Тайна, которой нет.

Освобождение по своей природе очевидно, просто и естественно, как дыхание. Многие случайно находят его и нетерпеливо отмахиваются, чтобы вернуться к своим бесконечным попыткам что-то постичь и сделать. Но есть и те, в ком приглашение находит отклик. К этим людям внезапно приходит понимание, и они с готовностью отказываются от любых поисков… Даже от поисков того, что они прежде называли просветлением.

Пока человек ограничен привычными рамками — то есть считает себя отдельным индивидуумом, живущим в мироздании, с которым приходится вести переговоры, — он спит.

В этом сне все его действия управляются законом противоположностей, согласно которому каждое так называемое позитивное действие в точности уравновешено негативным. Поэтому любые индивидуальные попытки улучшить жизнь, достичь совершенства или добиться личного освобождения автоматически нейтрализуются.

Глубоко обдумав и проанализировав эту ситуацию, мы понимаем, что до тех пор, пока человек живет в сновидении, ему суждено ходить по кругу. Совершив оборот, мы возвращаемся в исходную точку, и все с некоторыми вариациями повторяется снова. Как неволя, так и освобождение существуют только в нашем сознании, наслаждающемся мирозданием. Что бы человек ни думал о своей индивидуальности и свободной воле, в конце концов, становится ясно, что мы — всего лишь персонажи сновидения и наши реакции обусловлены набором исторически сложившихся и внушенных нам верований и убеждений.

В этот строго сбалансированный нейтральный циклический процесс, который является лишь слабым намеком на существование иной возможности, вписываются все религиозные системы, искусства и науки с их кажущейся тенденцией к прогрессивному развитию. С точки зрения подлинного освобождения здесь ничего не происходит. Все, что мы якобы создаем, будет якобы разрушено; все, что мы якобы разрушаем, будет якобы воссоздано.

Перейдя от своей изначальной безвременной природы в мир, определяемый сознанием, мы сами создали все эти мнимые обстоятельства и законы для того, чтобы вновь открыть, что единственная цель сна, в котором мы живем, — пробуждение. Это пробуждение происходит вне сна и времени, за пределами досягаемости любых личных усилий, путей, методов или верований.

Смысл.

В раннем детстве у меня было ощущение, будто я живу в волшебном мире вне времени, где не нужно что-то делать или кем-то становиться… Неосознанное единство с мирозданием, бесхитростный восторг перед сущим. Мне кажется, нечто подобное ощущают большинство детей.

Однажды все это изменилось, и я вошел в мир разобщения и потребностей. Оказалось, что у меня есть вполне определенные папа и мама, имя и мнимый выбор делать то или это. Я переместился в мир пространства и времени, границ и исследований, усилий и манипуляций, погони за удовольствием и бегства от страданий.

Я принял все это и поверил, что таковы естественные условия моего существования.

А еще меня научили и убедили, что если я буду много трудиться, правильно себя вести, достигну успехов в выбранной или навязанной мне работе, женюсь, заведу детей и буду следить за своим здоровьем — это даст мне хорошие шансы стать счастливым.

Я более или менее преуспел во всем этом и нередко бывал доволен собой, но все-таки чувствовал, что от меня скрыто еще что-то существенное и неуловимое. Какая-то тайна.

Тогда я начал искать то, чего мне недоставало, в религии.

И опять мне сказали, что если я хорошенько постараюсь, — если буду соблюдать определенные правила, совершать необходимые ритуалы и обряды очищения, — то, в конце концов достигну «духовной реализации». Я с головой окунулся во все это, но все же не смог отыскать источник своей неудовлетворенности.

И вот в один прекрасный день, словно случайно, я вновь обрел тайну или, может быть, она вновь обрела меня.

Невозможно толком объяснить, что произошло. Если это с чем-то и сравнимо, то с переполняющей тебя любовью и отчетливым осознанием непостижимости происходящего.

Откровение, сопутствовавшее этому состоянию, было настолько простым и в то же время настолько революционным, что от всего, чему меня учили и во что я верил, разом не осталось и следа.

Один из важных моментов состоит в том, что просветление совершенно не связано ни с попытками изменить свой образ жизни, ни с жизнью вообще. Необходимо полностью изменить свое понимание того, кто именно этой жизнью живет.

Ибо я сам изначально и есть то, что мне нужно. Что бы я ни искал, к чему бы ни стремился, как ни долог был бы список моих мнимых потребностей, все эти желания — всего лишь отголосок тоски по родному дому. А этот дом — единство с мирозданием, этот дом — моя истинная природа. Он находится прямо тут и представляет собой просто то, что есть. Никуда не нужно идти и никем не нужно становиться.

С того дня я принял это откровение и живу им, — и в то же время отверг и забыл его.

Конечно, невыразимое не передать в словах, поэтому здесь я пытаюсь лишь сформулировать свое понимание этого откровения. Я стараюсь объяснить, каким образом мои верования и представления о просветлении, о времени и о цели, а также попытки достичь духовной реализации могли непосредственно мешать осознанию этого единства, всегда открытого для прямого восприятия. Каким образом иллюзии разобщения, страха и вины отвлекают от свободы.

Я хотел бы показать, как это легко и естественно — расслабиться и открыться для свободы.

Воспринимать эту книгу как призыв к медитативной жизни или к «присутствию в текущем моменте» означало бы упустить самую суть.

Я рассказываю о качественном революционном сдвиге самовосприятия. Это не требует долгих витиеватых пояснений. Стоит лишь понять, о чем идет речь, и тема нашей беседы исчерпана.

Замечу сразу, что такие термины, как просветление, освобождение, реализация, свобода, единство и т. д., обозначают здесь одно и то же, — а именно абсолютное осознание человеком, кто он есть на самом деле.

Достигать нечего.

В моем случае первый миг просветления или осознания, кто я есть на самом деле, не поддается описанию. Произошедшее даже нельзя назвать опытом или переживанием, поскольку подобное возможно лишь в тот момент, когда переживающий «исчезает».

Однако это событие сопровождалось осознанием, столь величественно простым и революционным по содержанию, что я преисполнился благоговения и чувства полного одиночества.

Одна из вещей, которые я понял, — просветление возможно лишь тогда, когда признаешь, что его нельзя достичь.

Учения, методики и пути, призванные вести к просветлению, только усугубляют проблему, которую они должны решать, поскольку укореняют человека в заблуждении, будто его «я» должно найти нечто, ранее ему якобы не принадлежавшее. Именно это заблуждение, укрепляющее осознание собственного «я», и поддерживает иллюзию того, что мы отделены от единого. Это — мнимая преграда, в существование которой мы уверовали. Это — сон об индивидуальности.

Мы подобны человеку, который находится в пещере и, желая выбраться наружу, все глубже и глубже вкапывается в гору, нагромождая позади себя камни, которые все больше и больше заслоняют солнечный свет.

Отчаянные попытки стать тем, кем я уже являюсь, могут привести только к одному: я без сил упаду на землю и отрекусь от дальнейших усилий. И в этом отречении кроется определенная возможность. Но слишком велико искушение укрыться от свободы в сладком забвении борьбы. А борьба никоим образом не способствует освобождению.

Жизнь — не задание. Тут совершенно нечего достигать, кроме осознания, что достигать совершенно нечего.

Никакие усилия не помогут проявиться единству. Все, что для этого нужно, — скачок восприятия, новое видение, которое было присуще вам изначально, но не осознано.

Никто не становится просветленным.

Раньше я верил, что некоторые люди обретают просветление, и это событие в чем-то подобно выигрышу главного приза в национальную лотерею. Счастливчику, сорвавшему джек-пот в этой игре, гарантировано вечное блаженство, полная непогрешимость и все мыслимые добродетели.

В своем невежестве я полагал, что такие люди получают в свое полное владение нечто такое, что делает их особенными, совсем непохожими на меня. Эта иллюзия утвердила меня в убеждении, будто просветление доступно только очень и очень немногим — необыкновенным, избранным индивидуумам.

Такие ошибочные представления основывались на некоем образе совершенства, сложившемся у меня в сознании. Я еще не понимал, что просветление совсем не связано с идеей совершенства. И мои ложные убеждения значительно укреплялись, когда я рассматривал свои воображаемые недостатки на фоне образа какого-нибудь «духовного героя».

Я чувствовал, что большинство людей понимает просветление подобным образом.

Конечно, всегда были и есть люди, которые поощряют в окружающих такие представления и заявляют, что сами-то они являются просветленными. Сейчас я понимаю: говорить об этом так же нелепо, как торжественно объявлять всему миру о том, что ты умеешь дышать.

С реализацией просветления обязательно приходит внезапное понимание: никто не становится просветлённым. Просветление просто существует. Им нельзя владеть, его нельзя достичь или завоевать, словно какой-то трофей. Всё вокруг пребывает в состоянии единства, а мы настолько увлечены поиском, что не замечаем его. Люди, заявляющие о своем просветлении и принимающие соответствующую позу, просто не поняли парадоксальной природы этого явления. Они воображают, будто достигли некоего высокого состояния и теперь владеют им. Возможно, они действительно прошли через какое-то глубокое личное переживание, но оно никоим образом не связано с просветлением. Эти люди по-прежнему остаются заперты в своих индивидуалистических концепциях, основанных на личных ограниченных системах верований.

Нередко такие люди берут на себя роль «духовных учителей» или «просветленных мастеров» и притягивают к себе тех, кто испытывает потребность стать учениками или послушниками. Подобные учения, по-прежнему не выходящие за пределы замкнутого круга и закона противоположностей, неизбежно приводят к возникновению дистанции между «учителем» и его последователями. Ведь когда человек принимает на себя такую роль, то, прежде всего, возникает строгий запрет даже на само подозрение о наличии у него «человеческих слабостей».

С увеличением числа последователей возрастают и требования к исключительности мастера, а учение становится все более темным и запутанным.

Чем сложнее учение, тем больше дистанция между мастером и последователями, и многие ученики «преуспевают» в своей растерянности и послушании. В конце концов, участники этой ситуации либо проявляют безоговорочную покорность, либо разочаровываются в «мастере», либо пробуждаются и идут своим путем.

Примером печальных последствий таких «учений» может служить зародившееся в коллективном бессознательном мнение, будто бы обычный человек не способен по-настоящему осознать и реализовать даже такую естественную, простую и доступную вещь, как дыхание.

Тому, кто полностью постиг и принял просветление, нечего продавать. У тех, кто делится своим пониманием, не возникает потребности приукрашивать себя или свой опыт. Нет у них и желания становиться «матерями», «отцами» или «учителями».

Идея об исключительности порождает кастовость; свободой же можно поделиться только с друзьями.

Время.

Когда человек отделяется от всего сущего, он безоговорочно признает существование времени со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вера в существование времени неизбежно приводит к идее и опыту начала, середины и конца. Так возникает представление о путешествии к осуществлению цели или к логическому завершению процесса.

Эта концепция путешествия применяется на всех уровнях, будь то успеваемость в школе, создание успешного бизнеса или обретение просветления. Все это воспринимается как путь к становлению: движение во времени по направлению к результату.

Из опыта я знал о многих мнимых результатах действия времени, поэтому я поверил в существование его самого. Особенно ярко отпечаталась эта идея в моей душе в образах рождения и смерти. Ведь эти явления так очевидно подтверждают кажущуюся неопровержимость существования и течения времени.

Поверив в существование времени, я поверил в конечность собственной жизни. Это привело меня к убеждению, что необходимо как можно полнее использовать отпущенный мне срок. Нужно что-то сделать, чего-то достичь, кем-то стать за время, которое, как я вообразил, осталось мне до смерти. В результате возникла идея о цели, а вместе с ней — определенные ожидания относительно того, что мне даст ее достижение. В соответствии с этими ожиданиями я и прикладывал свои усилия.

Ожидания и цель.

Ожидания, связанные с целью, сделали меня пленником представлений о времени и разобщенности. Я всю жизнь занимался решением самых разнообразных задач и достижением различных целей, включая духовные.

Обратившись к религиозной этике, я обнаружил целый калейдоскоп западных и восточных учений и идей. В то время я верил, что они представляют собой богатейший кладезь абсолютной мудрости.

В результате у меня возникло убеждение в собственной духовной бедности, и я решил что-то в связи с этим предпринять: стать лучше, посвятить себя чему-нибудь. Нужно было найти модель реальности, которая удовлетворила бы мою потребность в ощущении, что я каким-то образом приближаюсь к некой цели.

И я попытался стать христианином.

Принимая в расчет мое тогдашнее мировоззрение, этот выбор был вполне уместен. Я принадлежал западной культуре, знал библейскую историю и традиции. Мне были известны такие, казалось, неоспоримые истины, понятия и ритуалы, как первородный грех, молитва, исповедь, всепрощение, евхаристия, очищение, а также устное и писаное слово.

Я старался изо всех сил, опираясь на то, что я тогда понимал, боготворил и считал значимым для духовной жизни. Мне казалось, что если я буду стараться, то завтра будет лучше, чем сегодня, и каждая следующая попытка будет лучше предыдущей.

Я поверил в идею человеческого несовершенства и в то, что через покаяние можно в конце концов откуда-то извне заслужить благодать и тем самым получить пропуск от низшего уровня бытия к высшему.

Казалось, что теперь у меня появились средства для достижения цели, которая наполнит мою жизнь смыслом.

Я возносил молитвы и совершал благие деяния в расчете, что «Бог Отец» исправно вносит их в свой небесный реестр.

Я полагал, что существуют вполне определенные возможности, определенные знания и мне отведено определенное время, чтобы привнести в свою жизнь смысл и сделать ее лучше: сделать ее значимее. Моя цель была освящена надеждой — надеждой на перемены к лучшему, которые вдохновят меня на дальнейшую борьбу, горение и упорство, дабы еще больше утвердиться на избранном пути. Теперь я мог духовно расти сам и помогать в этом другим людям.

Цель, надежда и вера давали мне энергию и волю для движения к успеху. Цель, надежда и вера — глубоко почитаемые и, на первый взгляд, значимые ценности, которым многие придают огромное значение. Но, вне всяких сомнений, они существуют лишь на фоне смятения, безнадежности и отчаяния.

В то время я не обращал внимания на эту сторону вопроса. Тем не менее, неизбежные качания маятника от ожиданий к разочарованиям, от усилий к неудачам, от силы к слабости сыграли в конце концов свою роль в моем пробуждении от этого сна.

Все эти общины, конфессии, возвышенные цели… Жадные бездонные корзины духовных супермаркетов, которые необходимо наполнять молитвами, умеренностью, смирением, поклонением и благими деяниями. И если даже удастся наполнить одну корзину, сразу же наготове другая — для кротости и целомудрия.

Я очень старался, но все это выглядело довольно безрадостно: ожидать, что запуганный и ограниченный верующий может благодаря дисциплине, самоотрицанию и поклонению стать чем-то, кроме запуганного и ограниченного верующего, столь же тщетно, сколь надеяться, что безбрачие может привести человека к величию и целостности. Я понял, что пытаюсь испечь ватрушку без теста.

Полагаю, любые попытки выразить невыразимое на языке доктрины неизбежно влекут за собой ложные толкования. Что поделаешь — идея совершенства противоречива, она превращает тонкую и прекрасную песнь свободы, спетую основателем учения, в незыблемую темницу догмата. Когда птичка улетает на волю, сущность ее песни нередко теряется, а нам остается лишь пустая клетка.

Мне нравится притча о том, как Бог и Дьявол увидели отшельника, которому в пустыне открылось прекрасное.

— Ага! — воскликнул Господь. — Этот человек нашел истину, и тут тебе нечего делать.

— Отчего же, — парировал Дьявол, — я помогу ему создать религию.

Там, где появляется организованная религия, возникает благодатная почва для глубочайших страхов, тягостнейшего чувства вины и самых отвратительных конфликтов: между индивидами, нациями и вероисповеданиями. Независимо от того, придерживаемся мы определенных религиозных взглядов или нет, все эти раны могут таиться в глубинах нашего существа и сказываться на всем нашем жизненном опыте.

После того как я интуитивно осознал, что предмет моих поисков лежит абсолютно в другом направлении, было неестественно и не нужно продолжать придерживаться этики, в основе которой лежит уверенное и властное «нет» и такое осторожное и скупое «да». Поэтому я пошел дальше и окунулся в исследование современных терапевтических и духовных практик.

Эти пути казались намного более разумными и открытыми, чем те, которыми я шел прежде. Такие понятные, такие раскрепощающие идеи.

Было очень увлекательно знакомиться с инструментами, позволяющими обнаружить, исцелить и интегрировать те части жизненного опыта, которые затрудняли мои взаимоотношения с людьми, творческую реализацию, вредили здоровью и благосостоянию, а самое главное, снижали самооценку.

Как прекрасен был бы наш мир, если бы это смогли сделать все! Мне все это очень нравилось, особенно в сравнении с идеей о том, что я обязан подгонять себя под некий идеальный образ, созданный кем-то другим.

В моем распоряжении было множество новых интересных методик. А как много людей шло вместе со мной по этому пути, казавшемуся самым изумительным духовным приключением двадцатого века! Дивное переживание: потрясающие озарения и прорывы; бурные выплески эмоций; страх и возбуждение, когда делишься самыми потаенными секретами, когда полностью отдаешь себя в руки своего гуру, когда постигаешь, почему тебя так зачаровывали и пугали женщины. Разделять с другими людьми боль и душевные излияния, воспоминания о прошлых жизнях, обиды текущего момента, надежды на будущее и страхи — это истинное духовное откровение и посвящение.

Все это было так захватывающе и столь непосредственно касалось меня!

Я погрузился в глубочайшие медитативные состояния, запоем читал важные книги и, конечно же, увлеченно занялся новейшими терапевтическими практиками. Они множились, словно грибы после дождя, и их нужно было собрать и переварить или распознать и отвергнуть… Дыхательные упражнения, методы самовнушения, техники интеграции, энергетические потоки — все это в те дни казалось мне таким захватывающим. Если же кто-то говорил, что подобные виды деятельности сводятся просто к самонаблюдению и потаканию себе, то я к тому времени это уже понял, как, впрочем, и то, что любой совершаемый нами выбор продиктован нашими внутренними побуждениями.

Выражение чувств стало для меня священнодействием. Столь же священной была и потребность мыслить позитивно, простить свою мать, исцелить внутреннего ребенка, разобраться с личным прошлым и так далее. Пройти через эти процессы было жизненно необходимо, более того, они стали чем-то вроде Десяти Заповедей нового времени.

В течение года я проходил интенсивный стационарный курс обучения современным терапевтическим методикам и восточной медитации.

Вскоре я выделил терапевтические методы, полезные и эффективные лично для меня, и остановился на них.

Я дал ход очень многим чувствам, которые некогда сдерживал, и обнаружил модели и системы верований, оказывавшие огромное влияние на мое поведение.

Значительная часть проделанной работы была нацелена на развитие и укрепление самосознания и чувства собственного достоинства. Насколько я понимаю, теория гласит, что если человеку удается понять и пройти все эти терапевтические процессы, то он становится более жизнеспособным, уравновешенным и успешным индивидуумом, ясно понимающим характер своих взаимоотношений с миром и свою роль в нем. Структура такой личности строится на прочном фундаменте определенной системы верований, построенной в результате упорной работы над собой.

Но верования всегда неразлучны с сомнениями, и их эффективность прямо пропорциональна тому, насколько нам удается подавить сомнения, с которыми нашим верованиям приходится состязаться.

Итак, я снова понял, что пытаюсь сложить воедино разрозненные части в надежде, что они, в конце концов, образуют единое целое. Но такой подход совершенно противоречил моему же мнению, что просветление лежит за пределами любых ожиданий или усилий, связанных с самосознанием и чувством собственного достоинства.

В моем случае первый проблеск просветления произошел приблизительно в возрасте двадцати одного года, когда я сошел с религиозного пути. После этого я и обратился к современным терапевтическим методам, полагая, что благодаря им смогу обрести более глубокий опыт. Для тех, кто хочет изменить свою личность в рамках колеса жизни, современная терапия предлагает огромный арсенал методов, а также проявляет неведомую доселе глубину и терпимость в подходе к индивидууму.

Я убедился, что энергии, генерируемые при использовании некоторых терапевтических методов, могут пробудить человека к более глубокому пониманию природы сознания и его роли в мироздании.

Однако я вновь обнаружил, что меня поглотили и околдовали ожидания, касающиеся времени, целей и задач.

Цели и задачи — совершенно нормальное и уместное явление в мире времени, но мы слишком много сил вкладываем в связанные с ними ожидания и привязанности. Стремления кем-то стать, к кому-то примкнуть, измениться, усовершенствоваться, очиститься и т. д., и т. п. Особые места, особые люди, учителя, мастера — они появляются отовсюду и предлагают все новые формулы жизни. Мы движемся от одного к другому и, похоже, не хотим видеть, что свобода не может пребывать в том или ином «месте» просто потому, что свобода по самой своей природе не бывает ограниченной или ограничивающей.

Мы бодро шагаем вперед, предвкушая очередную «духовную» вершину, и, очевидно, не замечаем, что искомое сокровище таится не там, куда мы направляемся, а в самой природе каждого совершаемого нами на этом пути шага. Торопясь достичь наилучшей ситуации во времени, мы равнодушно топчем прекрасных бабочек бытия, которые встречаются нам каждое мгновение.

Похоже, человеческая привязанность к цели порождена потребностью что-то доказать себе. Но жизнь — это просто жизнь, а отнюдь не шанс доказать что-то. Эта весна не стремится быть лучше прежней, и ясень не пытается стать дубом.

Развеяв чары необычайного и зрелищного, мы обретаем возможность разглядеть простое чудо обыкновенного.

Ибо жизнь — самоцель, и для нее не требуется никаких причин. В этом ее красота.

Парк.

Однажды, прогуливаясь по парку в пригороде Лондона, я вдруг заметил, что мой разум полностью поглощен ожиданиями относительно будущих событий, которые, возможно, еще и не произойдут. Тогда я решил отпустить эти проекции и просто быть, просто прогуливаться.

Я заметил, что каждый шаг совершенно неповторим, — новый нажим, новое ощущение в стопе, — это длится одно мгновение, а затем прекращается и никогда уже в точности не повторится.

Вместе с этим осознанием произошел переход: я, прогуливающийся, исчез, и осталась только прогулка.

То, что случилось потом, не поддается описанию. Я могу лишь грубо обозначить это словами: все окутал абсолютный покой, казалось, во всем ощущалось присутствие вселенских сил. Понятие времени утратило смысл, меня больше не существовало. Я исчез — не стало того, кто переживал этот опыт.

То, что произошло, можно назвать всеобщим единством. Нельзя сказать, что я стал един со всем мирозданием, поскольку меня просто не стало. Могу только сказать, что было всеобщее единство, и все мироздание преисполнилось восторгом любви. Вместе с этим пришло полное постижение целого. Все это произошло в безвременной вспышке, которая казалась вечностью.

Вместе с этим переживанием и сразу после него пришло откровение настолько величественное и революционное по своей природе, что мне пришлось сесть на траву, чтобы переварить все это. То, что я увидел, было просто и очевидно, но в то же время совершенно непередаваемо в словах. Как будто я получил ответ, состоящий в том, что у меня не было вопроса.

Мне была открыта тайна, что никакой тайны на самом деле нет; эта несуществующая тайна содержится и отражается во всем, что нам известно и неизвестно. Природа, люди, рождение, смерть, наши сражения, наши страхи и страсти — все это отражает ничем не обусловленную любовь и содержится в ней.

Я был совершенно ошеломлен. Все приобрело новый смысл. Я смотрел на траву, на деревья, собак и людей — все они были такими же, как и прежде, но теперь я не просто осознавал их сущность, но сам был их сущностью, словно они — это я. Как будто бы все вокруг, включая меня, погрузилось в океан всеобъемлющей любви, и странным образом казалось, что ничего особенного в этом нет: таково положение вещей, норма, просто обычно мы этого не ощущаем.

Почему именно я и почему именно в тот момент? Мне нечего дать взамен, — чем же я заслужил такой дар? Я, несомненно, не был чист в библейском смысле, как и в любом другом общепризнанном смысле. Во всяком случае, так говорил мой разум. Я не проводил дни в медитации, не шел путем духовного подвижничества. Просветление произошло без каких бы то ни было усилий с моей стороны! Я просто очень легко и естественно начал созерцать свою прогулку, и вдруг появилось это сокровище.

И еще я понял, что переживание, в тот момент воспринятое мною как дар, было и будет доступно всегда. Для меня это стало самым изумительным откровением! Это ощущение было готово появиться и завладеть мною везде и в любой момент. И для того, чтобы вновь любоваться этим сокровищем, вовсе не нужна упорная духовная работа, — отнюдь нет. Это всеобъемлющее чудо находится в каждом шаге, в шуршании подошвы по гравию, в утомленности и безразличии, в сидящей кошке, в боли и отчаянии, на горной вершине, на главной улице провинциального городка. Я везде и всюду окружен и наполнен покоем, ничем не обусловленной любовью и единством.

Затем я задумался, как удержать при себе это сокровище, но снова и снова убеждался, что это состояние невозможно обрести или сохранить. Не нужно ничего делать. Более того, сама мысль о том, что мне нужно что-то делать, чтобы заслужить это чудо, искажает его изначальную сущность.

Вот ведь парадокс: это божественное чувство всегда доступно, если ты просто допускаешь его возможность. Оно всегда рядом, всегда готово… Словно нежная и верная возлюбленная, отвечающая на любое твое движение.

Оно есть, когда я его принимаю, — есть оно и тогда, когда я отвергаю его.

Это состояние безвременно, оно не предполагает пути, которому необходимо следовать, или долга, который взывает к оплате. Не признавая правильного или неправильного, не знает оно также осуждения и вины. Его любовь абсолютна и ничем не обусловлена. С радостью и состраданием наблюдает оно, как я ухожу, чтобы снова вернуться.

Это — мое естественное право, рожденное вместе со мной. Это — мой дом. Это — я.

Присутствие.

Если попытаться описать просветление через его атрибуты (хотя такое описание обречено быть неточным), то я бы назвал ничем не обусловленную любовь, сострадание, покой и беспричинную радость. Пока я сохраняю веру в существование времени и своей отдельной личности, я могу познать лишь отражения этих атрибутов, а не их сущность.

Пока мне не известно, кто я есть, я обделен.

Но к счастью, у просветления есть еще один атрибут, который может стать мостом между безвременьем и привычным иллюзорным ощущением, будто мы отделены от целого. Этот атрибут — присутствие.

Присутствие — наша неотъемлемая способность, но мы постоянно мешаем ей собственными ожиданиями, побуждениями и интерпретациями. Мы почти не бываем дома. Для того чтобы вновь обрести забытую свободу, нужно избавиться от всех этих проекций и тем самым создать возможность присутствия. Ведь по-настоящему обрести свободу можно, только проникнув в сущность того, что есть. И только в состоянии присутствия жизнь проявляется спонтанно, независимо от наших проекций. Только так можно в полной мере испытать радость неведомого.

Только здесь, в состоянии присутствия и непрерывном осознании того, что есть, человек может обрести свободу от образа себя.

Жить страстно — это значит отпустить все ради чуда безвременного присутствия. Если человеку хватает на это смелости, он заново открывает, что является единственным источником всего на свете.

Не следует путать присутствие с «пребыванием здесь и сейчас». Последнее относится к отделенному «я» и не имеет прямого отношения к освобождению.

Присутствие — атрибут открытого приветливого сознания, которое поглощено тем, что просто есть. При этом осознающий и осознаваемое могут сохраняться. Звук текущей воды, вкус чая, ощущение страха, мягкая подушка кресла… А затем ты отпускаешь осознающего и остается только присутствие. И все это происходит без суждений, без анализа, без желания прийти к каким-то выводам или чего-то достичь. Нет ни движения, ни ожиданий. Есть просто то, что есть.

Вначале вполне достаточно позволить сознанию погрузиться в то, что есть. Может быть, вскоре ты отпустишь того, кто воспринимает, но это не должно быть целью.

Невозможно «добиться» присутствия, ибо ты сам и есть присутствие. Нельзя «обучаться» присутствию, поскольку нельзя научиться быть тем, кем ты уже являешься.

Присутствие не требует усилий, человеку оно ближе, чем дыхание. Присутствие можно только допустить и признать. Если человек пытается что-то делать для того, чтобы оно состоялось, он, скорее всего, уходит куда-то в сторону или даже мешает проявлению присутствия.

Без присутствия не было бы существования. Я — присутствие, ты — присутствие. Если бы мы не присутствовали, не было бы существования.

Присутствие порождено тем же источником, откуда происходит все ведомое и неведомое. И этот источник — мы сами. Человек — единственный источник своего уникального мироздания.

Либо мы присутствуем, либо остаемся отделены. Либо мы открыты мирозданию, либо стараемся манипулировать ситуацией. Либо мы радуемся и удивляемся непрерывному потоку того, что есть, либо пребываем в тюрьме собственных ограничений и ожиданий. Третьего не дано.

Присутствие — это свет во тьме, это мощная энергия. Один миг присутствия дает миру больше света, чем тысячи лет «благих деяний». Когда есть присутствие, все действия незатейливы и чисты. Это — непосредственность, рожденная покоем.

Однако, погружаясь в присутствие, мы встречаемся со смертью. Умирают все ожидания, суждения и попытки становления. Умирают ощущение разобщенности и чувство собственного «я», которые могут жить только в иллюзорном мире прошлого и будущего, в мире воспоминаний и ожиданий. Освободившись для того, что просто есть, человек попадает в пространство незнания.

Вот почему обретение присутствия сродни смерти. Умирает сон об индивидуальности. Мы освобождаемся от своей вечной потребности чувствовать себя отдельной сущностью, и продолжаем существование в качестве частички целого. И с этим освобождением к нам приходит понимание: смерть — это возрождение в просветлении.

Присутствие дарит человеку возможность единства, возможность заново открыть, кто он есть на самом деле. Это мост между миром разобщенности и просветлением; стоит перейти через него, и он исчезает.

Стоит обрести присутствие, и исчезает «я». Мы смотрим на парадокс жизни откуда-то со стороны и видим, как из нескончаемого потока становления рождается свобода. Это — приглашение открыть для себя тайну, которой нет.

Вместе с присутствием приходит осознание — тот самый свет, пронизывающий тьму. Этот свет рассеивает все иллюзии, которые мешали нам видеть единство. Осознание не разделяет и не подавляет, оно не питает энергией ничего нереального. Оно просто видит то, что есть, и несет свет, в котором тает все иллюзорное.

Не бывает таких ситуаций, в которых мы не могли бы испытывать единство с миром через присутствие. Разве это не прекрасно? Повторю: присутствие возможно всегда. Иными словами, свобода дана нам изначально и доступна в любой момент.

Каждый день дарует нам пространство для присутствия: боль, страх, шум машин, шелест ветра в листве, прикосновение кресла к спине и ручки к пальцам, душевные неурядицы, привычки, самоосуждение, чувство вины, ходьба, вкус сыра, спешка, лень, стремление контролировать ситуацию, наш гуру-разум, твердящий, что присутствие непродуктивно и нужно заняться чем-то «духовным» или полезным. Присутствие проливает свой свет везде, на каждую грань бытия.

Пытаясь выделить какой-то один аспект, я нарушаю общий поток и лишаю себя многих возможностей, которые способна предоставить жизнь и моя собственная внутренняя мудрость. Ибо присутствие — не задание, оно не связано с волевыми усилиями. Это не духовное упражнение и не инструмент, вроде молитвы или медитации. Стремясь использовать его для достижения какой-нибудь цели, я в очередной раз пытаюсь втиснуть в узкие рамки нечто, не имеющее границ.

Присутствие всеобъемлюще и является ценностью само по себе. Оно ни к чему не ведет, и если я попытаюсь использовать его для того, чтобы прийти куда-то, то тем самым просто разрушу его.

Зато когда есть присутствие, все сущее успокаивается в его объятиях. Нет больше ни вопросов, ни стремлений. Ум уходит со своего трона, тело расслабляется, дыхание становится ровным, и восприятие объемлет весь мир. Я покоюсь в том, что никогда не приходит и не уходит.

Когда есть присутствие, ты ощущаешь теснейшую близость со всем вокруг, и чувства становятся небывало острыми. Зрение и осязание девственно чисты, я ощущаю вкус и запах, словно впервые; звуки новы, свежи и незнакомы.

Присутствие несет с собой тонкое ощущение опасности и безмятежности. Это — первый и последний шаг. Оно уводит за пределы времени и прежних представлений о себе самом, даруя возможность познать прямо и непосредственно: кто я.

Когда есть присутствие, все иллюзорное отпадает, и остается только реальность — живая и трепещущая. Жизнь полна… Не моя, не чья-то, но просто жизнь.

Присутствие не опускает рай на землю и не возносит нас до небес. В нём всё едино и благополучно.

Выбор — не выбирать.

Когда есть присутствие, я вижу, что никогда ничего не выбирал и не делал, но просто жил.

Я никогда не повелевал морем и солнцем и ни на шаг не приблизился и не удалился от того, что дано мне от рождения.

Принимая свою божественную беспомощность, я наслаждаюсь свободой не иметь ни прошлого, ни будущего, которое я мог бы назвать своим.

Иногда люди спрашивают: «Кто же все-таки делает выбор? Кто направляет этот дивный хаос?» Но ведь когда оказываешься в объятиях возлюбленного, ничто другое уже не имеет значения. И я живу так, словно сам сделал этот радостный выбор в пользу того, чтобы ничего не выбирать.

Мой мир.

В моем мире все совершенно неповторимо. Никто не знает, как я ощущаю красный цвет, вкус чая, страх, счастье, шаги, сны и пробуждение.

Обитая в пространстве времени и отдаленности, мое восприятие формирует верования, а верования в свою очередь обусловливают восприятие. В такой игре и складывается мой жизненный опыт— секунда за секундой, день за днем.

На этом уровне бытия я выгляжу полновластным продюсером, автором сценария, режиссером и оператором фильма под названием «Моя жизнь». И в правду, стоит мне непредвзято оглянуться на прожитое, я вижу, как притягивал к себе людей, события и обстоятельства, в точности, соответствовавшие тем настроениям и образам, которые излучала во внешний мир моя система верований.

Эта идея далеко не нова, и многих людей она приводит в восторг. Они утверждают, что, изменив свой образ жизни и систему верований, можно полностью преобразовать собственное восприятие жизни.

Очень похоже на правду, но здесь отсутствует самая суть: наша истинная природа находится вне рамок верований и восприятия.

Пока человек не осознает, кто он есть на самом деле, откуда ему знать, какое именно восприятие жизни следует создавать? Откуда мне знать, что мои мнимые желания соответствуют истинным потребностям? И будет ли создаваемое мною мировосприятие лучше прежнего? И не вступит ли оно в противоречие с твоим? Все эти вопросы возникают снова и снова.

Вероятно, приверженцы этой идеи не осознают, что за всеми нашими кажущимися желаниями и стремлениями что-то реализовать кроется определенная скрытая причина и цель — исключительно мощный принцип ничем не обусловленной любви, который и движет нами на самом деле. Он присущ людям от рождения, но обычно не осознан. В этом-то и корень жизненного парадокса.

Все мироздание в том виде, в каком оно открывается нашему взору, ограниченному рамками времени, представляет собой лишь отражение, отпечаток этого скрытого принципа, который неустанно приглашает нас вспомнить, кто мы есть на самом деле. И в этом отражении нет ничего правильного или ложного, хорошего или плохого, — в нем есть лишь приглашение вспомнить и проснуться. Ибо пока мы продолжаем ощущать себя отдельными индивидуумами, вынужденными вести переговоры с мирозданием, мы продолжаем спать.

В своем сне мы руководствуемся законом противоположностей, согласно которому все, что мы воспринимаем как позитивное, строго уравновешено чем-то негативным. Поразмыслив как следует, понимаешь, что мы живем, словно на вертящемся колесе, а все происходящее повторяется снова и снова, всякий раз в несколько ином образе. Все, что мы якобы создаем в этом сне, — мы же якобы и разрушаем; а все, что якобы разрушаем, — таким же образом воссоздаем вновь.

И что бы человек ни думал о свободной воле и личном выборе, в конце концов, мы понимаем, что являемся всего лишь призрачными персонажами божественного спектакля-сновидения. Ведь все наши реплики и действия обусловлены набором запрограммированных с детства реакций и систем верований.

Мир сновидения кажется нам последовательно развивающейся системой. Но на самом деле он не выходит за рамки безупречно сбалансированного и совершенно нейтрального состояния, которое остается лишь отражением, напоминанием о существовании некой иной возможности.

Мы — единственные творцы сна, не имеющего никакой иной цели, кроме пробуждения.

А в реальности — там, где кончается сон, — нас, ждет ничем не обусловленная любовь, независимо от того, осознаем мы ее или нет. Человеческий опыт создает безупречно приспособленное для нас мироздание, до мельчайших деталей подогнанное для уникальных потребностей пробуждения каждого человека. Ведь источник скрытого принципа вселенской любви — в нас самих, а силу этому принципу дает наше стремление вернуться домой.

И какой бы значительной или незначительной ни казалась человеку вся его деятельность, каким бы талантливым, артистичным и важным или непримечательным и бездарным он себя ни считал, все наши проявления в мире являются только функцией этого скрытого принципа. Все это — безукоризненно точное отражение нашей неотъемлемой возможности проникнуть в явления мира, выйти за их пределы и заново открыть их изначальный источник.

Смерть тела-ума.

Смерть тела-ума — это конец иллюзии о путешествии во времени.

Пробуждение для ничем не обусловленной любви представляет собой уже ничем не опосредованный опыт. Мы погружаемся в свою истинную природу независимо от всего того, что якобы происходило в нашей жизни.

После смерти тела-ума никакого очищения или промежуточного процесса подготовки нет. Зачем и как такое могло бы быть? Кто возвращался оттуда? Все представления о «загробной жизни» и перевоплощении есть лишь конструкции ума, жаждущего сохранить иллюзию своего бессмертия.

История подходит к концу. Божественное повествование дописано, и, что бы там ни думал ум, отныне в этом тексте нельзя переставить ни единой запятой.

Декорации тают в воздухе, и все персонажи уходят со сцены. Их мнимое существование заканчивается вместе с приснившимся сном.

Ибо мы — океан и волны, тьма и свет.

Абстракция.

Абстракции чаруют и завораживают: ведь они рисуют то, что я предпочел бы видеть взамен реального опыта, от которого я с радостью бы отказался.

Абстрактные построения никогда не сбываются, лишь иногда мимолетно проявляются в жизни в виде некоего размытого близкого образа.

Абстракция — это дымовая завеса, порожденная желанием или разочарованием. Она — праздник сновидения: всегда безопасная, предсказуемая и ограниченная уютными рамками известного.

Но стоит отбросить абстракцию и переключить сознание, например, на телесные ощущения, я обнаруживаю целую симфонию. Мелодия необязательно безупречна, но она постоянно меняется и движется, инструменты вступают и умолкают. Что-то происходит то там, то тут. Одни ощущения уходят, другие приходят им на смену. Я мало что в силах контролировать, мало чем могу управлять. Все это неизмеримо и неведомо: бытие, сменяющееся небытием.

Отвлекаясь от абстракции, я слушаю, касаюсь, нюхаю, смотрю или пробую на вкус… Нет никакой возможности заранее точно предугадать качество предстоящего ощущения. Если я попытаюсь предощутить голос поющей птицы, то получу лишь информацию, основанную на воспоминаниях. Эта информация не будет живой, яркой и новой. Звук, который я услышу на самом деле, — звук того, что есть, — не будет в точности похож на мое абстрактное представление о нем.

Вот услышав первую ноту птичьей трели, я пытаюсь воспринять ее и обозначить ярлыком, чтобы контролировать это переживание. Но если я откажусь от этого контроля, останется только слушатель и звук. Если же теперь отбросить и слушателя, будет только звук. Меня больше нет: осталась лишь обнаженная живая энергия того, что есть. Ничего не нужно, все совершенно.

В алхимическом процессе такого вневременного присутствия и рождается свобода.

Жизнь манит меня. Зовет шепотом, потом в полный голос и, наконец, кричит изо всех сил. Нередко именно крик жизненного кризиса или болезни заставляет меня в очередной раз открыть, кто я есть на самом деле. Ибо абстрагироваться от страдания очень трудно.

Страх.

Пока я не знаю, кто я есть на самом деле, моей жизнью в значительной мере управляют мои страхи.

Возможно, именно страх порождает веру в начало и конец.

Именно страх потерять себя питает и поддерживает мое стремление выжить и продолжать существование, и больше всего я хочу и боюсь исчезновения моего «я».

Из страха перед слабостью я стараюсь обрести контроль над ситуацией; из страха перед близостью держусь отстраненно; из страха перед подчинением пытаюсь доминировать; из страха перед заурядностью ищу оригинальности.

Причины для страха неисчерпаемы, ибо, преодолев один страх, я заменяю его другим.

В присутствии осознания страх отчетливо воспринимается как абстракция: тревога о будущем, порожденная тем или иным отпечатком в памяти. Если отбросить ту историю, которая стала источником страха, остается только сырое и живое физическое ощущение. Теперь оно перестает руководить мной и занимает в мире подобающее место. То же самое касается физической и душевной боли. Стоит перестать присваивать это переживание себе, и я освобождаюсь от его бремени, воспринимая его просто, как оно есть.

Если не обозначать страдание как нечто «плохое» и «мое», можно воспринимать его просто как определенную форму энергии, и тогда оно обретает свой собственный вкус, который может глубоко погрузить меня в присутствие.

Природа страдания состоит в том, что оно призвано служить ярким напоминанием о существовании другой возможности. Однако стремясь к наслаждению и избегая страдания, я раскалываю надвое самый фундамент этой возможности.

Чувство вины можно испытывать только тогда, когда судишь о себе исходя из системы верований, привитой в процессе обучения или созданной самостоятельно. Любые самостоятельно выстроенные верования точно так же могут быть порождены лишь прошлым опытом жизни в мире времени. И все эти концепции так или иначе связаны с представлением о движении к какой-то цели, о некоем пути к очищению.

Присутствие чуждо становления или привязанности к цели. Нет необходимости соответствовать каким-то стандартам или вести себя определенным образом, чтобы стать достойным.

Пока человек тратит энергию на поддержание иллюзорного чувства вины и на попытки утолить его, он отвергает возможность освобождения. Драма греха или кармы несет в себе определенную притягательность и большие возможности потакать себе, ибо маскирует человеческое стремление избежать открытия, кто я есть на самом деле. Мы с упоением занимаемся построением иллюзорных представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо, чтобы уклониться от чего-то, лежащего за пределами обеих этих категорий.

Присутствие не знает долга, поскольку оно не знает истории, не знает «я». В любой ситуации человек либо чувствует себя отделенным от того, что есть, либо ощущает присутствие. В состоянии отделенности он будет оставаться отделенным, что бы ни произошло. В состоянии присутствия «я» исчезает и остается только то, что просто есть.

В любой ситуации есть завершенность. Каждый миг содержит награду в самом себе. Вот он есть, а вот он уже прошел. И не остается долга, взывающего к расплате.

Пока мы прибегаем к услугам безжалостного судьи, который измеряет и оценивает все дела, нам не выбраться из темницы борьбы, вины и страданий: нам не позволит выйти оттуда грозный бог, являющийся всего лишь нашей собственной проекцией.

Существует только знание или незнание. Если я чего-то не понимаю, значит, я этого просто не вижу, а тьма — это всего лишь тьма. Она не хороша и не плоха.

Все представления о добре и зле, первородном грехе, карме или каком бы то ни было долге суть продукты непробужденного ума, запертого во времени и в стремлении поддерживать и питать собственные представления о маме, папе и «я».

Мышление.

Мое мышление создает время, а время творит мое мышление. В рамках такого временного мышления я сохраняю иллюзорное чувство самоотождествления и отдаленности от мира. Я мыслю, следовательно, я продолжаюсь.

Мышление в мире времени воспринимает информацию и делит ее на части, создает мысли о приближении радостей или бедствий. Оно создает смятение и говорит о порядке, обнадеживает и предвещает крушение.

Временное мышление все время мечется вперед-назад над океаном воспоминаний и предчувствий, то и дело возвращаясь к призрачному острову, который мы называем «я».

Ум поддерживает безупречное равновесие между ограничением и свободой, но при этом тщетно пытается отыскать во всех уголках мироздания, зримого и незримого мира то одно, чего ему так недостает, — того, кто смотрит на весь этот мир.

Сколько ни думай, мышление не поможет узнать, кто ты есть, лишь понимание способно приблизить нас к этому.

Безмолвие достигается не отсутствием мыслей: оно существует за пределами их наличия или отсутствия. Я не могу создать в себе тишину, но если то, что я вижу, кажется тихим, то этот мой взгляд порожден тишиной.

Творческое мышление происходит от тишины.

Где я окажусь и кем стану, если выйду за пределы мышления?

Взаимоотношения.

Мои представления о взаимоотношениях сформировались на основе раннего опыта общения с родителями и другими людьми. Постепенно выработался некий шаблон, оказывавший влияние на все мои дальнейшие отношения с людьми. До тех пор, пока я не открыл заново, кем являюсь на самом деле.

В какую бы игру я ни играл, люди, с которыми я общаюсь, становятся моими помощниками и партнерами. Если я хочу, чтобы во мне нуждались, появляются нуждающиеся. Если нужно, чтобы меня отвергли, я привлекаю тех, кто отвергнет. Сколько людей, столько и вариаций. Эти шаблоны служат лишь подтверждением моих потребностей и верований, отражая лишь то, что я еще не открыл заново. Они точно соответствуют моим задачам и служат все тому же скрытому принципу ничем не обусловленной любви, приглашая меня увидеть иную возможность.

То, что я воспринимаю как взаимоотношения, в моем мире времени и разобщенности выглядит как связь между мной и другим человеком. Это может быть обмен чувствами, интересами и желаниями, радостями и печалями, мыслями и рассуждениями. Одна сторона общается с другой. Но на самом деле я обращаюсь к тому, что сам же спроецировал во внешний мир, и в этом очень мало подлинного слияния. Это похоже на общение двух проекций, двух программ, двух шаблонов. Это соглашение тешить эго друг друга.

Когда я знакомлюсь с кем-нибудь, мой компьютер нередко сразу же помещает человека в коробочку, где он и остается навсегда. Иногда я немного расширяю коробочку или, наоборот, делаю ее меньше. Но, так или иначе, эта система помогает мне оставаться в безопасности и общаться с собственными представлениями о людях, а не с теми, кем они на самом деле являются.

Люди служат удовлетворению потребностей друг друга. Так, когда человек пытается стать тем, кем по собственному мнению он должен быть, то нередко начинает сравнивать себя с другими и видеть в них судей. Возникает нечто сродни скрытой конкуренции.

Или, например, можно видеть в другом человеке возможность преодолеть собственное чувство неадекватности. Для этого ему достаточно подтвердить тот образ, который я пытаюсь проецировать, или усилить мое чувство собственной важности. Такое общество будет радовать, и успокаивать меня.

Мои взаимоотношения с окружающими являются отражением самого главного из всех отношений, — отношения к себе.

Однако после того, как человек заново откроет, кто он есть на самом деле, любые проблемы во взаимоотношениях отпадают. В этом открытом и радушном присутствии нет потребности что-то запоминать и повторять, сравнивать и ждать. Здесь уже нет противопоставления двух сторон. Между общающимися нет дистанции, и поэтому ничего не нужно сообщать.

Вся наша энергия сливается в единый свежий поток, и мы просто наслаждаемся тем, что есть. Это единство непринужденного дарения и получения даров в те моменты, когда мы обмениваемся информацией. Но часто между нами царит тишина, ибо нет потребности заполнять пустоту, которая некогда казалась угрожающей. Эта тишина полна непринужденным совместным пребыванием в непрерывно танцующем мироздании.

Чем я не являюсь.

Я — не история моей жизни, не ум, не тело, не чувства, не переживание боли и удовольствия, не борьба, не успех или неудача. Я — не одиночество, не тишина, не разочарование и не сострадание. Я — не то, что сам считаю собственной целью, не поиск, не находки и не то, что называют духовным опытом.

Не зная, кто я есть, я склонен освящать духовный опыт, присваивать его себе и придавать ему особый смысл. Я верю, что он что-то значит, и когда я пойму, что именно, мне откроются важные формулы и ответы на все вопросы. Но этот опыт — всего лишь сознание, которое то скрывается, то открывается, чтобы быть узнанным. Узнав, кто я есть, я понимаю, что являюсь отнюдь не существованием, но присутствием, которое делает возможным существование. В этом присутствии существование либо расцветает, либо отражает мое чувство отдаленности.

Чем я являюсь.

Я — божественное проявление, именно в том виде, в каком я есть здесь и сейчас. Ты — божественное проявление, именно в том виде, в каком ты есть здесь и сейчас. Это — божественное проявление, именно в том виде, в каком оно есть здесь и сейчас. Ничего, абсолютно ничего не нужно добавлять или отнимать. Ничто не более священно, чем другое. Нет никаких условий, которые должны быть удовлетворены. Беспредельное не находится где-то вдали, дожидаясь, пока мы удостоимся его.

Мне не нужно переживать «темную ночь души» или проявлять смирение, очищаться или проходить любой другой процесс перемен. Зачем иллюзорному отделенному «я» обращаться к каким-то практикам, чтобы проявить свою иллюзорность?

Мне не нужно быть серьезным, честным, нечестным, нравственным, безнравственным, неверующим или тупым. Нет определенных норм. Та жизненная история, которая, как кажется, была у человека, и является самым действенным и уникальным средством для его пробуждения. Дела уже обстоят именно так, как должны. Не потому, что в нынешнем положении вещей существует потенциал чего-то лучшего, а потому, что все сущее является божественным проявлением.

Мир постоянно приглашает нас понять, что нет никого, кто нуждался бы в освобождении. Нет необходимости ждать каких-то особых моментов преображения, стремиться к не-деянию, к вечному блаженству, к преодолению своего эго или к успокоению ума.

Нет также нужды и ждать нисхождения благодати. Ибо и я, и ты, и все это суть неиссякаемая благодать.

Видимое и невидимое.

В этой книге утверждается, что просветление являет собой внезапный, простой и энергетически насыщенный опыт, в каждый момент доступный любому человеку, готовому освободиться и впустить в себя такое переживание. В этом и состоит тайна, которой нет, — тайна, разгадка которой лежит на поверхности во всех сферах нашей жизни. Никакие усилия, никакой путь очищения, никакое обучение не поможет нам приблизиться к просветлению. Ибо наша мнимая тайна состоит не в том, какие усилия нужно предпринять, чтобы изменить свою жизнь. Она состоит в том, что нам нужно заново открыть, кто мы есть.

Никакая концепция или набор концепций не могут описать просветление. Стремиться передать словами дивное ощущение от открытия того, кто ты есть, так же тщетно, как надеяться, что, прочтя рецепт сливового пудинга, ваш друг узнает его вкус.

Мне кажется, что слова могут выразить только понимание. Поэтому я пытаюсь рассказать вам о понимании того, что, на мой взгляд, является самым важным и значительным прозрением из тех, что доступны человеку.

В том, что я рассказываю, нет ничего нового. Каждый из нас когда-нибудь чувствовал нечто подобное. Об этом многократно писали и говорили в разных словах и на разных языках многие последователи самых различных убеждений и традиций.

Некоторые из тех, с кем я делился своим пониманием, поместили услышанное в отдельную коробочку, снабдив ее тем или иным ярлыком. Многие и сами когда-то переживали то же, что и я, но сразу возвращались к привычным попыткам узнать или сделать что-то. Иные отвечали мне, что «жизнь не так проста». Должен сказать, что именно простота — то удивительнейшее качество, которое особенно поразило меня в этом откровении наряду с его всеобъемлющей природой.

Некоторые люди полагают, что «просветление требует времени», что необходимо пройти через некие процессы или впитать определенные верования, прежде чем «воспринять этот подход». Были и те, кто, пытаясь практиковать осознание присутствия, жаловались, что при этом «ничего не изменилось к лучшему»! А кое-кто просто яростно отверг саму мысль о том, что освобождение возможно без упорного труда, жертвенности и дисциплины. Но встречались и те, кто, выслушав меня, совершили свой неповторимый прыжок.

Независимо от того, кто и как рассказывает об этом опыте, просветление не должно быть связано с такими понятиями, как «достижение», «цель», «вера», «путь» или «процесс». Осознанию нельзя научить, хотя люди постоянно делятся им друг с другом. Поскольку просветление дано нам от рождения, никто и ничто не может предъявить на него свои права. Не о чем спорить, нечего доказывать или приукрашивать: данный опыт существует отдельно от всего остального, и можно либо отвергнуть, либо принять его и жить им.

Тони Парсонс, 1995.

Выходные данные.

ТОНИ ПАРСОНС.

ТАЙНА, КОТОРОЙ НЕТ.

Перевод с английского: Е. Мирошниченко.

Редактор И. Солуха.

Корректоры Е. Введенская,

Т. Зенова, Е. Ладикова-Роева.

Оригинал-макет: Е. Мукомол.

Обложка: И. Панарина.