называл Авва, Отче.

То, что он сам так никогда и не отважился высказать, прошептал ему как-то один из учеников, спросив его: «Не сын ли ты Божий?» – «Ты сказал», – отвечал он. Эти слова так поразили Фому, что он только мне одному тайно открыл их. По-моему, Учитель наш, подобно другим раввинам, уходил от ответа, возвращая вопрошавшему его же слова. «Но почему, – спрашивал Фома, – он так и оставил меня с моими сомнениями? Моисей сказал: „Не творите образа Божьего". Но кто называет себя сыном Божьим, творит из себя образ Божий». – «Он грешит против второй заповеди», – согласился я. «Если только он сам не является Богом», – сказал Фома. Я прижал палец к устам его.

Филипп рассказал нам о мистериях жизни и смерти, которые праздновали в его родном городе. На это Учитель пообещал, что он словом своим вдохнет в нас новую жизнь и всех людей заставит проснуться от их духовной смерти. И он привел нас в пещеру, а потом вывел нас снова из тьмы ее к своему свету. После этого он объяснил, что мы родились заново и что теперь мы, как и он, должны выбрать себе нового отца. Никто из нас не понял, чего он хотел.

Между тем он становился все более мрачным и вспыльчивым. Так, однажды он проклял бесплодную смоковницу. Он объявил, что тело – это темница и мир – могила, которые он вскоре покинет. Я, любивший его, боялся за его жизнь.

Наконец оба Симона склоняли его к тому, чтобы он утвердил здесь свою земную власть. Израилю нужен был вождь, чтобы освободить эту землю. Народ наш угнетали как никогда. Поэтому и спасение было близко. К следующему празднику Пасхи галилейские повстанцы должны были смешаться с толпами паломников. Против этих Гедеоновых полчищ не хватило бы легионов. Он был орудием Господа. Десятки тысяч людей ждали слова его, чтобы провозгласить его царем Иудейским. Он согласился – при условии, что сам Господь станет единственным властителем в царстве Сына человеческого.

Ликуя, вступили мы в Иерусалим. На улицах города паломники с радостью приветствовали его как освободителя. Сопровождаемый вооруженными ревнителями Господа, подошел он к Храму и изгнал ростовщиков со двора. Но когда подоспела храмовая стража, он тут же убежал прочь. После короткой перебранки мы последовали за ним.

Растерянность наша была беспредельна. Почему не приказал он взять приступом их твердыню? Придя в Вифанию, он объявил: «Отец мой сказал мне, что время мое еще не пришло». Он пошел в горы, чтобы молиться там, и оставил нас в отчаянии и смертельном страхе.

Петр созвал нас. Все пропало. Римляне и священники теперь знали, чего мы хотим. Они схватят нас, будут пытать и казнят, как они уже сделали это с Иоанном Крестителем и его последователями. Было только одно средство воспрепятствовать этому: мы должны были убить его и сказать, что мы сами осудили этого одержимого, потому что он призывал к восстанию. Никто не возразил против этого, только я один защищал его. Я заклинал не убивать его, но передать его властям и надеяться на их милость.

Иоанн, должно быть, рассказал ему о нашем заговоре, потому что, когда я этой ночью пришел к Учителю, попросил он меня на следующий день исполнить то, что я сам же и предложил. Я отказывался и умолял его бежать вместе со мною. «Любите друг друга», – сказал он нам. Я хотел обнять его, но он не дал мне и отослал меня. И тогда я понял, что он был не богом, но человеком.

Я предал его не из ненависти, но из любви. И когда в Оливковой роще я указал им на человека в цветном одеянии, он поцеловал меня как отец сына. Но лишь на кресте дал он мне узреть ту наготу, в которой отказал этой ночью.

Слово от Иакова Малого: Лоно.

У трех крестов стояли в день Венеры все три Марии. На самом низком из них висел ими любимый. Первая Мария была та, которая зачала и родила его. Вторая Мария была та, которая следовала за ним до самого этого места. Третья Мария была та, из которой изгнал он семь бесов.

О чем думала первая Мария, глядя на своего распятого сына? Думала ли она о дитяти, которого несла она как крест свой? Слышала ли снова насмешки, которые изгнали ее из деревни? Ощущала ли те чудесные схватки? Сосал ли снова младенец молоко из ее груди, когда испытывал жажду, как тот голый червь, который полз теперь ко кресту?

Испытывала ли она снова волнение за ребенка, который был так непохож на других ее сыновей? Или страх, когда Иерусалим поглотил его в потоке паломников? Или беспокойство, когда поведал он ей о голосе, который мучил его? Или отчаяние, когда братья и сестры сторонились его как одержимого? Или печаль, когда он отвергал ее и грезил об отце? Плакала она вновь от отчаяния, потому что влекло его не к матери, а к отцу?

Она гордилась им, когда он, будучи учеником, разрешал загадки ученых. Она огорчилась, когда он отказался взять себе жену, потому что душой и телом хотел посвятить себя Господу. Она лишилась покоя, когда он отправился к югу, чтобы последовать за новым пророком. Ее объял страх, когда после смерти Иоанна он сам стал пророчествовать своим соотечественникам. Она радовалась, что тот, чей первый голод она утоляла, теперь утолял их жажду справедливости словами, которые он мог произносить твердо, как мужчина, и мягко, как женщина.

О чем думала моя мать, глядя на своего господина и учителя, который висел на кресте? Не зовут ли ее Марией, как его собственную мать? Не потому ли она поверила в него сразу же, как только мой брат и я рассказали о нем? Вспоминала ли она то безумное странствие, которое через бесчисленные города и местечки привело нас на взлобье этой голой скалы? Видела ли она снова ландшафты Галилеи, Самарии и Иудеи? Слышала ли она гнусные шутки сирийцев, когда у них на глазах пророк этот в неистовстве своем увлекал за собою женщин, как будто сам был Дионисом, богом-пантерой? Думала ли она о невежественности раввинов, коварных вопросах книжников и фарисеев, негодовании правоверных? Или о чудесной силе, исходившей от его взгляда, когда он взирал на слабых духом: больных, детей, женщин?

Женщины всегда сопровождали его. Вдова Сусанна продала имение свое, чтобы поддержать его всем своим состоянием. Иоанна, излечившись от своего недуга, оставила мужа своего, домоправителя Ирода Антипы. Саломия, жена Зеведея, последовала за сыновьями своими, Иоанном и Иаковом, чтобы всегда быть поблизости от него.

Когда Галилеянин, утрудившись, отдыхал у колодца Иакова, подошла к нему женщина из Самарии. Он не уклонился от нее, но попросил ее дать ему напиться воды. Женщина, которая познала пять мужей и имела любовника, сказала ему, что у нее нет мужа. И вот он, чьи слова были для нее источником воды, текущей в жизнь вечную, стал ее седьмым, и последним, мужем.

В Финикии гречанка припала к его ногам и молила исцелить ее дочь. «Нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам», – сказал он. Она же сказала: «Но и псы едят крохи, упавшие со стола». Этими словами растопила она его сердце.

Фарисеи привели к нему женщину, взятую в прелюбодеянии. Они спросили его, могут ли они побить ее камнями. Он же, наклонившись, писал перстом на земле. Потом выпрямился и сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень». И опять, наклонившись низко, писал на земле. Они же стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался он один и женщина, стоящая посреди. Вновь восклонился он и спросил: «Где твои обвинители? Никто не осудил тебя?» – «Никто», – отвечала она. «И я не осуждаю тебя», – сказал он и стер слова свои так же, как и грехи ее.

О чем думала третья Мария, слыша крики возлюбленного ею? Впервые она услыхала, как он проповедовал, в Магдале, у Геннисаретского озера. Одно слово горело у него на устах. Оно проникало ей в уши и пронзало ей сердце, пока огонь его не заполыхал в ней так, что силы готовы были оставить ее. И слово это было: любовь.

И она пошла за ним вслед. Незамеченная, вошла она в дом, где он был гостем Симона фарисея. Имела она при себе алавастровый сосуд, из которого возливала благовония на себя и своих любовников. До того как успел кто-либо удержать ее, подошла она к месту, где возлежал он, и преклонила колени. Слезами радости обливала она его ноги и отирала их своими распущенными волосами. Она покрывала поцелуями ступни его и умащивала их ароматным бальзамом.

Симон не мог более сдерживаться и спросил проповедника покаяния, почему он терпит сие. Он же отвечал, что эта женщина сделала то, чего не сделал никто другой. Симон не омыл ему ног, она же оросила их слезами своими. Хозяин при его приходе не дал ему лобзания мира, она же беспрестанно целовала его. Фарисей не умастил главу его, она же ноги его поливала бальзамом. Кто выказал столько любви, во всем прощен будет.

Из любви поверила Мария Магдалина ему, когда он потребовал: «Возлюби Господа!» Но он добавил к этому: «Возлюби человека». И только она поняла, что обе заповеди суть одна заповедь: «Возлюби меня». Поэтому вместе с другими мужчинами и женщинами она последовала за ним в священный город, где он должен был взять власть, дабы утвердить на земле царство любви.

Когда враги схватили его, мужчины бежали. Только женщины остались при нем. Они не ведали страха, потому что любили его. Они покинули своих отцов, братьев, мужей, сыновей, чтобы следовать за ним как за своим женихом. Матери знали, что он дитя, которое нуждается в ласке. Сестры сознавали, что он брат, который будет руководить ими. Дочери чувствовали, что он возлюбленный, который утешит всех невест в мире.

Мария Магдалина видела, что он страдает, как мужчина, и стенает, как женщина, Прямо перед тем как он предал дух свой, он громко призывал своего отца. Солдат в шкуре пантеры взял копье и проткнул ему ребра. Кровь с водою, как при лишении девственности, истекла из него.

Одному из наших по духу, бывшему членом высшего совета, разрешили снять тело с креста и положить его в уже высеченный в скале гроб новый. Все три Марии, следовавшие в погребальном шествии, били себя в грудь, как подобает плакальщицам, когда мертвое тело вносили в гробницу.

Мария из Назарета положила сына своего к себе на колени и, как новорожденному, покинувшему только что ее лоно, омыла кровь с его тела. Мария Магдалина делала мертвому то же, что и живому: орошала его слезами и отирала волосами. Мария Клеопова, моя мать, помазала его благовониями, как Мария из Вифании две недели назад в доме своей сестры Марфы. Она разбила ониксовый кувшин и вылила миро на его перебитые руки и ноги. Втроем подняли они тело и обвили его пеленами, как новорожденного оборачивают в пеленки. И тогда стали они оплакивать мертвого, как матери Вавилонские, скорбевшие по прекрасному Адонису. Они плакали до тех пор, пока уже нельзя было отличить синей нити от красной. Тогда заключили они тело в гробницу, заимевшую во чреве от его пребывания.

Никогда еще не знала Мария Магдалина мужчины, который бы с такой силою любил женщин. Собрав вокруг себя двенадцать мужчин, одновременно с ними призвал он двенадцать женщин: Марию, мать мою, Марию Клеопову, Марию из Вифании и сестру ее Марфу, Саломию Зеведееву, замужнюю Иоанну и. вдовствующую Сусанну, самаритянку, и финикиянку, прелюбодейку, и одержимую, и жену самого Пилата, римского наместника Иудеи. Мария знала, что отныне она должна стать наставницей женщин, его учениц, дабы продолжить его дело любви. Если Бог – всё, то Он также и женщина.

Два дня спустя, в предрассветных сумерках вернулась она вместе с моей матерью к гробу. Когда они с благовонными травами пришли туда, увидели они, что камень был отвален от гроба. Они поспешили внутрь и увидели лежавшие пелены. Плащаница лежала в углу, свернутая, словно кто-то положил ее там. Неужели враги учителя осквернили могилу? Даже тело его не оставили они в покое?

Моя мать выбежала оттуда, чтобы сказать мужчинам, а Мария заплакала. Вдруг она услыхала чьи-то шаги. В страхе обернулась она и увидала приближавшегося к ней садовника. «Ты ищешь кого-то?» – спросил он. «Куда делось тело?» – хотела она спросить. Но тут увидела она глаза его и узнала его. У него теперь не было бороды, и лицо его было гладким, как лицо женщины. Она вскричала: «Учитель!» – «Учитель, дай мне прозреть!» – крикнул слепой в Иерихоне. И только когда он исчез, поняла она, что из любви она родила его снова.

Слово от Иоанна: Свет.

Еще ребенком грезил я о Нем как о некоем седовласом отце. В облаках, клубившихся над вершиной горы Фавор, видел я, как вздымается его обрамленная бородой голова. Когда сверкала молния его гнева, раскаты его громового голоса окружали гору. Так явил Он себя Моисею на горе Хорив: Азъ есмь Сущій.

Он был небом. На востоке, в нагорье, образ его появлялся, когда чуть брезжила утренняя заря. На западе, на горизонте, тень его опускалась пурпурною завесой. Дыхание его веяло над водою, когда отец мой выходил в ночь рыбачить на озеро. После бурных зимних дождей он простирал свой гигантский лук над всем миром.

Он был Светом, который создал солнце и звезды. Он был Господом, который не терпел никого другого рядом с собою. Из праха земного вылепил Он человека по образу своему и подобию и дыханием своим л против Отца своего. Тогда сына, который хотел стать, как Он, изгнал Он из Сада Услад.

В отеческой доброте своей заключил Он союз мира с народом своим, в отеческой строгости дал он детям своим закон, которому они должны были следовать. Когда же строптивость наша вызывала его раздражение, никто не мог спастись от его ангела мщения. Он изливал на нас фиалы воды, огня, серы. Он бросал на нас полчища мух, жаб, саранчи. Он насылал на нас голод, войны, чуму и смерть и повелевал умерщвлять в стране нашей первенцев наших.

Я, Сын Грома, глотал строки Писания. В своих снах видел я, как солнце вдруг стало черным и луна сделалась красной, и звезды небесные упадали на землю, как смоквы, сотрясаемые бурей с небесного древа. Весь дрожа, проснулся я, когда Он, в конце, свил небо, как свиток.

И тогда пришел этот неведомый человек. Он стоял на берегу озера и звал нас. Мы повиновались ему, и он открыл нам свое имя. Он говорил не как отец, но как брат. Он был не гнев, а любовь. Я не был больше сыном, который трепещет перед отцом своим, но человеком, прислушивающимся к человеку.

Я полюбил его. Куда бы ни пошел он, моя тень следовала за его тенью. Когда он говорил, мой взгляд был прикован к его устам, и слова его отзывались в моем сердце. Когда он отдыхал, я спал у него на груди и любил его, как самого себя. Лицо его было зеркалом для меня. Я смотрелся в него, как и он в меня. Он был мною, и я был им.

Что происходит, если одно зеркало глядится в другое? Я знаю это, потому что испытал на себе. Те, кто не изведал этого, меня не поймут. Моя душа смотрелась в другую душу и знала ее, как самое себя. Я любил ее, и она любила меня. Любовь овладела мною и привела меня на край своей бездны. Я стоял и смотрел. Взор мой пил воду, которая в глубине блестела, как зеркало. Там глаза мои видели его глаза, которые смотрели в глаза мне, и мы с ним были одно.

Его присутствие с нами было как свет. Его отсутствие было как ночь. Когда он исчез навсегда, все дни мои стали снами. Но я утешал себя, потому что он сказал мне, что никогда не покинет меня.

Я самый младший из учеников его, был ближе всех к нему, когда он прощался с нами. Когда он сказал, что некто предаст его, это я спросил его, кто же станет предателем. Его ответ поверг меня в ужас. Когда враги схватили его, все друзья его ринулись прочь. Только Симон и я последовали за ним в ночь его поругания, но как только Симон был узнан, я бежал вслед за ним. И тогда понял я, как он был прав, когда прошептал мне на ухо, что мы все предадим его.

Вместе с матерью его, которая склонилась мне на руки, слышал я, как стихли на кресте его крики. Когда оборвались они, понял я, почему он взял меня в ученики себе. Я, его друг, должен был стать его братом и по-сыновнему заботиться о его матери, как только его не станет.

И я не отходил от нее ни на шаг. Когда враги наши стали разыскивать нас, я вместе с ней покинул страну. Мы нашли приют в Эфесе, столице провинции Азия, где находилось святилище Артемиды, Матери-девы. Там слышал я, как Павел из Тарса проповедовал новое учение.

В Иерусалиме наш недавний гонитель объявил, что греки, которые хотят избрать этот Путь, не должны обрезаться. В Эфесе проповедовал он, что на всей земле есть только один Бог. Но когда он пренебрежительно отозвался о богах, сотворенных людьми, один из слушавших его воскликнул: «Да здравствует Артемида Эфесская!» Это был Деметрий, мастер, выковывавший серебряные храмики богини на потребу паломникам. Проповедь Павла подвергала опасности его промысел. «Да здравствует Артемида Эфесская!» – вопили его подмастерья, и народ вторил их крикам.

Павел бежал. Повсюду: в Антиохии, на Кипре, в Фессалониках, Афинах, Коринфе – проповедовал он Путь Господень. Я размышлял над его словами. Из его речей следовало, что Учитель наш был мессией для всех людей. Он пришел не для того, чтобы освободить еврейский народ от иноземных угнетателей, но чтобы быть пригвожденным к кресту, дабы все человечество освободить от вины. После своей мученической смерти восстал он из гроба в знак того, что последователи его унаследуют жизнь вечную. Он был Сын Божий и земной образ своего незримого Отца. В синагоге и вне пределов ее расхваливали послание Павла. Ликийцы из Листры чествовали посланника Божьего, как Гермеса, посланца богов.

Сын стал Отцом. Иисус победил не только смерть, но и самого Яхве. Не было избранного народа. Все были призваны: евреи и язычники, свободные и рабы, женщины и дети. Скоро сын, как и отец, восседающий на облаках, вернется, чтобы здесь в этом мире, укрепить свою власть. В долине Армагеддона силы добра поведут битву не на жизнь, а на смерть с силами зла, Гогом и Магогом. Увижу ли я вскоре вновь моего умершего друга?

Первые признаки битвы света и тьмы уже зримы. После пожара Рима кесарь Нерон преследовал нас. В синагоге прочитал я буквы имени его и узнал число Зверя: 666. Тит уже разрушил наш Храм. Я объявил общине верных, что блудница Вавилонская восстала еще раз.

При кесаре Домициане наместник сослал меня на остров Патмос. Там во сне ангел открыл мне, как свершится скончанье времен. Скоро уже Помазанник Божий низвергнет Антихриста. В заточенье моей пещеры видел я, как свет изгнал тьму. В конце моего видения тот, кого я знал, объявил мне: «Я приду скоро». Я отвечал: «Маранафа, гряди, Господи».

Но он не пришел. Я поседел, так и не повидав любимого мною. Прошли месяцы и годы, пока я понял, что не в последний день сойдет он с неба на землю, но что каждый день встречаю я его здесь на земле. Он приходил ко мне в образе всех людей, больных, слабых и обремененных грехами. Он был странником, которому я дал напиться. Он был нищим, молившим о куске хлеба. Он был чужеземцем, нуждавшимся в крове. Он был бродягой, которому я дал одежду. Он был больным и узником, которого я посещал. Он был мертвым, которого я предал земле, чтобы тень его нашла последнее успокоение. Из каждого лица любимый мною смотрел на меня.

Не сотворите себе кумиров. Некоторые из нас почитают его, как Орфея в мистериях, и поедают его, как Митру в жертвенных трапезах. Человека делают они Богом. Друг мой, которого я любил, никогда не называл себя так. Юношу, который, подойдя, приветствовал его: «Учитель благий!» – он поправил: «Никто не благ, как только один Бог». Он хотел быть не господином, но слугою, не отцом, но братом. Были ли мы слишком слабы, чтобы осознать правду? Не убили ли мы человека, чтобы сотворить Бога?

Так размышлял я, когда после своего изгнания я возвращался обратно в Эфес. Когда я узнал там, что Мария умерла, счел я, что и я вскоре умру. И лишь позже я понял, что это было испытание, призывавшее меня назад к Господу.

Бог, говорит Филон Александрийский, Имя его. Некоторые говорят, что Он – все имена и что мир слишком мал, чтобы вместить все книги, которые его описывают. Если Он – всё, то Он – каждый из нас: отец и сын, мужчина и женщина, угнетатель, Но и спаситель. Он зачинает сам себя, как архангел Гавриил, самим же собою и вынашивает себя, как дева Мария, в собственном чреве. Он, как Иуда, предает себя самому себе и умирает вместо Иисуса Вараввой, Сыном Отца. Он – пантера, пестрый, как мир, и Он – сын пантеры, изменчивый, как Протей.

Другие говорят, что Он – ни одно из своих имен и что его истина, как всякая истина, больше и необычней, чем слово, хотя бы слово это исходило от самого Господа. Многие уверяют, что Он не более нежели слово. Но я, который ничего не знаю, знаю, что Бог есть имя нашей немощи, нашего отчаяния и неведения.

Эпилог: Образ.

Кто был отцом Спасителя? Недавнее открытие Евангелия Двенадцати в долине Нила неподалеку от места, где в 1945 году была найдена гностическая библиотека Наг-Хаммади, может, по-моему, пролить свет на этот стародавний вопрос. Именно в повествовании одного из Двенадцати мы читаем, что Спаситель был сыном римского солдата, звавшегося Пантерой.

Для историка это имя вовсе не является неожиданным. О нем сообщается в одном из двух тысяч (по некоторым сведениям, даже шести тысяч) сочинений Оригена, «отца богословия», который, еще будучи юношей, оскопил себя из-за слишком буквального понимания одного места Евангелия от Матфея (19, 12): «…и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного». Этот Александриец написал в III веке аллегорические толкования Священного Писания, которые после его смерти были признаны еретическими. В прославленном трактате Contra Celsum (Против Целъса) он защищает христианство от критики со стороны Цельса, философа, жившего во II веке. Труд его Истинное слово утрачен, однако Ориген настолько обильно цитирует Цельса, что сочинение последнего может быть реконструировано почти буквально.

Согласно Цельсу, христианство, будучи смешением восточной мифологии, еврейских бредней и непонятой греческой философии, представляет собою религию, верить в которую могут лишь люди невежественные или развращенные. Сам же он верит в некое непознаваемое верховное существо: Слово, Логос. Как мыслитель-платоник идею откровения он считает бессмысленной. Ведь истина едина и неизменна, так что в каждое данное мгновение не может существовать более одной истины. Вочеловечение Бога для него неприемлемо, ибо предполагает, что существо, возвышенное сверх всякого разумения, могло бы общаться со смертными. В доказательство своей правоты он указывает на то, что истинный отец Иисуса известен еврейской традиции.

Соответствующее место Ориген в своем трактате Contra Celsum (I, 32) цитирует следующим образом: «Мать Иисуса должна была быть изгнана плотником, который был с нею помолвлен, поскольку она была неверна ему и забеременела от солдата по имени Пантера». Версия Цельса подкрепляется еврейскими источниками. Раввинистский Талмуд (IV–VI вв.) и Толедот Иешу (Жизнь Иисуса, VI в.) называют Иешу сыном Пантеры: Бен Пантера.

Христианские апологеты отбрасывают весь этот рассказ как вымысел. Они отрицают даже то, что вообще когда-либо существовало имя Пантера. В основе этого наименования, по их мнению, лежит игра слов, выражавшая насмешку над рождением от девы Марии. Злонамеренные иудеи переиначили греческое слово Parthenos (Дева) в Pantheros (Пантера).

Заглянув в Real-Encyclopädie der klassischen Altertumswissenschaft (XVIII, 3), я убеждаюсь, что имя Пантера действительно встречается в римских надписях. Открыв список в монументальном Corpus Inscriptionum Latinarum, собрании всех латинских надписей, я сразу же нахожу там многочисленные примеры.

Затем я обнаруживаю, что одну из них (C.I.L., XIII, 7514) уже в начале этого века описал выдающийся протестантский теолог Адольф Дайссманн. Его статья Der Name Panthera («Имя Пантера») появилась в юбилейном сборнике Orientalische Studien [Восточные исследования], (Gießen, 1906) изданном в связи с семидесятилетием известнейшего немецкого ориенталиста Теодора Нёльдеке.

Эта надгробная надпись помещена под № 738 в Corpus Inscriptionum Rhenarum Гилельмуса Брамбаха (Elberfeld, 1866). За девять лет до появления этого собрания рейнских надписей в Бингербрюке, неподалеку от Бингена-на-Рейне, был построен вокзал. В ходе земляных работ на горе Руппертсберг был обнаружен десяток римских надгробий. Одно из них было установлено на могиле солдата Пантеры.

Под изображением ветерана можно было прочесть следующую надпись:

TIBLIVLLLABDESLPANTERAL.

SIDONIALANNLLXIIL.

STIPENLXXXXLMILESEEXSL.

COHLILSAGITTARIORVM.

HLSLE.

В переводе:

ТИБ(ЕРИЙ) ЮЛ(ИЙ) АБДЕС ПАНТЕРА.

ИЗ СИДОНА, 62 ЛЕТ (ОТ РОДУ),

40 ЛЕТ СЛУЖБЫ, СОЛДАТ.

I КОГ(ОРТЫ) ЛУЧНИКОВ,

Л(ЕЖИТ) З(ДЕСЬ) П(ОГРЕБЕН).

Первое, на что здесь обращаешь внимание, это упоминание о Сидоне. Этот финикийский город (нынешняя Сайда в Ливане) лежит в 75 километрах к северу от Геннисаретского озера. Примерно в начале нашей эры город относился к римской провинции Сирия. Евангелия от Матфея (15, 21) и от Марка (7, 24) сообщают, что Иисус удалился в пределы Тирские и Сидонские как раз в то время, которое некоторые описывают как критическое для его миссии.

Но каким образом наемный солдат Пантера попал с Ближнего Востока в Рейнскую область? Первая когорта лучников входила во вспомогательные части римского полководца Публия Квинктилия Вара. Его войско нашло печальный конец в Тевтобургском лесу, разбитое в 9 г. н. э. германским вождем Арминием. С 6-го по 4 год до н. э. Вар был наместником провинции Сирия. Наш финикийский лучник должен был отправиться на запад, когда его полководец со своим войском был отправлен в провинцию Германию.

Пантера, вероятно, служил во вспомогательных частях, которые Вар набрал в Сирии для подавления беспорядков, разразившихся в Палестине после смерти царя Ирода Великого. Иуда Галилеянин, родом с Голанских высот, побудил своих постоя но бунтующих земляков не платить подати царю и встать на борьбу с чужеземными захватчиками. Восставшие взяли Сепфорис в Галилейском нагорье. Во время последовавшей за этим карательной экспедиции Вара город был осажден и сожжен дотла. Иуда Галилеянин при этом погиб (Деян. 5, 37).

Сепфорис лежит в шести километрах к северу от Назарета. Встретила ли там девица Мариам во время осады солдата, звавшегося Пантерой? Для датировки нам следует знать, что из-за ошибки Дионисия Малого в 526 г. наше летосчисление начинается на несколько лет позже рождения Иисуса.

В нашей надписи у солдата три имени. Римское имя Тиберий Юлий он получил, когда император Тиберий из рода Юлиев пожаловал ему как ветерану римское гражданство. Его латинизированное арамейское имя Абдес означает «слуга Божий». Пантера – его военная кличка. Был ли этот наемник гибок и коварен, подобно пантере? Носил ли он шкуру этого хищного зверя как трофей? Или же он, быть может, особо почитал Диониса, бога, священным животным которого считалась пантера?

Я решил изучить исходный надгробный камень поближе. По данным различных издателей этой надписи, сама стела находится в музее Карла Гельба в Бад-Кройцнахе, рейнском городе, расположенном неподалеку от места находки. Здесь меня ожидал первый сюрприз. Музей на Кройцштрассе, 69, уже больше не существовал; там была только библиотека.

На остатках римской виллы неподалеку от центра города воздвигнут теперь новый музей: Рёмерхалле. Вокруг мозаики с изображениями гладиаторов установлено здесь одиннадцать стел. Одна из них – стела Тиберия Юлия Абдеса Пантеры. Меж чешуйчатых пилястр возвышается в нише изображение умершего. Он одет в тунику и солдатский плащ. Как лучник он держит стрелу в правой руке и лук в левой; наискось через грудь проходит плечевой ремень колчана. На поясе его висят двуручный меч и кинжал.

На уже разрушившейся верхней части надгробия, возможно, возвышались два льва, похитители жизни, и сфинкс, страж могилы. На обеих боковых сторонах я различаю пастушка во фригийском колпаке и узких штанах: это юный Аттис, скорбящий о потере своей детородной силы.

Некогда Аттис был возлюбленным Великой матери Кибелы. Когда он изменил ей, она из ревности наслала на него безумие. Аттис оскопил себя и умер у подножия сосны. Услышав горестные вопли Кибелы, он вырвался из рук смерти и стал ее божественным супругом.

Умирающий и воскресающий бог символизирует нашу скорбь по умершим и надежду на их возрождение. Фригийские верующие доверчиво называли Аттиса Папас – Отец.

Всякий образ есть образ Божий. Голова солдата отсутствует. Истинного лица Пантеры мне никогда не узнать.

Примечания.

1.

Пер. с лат. С. Шервинского (Примеч. перев.).