Тигр, светло горящий.

Моим родителям посвящается.

Март 1792. I.

Глава первая.

Было что-то унизительное в этом ожидании — на людной лондонской улице, в телеге, груженной всем твоим скарбом словно на потребу любопытствующим взглядам. Джем Келлавей сидел у штабеля виндзорских стульев,[1] сделанных его отцом для семьи много лет назад, и с ужасом смотрел на прохожих, которые, не стесняясь, открыто разглядывали содержимое телеги. Он не привык видеть столько незнакомых людей сразу и быть объектом их пристального внимания. Если в их дорсетширской[2] деревне появлялся даже один новый человек, это становилось событием, которое обсуждалось несколько дней. Мальчик притаился среди семейных пожитков, старясь быть как можно более незаметным. Да его внешность и не привлекала особого внимания: обыкновенный жилистый мальчишка с узким лицом, глубоко посаженными голубыми глазами и соломенного цвета волосами, завитки которых закрывали уши. Люди глазели больше на вещи, чем на него. Какая-то пара даже остановилась и принялась все трогать, будто выбирая грушу посочнее на рынке: женщина ощупывала рубчик ночной рубахи, торчавшей из хозяйственной сумки, а мужчина, взяв одну из пил Томаса Келлавея, проверял, хорошо ли заточены зубцы. И только когда Джем крикнул: «Эй!», неторопливо положил ее на место.

Бо́льшая часть телеги была занята инструментом, которым отец Джема зарабатывал хлеб свой насущный: деревянные обручи для выгибания заготовок под спинки и подлокотники к виндзорским стульям, разобранный токарный станок, на котором вытачивались ножки, и целый набор пил, топоров, стамесок и коловоротов. Инструмент Томаса Келлавея занимал столько места, что в течение той недели, пока они добирались из Пидлтрентхайда[3] до Лондона, членам его семьи приходилось по очереди идти рядом с поклажей.

Телега, управлявшаяся их земляком из Пидл-Вэлли[4] мистером Смартом, в котором внезапно проснулся вкус к приключениям, остановилась перед зданием амфитеатра Астлея.[5] У Томаса были самые туманные представления о том, где ему искать Филипа Астлея, он даже плохо себе представлял размеры Лондона, полагая, что сможет остановиться где-нибудь в центре и увидеть цирк, как в родном Дорчестере.[6] К счастью, заведение Астлея было широко известно, и их сразу же направили к Вестминстерскому мосту,[7] в конце которого стояло большое здание с четырьмя колоннами у парадного входа и круглой заостренной деревянной крышей. В самом центре купола развевался огромный белый флаг, с одной стороны которого было начертано черным «АМФИТЕАТР», а с другой красным — «АСТЛЕЯ».

Стараясь не обращать внимания на уличных зевак, Джем устремлял взгляд на Темзу, по бережку которой надумал прогуляться мистер Смарт — «посмотреть, что такое этот ихний Лондон». До этого в Дорсете Джем видел только две речушки: Фром — шириной с небольшой лужок и Пидл — всего лишь ручеек, через который можно было легко перепрыгнуть. Лондонская река была совсем другой — широкое пространство бурлящей, пенящейся зеленовато-коричневой воды, то набегающей на берега, то отступающей от них под воздействием приливов далекого моря. Множество лодок сновало по воде, а Вестминстерский мост, устремлявшийся к расположенному вдалеке нагромождению квадратных башен Вестминстерского аббатства,[8] кишел повозками, телегами и всевозможным людом. Никогда прежде Джем не видел столько народу — даже в рыночный день в Дорчестере. Зрелище людской толчеи так завладело его вниманием, что он не замечал больше ничего вокруг.

Хотя его и подмывало спрыгнуть с телеги и присоединиться к мистеру Смарту у кромки воды, оставить Мейси и мать он не решался. Мейси Келлавей изумленно оглядывалась вокруг и обмахивала платком лицо.

— Ну и жарища для марта месяца, — сказала она, — у нас дома-то небось похолоднее, а, Джем?

— Завтра будет попрохладнее, — пообещал Джем.

Мейси была на два года старше, но Джему нередко казалось, что она — его младшая сестренка, которой нужна защита в этом непредсказуемом мире, хотя никаких особых неожиданностей в Пидл-Вэлли ее и не подстерегало. Но здесь — совсем другое дело.

Анна Келлавей, как и Джем, смотрела на реку. Ее глаза были прикованы к налегающему на весла мальчишке. Напротив него сидела собака, от жары высунув язык. Пес был единственным грузом в лодке. Джем знал, какие мысли не дают покоя матери, следившей за движением лодки: она думала о его брате Томми, который тоже очень любил собак; у его ног всегда вертелась хотя бы одна деревенская псинка.

Томми был хорошеньким мальчишкой, склонным помечтать среди бела дня, что обескураживало его родителей. С первых лет его жизни стало понятно, что по отцовским стопам он не пойдет, потому что он не чувствовал дерева, не понимал его и не испытывал ни малейшего интереса к инструментам, как ни пытался отец научить его работать ими. Коловорот замирал у него на полуобороте, станок замедлял вращение и останавливался, а Томми стоял, устремив взгляд в огонь или куда-то вдаль — эту привычку он унаследовал от отца, только вот в отличие от родителя не обладал способностью возвращаться к работе.

Несмотря на такую никчемность — черта, обычно вызывавшая у Анны Келлавей презрение, — мать любила его больше, чем других детей, хотя и не могла этого объяснить. Возможно, она чувствовала, что он беспомощнее других и больше нуждается в ней. И уж конечно с ним было весело как ни с кем другим — она от души смеялась, слушая его шутки. Но смех ее смолк навсегда в то утро шесть недель назад, когда она нашла Томми под грушевым деревом в углу сада. Он, наверное, хотел снять одну-единственную оставшуюся грушу, которая так прочно держалась на ветке, что провисела всю зиму, дразня детей. Сук обломился, Томми упал и сломал шею. Острая боль пронзала грудь Анны Келлавей всякий раз, когда она вспоминала о сыне. И теперь, глядя на мальчишку с собакой в лодке, она мучительно страдала. Первые лондонские впечатления не смогли залечить ее душевную рану.

Глава вторая.

Томас Келлавей, проходя между высокими колоннами перед амфитеатром, чувствовал себя маленьким и ничтожным. Он был почти незаметен среди этого великолепия: невысокий и худой, с коротко подстриженными волосами в мелкую кудряшку, похожими на шерсть терьера. Оставив на улице свою семью и войдя внутрь, он оказался в темном и пустом фойе, хотя через закрытую дверь до него и доносилось цоканье копыт и хлесткие удары бича. Двигаясь на эти звуки, он вошел в зал и остановился среди зрительских скамей. В изумлении смотрел он на арену, по которой скакали несколько лошадей, а наездники не сидели, а стояли на седлах. В центре находился молодой человек, который, щелкая бичом, выкрикивал указания наездникам. Хотя Томас и видел это самое представление месяц назад в Дорчестере, он смотрел, разинув рот. Ему казалось удивительным, что наездники, оказывается, могут повторить свой трюк. Один раз — ну, могло просто повезти, но если два — это свидетельствовало о настоящем мастерстве.

Вокруг арены возвышались ложи и балкон, где были сидячие и стоячие места. Над всем этим висела громадная трехъярусная люстра на основе тележных колес. Кроме того, свет внутрь проникал и через открытые ставни в крыше.

Томас недолго смотрел на наездников, потому что к нему подошел человек и спросил, что ему надо.

— Мне бы… это… мистера Астлея, сэр, если они меня примут, — ответил Келлавей.

Длинноусый Джон Фокс, помощник Филипа Астлея, смотрел на Томаса из-под тяжелых век, которые обычно были полуопущены и широко открывались лишь в случаях катастроф. Появление в амфитеатре просителя вряд ли можно было отнести к разряду непредвиденной беды, а потому Джон Фокс смотрел на дорсетширца без удивления и из-под прищуренных век. Он привык к тому, что его босса все время хотят видеть какие-то люди. А еще у него была цепкая память — полезное качество в помощнике, — и он помнил Томаса: видел его месяц назад в Дорчестере.

— Идите на улицу, — сказал Фокс, — и я думаю, он, когда выйдет, увидит вас.

Томас Келлавей вернулся к телеге и своему семейству, пораженный видом сонных глаз Джона Фокса и его неопределенным ответом. Ему и без того хватало треволнений — он ведь перевез свою семью в Лондон, потратил немало денег в надежде заработать больше.

Никто — и в первую очередь он сам — и предположить не мог, что семья дорсетширского мебельщика, чьи предки несколько веков прожили в Пидл-Вэлли, вдруг переедет в Лондон. В его жизни до встречи с Филипом Астлеем все было обычнее обычного. Ремеслу изготовителя стульев он научился у отца, после смерти которого унаследовал мастерскую. Он женился на дочери лесоруба — близкого друга отца и, если не считать возни в кровати, жил с ней, словно с сестрой. Дом у них был в Пидлтрентхайде, деревне, в которой оба выросли и родили трех сыновей — Сэма, Томми и Джема, и одну дочь — Мейси.

Два раза в неделю по вечерам Томас отправлялся выпить в «Пять колоколов», по воскресеньям ходил в церковь, а раз в месяц ездил в Дорчестер. Он никогда не видел моря, до которого было двенадцать миль, и никогда не проявлял ни малейшего желания (выказываемого иногда другими посетителями паба) увидеть какие-нибудь соборы, находящиеся всего в нескольких днях пути от Пидлтрентхайда — в Уэллсе, Солсбери или Уинчестере, или съездить в Пул, Бристоль или Лондон. Приезжая в Дорчестер, Томас занимался своими делами: принимал заказы на стулья, покупал дерево и снова возвращался домой. Он предпочитал возвратиться поздно, чем остаться на каком-нибудь постоялом дворе Дорчестера и пропить заработанное. Последнее казалось ему куда как опаснее, чем темень дорог. Он был добродушный человек, его голоса в пабе было почти не слышно, и большой мир мало интересовал Томаса. Больше всего в жизни он любил обтачивать ножки стульев на своем токарном станке, сосредоточиваться на какой-нибудь маленькой канавке или изгибе. Временами он даже забывал, что делает стул, приходя в восторг от текстуры, рисунка или цвета дерева.

Так он жил, так думал жить и дальше, но вот в феврале 1792 года конная труппа Филипа Астлея остановилась на пару дней в Дорчестере, что случилось всего через две недели после падения Томми с грушевого дерева. Часть цирка Астлея после зимы, проведенной в Дублине и Ливерпуле, на пути в Лондон давала представления в городах Западного побережья. Хотя их гастроли широко рекламировались — повсюду висели плакаты и афиши, а в «Вестерн флайинг пост» печатались объявления, извещавшие о представлениях, — Томас Келлавей, приехав в очередной раз в город, не знал о том, что туда заявился цирк. Томас доставил заказчику комплект из восьми виндзорских стульев с высокой спинкой. В телеге с ним был его сын Джем, который учился мастерству мебельщика, как и он сам в свое время учился у отца.

Джем помог выгрузить стулья из телеги и наблюдал за общением с заказчиком. Это было своего рода мастерство, требовавшее сложного сочетания почтительности и уверенности, так необходимых для дела.

— Па, — спросил он, когда сделка была совершена и Томас Келлавей положил в карман лишнюю крону, добавленную довольным заказчиком, — а мы можем поехать посмотреть море?

С холма к югу от Дорчестера можно было увидеть море, находившееся оттуда в пяти милях. Джем уже несколько раз любовался этим зрелищем и надеялся когда-нибудь добраться и до самого моря. Бродя в полях под Пидл-Вэлли, он частенько поглядывал на юг, представляя, что многоступенчатые холмы вдруг каким-то чудесным образом раздвинутся и на мгновение перед ним засветится синяя кромка воды, ведущая ко всему остальному миру.

— Нет, сынок, нам нужно торопиться домой, — автоматически ответил Томас, но, увидев изменившееся лицо Джема, будто вдруг затянутое занавеской окно, пожалел о сказанном.

Это напомнило ему о том коротком периоде в жизни, когда он тоже хотел видеть и делать что-то новое, оторваться от заведенного порядка вещей. Но вскоре возраст и чувство ответственности вернули его с небес на землю, и он смирился с необходимостью жить тихой жизнью в Пидле. Джем, без всяких сомнений, со временем тоже смирится с этим. В этом-то и состояла суть взросления. Но сейчас Томас проникся к сыну сочувствием.

Он больше ничего не сказал. Но, проезжая лугом у речушки Фром на окраине города, где было возведено деревянное сооружение с полотняной крышей, они с Джемом увидели жонглеров факелами у дороги, заманивавших зрителей. Тогда Томас нащупал лишнюю крону в своем кармане и свернул в поле. Ничего более непредсказуемого он еще не совершал в своей жизни, и на несколько мгновений из него словно вынули какой-то стержень, будто тонкий ледок, затянувший поверхность пруда, треснул по весне.

Они с Джемом вернулись домой поздно вечером с рассказами об увиденном представлении, а потом — и о разговоре с самим Филипом Астлеем. И пусть Томасу было нелегко смотреть в полные горького упрека глаза жены, осуждающие его за то, что он позволил себе развлекаться, когда еще свежа была могила их сына, но он сказал Анне:

— Он предложил мне работу. В Лондоне. Новая жизнь. Вдали от…

Он не закончил. В этом не было нужды: оба думали о холмике на кладбище Пидлтрентхайда.

К его удивлению — потому что сам-то он не отнесся к этому предложению серьезно, — Анна Келлавей посмотрела ему прямо в глаза и кивнула:

— Хорошо. Пусть будет Лондон.

Глава третья.

Келлавеи прождали у телеги полчаса, но в конце концов перед ними появился сам Филип Астлей — владелец цирка, создатель представлений, источник невероятных слухов, человек, притягивающий к себе всё артистическое и диковинное, землевладелец, покровитель местного предпринимательства и вообще крупная по любым меркам колоритная личность. На нем было красное пальто с золотыми пуговицами и окантовкой, которое он впервые надел много лет назад, служа кавалерийским офицером. Пуговицы были застегнуты только у шеи, а на выступающем животе, упакованном в белый жилет, полы расходились. Штаны тоже были белые, а голенища сапог разрезаны до самых колен. Единственной уступкой гражданской жизни являлся черный котелок, и Филип Астлей постоянно приподнимал его, приветствуя дам, которых узнавал или хотел бы узнать. Он в сопровождении неизменного Джона Фокса спустился рысцой по ступенькам амфитеатра, подошел к телеге, поднял котелок, приветствуя Анну Келлавей, пожал руку Томасу и кивнул Джему и Мейси.

— Добро пожаловать! — воскликнул он. — Добро пожаловать!

Голос его звучал грубовато и в то же время весело.

— Очень рад снова вас видеть, сэр! Надеюсь, Лондон после Девона вам нравится?

— Дорсетшира, сэр, — поправил его Томас Келлавей. — Мы жили вблизи Дорчестера.

— Ах да, Дорчестер. Прекрасный городишко. Вы делаете бочки, да?

— Стулья, — тихим голосом поправил Джон Фокс.

Поэтому-то он и не отходил ни на шаг от своего нанимателя — чтобы при необходимости подсказать, поправить.

— Ах да, конечно же стулья. А чем я вам могу помочь, сэр, мадам?

Он с некоторой долей смущения кивнул Анне Келлавей, потому что та сидела, прямая как кол, не отрывая взгляда от мистера Смарта, который уже поднялся на Вестминстерский мост. Губы женщины были плотно сжаты, будто бы зашнурованы. Весь ее вид говорил: она не хочет здесь находиться и иметь с импресарио каких-либо дел. Филип Астлей не привык к такому отношению. Слава сделала его человеком популярным, и слишком многие искали его внимания. Если же кто-то вел себя иначе, это повергало циркача в изумление, и он начинал из кожи вон лезть, чтобы изменить ситуацию в привычную сторону.

— Скажите мне, что вам нужно, и вы это получите! — добавил он, делая широкий жест рукой, не произведший, однако, ни малейшего впечатления на хозяйку семейства.

Анна Келлавей начала жалеть о своем решении уехать из Дорсетшира почти сразу же, как только телега отъехала от их дома, и это чувство усугублялось с каждым днем их недельного путешествия по весенней распутице до Лондона. Теперь, сидя перед амфитеатром и не глядя на Филипа Астлея, она уже знала, что ее надежды были тщетны и переезд в Лондон не излечит от скорби по погибшему сыну. Напротив, незнакомый город постоянно напоминал ей о том, от чего она пыталась убежать. И в своем несчастье она готова была винить скорее мужа вместе с Филипом Астлеем, чем Томми, неудачно упавшего с дерева.

— Видите ли, сэр, — начал Томас Келлавей, — вы меня пригласили в Лондон, и я с большой благодарностью принимаю ваше приглашение.

— Я — пригласил? — Филип Астлей повернулся к Джону Фоксу. — Я его приглашал, Фокс?

Джон кивнул.

— Приглашали, сэр.

— Ой, разве вы не помните, мистер Астлей? — воскликнула Мейси, подаваясь вперед. — Папа нам все об этом рассказал. Они с Джемом были на вашем представлении, и кто-то там исполнял трюк на стуле, который стоял на спине лошади. А потом этот стул сломался, а папа тут же на месте его для вас и починил. И вы тогда разговорились о дереве и мебели, потому что учились на столяра, разве нет, сэр?

— Замолчи, Мейси, — вмешалась Анна Келлавей, на секунду отводя взгляд от моста. — Я уверена, он ни о чем таком и слышать не хочет.

Филип Астлей уставился на худенькую сельскую девочку, которая произнесла такую пылкую речь со своего места на телеге, и хмыкнул.

— Теперь, мисс, я начинаю припоминать эту встречу. Но каким образом из нее следует, что вы оказались здесь?

— Вы сказали папе, что если у него когда возникнет желание, то он должен приехать в Лондон, а вы поможете ему обосноваться. Вот мы это и сделали — приехали.

— Да, Мейси, вы и в самом деле тут — всем семейством. — Он окинул взглядом Джема, которому, по его оценке, было лет двенадцать — неплохой возраст, чтобы исполнять роль мальчика на побегушках в цирке. — А тебя как зовут, молодой человек?

— Джем, сэр.

— И что это за стулья, рядом с которыми ты сидишь?

— Виндзорские, сэр. Их папа сделал.

— Отличные стулья, Джем, отличные. А ты бы смог такие сделать?

— Конечно, сэр, — ответил за него отец.

Филип Астлей перевел взгляд на Анну.

— Я куплю дюжину.

Анна Келлавей вся напряглась, но по-прежнему не удостаивала циркача взглядом.

— А скажи-ка Фокс, какие у нас есть сейчас свободные комнаты?

Филип Астлей владел изрядным количеством домов в Ламбете,[9] квартале вокруг амфитеатра и по другую от большого Лондона сторону Вестминстерского моста.

Джон Фокс шевельнул губами, отчего его усы встопорщились.

— Только несколько комнат у мисс Пелхам в Геркулес-комплексе, но она сама себе выбирает постояльцев.

— Ну, значит, ей придется выбрать Келлавеев — они замечательные люди. Проводи-ка их туда, Фокс, и прихвати кого-нибудь из ребят — пусть помогут им разгрузиться.

Филип Астлей еще раз приподнял шляпу, посмотрев на Анну, снова пожал руку Томасу и сказал:

— Если вам что нужно — скажите Фоксу. Добро пожаловать в Ламбет.

Глава четвертая.

Магги Баттерфилд сразу же заметила новеньких. В этом квартале ничто не проходило мимо ее внимания — приезжал ли кто-нибудь или уезжал, она разглядывала их пожитки, задавала вопросы и запоминала услышанное, чтобы потом все передать своему отцу. Естественно, ее привлекла и телега мистера Смарта, остановившаяся против дома двенадцать Геркулес-комплекса, и она принялась разглядывать новоприбывших.

Геркулес-комплекс состоял из ряда двадцати двух кирпичных домов и в обоих концах завершался пабами — один из них назывался «Ананас», а другой — «Таверна „Геркулес“». У каждого дома было по три этажа, не считая цокольного, небольшой садик перед фасадом и гораздо более длинный — сзади. Сама улица представляла собой довольно людную дорогу, по которой двигались обитатели Ламбета, собиравшиеся пересечь Вестминстерский мост, но не желавшие подвергать себя опасностям на бедных, застроенных развалюхами проулках между Ламбетским дворцом[10] и мостом.

Дом № 12 был отделен от дороги черной металлической оградкой высотой до плеча с пиками наверху. Участок перед домом был засыпан разровненной щебенкой. Лишь посредине рос посаженный кругом кустарник высотой до колена, в центре которого возвышался аккуратно выстриженный шар. На фасадном окошке висели выцветшие оранжевые занавески.

Когда Магги подошла, мужчина, женщина, парнишка ее возраста и девочка чуть постарше несли в дом каждый по стулу, а вокруг них суетилась хозяйка в вылинявшем желтом халате.

— Это совершенно против правил! — кричала она. — Совершенно против! Мистер Астлей прекрасно знает, что я сама выбираю постояльцев — всегда так было. Он не имеет права навязывать мне людей. Вы меня слышите, мистер Фокс? Ни малейшего права!

Она остановилась прямо перед Джоном Фоксом, который вышел из дома с закатанными рукавами в сопровождении нескольких цирковых мальчишек.

— Прошу меня простить, мисс Пелхам, — сказал он, обходя женщину. — Я только делаю то, что мне приказал хозяин. Я так думаю, он скоро сам придет и все вам объяснит.

— Это мой дом! — воскликнула мисс Пелхам. — Я — арендатор, а он только домовладелец и не имеет никакого отношения к тому, что происходит внутри.

Джон Фокс взял ящик с пилами, вид у него был такой, будто он жалел о сказанном. Голос мисс Пелхам, казалось, встревожил и оставленную без присмотра лошадь, хозяин которой, мистер Смарт, тоже помогал носить вверх по лестнице пожитки Келлавеев. Перед этим коняга послушно стояла, приходя в себя и давая отдохнуть копытам, сбитым за недельное путешествие, но по мере того, как голос мисс Пелхам становился громче и пронзительнее, лошадка начала шевелиться и переступать с ноги на ногу.

— Эй, девочка, — обратился Фокс к Магги, — вот тебе пенни — подержи лошадку, чтобы не вертелась.

Он поспешил в дом через калитку, мисс Пелхам — следом за ним со своими бесконечными претензиями.

Магги охотно подошла и взяла поводья, довольная, что ей заплатят за возможность стоять на самом удобном для наблюдения месте. Она погладила лошадиные ноздри.

— Ну-ну, лошадка, хорошая лошадка, — пробормотала она. — Ты откуда? Из Йоркшира? Линкольншира?

Она назвала два английских графства, о которых ей было хоть что-то известно, правда, очень немного — только то, что ее родители родом оттуда, хотя вот уже двадцать лет живут в Лондоне. Магги никогда не выезжала из Лондона. Да она даже через реку в центр города редко переходила и ни одной ночи не провела вне дома.

— Из Дорсетшира, — раздался голос.

Магги повернулась, улыбаясь при звуках этих напевных, скрипучих гласных из уст девушки, которая вышла и остановилась рядом с телегой. Она была миленькая, с румяным личиком и большими голубыми глазами, хотя на голове и красовался несуразный суконный чепец с рюшиком — видимо, девочка решила, что такой головной убор лучше всего подходит для города. Магги ухмыльнулась. Ей достаточно было взглянуть один раз, чтобы узнать историю этой семьи: сельские жители, приехавшие в город, как приезжали все они, чтобы жить здесь лучше, чем там, у себя дома. Некоторым это и в самом деле удавалось. Но другим…

— А дом-то у вас где? — спросила она.

— В Пидлтрентхайде, — ответила девочка, растягивая последний слог.

— Господи помилуй — как ты сказала?

— В Пидлтрентхайде.

Магги хмыкнула.

— Пидл-бидл-шмидл — ну и названьице! Никогда такого не слышала.

— Это означает тридцать домов на реке Пидл, что в Пидл-Вэлли рядом с Дорчестером. Красивое местечко.

Девочка улыбнулась, увидев что-то по другую сторону дороги, словно там был ее Дорсетшир.

— И как тебя зовут, мисс Пидл?

— Мейси. Мейси Келлавей.

Дверь в дом открылась, и оттуда появилась мать Мейси. Анна Келлавей была высокой и угловатой, ее жидкие каштановые волосы были стянуты сзади в пучок, свисавший на высокую шею. Она окинула Магги подозрительным взглядом — так смотрит лавочник на мелкого воришку. Магги прекрасно знала подобные взгляды.

— Не разговаривай с незнакомыми, Мейси, — брюзгливым голосом сказала мать. — Я разве тебя не предупреждала насчет Лондона?

Магги потрясла поводьями.

— Можете не сомневаться, мадам, Мейси со мной в полной безопасности. Безопаснее, чем с некоторыми.

Анна Келлавей вперилась взглядом в Магги и кивнула.

— Ну, Мейси, ты видишь — даже местные говорят, что тут полно всяких-яких.

— Вот уж точно: Лондон — дурное место, можете не сомневаться.

Магги не сумела воспротивиться желанию сказать эти слова.

— Что? В каком смысле дурное? — напряглась Анна.

Магги этот вопрос застал врасплох, и она только пожала плечами. Конечно, она могла бы сообщить кое-что сногсшибательное, но уж точно не миссис Келлавей.

— Вы знаете тропинку, которая проходит через Ламбет-грин — она идет от реки по полям до самого Ройял-роу?

Мейси и Анна смотрели на нее непонимающим взглядом.

— Это тут недалеко, — продолжала Магги. — Вон там.

Она показала куда-то через дорогу, где почти ровные поля простирались до самой реки. Вдалеке виднелся красный кирпич башен Ламбетского дворца.

— Мы только-только приехали, — сказала Анна. — Еще ничего и не видели.

Магги вздохнула — вся изюминка ее истории пропадала.

— Это маленькая дорожка, очень удобная, чтобы срезать угол. Ее еще какое-то время называли тропинкой Влюбленных, потому как…

Она замолчала, потому что хозяйка семейства яростно тряхнула головой, метнув взгляд на Мейси.

— Ну так вот, так ее прежде называли, — продолжала Магги. — А знаете, как ее теперь зовут?

Она помолчала немного.

— Тропа Головореза.

Мать и дочь вздрогнули, и Магги, видя это, мрачно ухмыльнулась.

— Ну, это еще что, — раздался звонкий голос. — У нас в Пидл-Вэлли есть дорожка Дохлой кошки.

Парнишка, который недавно заносил стул в дом, теперь стоял в дверях.

Магги закатила глаза.

— Дохлой кошки? Наверно, ты ее и нашел, а?

Он кивнул.

— А я нашла мертвеца! — торжественно провозгласила Магги, но, говоря это, она почувствовала, как в животе все засвербило и сжалось.

Теперь она жалела, что затеяла этот разговор, в особенности еще и потому, что парнишка начал внимательно разглядывать ее, словно почувствовав нечто. Но проникнуть в ее мысли он не мог.

От продолжения рассказа ее избавила Анна Келлавей, которая вцепилась в калитку и выкрикнула:

— Я знала, что мы вообще не должны были приезжать в Лондон!

— Ну-ну, ма, — пробормотала Мейси, словно успокаивая ребенка. — Давай-ка лучше заносить вещи в дом. Вот эти кастрюли, а?

Джем предоставил Мейси успокаивать мать. За время пути он не раз слышал, что Лондон вызывает у нее тревогу. В Дорсетшире она никогда не была такой взвинченной, и быстрая трансформация из расторопной селянки в озабоченную путешественницу удивила Джема. Если он уделял матери слишком много внимания, то и сам начинал ощущать тревогу, а потому предпочел разглядывать девочку, которая держала лошадь.

У новой знакомой был бойкий вид, патлатые черные волосы, карие глаза и длинные ресницы. Когда она улыбалась, уголки губ так задирались вверх, что подбородок заострялся, как у кошки. Но больше всего его заинтересовали ужас и раскаяние, появившиеся на ее личике при упоминании о мертвеце. По тому как она проглотила слюну, Джем понял, что ее рот полон горечи. Несмотря на всю внешнюю самоуверенность девчонки, Джему стало жаль ее. В конечном счете найти мертвого человека было куда как хуже, чем дохлой любимую кошку. Он вот, например, не нашел своего брата Томми, эта мрачная миссия выпала на долю его матери, которая прибежала в мастерскую из сада с выражением ужаса на лице. Возможно, этим и объяснялась ее теперешняя тревога по любому случаю.

— Что же вы тогда делаете в Геркулес-комплексе? — спросила Магги.

— Нас сюда направил мистер Астлей, — ответил Джем.

— Он пригласил нас в Лондон! — вмешалась Мейси. — Папа отремонтировал ему стул, а теперь будет делать стулья в Лондоне.

— Не произноси имени этого человека! — гневно прокричала мать.

Магги посмотрела на нее. Чтобы кто-то плохо отзывался о Филипе Астлее — такое случалось очень редко. Он был большой, громкоголосый, своевольный, но, помимо этого, еще и щедрый и со всеми доброжелательный. Если он и ссорился с вами, то через минуту забывал об этом. Магги обычно получала от него бесчисленное количество пенни за самые простые услуги — например, подержать лошадь за поводья несколько минут. А еще он от своей широкой души позволял бесплатно приходить на представления.

— А что такого плохого сделал мистер Астлей? — спросила она, готовая защищать его.

Анна тряхнула головой и схватила кастрюли из телеги, словно одно имя этого человека привело ее в движение.

— Таких хороших людей в Ламбете можно по пальцам перечесть! — вслед ей сказала Магги. — Если вы его не перевариваете, то здесь вам больше не с кем будет выпить рюмочку!

Но миссис Келлавей уже исчезла на лестнице.

— Это все ваши вещи? — спросила Магги, кивнув на телегу.

— Бо́льшая часть, — ответила Мейси. — Кое-что мы оставили Сэму — он наш старший брат и остался дома. И еще… у нас был другой брат, но он умер недавно. Так что у меня одни только братья, хотя я всегда хотела иметь и сестренку. А у тебя есть сестра?

— Нет, только брат.

— А наш, мы думаем, скоро женится, правда, Джем? На Лиззи Миллер — он с ней уже сколько лет женихается.

— Помолчи, Мейси, — прервал ее Джем, которому не хотелось, чтобы семейные дела становились всеобщим достоянием. — Нужно заносить вещи в дом.

Он взял деревянный обруч.

— А это для чего? — спросила Магги.

— Это лекало для стула. Ты сюда загоняешь заготовку, чтобы она приобрела форму спинки.

— Ты помогаешь отцу делать стулья?

— Помогаю, — не без гордости ответил Джем.

— Значит, ты — жополов, да?

Джем нахмурился.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Слуг обычно называют пердоловами, правда? А ты своими стульями ловишь задницы!

Магги захохотала, а Джем покраснел как маков цвет. К Магги присоединилась и Мейси с ее звонким, переливчатым смехом.

Наконец его сестра замолчала, а следом за ней и Магги, которая отвернулась, когда Мейси и Джем с обручами на руках дошли до двери.

— Тебя как звать-то? — крикнула Мейси.

— Магги Баттерфилд.

— Ух ты, значит, ты тоже Маргарет! Вот забавно, правда, Джем? Первая девчонка, которую я встретила в Лондоне, носит то же имя, что и я!

Джем недоумевал, как одно и то же имя могут носить такие разные девчонки. Хотя Магги еще и не носила корсета, как Мейси, но была полнее и грудастее. Крепенькая девчонка напоминала Джему о сливах в отличие от худенькой, с костлявыми коленками и локтями Мейси. Хотя ламбетская девчонка и вызвала у него любопытство, он ей не доверял.

«Она и украсть что-нибудь может, — подумал он. — Нужно за ней приглядеть».

И тут же эта мысль заставила его устыдиться, хотя он все равно выглянул через открытое окно их новых комнат минуту спустя, чтобы убедиться, что Магги не роется в вещах.

Она не рылась. Она держала за поводья коня мистера Смарта, а когда мимо проехала повозка, успокаивающе похлопала по лошадиной шее. Потом Магги похихикала, глядя на мисс Пелхам, которая вышла на улицу и принялась громко обсуждать своих новых постояльцев. Девочка, казалось, ни секунды не может стоять спокойно: то она переминалась с ноги на ногу, то ее внимание привлекла проходящая мимо старуха, выкрикивающая: «Старье берем — железо, битые бутылки!» Потом Магги обратила взгляд на девушку, шедшую по другой стороне дороги с корзиной, полной примул, затем — на мужчину, скребущего друг о дружку лезвия двух ножей, громко выкрикивая: «Ножи точим, острые ножи! Все разрежут, если побывают у меня в руках!» Он сунул свои ножи чуть не под нос Магги, и та дернулась, отпрыгнула назад, а мужчина рассмеялся. Она стояла, глядя вслед точильщику, и так тряслась, что дорсетширская кобылка наклонила к ней голову и заржала.

— Джем, открой-ка пошире это окно, — сказала мать у него за спиной. — Не нравится мне запах, оставшийся здесь от прежних жильцов.

Джем распахнул створки окна, и в этот момент Магги подняла голову и увидела его. Они уставились друг на друга, словно в гляделки играли. В конечном счете Джем отошел в глубину комнаты.

Когда пожитки Келлавеев были в целости и сохранности перенесены в дом, все семейство вышло на улицу, чтобы попрощаться с мистером Смартом. Тот не собирался оставаться на ночь, торопясь назад в Дорсетшир. Он уже насмотрелся на красоты Лондона и предвкушал, как целую неделю будет первым рассказчиком в пабе. К тому же Смарт был совершенно уверен, что ночью дьявол вселяется в местных жителей. Но об этом он предпочел умолчать.

Им было тяжело прощаться с последним звеном, связывающим их с Пидл-Вэлли, и они, как могли, задерживали мистера Смарта, задавая кучу необязательных вопросов, давая всевозможные советы. Джем держался сбоку от телеги, а мужчины обсуждали, на каком постоялом дворе лучше остановиться. Анна Келлавей послала Мейси наверх, чтобы та принесла яблок для лошади.

Наконец мистер Смарт тронулся от дома № 12 Геркулес-комплекса со словами:

— Ну, желаю удачи, и благослови вас Бог.

Вполголоса он пробормотал себе под нос:

— И помоги вам тоже.

Мейси взмахнула платочком, хотя Смарт и не смотрел в ее сторону. Когда телега в конце дороги повернула направо и влилась в общее движение, Джем почувствовал, как что-то екнуло у него внутри. Он пнул оставшуюся на дороге лошадиную кучу и, чувствуя пристальный взгляд Магги, все же не поднял глаз.

Несколько мгновений спустя он ощутил слабую перемену в уличных звуках. На улице по-прежнему стоял шум, создаваемый лошадьми, повозками, телегами, частыми криками продавцов рыбы, метелок и спичек, чистильщиков обуви и кастрюльников. Но вдруг показалось, будто на мгновение все смолкло и всеобщее внимание переместилось куда-то за пределы Геркулес-комплекса. Даже мисс Пелхам почувствовала это — она погрузилась в молчание, а вслед за ней и Магги, переставшая глазеть на Джема. Джем поднял глаза и проследил за направлением ее взгляда.

Мимо шел человек. Он был среднего роста, коренастый, с бледным широким лицом, мощными надбровьями и серыми глазами навыкате. Одет он был просто — белая рубаха, черные штаны, чулки и чуть старомодный черный плащ. Но вот его красная шапка… Таких Джем никогда не видел: острая верхушка свесилась набок, поля выгнуты, а с одной стороны прикреплена красно-бело-синяя розетка. Шапка была шерстяная, и в эту необычную мартовскую жару из-под нее по лбу стекал пот. Мужчина держал голову чуть неловко, словно шляпа была новой или драгоценной и ему нужно было ее беречь. А может, потому что знал: все глаза будут устремлены на его головной убор.

Человек свернул с дороги, открыл соседнюю калитку, прошествовал быстрым шагом по тропинке в дом и, не оглядываясь, поспешил закрыть за собой дверь. Когда он исчез, улица словно стряхнула с себя оцепенение, как собака, поднявшаяся после сна, и уличная активность возобновилась с еще большей силой.

— Видите — вот почему я немедленно должна поговорить с мистером Астлеем, — заявила мисс Пелхам Джону Фоксу. — Хватит с меня и того, что я живу по соседству с… революционером, а тут еще меня вынуждают принять бог знает кого из Дорсетшира. Нет, это уж слишком!

Тут заговорила Магги:

— Дорсетшир не то что Париж, мадам. Я уверена, что дорсетширцы даже не знают, что такое bonnet rouge,[11] ведь правда, Джем, Мейси?

Они отрицательно покачали головами. И хотя Джем был благодарен Магги за то, что она ответила за них обоих, он жалел, что потер нос, как бы признавая свое невежество.

— Ты… ах ты, маленькая плутовка! — воскликнула мисс Пелхам, впервые обратив внимание на Магги. — Я не желаю тебя здесь видеть. Ты такая же дрянь, как и твой отец. Не смей соваться к моим квартирантам.

Отец Магги когда-то продал мисс Пелхам кружева, фламандские, по его словам, но они через несколько дней растрепались и выяснилось, что их связала одна старуха из Кеннингтона. Арендаторша очень боялась, что соседи узнают, как Дик Баттерфилд обвел ее вокруг пальца, и потому не засудила его, но если только представлялся случай, то неизменно ругала соседа.

Магги рассмеялась — ей привычно было слушать ругань в адрес отца.

— Я передам ваш привет отцу, — с ухмылкой сказала она, после чего повернулась к Джему и Мейси. — Ну, пока. Еще встретимся.

— Пока, — ответил Джем, глядя ей вслед.

Она побежала по улице и исчезла в проулке между двумя домами.

— Скажите, пожалуйста, сэр, — обратилась Мейси к Джону Фоксу, который в этот момент отправлял цирковых ребят назад в амфитеатр, — что такое bonnet rouge?

Джон Фокс помедлил.

— Это красная шапка, вроде той, что вы только что видели на вашем соседе, мисс. Они носят такие шапки в знак поддержки Французской революции.

— Ой, мы об этом слышали, правда, Джем? Они там выпустили всех из этой их Бастилии, да?

— Верно, мисс. К нам это особого отношения не имеет, но некоторые хотят показать, как они к этому относятся.

— И кто же этот наш сосед? Он что — француз?

— Нет, мисс. Это Уильям Блейк — он родился и вырос в Лондоне.

— Вы, дети, к нему не суйтесь, — вставила мисс Пелхам. — Это плохое знакомство.

— Почему? — спросила Мейси.

— Он печатает памфлеты со всякой радикальной чепухой, вот почему. Он смутьян, вот кто он такой. И я не хочу видеть в моем доме никаких bonnet rouges. Вы меня поняли?

Глава пятая.

Магги пришла к Келлавеям неделю спустя — дождалась момента, когда они, по ее разумению, должны были уже обосноваться на новом месте. Она несколько раз проходила мимо Геркулес-комплекса и все время поднимала голову, чтобы заглянуть в их окно, которое они быстро научились держать закрытым, чтобы не пускать внутрь пыль с улицы. Два раза она замечала у окна Анну Келлавей, которая стояла, сложив руки на груди и глядя вниз на улицу. Увидев Магги, она хмурилась и отступала в глубь комнаты.

На сей раз никто из окна не смотрел. Магги уже собралась было бросить туда камушек, чтобы привлечь внимание, но тут открылась дверь и из нее вышла Мейси со щеткой, тряпкой и кастрюлей в руках. Она открыла калитку и, оглянувшись, вытряхнула на улицу кастрюлю, полную деревянной стружки. Увидев Магги, девушка замерла, а потом хихикнула.

— Привет, Магги! Ничего, что я выкинула это на дорогу? Я смотрю, другие выкидывают и чего похуже.

Магги фыркнула.

— Ты можешь кидать что хочешь в канаву. Но зачем ты выкидываешь стружку? Все ее жгут.

— Ой, у нас этой стружки девать некуда. Я выкидываю бо́льшую часть того, что собираю. К тому же она сыровата и плохо горит.

— А вы не продаете излишков?

Мейси посмотрела на нее недоуменно.

— Да нет, вроде не продаем.

— Нужно продавать, обязательно. Стружка всем нужна, чтобы растапливать печь. Вполне можешь заработать пенни, а то и два. Вот что я тебе скажу: я могу продавать ее за тебя, и ты из каждого шиллинга будешь получать шесть пенсов.

Мейси смешалась еще больше, словно Магги говорила слишком быстро и ее было трудно понять.

— Ты, наверно, не умеешь продавать, а? — спросила Магги. — Это вот так нужно делать.

Она указала на продавца картофеля, который выкрикивал: «А вот хорошая картошка. Кому хорошая картошка?».

Его голос соперничал с криками другого торговца: «Задержись немножко — смотри, какая ложка!».

— Видишь? Все чего-нибудь продают.

Мейси покачала головой, и рюшики ее суконной шапочки запрыгали вокруг лица.

— Мы там, у себя дома, такими вещами не занимались.

— Вот оно что. У вас там, значит, каждый своим занимается?

— В основном. К этому нужно привыкнуть. Но мистер Астлей сводил папу и Джема на лесопилку у реки, так что они смогут начать делать стулья, какие ему нужны.

— А можно зайти посмотреть?

— Конечно, можно!

Мейси повела Магги в дом, и та старалась вести себя потише, чтобы не нарваться на мисс Пелхам. Наверху лестницы Мейси открыла одну из двух дверей и сказала:

— У нас гостья.

Они вошли в заднюю комнату, которая служила Томасу Келлавею мастерской. Томас как раз обрабатывал ножку стула в токарном станке, а стоявший рядом Джем смотрел за его работой. На Джеме была длинная белая рубашка и штаны горчичного цвета, а поверх — весь иссеченный царапинами кожаный фартук. Если обычно люди, занятые чем-то, хмурятся, то на лице Томаса гуляла едва заметная глуповатая улыбка. Когда же он наконец поднял голову, улыбка расплылась едва ли не по всему лицу, хотя Магги и показалось, что он не знает, чему улыбается. Его светло-голубые глаза смотрели в ее сторону, но взгляд, казалось, устремлялся куда-то дальше, словно его привлекло что-то в коридоре. Морщинки вокруг глаз делали выражение лица задумчивым, несмотря на улыбку.

А Джем не смотрел на Магги и казался отчасти довольным, отчасти настороженным.

Томас Келлавей повертел в руках ножку стула.

— Что скажешь, Мейси?

— Ты помнишь Магги, па? Она держала лошадь мистера Смарта, когда мы носили вещи. Она живет… да, кстати, ты где живешь, Магги?

Магги пошаркала ногами по усыпанному стружкой полу, смущенная тем, что к ней было приковано всеобщее внимание.

— По другую сторону поля, — пробормотала она, делая движение рукой в сторону окна, выходящего во двор. — В Бастильском квартале.

— Бастильский квартал… странное название.

— Вообще-то это называется Йорк-плейс,[12] — пояснила Магги, — но мы его зовем Бастильский квартал. Мистер Астлей построил там в прошлом году дома на деньги, что он заработал представлением о взятии Бастилии.

Она оглянулась, удивляясь кавардаку, учиненному здесь Келлавеями всего за несколько дней. Комната была похожа на лесопилку — повсюду стружки, доски, щепки и опилки. Среди дерева разбросаны пилы, стамески, тесла, буры и другие инструменты, назначения которых Магги не знала. В углу она увидела оловянные емкости и лотки, наполненные жидкостью. В воздухе стоял запах смолы и лака. Но в каких-то уголках царил порядок: аккуратная стопка вязовых досок у стены, десяток готовых ножек, уложенных на полке словно для разведения костра, а на стене по порядку, уменьшаясь в размерах, висели деревянные обручи.

— Я смотрю, вы быстро устроились! А мисс Пелхам знает, чем вы тут занимаетесь? — спросила она.

— У нас дома папина мастерская была в саду, — сказал Джем, словно пытаясь объяснить царящий вокруг беспорядок.

Магги фыркнула.

— Похоже, он до сих пор думает, что работает в саду!

— Ну, в остальных-то комнатах у нас порядок, — вставила Анна Келлавей, появившаяся в дверях. — Мейси, ну-ка помоги мне.

Она относилась к Магги с явным недоверием и не хотела выпускать дочь из поля зрения.

— Смотри, вот это будет сиденье для стула, который папа делает персонально для мистера Астлея, — сказала Мейси, стараясь сгладить возникшее напряжение. — Двойной ширины. Видишь?

Она показала Магги большое седловидное сиденье, лежавшее на других досках.

— Оно должно немного высохнуть, тогда к нему можно будет приделать ножки и спинку.

Магги повосторгалась сиденьем, потом повернулась к открытому окну, выходившему на задний дворик с садиком мисс Пелхам и ее соседей. Дворы в Геркулес-комплексе были узенькими — шириной всего в восемнадцать футов, но этот недостаток целиком искупался длиной. Садик мисс Пелхам имел длину в сотню футов. Большая часть этого пространства была разделена на три квадрата с декоративным убранством в середине каждого: в центре ближайшего к дому квадрата росла сирень, следующий был украшен купальней для птиц, а в последнем рос ракитник. Невысокие кустарники, усыпанные гравием дорожки и клумбы с розами создавали правильный геометрический рисунок, который имел очень маленькое отношение к природе, но немалое — к упорядоченности.

Мисс Пелхам без обиняков сказала, что не хочет видеть в своем саду Келлавеев, разве что по пути в уборную. Каждое утро, если не было дождя, она любила выпить чашечку бульона, сидя на одной из двух каменных скамеечек, стоявших посреди сада одна напротив другой. Встав, она выплескивала остатки бульона на виноградную лозу, ползущую по стене рядом со скамейкой. Мисс Пелхам была уверена, что это идет на пользу лозе и та будет расти быстрее и окажется живучее, чем у ее соседа, мистера Блейка.

«Он никогда не подрезает свою лозу, а это ошибка, потому что лозу необходимо подрезать, иначе виноград будет маленький и горький», — поделилась мисс Пелхам с матерью Джема, когда у нее вдруг возник позыв примириться с новыми постояльцами. Однако очень скоро она обнаружила, что Анна Келлавей для роли наперсницы ничуть не годится.

Если не считать бульонных сидений мисс Пелхам и приходов два раза в неделю садовника с граблями и ножницами, то обычно сад был пуст, и Джем заходил туда, как только у него появлялось время. Он не видел особого толка в таких садах — тут преобладали строгие геометрические формы, стояли неудобные скамейки и не было места, где можно было бы прилечь на травку. Здесь негде было выращивать овощи, здесь не росли — если не считать виноградной лозы — фруктовые деревья. А Джем любил плодородную землю, прогалины, насыщенные зарождающейся жизнью, постоянную и вечно меняющуюся природу. Из всего этого в саду мисс Пелхам была только ровно стриженная зелень. Но он и ходил туда, чтобы порадовать свои глаза цветом, который любил больше всего. Он оставался в садике сколько мог, пока мисс Пелхам не появлялась в окне и не махала ему рукой, чтобы он убирался.

Джем подошел к стоявшей у окна Магги и вместе с ней посмотрел в сад.

— Забавно смотреть на него сверху, — сказала она. — Я его видела только оттуда.

Магги указала на кирпичную стену в дальнем конце сада.

— Ты что — перелезала через нее?

— Не, не перелезала — в саду я не была. Я просто смотрела иногда через стену — хотелось узнать, что она тут намудрила. Хотя особо тут и смотреть-то нечего. Не то что в других садах.

— А что это за дом — вон там, за стеной?

Джем указал на большой двухэтажный кирпичный дом с тремя срезанными башенками, стоявший в середине пространства за садами Геркулес-комплекса. Перпендикулярно к дому располагалась длинная конюшня, а перед ней — пыльный двор.

Магги удивленно посмотрела на него.

— Это же Геркулес-холл. Ты что — не знал? Там живет мистер Астлей — он, его жена и несколько племянниц, что помогают по дому. Ведь жена у него теперь инвалид, а раньше она скакала с ним на лошадях. Она редко куда выходит. А еще мистер Астлей держит там несколько цирковых лошадей — самых лучших, вроде его белой и гнедой. И еще тут живет его сын — ты видел, как он управляется с лошадьми в Дорсетшире, да?

— Наверное. Там один как раз скакал на гнедой кобыле.

— Да, он тут живет, всего через два дома от тебя — по другую сторону от Блейков. Видишь? Вон его сад. Который с лужайкой. Там и нет больше ничего.

От Геркулес-холла теперь доносился звук колесной лиры, и Джем увидел человека, прислонившегося к стене конюшни и наигрывавшего на лире мелодию популярной песни. Магги начала тихонько подпевать:

Как-то раз повстречал я девчонку — Грудки спелые да юбчонка, Носик пуговкой, щечки и дырка, Чтоб вставлялась туда пипирка.

Музыкант сфальшивил и прекратил играть. Магги хмыкнула.

— Не, он работу не получит — у мистера Астлея стандарты куда как более высокие.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Туда часто приходят люди — показывать ему свое искусство. Надеются получить работу. Но он редко кого берет, правда, шесть пенсов за попытку они получают.

Человек с лирой снова начал наигрывать, а Магги принялась подпевать, оглядывая соседние сады.

— Отсюда вид куда лучше, чем сзади, — заявила она.

Потом Джем никак не мог вспомнить, что первым привлекло его внимание — звук или движение. Звуком было негромкое «ох!», которое тем не менее достигло дома Келлавеев. А движением — мелькнувшее обнаженное плечо в саду Блейков.

Рядом с этим садом располагался тщательно спланированный, хорошо ухоженный огород, частично засаженный. В конце одной из грядок из удобренной земли торчали воткнутые в нее грабли. Анна Келлавей в течение последней недели с завистью следила, как продвигаются работы в соседнем саду, как женщина в чепце разрыхляет землю, сажает семена — то же самое делала бы теперь и Анна, останься она в Дорсетшире или будь у нее здесь хоть немного земли. Ей даже в голову не приходило, когда они решили переехать в Лондон, что у нее не будет ни клочка. Но она прекрасно понимала: бесполезно просить о чем-либо мисс Пелхам с ее чисто декоративным садом. Анна чувствовала себя не при деле и не в своей тарелке без собственного участка, в котором можно было бы покопаться весной.

Задняя часть сада Блейков была неухожена, поросла куманикой и крапивой. В середине участка, между ухоженной и неухоженной частями, стоял небольшой деревянный домик, где можно было отдохнуть в теплую погоду. Его большие двери были распахнуты, и в них-то Джем и увидел чье-то обнаженное плечо, а потом — голые спины, ноги, ягодицы. Охваченный ужасом, он боролся с желанием отойти от окна, боясь тем самым дать понять Магги, что увидел нечто такое, чего, по его мнению, не должна видеть она. Вместо этого он отвел взгляд в сторону и попытался отвлечь ее внимание.

— А где же твой дом?

— Бастильский квартал? Это по другую сторону поля. Вон там — отсюда тебе не увидеть. А что это у мисс Пелхам — как называется это дерево?

— Ракитник. В мае ты его легче узнаешь, когда он цвести начнет.

Однако попытка Джема отвлечь ее внимание не удалась, потому что тут же раздалось второе «ох», подтверждающее, что источником звука и движения было одно и то же место. На этот раз Магги явно услышала звук и тут же определила, откуда он исходит. Магги прыснула со смеху.

— Господи Иисусе, ну и видик!

Тут Джем отошел от окна. Лицо его горело.

— Мне нужно помогать папе, — пробормотал он, подходя к отцу, который продолжал обтачивать ножку стула и не слышал их с Магги разговора.

Магги рассмеялась, видя его смущение. Она постояла еще несколько мгновений у окна, потом отвернулась.

— Представление закончилось.

Она подошла посмотреть, как работает отец Джема. Станок представлял собой тяжелую деревянную раму со вставленной в нее на уровне груди полуобработанной ножкой. Кожаный ремень был накинут на заготовку и закреплен на ножном приводе, а над головой у отца Джема торчал согнутый шест. Когда Томас нажимал ногой на педаль, ремень начинал крутить закрепленную ножку, что позволяло срезать с нее лишнее дерево.

— А ты так умеешь? — спросила Магги у Джема, стараясь теперь преодолеть его смущение и борясь с желанием подразнить его.

— Не так хорошо, как папа, — ответил он.

Лицо его все еще было пунцовым.

— Я учусь — обтачиваю ножки, и если получается хорошо, то отец их использует.

— Еще научишься, сынок, — пробормотал Томас, не поднимая головы.

— А что делает твой отец? — спросил Джем.

Мужчины в Пидлтрентхайде все худо-бедно были работниками: кто выращивал ячмень, кто приготовлял хлеб, кто — пиво, кто — башмаки, кто — свечи, кто — муку.

Магги фыркнула.

— Деньги, если удается. Да так — то одно, то другое. Мне его теперь нужно найти. У меня все равно от этого запаха голова болит. Откуда он?

— Это лак и краска для стульев. К нему привыкаешь.

— Ну вот уж чего не собираюсь делать. Не беспокойся — я сама найду выход. Ну пока.

— Счастливо.

— Заглядывай! — крикнула из другой комнаты Мейси, когда Магги загромыхала каблуками по лестнице.

Анна Келлавей пробурчала:

— Что мисс Пелхам скажет о таком грохоте? Джем, поди-ка скажи ей, чтобы она так не шумела уходя.

Глава шестая.

Мисс Пелхам, превосходно проведя день у друзей в Челси, подошла к своей калитке, увидела стружку, разбросанную Мейси перед домом, и нахмурилась. Поначалу Мейси выкидывала стружку в аккуратно подстриженные кусты переднего садика. Мисс Пелхам пришлось строго указать девчонке на недопустимость этого. И конечно, лучше уж стружка была бы на улице, чем на лестнице. Но еще лучше, если бы этой стружки вообще не было, а для этого нужно, чтобы не было Келлавеев. За прошедшую неделю мисс Пелхам нередко с сожалением вспоминала семейство, занимавшее дом до них, — не нужно было ей так строго с ними обходиться. От прежних жильцов было много шуму по ночам, а потом постоянно плакал младенец, но по крайней мере они не разбрасывали всюду стружку. Она знала, что наверху много всякого дерева — видела, как его проносили туда через ее прихожую. И запахи оттуда всякие доносились, и шум, который очень не нравился мисс Пелхам.

А теперь? Что это за темноволосая мошенница выбегает из дома, оставляя после себя следы стружки? У этой девицы был такой пронырливый вид, что мисс Пелхам покрепче прижала сумку к груди. Потом она узнала Магги.

— Эй, что это ты делаешь в моем доме? Ты что там украла?

Прежде чем Магги успела ответить, появились двое: из-за ее спины выглянул Джем, а из открывшейся двери дома № 13 Геркулес-комплекса вышел мистер Блейк. Мисс Пелхам съежилась. Мистер Блейк всегда был с ней сама вежливость, но в его присутствии она начинала нервничать. Вот и сейчас он приветственно кивнул, увидев ее. Его стеклянистые серые глаза наводили мисс Пелхам на мысль, что ее разглядывает птица, выбирая, куда бы клюнуть.

— Насколько мне известно, это дом мистера Астлея, а не ваш, — бесцеремонно сказала Магги.

Мисс Пелхам повернулась к Джему.

— Джем, что тут делает эта девчонка? Надеюсь, она не твоя подружка?

— Она… она тут доставила кое-что.

Даже в Пидл-Вэлли враль из Джема был никакой.

— И что же она доставила? Тухлую рыбу? Или прошлогодний снег?

— Гвозди, — нашлась Магги. — Я им теперь буду регулярно доставлять гвозди, правда, Джем? Вы теперь меня частенько будете видеть.

Она обошла мисс Пелхам, сойдя с дорожки в ее палисадник, где обогнула непонятный маленький кустарниковый круг, проведя рукой по его вершине.

— А ну-ка, вон из моего сада! — воскликнула мисс Пелхам. — Джем, вышвырни ее отсюда.

Магги рассмеялась и принялась все быстрее и быстрее носиться вокруг куста, потом прыгнула в середину, молотя по нему кулаками, а мисс Пелхам при виде этого заохала, словно каждый удар приходился по ее телу.

Джем смотрел, как Магги боксирует с зеленым шариком, с которого сыпались на землю крохотные листики, и вдруг понял, что улыбается. У него тоже возникало искушение пнуть этот нелепый кустик, такой непохожий на живые изгороди, к которым он привык. Изгороди в Дорсетшире имели свое назначение: не дать животным уйти с пастбища или выскочить на дорогу; для изгородей такого рода использовались колючий боярышник и остролист, бузина, лесной орех и рябина, перемежающиеся ежевикой, ивой и ломоносом.

Стук в окно наверху вернул Джема из Дорсетшира в Лондон. На него сердито смотрела мать, прогоняя рукой Магги.

— Слушай, Магги… ты, кажется, собиралась мне что-то показать? — спросил Джем. — Ах да, твой отец. Мой папа… он хотел, чтобы мы согласовали цену.

— Ну да. Идем.

Магги проигнорировала мисс Пелхам, которая продолжала кричать и без всякого прока махать на нее руками. Девочка продралась через кустик, на сей раз даже не озаботившись тем, чтобы перепрыгнуть через него, после чего осталась брешь из поломанных веток.

— Ой! — в десятый раз воскликнула мисс Пелхам.

Джем, последовавший за Магги на улицу, оглянулся на мистера Блейка, который не шелохнулся и не двинулся с места, пока Магги проказничала в кустарнике. Он стоял, скрестив руки на груди. Его, казалось, мало волновал этот шум и это происшествие. На самом деле они даже забыли о его присутствии, иначе мисс Пелхам не охала бы бесконечно, а Магги не портила бы куст. Блейк смотрел на них своими ясными глазами, и его взгляд не был похож на взгляд отца Джема, обычно направленный в никуда. Мистер Блейк смотрел на них, на прохожих на улице, на Ламбетский дворец, возвышающийся вдалеке, и на облака за ним. Он все впитывал в себя, не вынося никаких суждений.

— Добрый день, сэр, — сказал Джем.

— Приветствую тебя, мой мальчик, — ответил мистер Блейк.

— Здравствуйте, мистер Блейк, — крикнула с улицы Магги, которая никак не хотела, чтобы Джем перещеголял ее. — Как поживает ваша женушка?

Ее крик вернул к жизни мисс Пелхам, старавшуюся в присутствии Блейка быть как можно более незаметной.

— Убирайся с моих глаз, противная девчонка, — воскликнула она. — Или я тебя отстегаю! Джем, не смей ее пускать сюда. Посмотри, чтобы она ушла с нашей улицы — я ей ни на грош не верю. Если за ней не смотреть, то она и калитку сопрет!

— Да, мадам.

Джем поднял брови, посмотрев на мистера Блейка, словно извиняясь перед ним, но его сосед уже открыл калитку и вышел на улицу. Джем догнал Магги, и они вдвоем оглянулись на Блейка, двинувшегося вдоль Геркулес-комплекса к реке.

— Ты посмотри, как он самоуверенно шагает — как петух, — заметила Магги. — А ты видел, какого у него цвета щеки? И какой он патлатый? Мы знаем, что у него на уме!

Джем не сказал бы, что мистер Блейк шагает, как петух. Уж скорее он двигался тяжелым шагом, хотя и нельзя было сказать, что плелся. У него была ровная, размеренная походка человека, направлявшегося в определенное место, а не просто вышедшего прогуляться.

— Пойдем за ним, — предложила Магги.

— Нет, пусть его идет.

Джем был удивлен своей собственной решительностью. Он хотел бы последовать за мистером Блейком, хотя и не так, как это предлагала Магги: для нее это было чем-то вроде игры, а он хотел делать это уважительно, с расстояния.

Мисс Пелхам и Анна Келлавей продолжали смотреть на детей, каждая со своего места.

— Пойдем, — сказал Джем и устремился вдоль Геркулес-комплекса в направлении, противоположном тому, куда шел мистер Блейк.

Магги засеменила следом за ним.

— Ты и правда пойдешь со мной?

— Мисс Пелхам сказала, чтобы я довел тебя до конца улицы.

— И ты будешь делать то, что хочет эта старая грымза?

Джем пожал плечами.

— Она домовладелица. Мы не должны ее раздражать.

— Ну а мне нужно найти отца. Хочешь со мной?

Джем подумал о своей озабоченной матери, о своей подающей надежды сестре, о поглощенном своей работой отце и о мисс Пелхам, которая ждет у лестницы, чтобы учинить ему головомойку. Потом он подумал об улицах Ламбета и Лондона, которых еще не видел.

— Я пойду с тобой, — согласился он, замедляя шаг, чтобы она догнала и они могли идти бок о бок.

Глава седьмая.

Дик Баттерфилд мог находиться в одном из нескольких пабов. Если большинство людей предпочитали какой-нибудь поблизости, то он любил переходить из одного в другой, присоединяясь к разным пьющим клубам и сообществам, где встречались единомышленники, чтобы обсудить интересующие их темы. Эти встречи не особо отличались от других, вот только пиво было дешевле, а песни еще более неприличны. Дик Баттерфилд часто присоединялся к новым клубам, оставляя старые, поскольку его интересы были непостоянны.

В настоящий момент он принадлежал к водному клубу, так как среди множества других занятий он был и лодочником на Темзе. Правда, лодку свою давным-давно потерял. Также Дик состоял членом стул-клуба, участники которого по очереди выступали перед другими со страстными политическими речами, занимая стул во главе стола. Баттерфилд посещал лотерейный клуб, где делали небольшие совместные ставки, доходов от которых не хватало, чтобы заплатить за выпивку, и Дик всегда подзуживал остальных увеличивать ставки. И наконец, пунш-клуб — самый его любимый, — в котором каждую неделю опробовали различные ромовые коктейли.

Клубная и пабная жизнь Дика Баттерфилда была настолько сложна, что члены его семьи редко знали, где он проводит вечера. Обычно глава семейства выпивал где-нибудь в радиусе полумили от дома, но и в этом пространстве находились десятки пабов. Магги и Джем уже побывали в «Лошади и конюхе», «Короне и подушке», «Кентерберийском оружии» и «Красном льве». Наконец их поиски увенчались успехом: Баттерфилд уютно устроился в уголке самого шумного из всех этих заведений — в «Артишоке» на Лоуер-марш.[13]

Джем зашел с Магги в два первых паба, после чего оставался ждать у дверей. Со времени их прибытия в Ламбет он был только в одном пабе. Через несколько дней после их приезда к ним зашел мистер Астлей — посмотреть, как они устроились, и пригласил Томаса с Джемом в «Ананас», считавшийся солидным заведением. Мальчик был ошеломлен многолюдностью этого места и громоподобным голосом Астлея. Теперь же Джем получил возможность сравнить «Ананас» с другими ламбетскими пабами.

Ламбет-марш представляла собой рыночную улицу с лавками и киосками, телеги и люди двигались по ней между Ламбетом и мостом Блэкфрайарс[14] в сторону города. Двери «Артишока» были открыты, в проеме стояли люди, мимо которых его спутница ловко проскользнула внутрь. Звуки, доносившиеся из помещения, заставили Джема остановиться и спросить себя — зачем он увязался за Магги?

Но он знал, зачем: она была первым человеком в Ламбете, который проявил к нему интерес, а ему не хватало друга. Большинство ребят возраста Джема либо были мастеровыми у ремесленников, либо работали. Он видел детей и помладше, но еще ни с кем из них не успел поговорить. Дело осложнялось тем, что он с трудом понимал лондонское наречие и говор многих жителей пригородов. Подчас их речь казалась ему какой-то тарабарщиной.

Ламбетские ребята отличались от тех, к которым он привык, еще и другим: они были более замкнутыми, более подозрительными. Они напоминали котов, осторожненько подходящих к огню, чтобы посидеть и погреться: ушки на макушке, глаза косят по сторонам. Они счастливы оттого, что их впустили, но в любой момент готовы пуститься прочь, уворачиваясь от ноги, вышвыривающей их на улицу.

Дети нередко были грубы со взрослыми, как Магги с мисс Пелхам, и это сходило им с рук. В деревне за такие вещи Джему досталось бы на орехи. Местные издевались над людьми, которые им не нравились, кидали в них камнями, воровали еду из тележек и корзин, распевали грубые песни, кричали, дразнились, насмехались. И только изредка Джем видел, что ребята из Ламбета делают что-то такое, в чем бы и он мог поучаствовать: катаются в лодке по реке, выбегают гурьбой с песней из благотворительной школы на Ламбет-грин, гоняются за собакой, утащившей чью-то шапку. А потому, когда Магги поманила его из двери «Артишока», он последовал за ней, погружаясь, как ныряльщик в воду, в этот шум и густой дым от ламп. Он хотел стать частью ламбетской жизни, а не наблюдать за ней из окна дома или через забор сада.

Хотя был уже поздний вечер, в пабе яблоку негде было упасть. Шум стоял ужасающий, но спустя какое-то время Джем различил во всеобщем гаме мелодию какой-то незнакомой песни. Магги просочилась сквозь стену тел в угол, где сидел ее отец.

Дик Баттерфилд был маленьким человеком, в котором преобладал коричневатый цвет — карие глаза, каштановые волосы, темная кожа, коричневых оттенков одежда. Тонкая паутинка расходилась от уголков глаз к вискам, лоб избороздили глубокие морщины. И все же вид у него был моложавый, энергичный. Сегодня он просто выпивал, а не участвовал в заседании клуба. Когда Джем наконец добрался до этого уголка, Дик, посадив дочку себе на колени, распевал вместе с остальными посетителями паба:

И гореть ей в аду за то, что она Подлегла под меня во время обедни.

С последней строкой поднялся такой шум, что Джем закрыл уши руками. Магги присоединилась к поющим, подмигнув Джему, который покраснел и уставился на свои башмаки. В пидлтрентхайдских «Пяти колоколах» пелись разные песни, но до такого никогда не доходило.

После громких воплей в пабе наступило затишье — как в грозу после раската грома.

— Ну так что у тебя на уме, Маге? — спросил у дочери Дик Баттерфилд относительно спокойным голосом.

— Да я не о том. Я была у него в доме. — Она показала на Джема. — Его зовут Джем. Так вот, я смотрела, как его отец делает стулья. Они недавно приехали из Дорсетшира и живут у мисс Пелхам в Геркулес-комплексе рядом с мистером Блейком.

— У мисс Пелхам? — Баттерфилд усмехнулся. — Рад с тобой познакомиться, Джем. Присаживайся, дай отдохнуть копытам.

Он жестом показал на другую сторону стола. Там не было ни скамейки, ни табуретки. Джем оглянулся: все сиденья вокруг были заняты. Дик и Магги смотрели на него с одинаковым выражением любопытства: что он будет делать? Джем подумал, не забраться ли ему на стол, но понял, что Баттерфилды не одобрят этого жеста. Ему придется поискать пустую табуретку в пабе. Этого от него и ждали, устроив небольшую проверку его умению устраиваться. Первую настоящую проверку в его лондонской жизни.

Найти пустую табуретку в переполненном помещении было непростой задачей, и Джем с нею не справился. Он попытался было поспрашивать, но на него не обращали внимания. Он хотел взять табуретку, которую один из посетителей использовал как подставку для ног, но получил затрещину. Когда Джем обратился к служанке, та только ухмыльнулась, посмотрев на него. Продираясь через толпу, мальчик задавал себе вопрос, как это так получается, что столько людей могут сейчас не работать, а пить? В Пидл-Вэлли лишь немногие могли отправиться днем в «Пять колоколов» или «Корону».

Он вернулся к столику с пустыми руками и увидел, что на том месте, на которое ему указывал Баттерфилд, стоит теперь свободная табуретка, а Дик и Магги посмеиваются, глядя на него.

— Деревенщина, — пробормотал парень, сидевший рядом с ними и видевший все это испытание, включая и усмешку служанки.

— Попридержи язык, Чарли, — резко оборвала его Магги.

Джем сразу же догадался, что это ее брат.

Чарли Баттерфилд был похож на своего отца, но без морщинок и обаяния; он был красивее, однако какой-то грубоватой красотой — немытые светлые волосы, ямочка на подбородке. Шрам на лбу придавал лицу суровость. Чарли был жесток со своей сестрой, но лишь в той мере, в какой это сходило ему с рук: мог ущипнуть ее так, что на коже оставался синяк. Но когда она подросла, то научилась лягать его в самое болезненное место. А он продолжал изыскивать способы навредить ей — выбивал из-под нее табуретки, опрокидывал солонку в тарелку, воровал одеяло по ночам. Джем ничего этого не знал, но почувствовал в Чарли некое качество, которое заставляло его отводить взгляд в сторону — так стараешься не смотреть в глаза рычащей собаке.

Дик Баттерфилд швырнул на стол монетку.

— Принеси-ка Джему выпить, Чарли, — скомандовал он.

— Еще че… — раздраженно бросил Чарли одновременно с Джемом, который пробормотал:

— Я не…

Оба замолчали на полуслове при виде строгого выражения на лице Дика. Чарли пришлось встать и принести Джему кружку пива, которого тому вовсе не хотелось — дешевое, водянистое пойло. Посетители «Пяти колоколов» такое не пили, а выплескивали на пол.

Дик откинулся назад.

— Ну так что ты мне хотела сказать, Маге? Какой сегодня скандал случился в старом Ламбете?

— Мы видели кое-что в саду мистера Блейка, правда, Джем? В их летнем домике через открытые двери.

Магги посмотрела на Джема лукавым взглядом. Он снова покраснел и пожал плечами.

— Вот она — моя дочурка, — сказал Дик Баттерфилд. — Всегда все вынюхивает, находит, что где.

Чарли подался вперед.

— Ну и что вы там видели?

Магги тоже подалась вперед.

— Мы видели, как он милуется со своей женой.

Чарли хмыкнул, а на Дика Баттерфилда это, казалось, не произвело впечатления.

— Ну и что? Все совокупляются. Да этой радости сколько хочешь — загляни в любой проулок, и увидишь, как кто-нибудь занимается этим. Выйди на улицу, и увидишь за углом какую-нибудь парочку. Верно, Джем? Я так думаю, ты этого тоже немало повидал у себя в Дорсетшире, а?

Джем уставился в свою кружку. На поверхности пива боролась за жизнь муха, стараясь не утонуть.

— Да уж повидал, — пробормотал он.

Конечно, он видел, как это делают животные, среди которых они жили: собаки, кошки, овцы, лошади, кролики, фазаны и всякая прочая живность. Порой он натыкался и на парочки, уходившие на опушку леса или прятавшиеся под живой изгородью, а то и посреди полянки. Он замечал, как его соседи занимались этим в сараях, видел Сэма с его девушкой в зарослях орешника у Нетлком-таут. Он насмотрелся этого столько, что уже перестал удивляться, хотя все еще испытывал смущение. Правда, видеть-то там особо было нечего — в основном одежды и непрерывные движения туда-сюда, иногда бледные мужские ягодицы, ходящие вверх-вниз, или отвислые женские груди. Неожиданно столкнувшись с этим, нарушив то, что другие считали уединением, Джем отворачивался с пунцовым лицом. Такие же чувства овладевали им в тех редких случаях, когда он слышал, как препираются его родители, например когда мать требовала, чтобы отец срубил грушу в углу сада — ту самую, с которой упал Томми, а отец отказывался. Позднее Анна Келлавей взяла топор и срубила дерево сама.

Джем засунул палец в пиво — муха зацепилась за него и выползла из жидкости. Чарли глазел на него с удивлением и отвращением. Дик, улыбнувшись, посмотрел на других посетителей паба, словно в поисках собеседника.

— Но дело не в том, что они этим занимались, — гнула свое Магги. — Они были… они… они сняли с себя всю одежду, правда, Джем? И мы все видели, словно они были Адам и Ева.

Дик Баттерфилд посмотрел на дочь таким же оценивающим взглядом, каким он смерил Джема, отправляя его на поиски табуретки. Хотя он и казался беззаботным — сидел развалясь на своем месте, угощал других выпивкой, кивал и улыбался, — но при этом требовал многого от тех, кто был с ним рядом.

— И знаешь, что они делали, занимаясь этим?

— Что?

Магги быстро придумала самую необычную вещь, какой могли бы заниматься люди во время совокупления.

— Они читали друг, другу!

Чарли хмыкнул.

— И что же они читали — газету?

— Но я этого не… — начал Джем.

— Книгу, — прервала его Магги, возвышая голос над шумом паба. — Мне кажется, это была поэзия.

Конкретные детали всегда добавляли историям правдоподобия.

— Поэзия? — повторил Дик, отхлебнув пива. — Наверное, «Потерянный рай», если они изображали Адама и Еву в саду.

У Баттерфилда была когда-то эта поэма среди кучи книг, попавших ему в руки для продажи. Он тогда прочел немного. Никто не предполагал, что Дик умеет так хорошо читать. А его научил отец, утверждая, что человек должен быть не менее знающим, чем те, кого он хочет провести.

— Да-да, именно оттуда они и читали — «Утрата грушевого дерева»,[15] — подтвердила Магги. — Я как раз эти слова и слышала.

Джем вздрогнул, не веря своим ушам.

— Ты сказала «грушевое дерево»?

Дик бросил взгляд на дочь.

— «Потерянный рай», Магс, вот о чем я говорю. Уши-то распахни. Ну-ка, помолчи минуту.

Он закрыл глаза, задумался на несколько секунд, потом принялся декламировать:

Целый мир Лежал пред ними, где жилье избрать Им предстояло. Промыслом Творца Ведомые, шагая тяжело, Как странники, они, рука в руке, Эдем пересекая, побрели Пустынною дорогою своей.[16]

Его соседи уставились на него — слова такого рода редко звучали в пабе.

— Ты это чего, па? — спросила Магги.

— Это единственное, что я помню из «Потерянного рая» — те самые строки, когда Адам и Ева покидают рай. Я чуть не плачу от сочувствия к ним, когда слышу эти слова.

— Блейки ничего подобного не читали, — вставил Джем и тут же ощутил удар по ноге — это Магги лягнула его под столом.

— Ты тогда уже отвернулся, — сказала она.

Джем открыл было рот, собираясь возразить, но передумал. Баттерфилды явно любили украшать свои истории всякими выдумками, и скоро новая небылица начнет жить своей жизнью, разойдется по пабу, посетители которого еще больше разукрасят ее, будут рассказывать, как Блейки играли в Адама и Еву в своем саду, хотя ничего такого и не было. С какой стати он должен портить им удовольствие, решил Джем, хотя и вспомнил при этом с раскаянием внимательные глаза мистера Блейка, его уверенное приветствие, решительную походку — жаль, что про него будут рассказывать всякую ерунду. Он предпочитал говорить правду.

— А чем занимается мистер Блейк? — спросил Джем, пытаясь сменить тему.

— Ты имеешь в виду, помимо того, что охаживает свою жену в саду? — усмехнулся Дик Баттерфилд. — Он печатник и гравировщик. Ты ведь видел печатный станок через его переднее окно, а?

— Это такая штука с рукояткой вроде звезды?

Джем и в самом деле видел эту деревянную штуковину, которая была больше и тяжелее, чем токарный станок отца, и спрашивал себя — каково может быть ее назначение?

— Ну да. Иногда можно увидеть, как они на нем работают — он и его жена. Печатают на нем книги и всякое такое. Брошюрки, рисунки — разное. Не знаю, как он этим умудряется зарабатывать себе на жизнь. Я видел несколько его изделий, когда приходил к нему — думал продать медные пластины, когда он только переехал сюда с другой стороны реки год или два назад.

Дик Баттерфилд покачал головой.

— Странные это были штуковины. Много огня, а вокруг толпа голых кричащих людей с выпученными глазами.

— Ты хочешь сказать, что это вроде как в аду? — спросила Магги.

— Может быть. Я такие не люблю. Мне нравятся веселые картинки. Не думаю, чтобы их у него особо покупали. Может, он больше зарабатывает тем, что делает гравюры для других.

— А медь он у тебя тогда купил?

— Не-а. Я сразу понял, что он от нечего делать ничего такого не купит. Он себе на уме, этот мистер Блейк. Он сам пойдет и выберет для себя и медь, и бумагу — знает толк в этих вещах, — без всякой злобы объяснил Дик; он даже питал уважение к тем, кто не поддавался на его мошенничества.

— На прошлой неделе мы видели его в этой его bonnet rouge, правда, Джем? — сказала Магги. — У него в ней такой смешной вид.

— Ну, он-то похрабрее других будет, — заявил Дик Баттерфилд. — Не многие в Лондоне решатся открыто поддерживать французов, что бы они ни говорили в пабах. Ни п. м., ни королю такие вещи не очень-то нравятся.

— А кто такой п. м.? — спросил Джем.

— Премьер-министр, дружок. Мистер Питт,[17] — резковато добавил Баттерфилд на тот случай, если этот сельский мальчишка даже таких вещей не знает.

Джем кивнул и снова уставился в свою кружку. Магги, сидевшая по другую сторону стола, видела его внутреннюю борьбу и пожалела, что привела его сюда знакомиться с отцом. Он не мог понять, чего Дик хочет от людей, какого рода острот ждет от тех, кому позволяет сидеть за одним с ним столом, на специально припасенной для таких случаев табуретке. Баттерфилд желал развлечения и информации одновременно. Он всегда искал какой-нибудь способ сделать деньги — на жизнь он зарабатывал мелким мошенничеством, которое замышлял, слушая разговоры в пабе, — но ему хотелось при этом еще и получать удовольствие. Жизнь была тяжела, а, посмеявшись немного и заработав чуток денежек, ты облегчал ее.

Дик Баттерфилд видел, если люди чувствовали себя не в своей тарелке. Но он не испытывал к Джему презрения — напротив, невинность этого парня вызывала сочувствие, а вот его собственные прожженные дети — раздражение. Он резко столкнул Магги с колен, отчего та свалилась на пол и посмотрела на него обиженно.

— Ну и тяжеленькая ты стала, — изрек Дик, разминая колени. — У меня от тебя ноги затекли. Скоро тебе понадобится собственная табуретка — ты у меня уже почти взрослая дама.

— Ни от кого она ничего не получит, и я не только о табуретке говорю, — усмехнулся Чарли. — Маленькая корова с цыплячьими сиськами.

— Оставь ее в покое, — вступился Джем.

Все трое Баттерфилдов замерли и уставились на него — Дик и Чарли, опершись локтями о стол, а Магги — все еще с пола между ними. Наконец Чарли кинулся было через стол на Джема, но Дик Баттерфилд, выставив руку, остановил его.

— Отдай Магги свою табуретку, а себе найди другую, — сказал он.

Чарли смерил Джема ненавидящим взглядом, но встал, отчего его табуретка упала назад, и пошел прочь. Джем не осмелился повернуться, а остался сидеть, вперившись взглядом в столешницу. Он отхлебнул пива. На защиту Магги он встал инстинктивно — точно так же он защитил бы свою сестру.

Магги встала и поправила табуретку Чарли, потом с мрачным лицом села на нее.

— Спасибо, — бросила она Джему, хотя в голосе ее не слышалось особой благодарности.

— Так значит, твой отец боджер,[18] да? — сказал Дик, открывая деловую часть разговора, поскольку возможность того, что Джем будет развлекать их и дальше, представлялась ему маловероятной.

— Не совсем боджер, сэр, — ответил Джем. — Он не ездит из города в город, и он делает настоящие стулья, а не те хлипкие, что делают боджеры.

— Конечно, он делает хорошие стулья, парень, какие тут сомнения. А вот где он берет дерево?

— На одной из лесопилок, что у Вестминстерского моста.

— На какой лесопилке? Я бы наверняка смог доставлять ему дерево дешевле.

— На лесопилке мистера Гарриса. Мистер Астлей познакомил с ним папу.

Дик Баттерфилд поморщился, услышав имя Филипа Астлея. Отец Магги мог проворачивать любые сделки, но только не в том случае, если до него в дело встрял мистер Астлей. Он и его домохозяин старались не встречаться, хотя и против воли испытывали друг к другу некоторое уважение. Если бы Дик был богатым владельцем цирка, а Филип Астлей мелким жуликом, то они были бы удивительно похожи на нынешних Баттерфилда и Астлея.

— Если я узнаю, где можно достать дешевое дерево, то дам тебе знать. Ты уж это дело предоставь мне, — добавил он, словно Джем обратился к нему за советом. — Посмотрю, что тут можно сделать. Я как-нибудь загляну к вам, непременно загляну, перекинуться словом-другим с твоим отцом. Я всегда рад помочь соседям. Ну, тебя, наверное, ждут дома, а? Думают, небось, куда ты пропал.

Джем кивнул и поднялся.

— Спасибо за пиво, сэр.

— Не за что, парень.

Дик зацепил ногой табуретку Джема и утащил ее назад под стол. Магги схватила недопитую кружку и сделала глоток.

— Пока, — сказала она.

— Бывай.

На пути из паба Джем миновал Чарли, который стоял среди других молодых парней. Чарли смерил его злобным взглядом и толкнул одного из своих дружков, отчего тот столкнулся с Джемом. Ребята рассмеялись, а Джем поспешил прочь, желая поскорее отделаться от Баттерфилдов. Но он подозревал, что скоро снова увидит Магги, хотя она только что и простилась с ним. Несмотря на ее папочку, несмотря на ее братца, он хотел снова повстречаться с ней.

Апрель 1792. II.

Глава первая.

Анне Келлавей иногда казалось, что у нее на запястье веревочная петля, другой конец которой привязан к окну комнаты, выходящему на улицу. Чистила ли она картошку, стирала ли белье, вычищала золу из печки, в самый неподходящий момент — когда руки были в грязи, белье оставалось неотжатым, а из печи вылетала сажа — ее тянуло выглянуть в окно. Часто ничего особенного там не происходило, но изредка ее любопытство вознаграждалось чем-нибудь интересным: женщина в шляпе с длинными павлиньими перьями, мужчина, несущий ананас словно младенца, мальчишка, тащивший выдранный с корнем лавр, кроне которого была придана форма голубя. Мейси или Джем позвали бы остальных, чтобы и они посмотрели на эти диковинки, но Анна предпочитала вкушать эти зрелища в одиночестве.

Сегодня не было ни картошки, ни золы, ни белья, которые отрывали бы ее от окна, — сегодня был понедельник Пасхи, и она решила отдохнуть. Мейси и Джем убирались после обеда, а Анна взирала на толпы людей, шествующих мимо Геркулес-комплекса. Многие женщины были выряжены в новые пасхальные одеяния и шляпки. Она никогда не видела такого многоцветья, таких ярких одежд, таких смелых вырезов на платьях и таких удивительных полей у шляпок. Одни были украшены обычными нарциссами и примулами, как и в Пидлтрентхайде, но на других красовались экзотические перья, пачки многоцветных ленточек, даже фрукты. Сама она никогда бы не стала носить лимон на своей шляпке, но готова была восхищаться женщинами, которые делали это. Анна предпочитала что-нибудь попроще и потрадиционнее: плетеночку из маргариток, букетик фиалок или одну ленточку, вроде той синенькой, какую она видела на шляпке какой-то девушки — лента свисала ей на спину до самых колен. Анна Келлавей с удовольствием надела бы такую, хотя, может быть, и покороче.

В толпе шел человек, держа на голове поднос, на котором лежали белые булочки. Человек выкрикивал: «Горячие булочки крестиками! Четыре штуки за пенни, скидка на Пасху, булочки крестиками! Покупайте, торопитесь. Последний день в этом году!» Он остановился прямо под окнами перед объявившимся покупателем. С другой стороны появилась мисс Пелхам в шляпке, украшенной маленькими желтыми ленточками. Анна фыркнула, пытаясь сдержать душивший ее смех.

— Ты чего, ма? — спросила Мейси, подняв взгляд от стола, который она протирала.

— Да ничего. Просто мисс Пелхам в дурацкой шляпке.

— Дай-ка посмотреть. — Мейси подбежала к окну, посмотрела вниз и начала хихикать. — У нее такой вид, будто ей на голову вывалили копну сена!

— Тише, Мейси, она тебя услышит, — шикнула мать, хотя и без излишней строгости.

Пока они вдвоем стояли у окна, внизу по улице неспешной рысью проскакала лошадь, впряженная в необычную двухколесную повозку, перед которой вправо и влево расступались обладательницы шляпок и потенциальные покупатели булочек крестиком. Повозку отличали большие колеса и необычные размеры — коротенькая и узкая, она имела высокую крышу, а сбоку на ней черными буквами было начертано:

«КОРОЛЕВСКИЙ ЗАЛ АСТЛЕЯ И НОВЫЙ АМФИТЕАТР с гордостью сообщают о начале НОВОГО СЕЗОНА.

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!

Удивительные номера удивят и поразят вас!

Двери открываются в 5.30, начало в 6.30».

Анна и Мейси Келлавей разинули от удивления рты, потому что, когда двуколка оказалась перед домом мисс Пелхам, с подножки спрыгнул мальчишка и сказал что-то хозяйке, которая нахмурилась и показала на окно Келлавеев. Анна подалась назад, но не успела вовремя оттащить Мейси.

— Подожди, ма, она зовет нас! — Мейси снова потянула мать к окну. — Смотри!

Мисс Пелхам продолжала хмуриться (что она делала всегда, когда сталкивалась с чем-либо, связанным с Келлавеями), но и в самом деле показывала на них.

— Я спущусь, — сказала Мейси, поворачиваясь к дверям.

— Никуда ты не спустишься. — Анна остановила дочь ледяным тоном и положила руку ей на плечо. — Джем, спустись и узнай, что им надо.

Джем прекратил драить кастрюлю и припустил вниз по лестнице. Мейси и Анна смотрели из окна, как он обменялся несколькими словами с мальчишкой, который после этого вручил ему что-то белое. Джем несколько секунд разглядывал то, что оказалось в его руке, а мальчишка тем временем запрыгнул в двуколку, кучер легонько хлестнул кнутом по шее лошади, и та продолжила свой путь вдоль Геркулес-комплекса к дороге на Вестминстерский мост.

Джем тут же вернулся наверх с озадаченным выражением на лице.

— Что такое, Джем? — спросила Мейси. — Что там у тебя?

Джем посмотрел на клочок бумаги.

— Четыре билета на сегодняшнее представление мистера Астлея с его личным приглашением.

Томас Келлавей поднял голову и прекратил строгать березовую доску.

— Никуда мы не пойдем, — заявила Анна. — Мы себе этого не можем позволить.

— Нет-нет, мы ничего не должны платить за эти билеты. Он их нам подарил.

— Не нужна нам его благотворительность. Если захотим, то и сами купим себе билеты.

— Но ты только что сказала… — начала было Мейси.

— Никуда мы не пойдем.

Анна чувствовала себя, как мышь, которую кот гоняет из одного угла комнаты в другой.

Джем и Мейси посмотрели на отца. Томас обвел их всех взглядом, но ничего не сказал. Он любил жену и хотел, чтобы и она любила его. Он не хотел перечить.

— Ну, ты закончил мыть кастрюлю, Джем? — спросила Анна. — Когда закончишь, мы все можем пойти прогуляться.

Она повернулась к окну, руки у нее дрожали.

Мейси и Джем посмотрели друг на друга, и Джем снова занялся кастрюлей.

Глава вторая.

За две недели, что они прожили в Ламбете, Келлавей почти не выходили за пределы ближайших к их дому улиц. Да и зачем? Все нужные лавки и палатки были на террасе у Ламбет-грин, на дороге Вестминстерского моста или на Лоуер-марш. Джем вместе с отцом бывал на лесопилках у реки вблизи моста. Мейси с матерью ходила в Сент-Джорджс-филдс — посмотреть, можно ли там вывешивать белье на просушку. Когда Джем предложил семейству прогуляться в пасхальный понедельник через Вестминстерский мост и посмотреть Вестминстерское аббатство, все восприняли это предложение с энтузиазмом. В Пидл-Вэлли они часто гуляли, и их нынешняя ламбетская пассивность казалась им странной.

Они отправились на прогулку в час дня, когда другие ели, или спали, или сидели в пабах.

— И как же мы пойдем? — спросила Мейси Джема, понимая, что лучше не адресовать этот вопрос родителям.

Анна цеплялась за руку мужа, словно боясь, что ее может унести сильный порыв ветра. Томас, как обычно, улыбался и глазел по сторонам с видом простака, которому все равно, куда его поведут.

— Давайте пойдем напрямик к реке, а потом берегом до моста, — предложил Джем, понимая, что именно он должен выбрать маршрут, потому что он единственный из Келлавеев уже успел немного познакомиться с окрестностями.

— Уж не та ли это короткая дорога, о которой говорила эта девчонка? — спросила мать. — Я не хочу идти по дороге, которая называется тропой Головореза.

— Не, это другая, — солгал Джем, подумав, что его мать еще не скоро выяснит, что это и в самом деле тропа Головореза.

Сам Джем узнал это очень скоро после того разговора с Магги. Он понимал, что его семейству понравится эта дорожка, потому что она проходила по пустынным полям, и если идти спиной к домам и не смотреть вперед на Ламбетский дворец или на склады у реки, то можно вообразить, что ты где-то за городом. Когда-нибудь, думал Джем, он найдет дорожку, которая и в самом деле выведет его за город. Может быть, Магги поможет ему в этом.

А пока он вел свое семейство мимо Карлайл-хауса, соседнего особняка, в направлении Ройал-роу и вдоль него к тропе Головореза. Там было очень тихо — ни одного прохожего, а поскольку сегодня был праздник, то и на огородах почти никто не работал. Джем был благодарен и за то, что светило солнышко, а небо было ясным. В Ламбете небо редко бывало синим даже в солнечные дни. Чаще оно выглядело мутно-желтым от дыма очагов, пивоварен и стоящих на берегу Темзы мануфактур, производящих уксус, текстиль и мыло. Но вчера и сегодня предприятия были закрыты, а печи у многих не топились, поскольку погода стояла теплая. Джем смотрел в настоящее голубое небо, так хорошо знакомое ему по Дорсетширу, на яркую придорожную зелень травы и кустарников. Он вдруг понял, что улыбается этим цветам, которые были такими естественными и в то же время заявляли о себе куда громче, чем любая лондонская ленточка или платье. Он стал двигаться медленнее, перешел на неторопливый шаг, отказавшись от той быстрой, нервной походки, какую усвоил после переезда в Ламбет. Мейси остановилась, чтобы сорвать несколько примул. Анна прекратила цепляться за мужа и опустила руки. Томас принялся насвистывать «За горами далеко» — песенку, которую он часто напевал во время работы.

Тропинка очень скоро резко повернула вправо вдоль кромки сада вокруг Ламбетского дворца. Когда они добрались до реки, короткая идиллия кончилась. Перед ними стоял ряд ветхих складов, а рядом — домишки рабочих. Склады сегодня были закрыты, что лишь усугубляло их зловещий вид. Анна снова взяла мужа под руку.

Хотя Джем и Томас уже бывали на Темзе — покупали здесь древесину и пилили ее на лесопилках, женская часть семейства Келлавеев видела эти места лишь мельком, когда они держали путь к амфитеатру Астлея, и ничего толком тут не разглядели. А теперь они нечаянно выбрали самое неудачное время, чтобы познакомиться с великой лондонской рекой. Прилив сошел, сведя реку к узкой мутной ленте, струящейся по широкому плоскому руслу серого сланца, что напоминало Анне вид неприбранной кровати. К счастью, даже в таком уменьшенном виде река была раз в двадцать больше, чем Пидл — речушка, бежавшая вдоль сада Келлавеев в Пидлтрентхайде. Несмотря на свой малый размер, Пидл обладал всеми свойствами, которыми, на взгляд Анны, должна обладать река — целеустремленная, беспокойная, веселая, очищающая.

Темза была совсем иной. Анне она казалась даже не рекой, а длинной кишкой, которая, постоянно изгибаясь, все время исчезала из виду. Точно очерченных берегов не было. Русло поднималось к дороге усеянными галечником скользкими, илистыми склонами, и, сделав неосторожный шаг, можно было запросто свалиться прямо в реку. Дети бегали по самой кромке берега, некоторые играли, некоторые подбирали предметы, оставшиеся после высокого прилива: башмаки, бутылки, жестянки, топляк, куски материи, голову куклы, побитую миску.

Келлавей остановились посмотреть.

— Посмотрите, как они изгваздались, — сказала Мейси с ноткой зависти в голосе.

— Отвратительное место.

— Во время прилива вид тут получше, как это было, когда мы приехали.

Джему казалось, что он должен защитить реку, словно она воплощала собой Лондон и решение его семьи переехать сюда.

— Странно, что тут бывают приливы, — заметила Мейси. — Я знаю, что наш Пидл тоже где-то впадает в море, но он всегда одинаковый. У меня бы голова кругом пошла, если бы Пидл менял направление.

— Идемте на мост, — предложил Джем.

Они теперь немного ускорили шаг, чтобы побыстрее миновать склады и ветхие домишки. Перед некоторыми сидели рабочие со своими женами и детьми, беседовали, курили и пели. Большинство из них замолкали при приближении Келлавеев. Вот только человек, игравший на гармонике, перешел на более быстрый темп. Джем хотел было еще ускорить шаг, но Мейси, напротив, пошла медленнее.

— Он играет «Тома Боулинга», — узнала она. — Вы послушайте.

Она улыбнулась, а человек прекратил играть и улыбнулся в ответ.

Анна Келлавей напряглась, потом потянула дочь за руку.

— Идем, Мейси!

Мейси высвободила руку и остановилась посреди дороги, чтобы пропеть последний куплет — ее голос зазвучал высоко и чисто:

Подхватит Тома попутный ветер, Господь всевидящий когда Всех призовет на свете Под свою длань. И смерть, что разуму не внемлет, Не получила ничего: Пусть Том и лег глубоко в землю, На небесах душа его! На небесах душа его![19]

Она и гармонист закончили одновременно, и на короткое время наступила тишина. Анна подавила рыдание. Раньше эту песенку вместе пели Томми и Мейси — и как здорово у них получалось!

— Ну-ну, ма, — сказала Мейси. — Мы должны и дальше ее петь — ведь мы не хотим забывать Томми, правда?

Она поклонилась гармонисту и сказала:

— Спасибо, сэр. Доброго дня.

Глава третья.

Дорога вблизи моста отклонялась в сторону от реки к амфитеатру с его величественной колоннадой при входе, где они познакомились с Филипом Астлеем, где висели афиши, извещавшие:

«СЕГОДНЯ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ!».

Вечер еще не начался, а люди уже толпились у входа. Джем запустил руку в карман и нащупал билеты, присланные им Филипом Астлеем.

У Анны Келлавей в руках оказалась программка, которую ей всучил пробегавший мимо человек, зазывавший публику: «Стоячие места всего за шиллинг и один пенс, сидячие — за два шиллинга и два пенса!» Она разглядывала помятую бумажку, не зная, что с ней делать. Потом разгладила ее на ноге, повернула туда-сюда, наконец стала разбирать слова. Прочтя «Астлей», она поняла, о чем идет речь, и протянула бумажку мужу.

— Нет, возьми это себе, мне она не нужна!

Томас помял бумажку в руках и бросил на землю. Ее подобрала Мейси, отерла грязь и засунула за шнуровку своего платья.

— Сегодняшнее представление, — сказала она, грустно посмотрев на Джема.

Джем пожал плечами.

— А эти билеты у тебя с собой? — спросила вдруг Анна.

Джем резко выбросил руку из кармана, словно делал там что-то неприличное.

— Да, мама.

— Я хочу, чтобы ты немедленно отнес их в театр и вернул в кассу.

— Кто это тут возвращает билеты? — раздался голос у них за спиной.

Джем оглянулся — от стены отделилась Магги Баттерфилд.

— Что это за билеты? Никто не сдает билеты в кассу. Если это действительные билеты, их можно продать и выручить за них больше, чем они стоят. Покажите-ка их мне.

— И давно ты идешь за нами? — спросил Джем, который был рад ее появлению, но при этом спрашивал себя, уж не видела ли она чего-то такого, что он предпочел бы не показывать ей.

Магги усмехнулась и насвистела несколько нот из «Тома Боулинга».

— А у тебя неплохой голосок, мисс Пидл, — обратилась она к Мейси, которая улыбнулась и зарделась.

— Ну-ка, уходи отсюда, девица, — распорядилась Анна. — Мы не хотим, чтобы ты тут ошивалась рядом с нами.

Она оглянулась посмотреть, одна ли Магги или с ней кто-то есть. Несколько дней назад их посетил отец Магги — пытался всучить Томасу крашеный дуб, выдавая его за черное дерево. И хотя Томас предположил, что и самого Дика кто-то провел, продав ему подделку, Анна невзлюбила Баттерфилда еще сильнее, чем его дочурку. Магги не обратила внимания на слова матери Джема.

— Так у вас билеты на сегодняшнее представление? — холодно спросила она Джема. — Какие? Уж наверное, не на балкон. Не могу себе представить ее, — она мотнула головой в сторону Анны Келлавей, — среди всех этих мошенников.

Джем сам не знал, куда у них билеты, и не смог противиться желанию — вытащил их из кармана и прочел:

— Партер.

Магги заглядывала ему через плечо, потом кивнула на Томаса.

— Вы, наверное, делаете много заготовок, если покупаете билеты в партер, а ведь вы всего пару недель в Лондоне.

В ее голос закралась несвойственная ей нотка восхищения.

— Не, мы же их не покупали, — объяснила Мейси. — Их нам подарил мистер Астлей.

Магги уставилась на нее.

— Господи милостивый!

— Мы не собираемся смотреть эту дребедень, — заявила Анна.

— Вернуть вы их не можете, — сообщила Магги. — Мистер Астлей будет оскорблен. Он даже, может, выкинет вас из дома.

Миссис Келлавей замерла. Она и не подумала о том, каковы могут быть последствия возврата билетов.

— Но если вы и в самом деле не хотите идти, то вы могли бы дать эти билеты мне — я бы пошла вместо вас, — продолжила Магги.

Анна прищурилась, но прежде, чем успела открыть рот, чтобы сказать, что никогда не позволит такой нахалке занять ее место, откуда-то из-за реки донеслась низкая барабанная дробь.

— Парад! — воскликнула Магги. — Начинается. Идем!

Она бросилась бежать, потащив за собой Джема. Мейси пошла следом, и Анна, боясь остаться одна, снова взяла мужа под руку и поспешила за ними.

Магги бегом миновала амфитеатр и поспешила к Вестминстерскому мосту, который уже был заполнен людьми, стоящими по его краям. Они слышали доносящийся с другого конца марш, но еще ничего не видели. Магги провела их по середине дороги и втиснула в толпу, пройдя приблизительно треть длины моста. Келлавей сгрудились вокруг нее, стараясь не замечать ворчание тех, кому они перекрыли вид. Их потолкали со всех сторон, но в конечном счете они удобно устроились, правда, вскоре подошли новые любители зрелищ и встали перед ними, и толпа снова пришла в движение — каждый хотел найти место, откуда открывался бы хороший обзор.

— А чего мы ждем? — спросил Джем.

Магги фыркнула.

— Ну ты и даешь, дорсетширец, затиснулся в толпу, а сам даже не знаешь, для чего!

Лицо Джема покрылось румянцем.

— Считай, что я тебя ни о чем не спрашивал, — пробормотал он.

— Нет, ты уж нам скажи, — потребовала Мейси. — Я хочу знать.

— Мистер Астлей устраивает парад в день открытия сезона, — объяснила Магги, — чтобы люди получили представление о шоу. Иногда он устраивает фейерверки. Даже днем. Хотя сегодня вечером они будут поинтереснее.

— Ма, ты слышишь? Мы сегодня можем увидеть фейерверки!

— Если пойдете. — Магги бросила взгляд в сторону Анны.

— Никуда мы сегодня не пойдем и на парад здесь не останемся, — заявила Анна. — Джем, Мейси, мы уходим отсюда.

Она начала проталкиваться через толпу людей, стоящих перед ними. К радости Джема и Мейси, никто не хотел двигаться и пропускать их, и Анна обнаружила, что зажата и ей не выбраться. Прежде вокруг нее никогда не было так много народу. Одно дело — стоять в безопасности у окна и смотреть, как внизу двигается Лондон, и совсем другое, когда вокруг нее сгрудились десятки тел — мужчин, женщин, детей, людей в дурно пахнущих одеждах, с дурным запахом изо рта, с всклокоченными волосами, резкими голосами. Крупный человек рядом ел мясной пирог, и кусочки падали ему на живот и на голову женщины, стоявшей перед ним. Никого из них, казалось, это не заботило так, как Анну. У нее возникло искушение протянуть руку и стряхнуть кусочки пирога с головы женщины.

Музыка стала громче, и появились два наездника. Толпа зашевелилась и подалась назад, а Анна почувствовала, как паника, словно желчь, подступает к горлу. Несколько мгновений страх был так силен, что она положила руку на плечо стоявшего перед ней человека.

Томас взял ее руку и прижал к себе.

— Успокойся, Анна, все в порядке, детка, — сказал он так, словно обращался к одной из лошадей, что они оставили Сэму в Дорсетшире.

Он скучал по своим лошадям. Анна Келлавей закрыла глаза, противясь желанию вырвать ладонь из руки мужа. Она глубоко вздохнула, а когда снова открыла глаза, наездники были совсем рядом. Ближайшая к ним лошадь оказалась старой строевой белого цвета. На ней уверенно гарцевал Филип Астлей.

— Долгая была зима, правда, друзья? — прокричал он. — У вас с самого октября не было никаких развлечений. Вы ведь ждали этого дня? Сегодня ваши ожидания закончились — пост позади, наступила Пасха, и начался сезон Астлея! Приходите посмотреть «Осаду Бангалура»[20] — спектакль одновременно трагический, комический и восточный! Устройте праздник для своих глаз — посмотрите оперный балет «La Fête de L'Amour»![21] Приходите подивиться мастерству дрессированной лошади, которая умеет ловить, носить, подниматься по лестнице и даже может приготовить чашку чая!

Когда он проезжал мимо Келлавеев, взгляд его упал на Анну, и он даже остановился, чтобы приветствовать ее поднятием шляпы.

— В Королевском салоне Астлея всем будут рады, а в особенности вам, мадам.

Люди вокруг Анны повернулись и уставились на нее. Человек с пирогом распахнул рот, и она увидела там жвачку из мяса и теста. Это зрелище и всеобщее внимание — а в особенности внимание Филипа Астлея — вызвали у нее приступ тревоги, и она снова закрыла глаза.

Филип увидел, как она побледнела и закрыла глаза. Вытащив из кармана своей куртки фляжку, он подал знак одному из цирковых мальчишек, бежавших рядом с ним, чтобы тот передал сосуд Анне. Он не мог и дальше задерживать свою лошадь — на него наступал хвост процессии, — а потому не увидел, глотнула она бренди или нет. Астлей набрал в легкие воздуха и начал снова:

— Приходите посмотреть представление — новые номера, исполненные отваги и воображения, под управлением моего сына Джона Астлея, одного из лучших наездников Европы! За деньги чуть большие, чем стоимость стакана вина, вы сможете целый вечер получать удовольствие, о котором будете потом вспоминать долгие годы!

Рядом с ним скакал его сын. У Джона Астлея была, как и у отца, внушительная наружность, но в абсолютно другом стиле. Если Астлея-старшего можно было сравнить с дубом — мощным и раскидистым, с толстым, сильным стволом, то Астлей-младший скорее напоминал сосну: высокий, стройный, одетый с иголочки, с красивыми, правильными чертами лица и ясными задумчивыми глазами. Он в отличие от отца был человеком образованным и держался более официально и сдержанно.

Филип скакал на своей лошади, как кавалерист, каким он и был когда-то и каким продолжал считать себя по сей день, он использовал лошадь для того, чтобы попасть туда, куда ему было нужно, и сделать то, что хотел. Джон восседал на своей стройной гнедой длинноногой кобыле так, словно был с ней единым целым и никогда с нее не слезал. Он ровно проскакал по Вестминстерскому мосту, кобыла его двигалась изящно, делая шаги в сторону и наискосок под звуки менуэта, наигрываемого музыкантами на трубе, валторне, аккордеоне и барабане. Любой другой давно бы уже вылетел из седла, уронил перчатки, шляпу и хлыст, но Джон Астлей оставался элегантным и безукоризненным.

Толпа молча взирала на него, восхищаясь его искусством, но не испытывая той любви, какую они питали к его отцу. Все, кроме одного человека: Мейси стояла, раскрыв рот и смотря во все глаза. Она никогда не видела такого красивого мужчину и в свои четырнадцать лет была готова влюбиться с первого взгляда. Он, конечно же, даже не заметил ее — он, казалось, никого не замечал, глядя только вперед.

Анна Келлавей пришла в себя без помощи фляжки Филипа Астлея. От бренди она отказалась, к недоумению Магги, человека с пирогом, женщины перед ним с крошками в волосах, человека, чьего плеча она коснулась, мальчишки, который принес фляжку, — практически всех вокруг, кроме остальных Келлавеев. Анна ничего этого не заметила — ее глаза были устремлены на исполнителей, шествовавших за Джоном Астлеем. Впереди шла группа акробатов, которые то двигались обычным шагом, то одновременно принимались совершать разные кульбиты — колеса и бэкфлипы.[22] За ними семенила группа собак, которые по команде разом вставали на задние лапы и в таком виде преодолевали футов десять, потом бежали вперед, перепрыгивая друг через друга по сложной схеме.

Каким бы все это ни было удивительным, больше всего внимание Анны привлекла танцовщица на канате. Два сильных циркача несли по шесту, между которыми был натянут канат, похожий на толстую веревку для сушки белья. Посредине веревки находилась темноволосая женщина с лунообразным лицом, в атласном платье в красно-белую полоску, с обтягивающим корсетом и расклешенной юбкой. Она раскачивалась назад-вперед на канате, словно на качелях, потом небрежно наматывала часть веревки себе на ногу.

Магги подтолкнула Джема и Мейси.

— Это же мисс Лаура Девайн, — прошептала она. — Она из Шотландии и считается лучшей танцовщицей на канате в Европе.

По сигналу люди с шестами натянули веревку, и мисс Девайн наверху совершила изящный кульбит, обнаживший несколько слоев красных и белых нижних юбок. Толпа взревела от восторга, а канатоходка повторила трюк — на сей раз дважды, потом три раза подряд, а потом принялась делать кульбиты на веревке, переворачиваясь без конца через голову, отчего ее нижние юбки превратились в красно-белый шар.

— Это называется «поросенок на вертеле», — сообщила Магги.

После этого мужчины с шестами приблизились друг к другу, и улыбающаяся мисс Девайн закончила последний кульбит долгим прыжком к небесам.

Анна Келлавей не сводила глаз с мисс Девайн, ожидая, что сейчас та грохнется оземь, как ее сын Томми с грушевого дерева. Но циркачка не упала. Напротив, возникало такое впечатление, что она неспособна упасть. В первый раз за те недели, что прошли после смерти сына, Анна ощутила, как клещи горя отпустили ее сердце. Она наклонила голову, чтобы видеть мисс Девайн, которая в этот момент взметнулась высоко над мостом, хотя теперь перед самой Анной было другое зрелище: обезьянка на пони, человек, который сидел на спине лошади спиной к движению и подхватывал брошенные платки, оставаясь в седле, группа танцоров в восточных костюмах, совершающая пируэты.

— Джем, что ты сделал с этими билетами? — вдруг спросила мать.

— Они здесь, ма. — Джем вытащил билеты из кармана.

— Не выбрасывай их.

Мейси захлопала в ладоши и подпрыгнула несколько раз.

Магги зашипела:

— Спрячь их!

Окружающие их люди с любопытством повернулись к ним.

— Так они в партер? — спросил человек с пирогом, наклоняясь над плечом Анны, чтобы увидеть получше.

Джем принялся засовывать билеты назад в карман.

— Не туда! — воскликнула Магги. — Их у тебя оттуда вмиг вытащат.

— Кто?

— Да вот эти мошенники. — Магги кивнула в сторону пары мальчишек, которые чудесным образом просочились через толпу и оказались рядом с ними. — Они попроворнее тебя будут, хотя и не проворнее меня. Видишь?

Она выхватила билеты у Джема и, ухмыляясь, принялась засовывать их за вырез платья.

— У меня они целее будут, — сказала Мейси. — У тебя-то шнуровки нет.

Улыбка исчезла с лица Магги.

— У меня они будут целее, — заявила Анна и протянула руку.

Магги скорчила гримасу, но отдала билеты. Анна сунула их за шнуровку, а потом потуже затянула на себе шаль. Суровое, торжествующее выражение на ее лице было вполне достаточным оружием, чтобы отпугнуть любые юркие пальцы.

Теперь мимо них проходили музыканты, а завершали парад три человека с красным, белым и желтым флагами, на которых было начертано: «ЦИРК АСТЛЕЯ».

— И что мы будем делать теперь? — спросил Джем, когда их миновали эти трое. — Пойдем в аббатство?

С таким же успехом он мог бы обратиться к семейству глухонемых, которое не замечало даже толпы вокруг них. Мейси смотрела вслед Джону Астлею, который теперь был виден лишь красным пятном плаща на раскачивающемся лошадином крупе. Анна не сводила взгляда с амфитеатра вдалеке, размышляя о предстоящем им неожиданном вечере. Томас глядел через перила на лодку, груженную деревом, которую гребцы вели по узкой линии воды в направлении к мосту.

— Идем. Они пойдут за нами.

Магги взяла Джема за руку и потащила к вершине моста и дальше в направлении к аббатству, обходя коляски и телеги, которые возобновили свое движение через реку.

Глава четвертая.

Вестминстерское аббатство было самым высоким и величественным зданием в этой части Лондона. Келлавей предполагали, что именно такими зданиями полон Лондон — хорошо построенными, красивыми, солидными.

Вообще-то говоря, они были разочарованы ветхостью сооружений Ламбета, хотя пока и не видели остальной части города. Грязь, людские толпы, неухоженные здания, построенные кое-как, без ума, — ни одно из них не соответствовало тому Лондону, который они себе представляли в Дорсетшире. Но аббатство с двумя своими внушительными квадратными башнями, ажурными арками, выступающими контрфорсами и тонкими шпилями, устремляющимися в небо, оправдало их ожидания.

Увидев аббатство, Анна Келлавей второй раз за те несколько недель, что они были в Лондоне, подумала: «Да, есть основание для нашего переезда».

Первый раз она подумала это всего лишь получасом ранее, когда увидела мисс Лауру Девайн, исполняющую «поросенка на вертеле».

Келлавей остановились внутри арочного входа между двумя башнями, отчего люди, шедшие сзади, принялись ворчать и обходить их. Магги, которая прошла дальше в аббатство, развернулась и свистнула.

— Вы посмотрите на эту деревенщину, — сквозь зубы пробормотала она, глядя на четырех Келлавеев, стоявших в цепочку, разинув рты и задрав головы вверх под одинаковым углом.

Хотя особо сердиться на них Магги не могла. Она бывала в аббатстве множество раз, но, впервые здесь оказавшись, была потрясена этим сооружением. Каждая колонна, каждый придел, каждая гробница поражали своим мрамором, резьбой, к которой можно было прикоснуться руками, изяществом и удивительной роскошью.

Да одни только размеры аббатства поразили Келлавеев. Никто из них никогда не был в помещении, потолки которого поднимались бы так высоко над головами. Они не могли оторвать от него глаз.

Наконец Магги потеряла терпение.

— В аббатстве есть вещи и поинтереснее, чем потолок, — сказала она Джему. — И потом, тут и потолки есть получше этого. Подождите — вы еще увидите придел Богоматери!

Чувствуя себя ответственной за первое истинное впечатление о том, что может предложить Лондон, она повела их под арочными сводами через маленькие боковые приделы, небрежно называя имена людей, похороненных здесь. Их называл ей когда-то отец, приведя сюда: лорд Хансдон, графиня Суссекская, лорд Бурше, Эдвард I, Генрих III.[23] Эти имена почти ничего не говорили Джему, а когда он попривык к размерам и изысканности этого здания, то весь этот камень перестал его интересовать. Они с отцом работали по дереву, и камень казался им холодным и непривлекательным. Но все же Джем не мог не восхищаться изяществом надгробий, резными фигурами желтоватого и бежевого мрамора, изображающими тех, кто лежал под плитами, медными барельефами на других плитах, черно-белыми колоннами, украшающими надгробия.

Когда они добрались до придела Богоматери в честь Генриха VII,[24] Магги торжественно сообщила:

— Елизавета Первая.[25]

Джем перестал слушать ее и стоял, не скрывая восторга: он и не представлял себе такой красоты.

— Ой, Джем, ты посмотри на потолок, — прошептала Мейси, глядя на высокий свод и каменную резьбу, настолько тонкую, что она казалась паутиной, натянутой на золотые листики.

Но Джем разглядывал не потолок, а ряд сидений для членов королевского двора по обеим сторонам придела. У каждого сиденья имелась резная спинка высотой футов в восемь из черненого дуба. У спинок был такой сложный, переплетающийся рисунок, что он не удивился бы, узнав, что резчики сошли с ума, работая над ними. Здесь Келлавей наконец-то увидели работу по дереву, какой не было в Дорсетшире, или Уилтшире, или Гемпшире, или где-нибудь в другом месте Англии, кроме Вестминстерского аббатства. Томас с восторгом смотрел на резьбу, как человек, всю жизнь изготавливавший солнечные часы и вдруг впервые увидевший механические.

Джем потерял Магги из виду, но вскоре она сама выскочила к нему.

— Иди сюда! — прошипела она и потащила его из придела Богородицы в центр аббатства и в придел Эдуарда Исповедника.[26]

— Смотри! — прошептала она, кивая в направлении одного из надгробий, окружающих внушительную усыпальницу Эдуарда.

Рядом с усыпальницей стоял мистер Блейк, глядя на бронзовую статую женщины, покоящуюся на ее вершине. Он делал наброски в маленьком песочного цвета блокноте, даже не опуская глаз на бумагу и карандаш, неотрывно смотря на безразличное лицо статуи.

Магги приложила палец к губам, потом осторожно шагнула в направлении мистера Блейка. Джем неохотно последовал за ней. Они осторожно подкрались к нему сзади. Блейк был так сосредоточен на своем рисунке, что ничего не замечал вокруг. Подойдя поближе, они услышали, что он напевает что-то себе под нос очень тихим высоким голосом, похожим скорее на писк комара. Время от времени губы его двигались, произнося какие-то слова, но разобрать их было невозможно.

Магги хихикнула. Джем покачал головой, глядя на нее. Они подошли довольно близко и могли заглянуть через плечо мистера Блейка на рисунок. Когда они увидели, что выводит его карандаш, Джем отшатнулся, а Магги от удивления раскрыла рот. Хотя на статуе были церемониальные одеяния, мистер Блейк изобразил ее обнаженной.

Он не повернулся — продолжал рисовать, напевая, хотя теперь он, видимо, почувствовал, что они стоят у него за спиной.

Джем схватил Магги за локоть и потащил прочь. Когда они вышли из придела и мистер Блейк уже не мог слышать их, Магги разразилась смехом.

— Ты только представь — раздел статую!

Раздражение Джема перевешивало его желание тоже рассмеяться. Он внезапно устал от Магги — от ее резкого лающего смеха, ее неприличных замечаний, ее абсолютной поглощенности земными интересами. Ему хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь спокойный и простой, кто не стал бы выносить суждений ни о нем, ни о мистере Блейке.

— А тебе не пора к семье? — резко спросил он.

Магги пожала плечами.

— Они все равно в пабе. Я их и позже могу найти.

— А я пойду к своей.

Он сразу же пожалел, что заговорил с ней таким тоном, увидев в ее глазах обиду, которую она тут же скрыла под напускным безразличием.

— Как хочешь.

Она пожала плечами и отвернулась.

— Постой, Магги, — окликнул ее Джем.

Она направлялась к боковому входу, которого он не заметил раньше. Как и при первой встрече, в тот момент, когда Магги оставила его, ему захотелось, чтобы она снова была рядом. Он почувствовал на себе чей-то взгляд и, оглянувшись, посмотрел через дверной проем в придел Эдуарда Исповедника. На него смотрел мистер Блейк — его рука с карандашом замерла над листом бумаги.

Глава пятая.

Анна Келлавей настаивала, чтобы прийти заранее, а потому они уселись на свои места точно в половине шестого и целый час ждали, когда амфитеатр заполнится и начнется представление. Имея билеты в партер, они по крайней мере могли сидеть на скамьях, хотя некоторые люди из партера предпочитали сгрудиться у арены, где должны были скакать лошади, выступать танцоры, сражаться солдаты.

Джем и его отец разглядывали мельчайшую деревянную резьбу лож и балкона, украшенную металлом. В трехъярусной люстре из тележных колес, которую Томас Келлавей видел еще в день своего приезда, теперь горели сотни свечей, а вдоль лож и балконов — еще и факелы. Свет до наступления темноты проникал внутрь и сквозь открытую крышу. С одной стороны арены была сооружена небольшая сцена, на заднике которой были изображены горы, верблюды, слоны и тигры — тот самый восточный колорит, о котором говорил Филип Астлей, описывая представление «Осада Бангалура».

А еще Келлавей разглядывали публику. Их окружали ремесленники и торговцы: лавочники, портные, плотники, кузнецы, печатники, мясники. В ложах сидел средний класс: купцы, банкиры, адвокаты, в основном из Вестминстера, что за рекой. На балконе стоял народ победнее: моряки и солдаты, портовые и складские рабочие, а еще угольщики, кучера, конюхи, кирпичники и каменщики, золотари, садовники, уличные торговцы, старьевщики и всякий прочий народ. Было там также немало слуг, учеников и детей.

Пока они ждали, Томас Келлавей исчез, а потом вернулся с робкой улыбкой, неся четыре апельсина. Джем никогда еще не пробовал апельсинов — эти фрукты и в Лондоне-то были редкостью, а в Пидлтрентхайде о них слыхом не слыхивали. Он подумал немного, глядя на кожуру, а потом вонзил в нее зубы, как в яблоко, и тут же понял, что она несъедобна. Мейси рассмеялась, глядя, как он выплевывает кожуру.

— Глупый, — сказала она. — Смотри.

Она кивком показала на соседей, которые ловко очищали свои апельсины, кидая очистки на пол. В течение всего остального вечера, когда они переступали и топали ногами, кожура испускала резкий, щекочущий ноздри дух, перебивающий все остальные запахи: лошадиного помета, пота и дыма факелов.

Когда заиграла музыка, на сцену вышел Филип Астлей, чтобы обратиться к публике. Он постоял несколько мгновений, разглядывая зрителей партера. Найдя Анну Келлавей, улыбнулся, довольный тем, что его обаяние превратило врага в друга.

— Добро пожаловать в королевский салон и новый амфитеатр на открытие сезона тысяча семьсот девяносто второго года в цирке Астлея! Вы готовы изумляться и развлекаться?

Публика взревела в ответ.

— Поражаться и ошеломляться?

Снова рев.

— Удивляться и восторгаться? Тогда мы начинаем.

До представления Джему все очень нравилось, но когда оно началось, он обнаружил, что нервничает. В отличие от матери ему цирковые номера не казались достойным развлечением. Он не был поражен, подобно сестре, красотой кого-либо из исполнителей. И не радовался, как отец, тому, что все вокруг довольны. Джем знал, что по идее должен удивляться номерам, которых не видел раньше. Жонглеры подкидывали факелы и не обжигались; ученая свинья складывала и вычитала цифры; лошадь кипятила чай и наливала его в чашку; мисс Лаура Девайн в своих мелькающих нижних юбках танцевала на канате; два канатоходца сидели за столом и обедали на высоте тридцать футов над землей; наездник выпивал стакан вина, стоя на двух галопирующих по арене лошадях. Все это зрелище опровергало общепринятые представления о жизни. Люди должны падать с натянутых наверху канатов или со спин скачущих лошадей. Свиньи не умеют складывать и вычитать. Лошади не могут готовить чай. У мисс Девайн от всех этих прыжков должна закружиться голова.

Джем знал это. Но вместо того, чтобы восторгаться и кричать от изумления, как это делали окружающие, включая его родителей и сестру, он испытывал скуку именно потому, что представление не было похоже на жизнь. Оно так противоречило его жизненному опыту, что не оказывало на него почти никакого воздействия. Может быть, если бы наездник стоял на одной лошади или просто сидел в седле, а жонглеры подкидывали шары вместо горящих факелов, то и он смотрел бы, широко раскрыв глаза и крича от восторга со всеми.

Не интересовали его и драмы с их восточными танцами, воспроизведения сражений, дома с привидениями и щебечущие любовники. Только перемена декораций, когда заставки с горами и животными, или волнующимся морем, или сценами сражений быстро убирались, а за ними оказывались звездное ночное небо, руины замка или сам Лондон, интересовала его. Мальчик не мог понять, почему людям нравится видеть копию лондонского неба, когда они могут выйти на улицу, встать на Вестминстерском мосту и посмотреть на настоящее.

Оживился Джем, только когда приблизительно через час после начала представления он заметил на балконе лицо Магги, торчавшее между двумя солдатами. Если она его и увидела, то никак не показала этого. Девочка смеялась выходкам клоуна, который скакал на лошади, тогда как обезьяна на другом коне пыталась догнать его. Джему нравилось незаметно смотреть на нее. Она была такой счастливой, такой поглощенной зрелищем, показной налет всезнания, которое она постоянно демонстрировала, сейчас исчез, подспудная тревога, преследовавшая ее, уступила место невинности, пусть хотя бы и временно.

— Я выйду в уборную, — прошептал Джем Мейси.

Та кивнула — ее глаза были устремлены на обезьяну, которая со своей лошади перепрыгнула на лошадь клоуна. Джем начал протискиваться через плотную толпу, слыша, как смеется и хлопает в ладоши его сестра.

Выйдя из зала, он нашел вход на балкон за углом, разделявшим более благородную публику партера и грубых зрителей, наводнявших балкон. Перед лестницей, ведущей наверх, стояли два человека.

— Если хочешь увидеть остальную часть представления, плати шестипенсовик, — сказал один из них Джему.

— Но я вышел из партера, объяснил Джем. — Я хочу наверх, чтобы увидеть друга.

— Ты из партера? — переспросил человек. — Тогда покажи-ка мне твой билет.

— Он у моей матери.

Анна Келлавей затолкала корешки от билетов назад себе за шнуровку, чтобы сохранить их на будущее для восторженных воспоминаний.

— Тогда, если хочешь увидеть остальное представление, плати шестипенсовик.

— Но у меня нет денег.

— Тогда убирайся.

Человек отвернулся от него.

— Но…

— Убирайся, или мы вышвырнем тебя так, что полетишь до самого Ньюгейта,[27] — сказал второй, и оба рассмеялись.

Джем вернулся к главному входу, но без корешка билета его не пустили и туда. Он постоял несколько мгновений, замерев и прислушиваясь к смеху внутри, потом повернулся и вышел на ступени парадного входа между громадными колоннами. Вдоль улицы перед амфитеатром стояло десятка два колясок, ожидающих своих хозяев, чтобы доставить их после представления домой или в Воксхолл-гарденс[28] в одной миле к югу для продолжения веселого вечера. Кучера спали на своих местах, кучковались, куря и разговаривая, или флиртовали с женщинами, которые прибились к ним.

В остальном же здесь было тихо, если не считать доносившихся сюда время от времени восторженных криков зрителей. Хотя улица перед амфитеатром хорошо освещалась факелами и фонарями, дорога чуть дальше была погружена во тьму. Вестминстерский мост представлял собой темный горб с двумя рядами фонарей. А дальше, словно черный плащ, простирался Лондон.

Джем почувствовал, что его тянет к мосту и реке. Он пошел в ту сторону, следуя от одного светового пятна к другому. На вершине моста он остановился и оперся о перила. Высота была слишком большая, и он не видел воду внизу, к тому же мешала и темнота. Но при всем при том он чувствовал, что Темза отличается от других рек, с которыми Келлавей встречались раньше. Сейчас река была полноводной: Джем слышал, как она бурлит и пенится, обтекает каменные быки, на которых стоит мост. Это напомнило ему стадо коров, бредущих в темноте, — как они тяжело дышат и хлюпают копытами по грязи. Джем затаил дыхание. Как и коровы, река пахла свежей травой и экскрементами — всем тем, что приходило в город и вытекало из него.

Внезапно его окутал еще один запах, похожий на запах апельсина, оставшийся на его пальцах, но только гораздо более острый и сладкий. Слишком сладкий — у Джема запершило в горле. И в то же время чья-то рука схватила его за запястье, а другая — залезла в карман.

— Ну что, дорогой, ищешь здесь свою судьбу? Считай, ты ее нашел.

Джем попытался освободиться от хватки женщины, но у нее были сильные руки. Она была ненамного выше его, но даже за ярким макияжем угадывалось старое лицо. У нее были ярко-желтые даже в этом неярком свете волосы и грязно-синее платье с низким вырезом. Женщина уперлась ему в плечо.

— Тебе это будет стоить всего один шиллинг.

Джем уставился на ее обнаженную морщинистую грудь, и его захлестнула волна желания и отвращения.

— А ну, оставь его! — раздался из темноты голос.

К ним метнулась Магги и быстрым движением откинула руку, вцепившуюся в его запястье.

— Нужна ты ему! К тому же ты такая старая и вонючая, ты, сифилитичная корова, — ты слишком много просишь за свои услуги!

— Ах ты, маленькая сучка! — закричала шлюха и попыталась ударить Магги, но та легко увернулась и в свою очередь нанесла ответный удар, чуть не сбив женщину с ног.

Та едва удержалась, и тут Джем узнал запах — джин вперемешку с тухловатым апельсином. Она вот-вот готова была рухнуть наземь, и он протянул было руку, чтобы поддержать ее, но Магги остановила его.

— Не делай этого — она опять в тебя вцепится! И обчистит твои карманы. Может, уже обчистила. У тебя с собой есть что-нибудь?

Джем покачал головой.

— Это к лучшему — у нее уже все равно ничего не отобрать. Она прячет украденное себе в промежность. — Магги оглянулась. — Когда представление закончится, их тут будет еще больше. Это лучшее время для их бизнеса — когда все довольны представлением.

Джем смотрел, как женщина скрылась в темноте моста. В следующем пятне света она ухватила другого человека, который оттолкнул ее, даже не взглянув. Джем вздрогнул и отвернулся к реке.

— Вот это я и ненавижу в Лондоне.

Магги облокотилась на перила моста.

— А у вас там в Пидле-дибле-шмидле, что, разве нет шлюх?

— В Дорчестере есть. Но они там другие.

Они постояли молча, глядя вниз.

— Ты почему ушел с представления? — спросила Магги.

Джем помедлил.

— Мне стало нехорошо, и я вышел подышать воздухом. Там было душно.

По выражению лица Магги было видно, что она ему не верит, но она только подобрала камушек и бросила вниз. Они оба прислушались, но плеска не услышали, потому что в этот момент подъехала коляска и ее дребезжание заглушило звук.

— А ты почему ушла? — спросил Джем, когда коляска проехала.

Магги скорчила гримасу.

— А, там остался «Брентфордский портной», а потом — финал. А я «Портного» уже сто раз видела. И финал лучше смотреть снаружи, когда на реке устраивают фейерверки.

Из амфитеатра до них донесся взрыв смеха.

— Это они теперь над «Портным» смеются, — пояснила она.

Затем опять воцарилась тишина. На мосту не было ни одной повозки. Джем неловко стоял рядом с Магги у перил. Хотя она и обиделась тогда в аббатстве, сейчас никак этого не демонстрировала. Джем хотел сказать что-нибудь, но боялся нарушить хрупкое перемирие, которое, казалось, установилось между ними.

— Хочешь, покажу тебе фокус? — спросила вдруг Магги.

— Что?

— Иди туда.

Она показала на один из каменных альковов, каких было несколько над быками вдоль всего моста. Выемка в камне имела форму полукруга и в высоту достигала футов семи, там прохожий мог укрыться во время дождя. Над нишей был закреплен фонарь, освещавший пространство вокруг, а внутри оставалось темно. Чтобы угодить Магги, Джем встал в нишу и повернулся к ней лицом.

— Нет, ты встань ко мне спиной — лицом прямо к камню, — приказала Магги.

Джем подчинился, чувствуя себя обманутым и уязвимым, стоя спиной к миру и носом к холодному камню. В нише было сыро и пахло мочой и сексом.

Может быть, Магги просто морочит ему голову, подумал он. Может, она отправилась за одной из шлюх, чтобы напустить ту на него в нише, откуда невозможно улизнуть. Он уже собрался развернуться и бросить ей в лицо эти обвинения, когда услышал ее соблазнительный голос у себя в ухе.

— Догадайся, откуда я говорю.

Джем резко повернулся. Магги рядом не было. Он вышел из укрытия, оглянулся, спрашивая себя, уж не игра ли это воображения. И тут она вышла из темной ниши на другой стороне моста.

— Вернись назад, — крикнула она.

Джем, совершенно ошарашенный, вновь повернулся носом к стене. Как же она сумела шептать ему в ухо и так быстро перебежать на другую сторону? Он ждал, что она сделает это снова, думая на сей раз схватить ее. Мимо проехала повозка, а когда снова воцарилась тишина, он опять услышал ее голос у себя в ухе.

— Эй, Джем, скажи мне что-нибудь приятное.

Джем быстро оглянулся, но ее там не было. Он помедлил и опять уткнулся в холодную нишу.

— Ну, Джем, неужели ты так ничего и не скажешь?

Ее шепот обволакивал камни.

— Ты меня слышишь? — спросил Джем.

— Да! Правда, здорово? Я слышу тебя, а ты слышишь меня!

Джем развернулся и посмотрел в нишу на другой стороне. Магги чуть шевельнулась, и белая шаль мелькнула в темноте.

— Как ты это делаешь? — спросил он, но ответа не последовало. — Магги?

Когда она опять не ответила, Джем повернулся лицом к стене.

— Ты меня слышишь?

— Теперь слышу. Ты должен стоять лицом к стене. Иначе ничего не получится.

Проехали две повозки, заглушив остальные ее слова.

— Но как это возможно? — спросил Джем.

— Не знаю. Просто возможно — и все. Мне об этом сказала одна из шлюх. Но лучше всего, когда поешь.

— Поешь?

— Давай, спой нам песенку.

Джем подумал несколько секунд и запел:

И незабудка, и фиалка Под веткой колкой Раскрылись ярко, Цветов раздолье.
Повсюду здесь тимьяна почки, Вон вересковый колокольчик, Тростинки тоньше На вересковом поле.[29]

Голос у него все еще был высоким, хотя и обещал скоро начать ломаться. Магги, которая стояла, повернувшись к собственной округлой стене, была рада, что она одна в темноте и может слушать пение Джема без дурацкой покровительственной улыбки. Вместо этого она могла улыбаться, слыша простую песню и чистый голос.

Когда он закончил, они оба на какое-то время погрузились в молчание. По мосту прогрохотала еще одна повозка. Магги вполне могла бы вставить какое-нибудь язвительное замечание, вот, мол, распелся о цветочках, или обвинить его в том, что он тоскует по своей Пидл-Вэлли. Если бы рядом был кто-то еще, она непременно сделала бы это. Но сейчас они были одни в своих каменных нишах, закрытые от мира на этом мосту и в то же время связанные звуком, который метался от одного к другому, свиваясь в нить, соединявшую их.

Поэтому она не стала острить, а запела в ответ:

Пусть я в деревне проживаю, Пусть я грамотен едва, Не хуже горожан я знаю, Сколько будет дважды два.
Тут нечего тебе гордиться — Нет двух вещей похожих. Никто не может знать, родиться Где лучше, а где хуже.

Она услышала смешок Джема.

— Я никогда не говорил, что деревня лучше города, — сказал он. — И я вовсе не думаю что они так уж непохожи, что они противоположности.

— А разве нет?

— Не думаю, — повторил Джем. — В Ламбете есть полянки, где можно найти те же цветы, что и в Пидл-Вэлли, — первоцвет, чистотел, лютик. И потом, я никогда не понимал противоположностей.

— Это просто, — послышался обволакивающий голос Магги. — Это что-то совершенно отличное от другого. Вот, например, противоположность совершенно темной комнате — это ярко освещенная комната.

— Но комната-то никуда не девается. Она остается такой же в обоих случаях.

— А ты не бери комнату. Возьми что-нибудь другое. Вот черное и белое. Или вот если ты не промокший, то какой?

— Сухой, — сказал Джем, подумав секунду.

— Вот именно. Если ты не парень, то ты…

— Девчонка. Я…

— Если ты не хороший, то…

— Я знаю, но…

— И если ты не попадешь в рай, то будешь…

— В аду. Постой! Я все это знаю. Я просто думаю…

По мосту прогрохотал экипаж, заглушив его слова.

— Об этом трудно говорить вот так, — сказал Джем, когда звук экипажа стих.

— Как так — на противоположных сторонах дороги?

В каменной нише Джема зазвенел смех Магги.

— Тогда иди ко мне.

Джем бросился через дорогу, а Магги вышла из своего убежища.

— Ну вот, — провозгласила она, — теперь мы — парень и девчонка на одной стороне дороги.

Джем нахмурился.

— Но это никакая не противоположность. — Он сделал движение рукой в сторону ниши, в которой только что стоял. — Это просто другая сторона. Это не значит «отличающаяся». Эта сторона дороги, та сторона дороги — они обе часть одной дороги.

— Но они, мой мальчик, делают дорогу дорогой, — сказала одна из фигур, направляющаяся в их сторону с Вестминстерского берега реки. Когда силуэты оказались в пятне света, Джем узнал широкий лоб мистера Блейка и большие глаза, взгляд которых даже в темноте казался пронзительным.

— Здравствуйте, мистер Блейк, миссис Блейк, — поприветствовала Магги.

— Здравствуй, моя дорогая, — ответила миссис Блейк.

Кэтрин Блейк оказалась чуть пониже своего мужа, но такой же коренастой. У нее были маленькие, глубоко посаженные глаза, широкий нос и большие румяные щеки. Широкие, чуть помятые поля ее старого чепца выглядели так, словно попали под дождь, а потом кто-то на них уселся. На лице миссис Блейк застыла терпеливая улыбка, а сама она казалась усталой, словно вышла из дома не по доброй воле, а сделала одолжение мужу, отправившись с ним на вечернюю прогулку. Джем видел такое же выражение на других лицах — обычно на женских, редко улыбающихся, дожидающихся, когда их мужья допьют последнюю кружку в пабе или закончат разговор на дороге о стоимости семян.

— Вы видите, — продолжил мистер Блейк, даже не поприветствовав их, потому что был занят своей мыслью, — что эта сторона освещенная, а та сторона — темная…

— Ну вот, это и есть противоположности, — прервала его Магги. — Темное и светлое. Именно об этом мы с Джемом и говорили, правда, Джем?

Лицо мистера Блейка прояснилось.

— А, антитезы. И что же ты об этом говорила, моя девочка?

— Дело в том, что Джем этого не понимает, а я пыталась объяснить…

— Да нет, я понимаю, — прервал ее Джем. — Конечно, добро противоположно злу, а девушка противоположна парню. Но…

Он замолчал. Ему показалось странным, что он разговаривает о таких вещах со взрослым человеком. Он бы ни за что не стал говорить об этом со своими родителями, или на улицах Пидлтрентхайда, или в пабе. Там разговор шел о том, будут ли заморозки ночью, и кто следующий поедет в Дорчестер, и какое поле или посадки ячменя готовы к жатве. После его переезда в Лондон что-то в нем изменилось.

— И что дальше, мой мальчик?

Мистер Блейк ждал от него продолжения. Это тоже было в новинку для Джема — взрослый, казалось, интересовался его мыслями.

— Я вот как думаю, — медленно начал он, осторожно подбирая слова, словно ступая по каменистой горной тропе. — Ведь у противоположностей есть такая странность: и в сухом, и в мокром имеется влага, а парень и девчонка — оба люди, ад и рай — это места, куда люди отправляются после смерти. У них у всех есть что-то общее. Так что они не совсем уж разные, как об этом думают люди. Если у тебя есть одно, то это не значит, что другого быть не может.

Джем почувствовал, как заболела голова — уж слишком трудно было находить нужные слова.

Но мистер Блейк в ответ понятливо кивнул, словно ему все было ясно и он сам обо всем этом думал.

— Ты прав, мой мальчик. Я сейчас приведу тебе пример. Что будет противоположностью неведению?

— Ну, это легко, — сказала Магги. — Знание.

— Именно, моя девочка. Опыт.

Магги засияла.

— А теперь скажи мне: ты неведающая или опытная?

Улыбка так неожиданно исчезла с лица Магги, словно мистер Блейк этим вопросом ударил ее.[30] Вместо улыбки появилось испуганное, вороватое выражение — такое Джем видел в день их первой встречи, когда она говорила о тропе Головореза. Она нахмурилась, глядя на какого-то прохожего, и не ответила.

— Видишь, ответить на этот вопрос не так-то просто, правда, моя девочка? Вот тогда тебе другой вопрос. Если неведение — этот берег реки, — мистер Блейк показал в сторону Вестминстерского аббатства, — а опыт — этот берег, — он показал на амфитеатр Астлея, — то что же тогда мы имеем посередине?

Магги открыла рот, но быстрый ответ не пришел ей в голову.

— Подумай об этом, мое дитя, а ответ дашь мне как-нибудь в другой раз.

— А не могли бы вы ответить нам на кое-что еще, мистер Блейк? — спросила Магги, быстро придя в себя. — Почему вы нарисовали статую голой? Ну там, в аббатстве.

— Магги, — прошептал Джем, смущенный тем, что она выдала их.

Миссис Блейк перевела взгляд с Магги на Джема, потом — на своего мужа. На ее лице появилось недоуменное выражение.

Мистера Блейка это откровение, казалось, ничуть не обеспокоило, и к вопросу он отнесся вполне серьезно.

— Видишь ли, моя девочка, я рисовал вовсе не статую. Мне невыносимо копировать с натуры, хотя я и делал это в течение нескольких лет в аббатстве, когда был учеником. Это упражнение многому меня научило, и одним из таких уроков был вот какой: если ты объял что-то снаружи, то тебе более нет нужды там оставаться — ты можешь проникнуть вглубь. Вот почему я не рисую с натуры — это слишком скучно и ограничивает воображение. Нет, сегодня я рисовал то, что меня попросили.

— Кто попросил?

— Мой брат Роберт.

— Он тоже там был?

Магги не помнила, чтобы кто-то был рядом с мистером Блейком.

— О да, он там был. Ну, Кейт, если ты готова, идем?

— Готова, если готов ты, мистер Блейк.

— Да, но…

Магги искала какие-нибудь слова, чтобы задержать Блейков.

— А вы знали об эхе в нишах, сэр? — вставил Джем.

Он тоже хотел задержать мистера Блейка. Было в нем что-то необычное: в его взрослости, разбавленной детскостью, в его внимании, то сосредоточенном, то рассеянном.

— Что это за эхо, мой мальчик?

— Если вы стоите в противоположных нишах лицом к стене, то можно слышать друг друга, — объяснила Магги.

— И сейчас можно? — Мистер Блейк повернулся к жене. — Ты об этом знала, Кейт?

— Нет, не знала, мистер Блейк.

— Хотите попробовать? — гнула свое Магги.

— Хотим, Кейт?

— Если тебе так хочется, мистер Блейк.

Магги подавила смешок, ведя миссис Блейк в нишу и ставя лицом к стене, а Джем повел мистера Блейка к противоположной нише. Мистер Блейк вполголоса заговорил со стеной, и несколько мгновений спустя они с миссис Блейк уже смеялись. Джем и Магги слышали смех, но не разговор, который по большей части был односторонним — миссис Блейк лишь время от времени соглашалась с мужем. Взрослые были сами по себе, а потому дети стояли по обе стороны дороги, чувствуя себя не в своей тарелке. Наконец Джем побрел к Магги.

— Как по-твоему, о чем они говорят?

— Не знаю. Но уж не о цене рыбы, это точно. Хорошо бы они вернулись к нам.

Может быть, миссис Блейк услышала ее, потому что в этот момент она вышла из темноты и сказала:

— Дети, зайдите внутрь и встаньте рядом со мной. Мистер Блейк будет петь.

Джем и Магги обменялись взглядами, потом втиснулись в нишу с миссис Блейк. Вблизи от нее пахло жареной рыбой и углем.

Они снова встали лицом к стене. Джем и Магги прыснули со смеху, оказавшись притиснутыми друг к другу, но не попытались отодвинуться.

— Мы готовы, мистер Блейк, — тихо сказала Кэтрин.

— Прекрасно, — услышали они бесплотный голос.

После секундной паузы он начал петь высоким тонким голосом, совершенно не похожим на тот, которым говорил:

В час, когда листва шелестит, смеясь, И смеется ключ, меж камней змеясь, И смеемся, даль взбудоражив, мы, И со смехом шлют нам ответ холмы,
И смеется рожь и хмельной ячмень, И кузнечик рад хохотать весь день, И вдали звенит, словно гомон птиц, «Ха-ха-ха! Ха-ха!» — звонкий смех девиц,
А в тени ветвей стол накрыт для всех, И, смеясь, трещит меж зубов орех, — В этот час приди, не боясь греха, Посмеяться всласть: «Хо-хо-хо! Ха-ха!»[31]

Когда он закончил, они погрузились в молчание.

— Хо-хо-хо! Ха-ха, — повторила Магги, разрушая чары. — Я этой песни не знаю.

— Это он сам написал, — пояснила миссис Блейк.

Джем услышал нотку гордости в ее голосе.

— Он сам сочиняет песни? — спросил Джем.

Он еще не встречал человека, который сочинял бы песни, поющиеся людьми. Он даже не задумывался о том, откуда берутся песни, — они просто извлекались откуда-то из воздуха и заучивались.

— Стихи, песни и все такое, — ответила мисс Блейк.

— Тебе понравилось, мой мальчик? — донесся до него голос мистера Блейка.

Джем подпрыгнул — он и забыл, что мистер Блейк слышит их.

— О да.

— Эта песня есть в книге, которую я написал.

— А как она называется?

Мистер Блейк помедлил.

— «Песни неведения».

— Ой! — воскликнула Магги и начала смеяться, а вскоре к ней присоединился мистер Блейк, потом миссис Блейк и, наконец, Джем. Они смеялись, пока каменные стены не наполнились хохотом и над рекой, осветив ночное небо, не взметнулись вверх и не расцвели первые фейерверки финала.

Май 1792. III.

Глава первая.

Единственное, что мать поручала Магги, — это гладить простыни и платки. Но девочка не могла спокойно заниматься своим делом. Она оставила заднюю дверь открытой и время от времени поглядывала на поле Астлея, которое располагалось прямо за домом, в котором жили Баттерфилды. Деревянный забор, отделявший их сад от поля, обычно перекрывал бо́льшую часть того, что можно было увидеть, но он был старый, полусгнивший, и Магги так часто пробиралась через него, срезая дорогу, что ограда давно накренилась набок и в ней образовался зазор. Каждый раз когда утюг остывал, Магги ставила его на угли в печи и выбегала наружу, чтобы сунуть голову в щель и глянуть на репетиции, проходящие во дворе Астлея. Еще она смотрела, не появился ли Джем, с которым они договорились встретиться в поле.

Когда она вернулась на кухню в третий раз, там оказалась мать — босая и в ночной рубашке. Она стояла над гладильной доской и хмурилась, глядя на простыню, которую Магги успела выгладить только наполовину. Магги метнулась к печи, выхватила утюг, отерла золу с его поверхности, подошла к доске и плечом подтолкнула мать, надеясь, что та отойдет в сторону.

Бет Баттерфилд не обратила ни малейшего внимания на свою дочь. Она осталась стоять как вкопанная, чуть расставив ноги, скрестив руки на своей дебелой груди, свободной в данный момент от шнуровки и низко свисавшей под ее ночной рубахой. Бет протянула руку и похлопала по простыне.

— Посмотри сюда — ты ее сожгла!

— Она такая и была, — солгала Магги.

— Смотри тогда — сложи, чтобы не было видно, — сказала, зевая и встряхивая головой, ее мать.

Бет Баттерфилд нередко заявляла, что ее кровь пропитана щелоком, потому что ее мать, бабушка и прабабушка — все были прачками в Линкольншире. Ей и в голову не приходило, что она может заняться чем-то другим в своей жизни. Даже когда еще такой молодой Дик Баттерфилд, проезжая через ее деревню из Йоркшира в Лондон, обаял ее настолько, что она поехала за ним. Они прибыли в Саутуорк, где жили первое время, и новизна обстановки не произвела на нее абсолютно никакого впечатления. Прежде всего она потребовала — даже когда они еще не были женаты, — чтобы Дик купил новое корыто вместо старого, которое она оставила дома и все жалела о нем. Она не возражала ни против ничтожной платы, ни против многих часов, проведенных за работой. Ежемесячную стирку белья своих регулярных клиентов она начинала в четыре утра и иногда заканчивала далеко за полночь. А кожа ее рук уже в двадцать лет напоминала свиную щетину. Стирка — ничего, кроме этого, Бет не знала. Предложить ей изменить род работы было все равно что предложить изменить форму лица. Ее не переставал удивлять тот факт, что Магги не только неважная прачка, но и не собирается учиться этой профессии.

— И где же ты была? — спросила вдруг Бет Баттерфилд, словно только что очнулась ото сна.

— Нигде, — ответила Магги. — Здесь — гладила.

— Нет, ты выходила на задний двор, пока грелся утюг.

Удивительно, как мать иногда умела обращать внимание на детали, хотя в другое время могла не замечать ничего вокруг.

— А-а-а, так я просто выскочила в сад посмотреть, чем там занимаются у Астлея.

Бет бросила взгляд на кипу неглаженных простыней; она согласилась взять их домой за дополнительный шиллинг.

— Прекрати совать нос не в свои дела и начинай гладить… пока ты выгладила только две.

— С половиной.

Магги принялась водить утюгом по доске. Ей нужно было всего лишь еще немного потерпеть, пока мать не погасит свое раздражение, не потеряет к ней интереса и не перестанет задавать свои вопросы.

И в самом деле, вскоре веки Бет полузакрылись, лицо обмякло — словно разжался кулак. Она потянулась к утюгу — Магги уступила ей это орудие труда — и принялась гладить. Получалось это у нее так же естественно, как если бы она прогуливалась, приглаживала волосы или чесала руку.

— Принеси-ка нам немного пивка, цыпленок, — попросила она.

— У нас его нет, — сообщила Магги, довольная новым поручением и удачно выбранным для него временем — Джим как раз просунул голову в проем забора. — Придется заскочить в «Ананас».

Она схватила высокую кружку со стола и направилась к задней двери.

— Не ломай забор! Обойди кругом! — крикнула ей вслед мать.

Но Магги уже лезла в проем.

Глава вторая.

— Где ты был? — накинулась она на Джема. — Я тебя бог знает сколько жду!

— Мы тут выгибали подлокотник — вдвоем это делать легче. Но вот я пришел.

После того вечера на Вестминстерском мосту Джем и Магги много времени проводили вместе. Магги показывала ему свои любимые места на реке и учила, как вести себя на улице. Хотя она иногда и раздражала его своими непомерными знаниями, он знал, что Магги придает ему уверенность, без которой он не смог бы раздвинуть границы своего мира и исследовать открывшееся. И потом, он обнаружил, что хочет быть с ней. Мальчишкой в Пидл-Вэлли он играл с девчонками, но ни к одной из них не чувствовал того, что почувствовал к Магги, хотя ни за что бы ей в этом не признался.

— Ты знаешь, что мы пропустили мисс Девайн? — сказала Магги, когда они пересекали поле Астлея.

— Я мало ее видел. Мама тоже смотрела из нашего окна.

— Она ведь не упала, нет?

— Нет… там, пожалуй, упадешь — ни сетки, ни подушек. И вообще, как она это делает? Ходит по канату так легко и спокойно?

Номер Лауры Девайн кроме ее знаменитых прыжков и кручений включал и прогулку по канату, но не натянутому, а провисшему. Она делала вид, будто прогуливается по саду, останавливаясь время от времени, чтобы восхититься цветами.

— Ты знаешь, что она никогда не падала? — спросила Магги. — Ни одного разочка. Все другие ошибались в своих номерах. Я даже видела, как сам Джон Астлей один раз свалился с лошади! Но только не мисс Девайн.

Ребята добрались до стены в конце сада мисс Пелхам — солнечной полянки, где они часто встречались и сидели, глядя на то, что происходит вокруг дома Филипа Астлея. Магги поставила кружку, и они уселись спиной к теплым кирпичам. Оттуда им открывался прекрасный вид на репетирующих циркачей.

Иногда, если погода выдавалась хорошая, артисты Филипа Астлея репетировали во дворе перед Геркулес-холлом. Таким образом они не только освобождали амфитеатр, чтобы там можно было навести порядок, но и освежали в памяти старые номера, репетируя их на новом месте. А соседи получали неожиданное вознаграждение за то, что вынуждены были мириться с присутствием цирка. О дне репетиций никогда не сообщалось заранее. Но как только жонглеры выходили в поле и начинали подбрасывать горящие факелы, или лошадь с обезьянкой на спине посылалась галопом по двору, или, как сегодня, на натянутый между двумя шестами канат вставала мисс Лаура Девайн, слух об этом распространялся в мгновение ока и поле быстро наполнялось зрителями.

Когда Магги и Джем устроились на своем месте, акробаты начали выполнять кувырки через голову и строить пирамиду из тел, сначала встав на колени, а потом поднявшись друг другу на плечи. В то же время в поле вывели лошадей и несколько наездников — но не Джон Астлей — начали репетировать сложный маневр, перепрыгивая с одного седла на другое. Джем смотрел на эти номера в естественных условиях с бо́льшим удовольствием, чем в амфитеатре, потому что исполнители не старались изо всех сил, они останавливались и начинали все сначала, чтобы отточить свои действия, разрушая иллюзию, которую ему так трудно было принять во время представления. А еще они совершали ошибки, которые казались ему такими привлекательными.

Парнишка на вершине пирамиды оступился и, чтобы не упасть, ухватил за волосы того, на ком стоял, отчего владелец волос громко вскрикнул; наездник выпал из седла и приземлился на задницу; обезьянка спрыгнула с лошади и вскарабкалась на крышу Геркулес-холла, откуда ни за что не желала спускаться.

Они смотрели, а Джем тем временем отвечал на вопросы о Пидлтрентхайде — месте, которое, казалось, очаровывало Магги. Она, как истинная горожанка, была особенно поражена тем, что в деревне почти не было выбора — всего один хлебопек, один портной, один мельник, один кузнец, один викарий.

— А если тебе не нравится, как этот викарий служит обедню? — спрашивала она. — Или у хлебопека хлеб слишком черствый? Или если ты не заплатил вовремя владельцу паба и он тебе больше не подает пива?

У Баттерфилдов был богатый опыт в сфере невозвращения долгов и неотпирания дверей лавочникам, приходившим к ним домой, требуя возврата денег. В Ламбете было несколько заведений — таверны, свечные лавки, магазинчики пирожных — куда вход Баттерфилдам был закрыт.

— Ну, там ведь не один паб. Там есть «Пять колоколов», куда ходит папа, потом «Корона», а еще «Новый двор» в соседней деревне Пидлхинтоне. А если тебе не нравится викарий, то в Пидлхинтоне и церковь есть.

— Еще один Пидл! Сколько ж там у вас этих Пидлов?

— Есть немного.

Но прежде чем Джем успел их назвать, разговор был прерван. Среди разных исполнителей во дворе Геркулес-холла появился парнишка, тащивший тяжелое бревно, привязанное к его ноге, — к таким бревнам обычно привязывают лошадей, чтобы не убежали. Неожиданно вокруг мальчишки начался крик, и когда Джем и Магги пригляделись, то увидели стоявшего над ним мистера Блейка.

— Кто тебя привязал к этому бревну, мой мальчик? — кричал он перепуганному парнишке.

В гневе мистер Блейк бывал страшен: лоб бороздили морщины, выпученные глаза метали молнии, а коренастое тело подалось вперед.

Парнишка ничего не мог ответить, и потому вперед вышел один из жонглеров и сказал:

— Это сделал мистер Астлей, сэр. Но…

— Немедленно отвяжите его! — воскликнул мистер Блейк. — Ни один англичанин не может быть подвергнут такому надругательству. Даже с рабом я бы так не обращался, даже с убийцей. Что уж говорить о невинном ребенке!

Жонглер, на которого гнев мистера Блейка произвел не меньшее впечатление, чем на мальчишку, смешался с обступившей их толпой, в которой уже находились Магги и Джем, и поскольку никто не вышел помочь ему, то сам мистер Блейк опустился на колено рядом с мальчиком и начал развязывать узлы веревки, которой бревно было прикреплено к щиколотке мальчишки.

— Ну вот, мой мальчик, — сказал он, освобождая ногу парнишки. — Человек, который сделал это с тобой, не годится тебе в хозяева, к тому же он трус, если боится ответить за это.

— Здесь кто-то назвал меня трусом? — прогремел безошибочно узнаваемый голос Филипа Астлея. — Ну-ка, попробуйте назвать меня трусом, глядя мне в глаза, сэр!

С этими словами он, раздвинув толпу, вышел к мистеру Блейку, который поднялся на ноги и встал так близко к мистеру Астлею, что их животы чуть ли не соприкасались.

— Вы, сэр, и в самом деле трус и жестокий тип, — воскликнул он, сверкая глазами. — Чтобы так обращаться с ребенком! Нет, Кейт, — проворчал он, обращаясь к миссис Блейк, которая, выйдя из круга зрителей, тащила мужа за руку, — нет, Кейт, я не боюсь угроз. Отвечайте мне, сэр, почему вы привязали к бревну этого невинного ребенка?

Мистер Астлей бросил взгляд на мальчишку, который, невольно оказавшись центром внимания, залился слезами и цеплялся за веревку так, словно не хотел с ней расставаться. На губах Филипа Астлея мелькнула едва заметная улыбка, и он сделал шаг назад. Гнев его внезапно утих.

— Сэр, так вы возражаете против этого бревна, верно?

— Конечно я возражаю против него — любой цивилизованный человек возражал бы. Никто не может быть подвергнут такому обращению. Извинитесь перед этим мальчиком и перед нами за то, что мы стали свидетелями такого унижения человека.

Вместо вежливого ответа Филип Астлей хмыкнул, отчего мистер Блейк сжал кулаки и надвинулся на него.

— Вы думаете, я шучу, сэр? Уверяю вас, это не шутка!

Филип Астлей поднял руки в умиротворяющем жесте.

— Скажите мне, мистер… Блейк. Так, кажется? Мы, по-моему, соседи, хотя и незнакомы, и Фокс получает с вас арендную плату, верно, Фокс?

Джон Фокс, наблюдавший за этим столкновением из толпы, коротко кивнул.

— Позвольте задать вам вопрос, мистер Блейк, спрашивали ли вы у мальчика, почему он таскает за собой это бревно?

— Мне и спрашивать незачем, — ответил мистер Блейк. — Это ясно как божий день — ребенок наказан самым варварским образом.

— И все же, может, лучше выслушать самого мальчика? Скажи-ка, Дейви!

Мистер Филип Астлей обратил свой трубный глас к мальчику, который не съежился при его звуках, как сделал это при виде нахмуренных бровей и горящих глаз мистера Блейка. Он был привычен к громкому голосу Филипа Астлея.

— Почему ты таскаешь за собой это бревно, мой друг?

— Потому что вы привязали меня к нему, сэр, — ответил мальчик.

— Ну, вы слышали? — обратился в поисках поддержки к толпе мистер Блейк.

Филип Астлей снова поднял руку.

— А почему я тебя к нему привязал, Дейви?

— Чтобы я привык к нему, сэр. Для представления.

— А что это за представление?

— Представление, сэр. «Капризы Арлекина».

— А какую роль ты исполняешь в этом представлении, которое, кстати, станет гвоздем новой программы, а роль Арлекина в ней будет исполнять Джон Астлей?

Филип Астлей не мог противиться искушению сделать рекламу новой постановке и последнее свое замечание обратил к толпе.

— Заключенного, сэр.

— А что ты делаешь сейчас, Дейви?

— Репетирую, сэр.

— Он репетирует, — повторил Филип Астлей, с торжествующим выражением на лице снова поворачиваясь к мистеру Блейку, который продолжал смотреть на него гневным взглядом.

— Как видите, сэр, он всего лишь репетирует роль. Он играет. А вам, сэр, это должно быть понятно, как никому другому. Ведь вы гравер, сэр, верно? Художник? Я видел ваши работы, они прекрасны, восхитительны. Вы видите самоё главное, сэр. Самую суть вещей.

По виду мистера Блейка было видно, что он не хочет поддаваться на эту лесть, но тем не менее поддается.

— Ведь вы творец, сэр, не правда ли? — продолжал Филип Астлей. — Вы рисуете реальные вещи, но ваши рисунки, ваши гравировки не есть сами эти вещи, верно? Они — иллюзии. Я думаю, несмотря на все наши различия…

Он скосил взгляд на черный плащ мистера Блейка, который выглядел простовато рядом с его красным плащом со сверкающими медными пуговицами, ежедневно начищаемыми его племянницами.

— …мы занимаемся одним делом, сэр: мы оба продаем иллюзии. Вы творите их своим пером, чернилами, резцом, а я… — Филип Астлей развел руками, показывая на окружающих его людей, — я каждый день в своем амфитеатре творю мир людьми и декорациями. Я изымаю зрителей из повседневного мира забот и горестей и даю им фантазию, отчего они начинают думать, будто очутились в каком-то другом месте. А для того, чтобы им казалось, что все это по-настоящему, нам иногда приходится и делать кое-что по-настоящему. Если Дейви должен играть заключенного, то мы просим его потаскать за собой настоящее бревно, к какому привязывают заключенных. Никто не поверит, что он заключенный, если он будет скакать по сцене как кузнечик, разве нет? Так же как вы делаете ваши рисунки с реальных людей…

— Мои рисунки имеют другой источник, — прервал его мистер Блейк.

Он слушал Филипа Астлея с большим интересом, а говорил теперь почти обычным тоном — гнев его прошел.

— Но я вас понимаю, сэр. Клянусь вам. Однако я смотрю на это иначе. Вы проводите разграничение между реальностью и иллюзией. Вы считаете их противоположностями, верно?

— Конечно, — ответил Филип Астлей.

— А для меня они вовсе не противоположности — они для меня одно. Юный Дейви, играющий заключенного, и есть заключенный. Другой пример: мой брат Роберт, который стоит вон там… — Он указал на высвеченный солнцем клочок полянки, и все повернулись в ту сторону. — Для меня он реален, как любой человек, которого я могу коснуться рукой.

Он протянул руку и дотронулся до рукава красного плаща Астлея.

Магги и Джем уставились на пустое пространство, над которым кружилась дворовая пыль.

— Опять он со своими противоположностями, — пробормотала Магги.

Даже по прошествии месяца она все еще помнила, как жалили ее вопросы, которые мистер Блейк задавал на Вестминстерском мосту и на которые она не находила ответов. Они с Джемом не обсуждали их разговора с Блейками — они все еще пытались осмыслить его.

Филип Астлей также не был склонен участвовать в столь заумных дискуссиях. Он кинул взгляд в сторону пыльного пятна, хотя, конечно же, никакого Роберта Блейка там не было, потом снова повернулся к мистеру Блейку. На лице Филипа появилось недоуменное выражение, словно он пытался сообразить, как ему реагировать на столь необычное замечание. В конечном счете он решил не отвечать никак, опасаясь оказаться втянутым в разговор о предмете, в котором мало что смыслил, к тому же это потребовало бы от него времени и терпения гораздо больших, чем те, которыми он располагал в данный момент.

— Так что, сэр, как вы видите, — сказал он, словно и не было никакого отступления от этой темы, — для Дейви это никакое не наказание. Я понимаю ваш порыв, сэр, понимаю, что вы могли подумать, увидев это. С вашей стороны это весьма благородно. Но позвольте заверить вас, Дейви тут никто не обижает, правда, мой мальчик? Ну а теперь беги.

Он протянул парнишке пенни.

Но мистер Блейк не был готов остановиться на этом.

— Вы каждый вечер создаете миры в вашем амфитеатре, — продолжил он, — но когда зрителей нет, факелы погашены, а двери заперты, что остается, кроме воспоминания об этих мирах?

Филип Астлей нахмурился.

— Это замечательные воспоминания, сэр, в них нет ничего плохого — они остаются с человеком во время многих холодных и одиноких вечеров.

— Несомненно. Но в этом-то и состоит различие между нами, сэр. Мои рисунки и песни не становятся воспоминаниями — они всегда с вами, стоит вам только захотеть. И они не иллюзии, а физическое воплощение миров, которые на самом деле существуют.

Филип Астлей театральным движением повернул голову, словно пытаясь увидеть свою спину.

— И где же они существуют, сэр? Я не видел этих миров.

Мистер Блейк постучал себя по лбу.

Астлей фыркнул.

— А это значит, что ваша голова кишит множеством жизней, сэр! Так и кишит! Вам, должно быть, трудно уснуть при таком шуме.

Мистер Блейк улыбнулся, глядя прямо на Джема, который оказался в поле его зрения.

— Вы правы — сна мне нужно совсем немного.

Филип Астлей наморщил лоб и замер, задумавшись. Такое состояние было для него весьма необычно. Толпа начала беспокойно двигаться.

— Если я правильно вас понимаю, сэр, — произнес он наконец, — то вы хотите сказать, что берете мысли, рождающиеся в вашей голове, и делаете из них нечто такое, что можно увидеть и потрогать руками. Тогда как я беру вещи реально существующие — лошадей, акробатов, танцоров — и превращаю их в воспоминания.

Мистер Блейк наклонил голову, впившись взглядом в своего визави.

— Можно сказать и так.

Услышав это, Филип Астлей разразился смехом, явно довольный тем, что родил такую мысль.

— Что ж, сэр, тогда я бы сказал, что миру нужны мы оба, правда, Фокс?

Джон Фокс пошевелил усами.

— Вполне возможно, сэр.

Филип Астлей сделал шаг вперед и протянул руку.

— Что ж, тогда обменяемся рукопожатием, мистер Блейк?

Мистер Блейк пожал протянутую ему руку.

— Непременно.

Глава третья.

Когда мистер Блейк и Филип Астлей попрощались, миссис Блейк взяла мужа под руку и они, не сказав ни слова Джему или Магги, даже не кивнув им, направились в сторону улицы. Магги смотрела им вслед, испытывая что-то вроде обиды.

— Могли бы поздороваться или хотя бы попрощаться, — пробормотала она.

Джема обуревали такие же чувства, хотя он никак их и не выразил. Он пошел с Магги назад к стене, и они снова расположились на том же месте, где сидели до появления мистера Блейка. Однако смотреть теперь было особо нечего — спор между Филипом Астлеем и мистером Блейком, казалось, послужил сигналом для актеров к перерыву. Акробаты и наездники прекратили свои упражнения, и только танцоры репетировали сцену из готовящегося представления. Они смотрели несколько минут, потом Магги потянулась, как кошка, которая, не просыпаясь, устраивается поудобнее.

— Давай-ка придумаем что-нибудь еще.

— Что?

— Пойдем посмотрим Блейков.

Джем нахмурился.

— А почему нет? — настаивала Магги.

— Ты сама сказала, что он с нами не поздоровался.

— Может, он нас просто не заметил.

— Да и зачем мы ему нужны? Мы ему неинтересны.

— А были очень даже и интересны там, на мосту. А тебе что — не хочется посмотреть, как у них дома? У него там наверняка много всяких диковинок. Ты знаешь, что он занимает весь дом? Представляешь — весь! Восемь комнат для него и его жены. Детей у них нет. Даже горничной нет. Говорят, была одна, но что-то она его боялась. Он ведь как посмотрит своими глазищами — жуть берет, правда?

— Да, я бы хотел посмотреть печатный станок, — признался Джем. — Кажется, я слышал на днях, как он работает. От него столько треска. Словно скаты трещат, когда соломщик[32] по крыше лезет.

— А что такое соломщик?

— Ты что — не… — Джем заставил себя остановиться на полуслове.

Хотя он не уставал удивляться тому, сколько важных вещей остаются неизвестными Магги, но предпочитал помалкивать на сей счет. Однажды, когда он стал дразнить ее за то, что она путает навоз и овес, она с ним неделю не разговаривала. И потом, в Лондоне не было соломенных крыш, откуда же ей было знать про соломщика?

— В Дорсетшире дома кроют соломой, — объяснил он. — Солому крепко связывают и кладут на скаты.

Магги смотрела перед собой непонимающим взглядом.

— Вот представь, ты берешь солому, разглаживаешь и распрямляешь ее, а потом кладешь на крышу вместо дерева или черепицы, — уточнил Джем.

— Соломенная крыша?

— Да.

— Как же она удерживает дождь?

— Хорошо удерживает, если солома плотно увязана. Ты что — никогда не выезжала из Лондона? — Он показал рукой куда-то на юг. — До пригорода тут совсем недалеко. Только выйдешь из Лондона — и увидишь соломенные крыши. Я их видел, когда мы сюда ехали. Мы как-нибудь можем сходить посмотреть.

Магги вскочила на ноги.

— Я не знаю дороги туда.

— Ну, дорогу можно найти. — Джем пошел следом за ней вдоль стены. — Можно спросить.

— И потом, я не люблю одна ходить по этим полям, когда вокруг никого нет.

Магги пробрала дрожь.

— Я буду с тобой, — уверил Джем, удивляясь тому покровительственному чувству, которое вдруг возникло у него к ней. Такое чувство он испытывал только к Мейси, хотя теперешнее трудно было назвать исключительно братским.

— Бояться там нечего, — добавил он.

— Вот еще — стала бы я бояться. Просто там скука смертная.

Магги посмотрела вокруг и неожиданно оживилась. Остановившись в том месте, где за стеной начинался сад Блейков, она стянула со своих вьющихся темных волос тряпичную шапочку и перебросила ее через стену.

— Ты это зачем? — воскликнул Джем.

— Нам нужен какой-нибудь предлог, чтобы войти к ним. Теперь он есть. Идем!

Она побежала вдоль стены и по проулку к фасаду Геркулес-комплекса. Когда Джем догнал ее, кулачок Магги уже стучал в переднюю дверь Блейков.

— Погоди! — крикнул он, но было поздно.

— Здравствуйте, миссис Блейк, — сказала Магги, когда миссис Блейк открыла дверь. — Извините, что беспокою вас, но Джем перебросил мою шапочку через стену в ваш сад. Не возражаете, если я ее заберу?

Кэтрин Блейк улыбнулась ей.

— Конечно, моя дорогая, если ты сумеешь пробраться через кусты куманики. В том углу все так заросло. Входи.

Она открыла дверь, и Магги проскользнула внутрь. Миссис Блейк посмотрела на Джема, который нерешительно остановился на ступеньке.

— А ты тоже войдешь, мой дорогой? Ей понадобится помощь — так просто там эту шапочку не найдешь.

Джем хотел было объяснить, что никуда он не закидывал шапочку Магги, но не мог выдавить из себя ни слова. Он просто кивнул и вошел внутрь. Дверь за ними захлопнулась с резким стуком.

Мальчик оказался в коридоре, который через арочный проход вел к лестнице. У Джема возникло странное чувство, будто он уже видел когда-то этот коридор, но более темным. Дверь слева от него была открыта, и через нее проникал свет.

«Эта дверь должна быть закрыта», — подумал он, хотя и не понимал, откуда взялась такая мысль.

Потом он услышал шуршание юбок миссис Блейк у себя за спиной, и этот звук напомнил ему о другом месте. Дом № 13 представлял собой зеркальную копию дома мисс Пелхам — по точно такому же коридору и по такой же лестнице он проходил по десять раз за день. У мисс Пелхам было темнее, потому что дверь в свою комнату она держала закрытой.

Магги уже исчезла из виду. Джем знал, как попасть в сад: как и у мисс Пелхам, нужно было пройти под аркой, потом обогнуть лестницу и спуститься на несколько ступенек. Но в чужом доме он не мог идти первым. Мальчик отошел в дверной проем, пропуская вперед миссис Блейк, и при этом бросил взгляд в комнату.

Эта комната сильно отличалась от жилища мисс Пелхам и вообще от любого помещения, какие он видел в Дорсетшире. Оказавшись в Лондоне, Келлавей вынуждены были мириться с непривычными для них комнатами. В Дорсетшире помещения имели неправильную форму, стены были толщиной с сиденье табурета, а открытые очаги топились дровами. В Лондоне комнаты оказались квадратным, с прямыми углами. Окна здесь были большие, потолки — высокие, а камины маленькие, отделанные мрамором. От горящего в них угля город окутывала постоянная дымка, от которой у его матери слезились глаза.

Но гостиная Блейков не была похожа ни на узкие, кривые кухоньки в Пидл-Вэлли, ни на переднюю комнату мисс Пелхам. Тут щебетала канарейка в клетке, стояли вазы с засохшими цветами, неудобный диван, набитый конским волосом, низкие стулья, между которыми было слишком много пустого пространства. Вообще-то говоря, здесь негде было даже присесть толком. Главным предметом в комнате являлся большой печатный станок с длинной рукояткой в форме звезды — Джем уже видел его с улицы. Станок был немного выше Джема и напоминал стол с установленными на нем небольшими ящиками. Над ровной доской, находящейся на высоте пояса, висел большой деревянный барабан, а под доской виднелся другой. Джем сообразил, что вращение рукоятки приводит барабаны в движение. Станок был изготовлен из березы и покрыт лаком. Барабаны же были сделаны из более прочного дерева и сильно изношены, в особенности на рукоятях.

Вся обстановка в комнате подчинялась печатному станку. Вокруг были столы, на которых стояли кувшины, лежали металлические пластины и какие-то странные инструменты, незнакомые Джему. На стенах висели полки с бутылями, бумагой, коробками и тонкими длинными ящиками, вроде тех, что он видел в печатне Дорчестера. От стены к стене протянулись веревки, на которых сейчас ничего не висело. В комнате царили порядок и идеальная чистота. Но мистера Блейка там не было.

Джем последовал за миссис Блейк. Дверь второй комнаты была закрыта, но мальчик ощутил за ней присутствие мужчины, как чуют лошадь в конюшне.

Магги была в дальнем конце сада, пробираясь через заросли куманики, крапивы и чертополоха. Шапочка ее зацепилась за ветку куманики довольно высоко над землей и словно взывала к девочке, как белый флаг, выкинутый в знак сдачи. Магги сорвала шапочку с ветки и поспешила назад к дому, путаясь в траве и царапая ноги. Пытаясь сохранить равновесие, она попала рукой в крапиву и обожглась.

— Черт бы побрал эту крапиву, — пробормотала Магги и ударила по растению своей шапочкой, отчего обожглась еще сильнее.

«Черт, черт, черт!».

Они лизнула обожженное место и выбралась из зарослей на площадочку сада перед домом, где были ровные грядки салата, гороха, лука, картофеля и где стоял Джем, разглядывая их.

Он поднял взгляд.

— Что у тебя с рукой?

— Проклятая крапива — жжется.

— Не лижи кожу — это ничего не даст. Ты там щавеля не видела?

Джем не стал ждать ответа — он прошел вперед по низкой траве к зарослям крапивы у летнего дома, около открытых дверей которого стояли два стула.

— Смотри, это такой широкий листик — он растет рядом с крапивой. Ты выдавливаешь из него сок и прикладываешь к ужаленному месту.

Он приложил листик к руке Магги.

— Ну как, лучше?

— Да, — сказала Магги, которая была удивлена и тем, что листочек щавеля помогает, и тем, что Джем взял ее за руку. — Откуда ты это знаешь?

— В Дорсетшире много крапивы.

Словно чтобы наказать его за знания, Магги повернулась к летнему домику.

— Ты это помнишь? — сказала она вполголоса. — Помнишь, как мы видели, чем они тут занимались?

— Ну и что мы будем делать теперь? — прервал ее Джем, явно не желая говорить о том, чем тогда на их глазах занимались Блейки в своем саду.

Он посмотрел на миссис Блейк, которая стояла в траве у задней двери, сунув руки в карманы передника и ожидая их возвращения.

Магги скользнула по нему взглядом, и Джем покраснел. Она помедлила несколько мгновений, наслаждаясь той властью, которую имеет над ним, пусть толком и не понимая, что это за власть и почему она распространяется только на него и ни на кого другого. Магги почувствовала, как в животе у нее все завибрировало.

Миссис Блейк переступила с ноги на ногу, и девочка оглянулась в поисках чего-нибудь, что могло бы задержать их. Однако ничего необычного в саду не было. Кроме летнего домика тут недалеко от двери стояла уборная и была вырыта зольная яма, куда скидывалась зола, остающаяся после сгорания угля в камине. Виноградная лоза, превзойти которую в пышности пыталась мисс Пелхам, густо вилась по стене. Рядом росло небольшое инжирное дерево с широкими, похожими на ладонь листьями.

— А у вас инжир плодоносит? — спросила Магги.

— Пока нет — деревце еще очень молодое. Надеемся, на следующий год будут плоды, — ответила миссис Блейк.

Она повернулась и направилась в дом, дети неохотно последовали за ней.

Они прошли мимо закрытой двери задней комнаты, и Джем опять почувствовал искушение войти туда. Но более соблазнительной была открытая дверь большой комнаты, и он замедлил шаг, чтобы еще раз взглянуть на печатный станок. Джем еще только набирался смелости, чтобы спросить у миссис Блейк об этом станке, как вдруг Магги его опередила:

— Миссис Блейк, а не могли бы вы показать нам книгу, ту книгу песен, о которой говорил мистер Блейк тогда на мосту? Мы бы хотели ее увидеть, правда, Джем?

Джем хотел отрицательно потрясти головой, но у него получился кивок.

Миссис Блейк замедлила шаг в коридоре.

— Вы и правда хотели бы увидеть эту книгу, мои дорогие? Что ж, я спрошу мистера Блейка, не возражает ли он. Подождите здесь — я сейчас вернусь.

Она подошла к закрытой двери и, прежде чем открыть ее и проскользнуть внутрь, постучалась и дождалась разрешения.

Глава четвертая.

Когда дверь снова открылась, в ней появился сам мистер Блейк.

— Здравствуйте, дети, — сказал он. — Кейт говорит, что вы хотите увидеть мои песни.

— Да, сэр, — в один голос ответили Магги и Джем.

— Что ж, это хорошо — дети понимают их лучше кого-либо другого. Слушайте:

И, раскрыв свою тетрадь, Сел писать я для того, Чтобы детям передать Радость сердца моего![33]

Он повел их в комнату, где стоял печатный станок, подошел к полке, открыл коробку и вытащил оттуда книгу, размером не больше ладони, переплетенную в коричневатую бумагу.

— Ну вот, — сказал он, кладя книжку на стол перед окном. — Смотрите.

Джем и Магги встали бок о бок у стола, но никто из них не осмелился прикоснуться к книге — даже Магги, невзирая на всю свою развязность. И потом, никто из них особо и не умел обращаться с книгами. Анна Келлавей, когда вышла замуж, получила в подарок от родителей молитвенник, но была единственным членом семьи, который пользовался этой книгой в церкви. У родителей Магги никогда не было ни одной книги, кроме тех, что покупал и продавал Дик Баттерфилд, а Бет вообще не умела читать, хотя ей и нравилось, когда муж зачитывал ей выдержки из старых газет, которые приносил из паба.

— Вы разве не хотите посмотреть книгу? — удивился мистер Блейк. — Давай, мой мальчик, открой ее. На любой странице.

Джем протянул руку и неловко поднял книгу, открыв ее на одной из страниц близко к началу. Слева на развороте была картинка, изображающая большой бордово-сиреневый цветок, а в его изгибающихся лепестках сидела женщина в желтом платье с ребенком на коленях. Рядом с ними стояла девушка в синем платье, и у нее, как показалось Магги, из плеч росли крылья, похожие на крылья бабочки. Под бутоном коричневым цветом были начертаны оплетенные плющом буквы с зелеными стволами. На правой странице разворота были почти исключительно одни слова. Справа от текста росло дерево с листиками, а по левому полю вился плющ. То здесь, то там летали птички. Эта картинка привела Магги в восторг, хотя она и не могла прочесть ни одного слова.

«Интересно, может ли Джем их прочесть?».

— Что здесь написано? — спросила она.

— Ты не умеешь читать, дитя?

Магги отрицательно покачала головой.

— Я в школу ходила только год и уже все успела забыть.

Мистер Блейк фыркнул.

— Я вообще не ходил в школу! Читать меня научил мой отец. А твой отец тебя не учил?

— Он слишком занят.

— Ты слышала, Кейт? Слышала?

— Слышала, мистер Блейк.

Миссис Блейк стояла в дверях, облокотившись о косяк.

— Дело в том, что это я учил Кейт читать. Ее отец тоже был слишком занят. Ну а ты, мой мальчик? Ты можешь прочесть эту песню?

Джем откашлялся.

— Я попробую. Я тоже очень недолго ходил в школу.

Он поставил палец на строку и начал медленно читать:

— Мне только два дня. Нет у меня Пока еще имени. — Как же тебя назову? — Радуюсь я, что живу. Радостью — так и зови меня!

Он читал с такими паузами, что мистер Блейк сжалился и начал ему помогать, усиливая и ускоряя его голос, и Джем следовал за ним, эхом повторяя слова, почти как в какой-то игре:

Радость моя — Двух только дней, — Радость дана мне судьбою.
Глядя на радость мою, Я пою: Радость да будет с тобою![34]

Глядя на картинку, Магги пришла к выводу, что это песня о ребенке, а голос мистера Блейка звучал, как голос любящего, нежного отца, с глуповатым видом повторяющего фразы. Она спрашивала себя, откуда он знает, как ведут себя отцы, — ведь у него самого не было детей. С другой стороны, он явно мало что знал о детях, потому что иначе двухдневный ребенок у него бы не улыбался. Магги нянчила немало младенцев и знала, что улыбаться они начинают лишь через несколько недель, когда мать, не видя их улыбки, уже начинает впадать в отчаяние. Но ничего этого она вслух не сказала.

— Вот вам одна, которую вы запомните.

Мистер Блейк перевернул несколько страниц и начал декламировать:

— В час, когда листва шелестит, смеясь…

Это была та самая песня, что он пел им на мосту. Только на сей раз он не пропел, а быстро ее прочел. Джем пытался было следить за стихами на странице, вставляя время от времени слово, которое успевал прочесть или запомнил с прошлого раза. Магги нахмурилась, раздражаясь оттого, что Джем и мистер Блейк читают одновременно, а она не может в этом участвовать. Она посмотрела на картинку, сопровождавшую песню. Группа людей сидела за столом со стаканами вина — женщины в синих и желтых платьях, мужчина в сиреневом. Он был изображен спиной к зрителю и тоже поднимал бокал. Она таки запомнила одну часть этой песни, и когда мистер Блейк и Джем подошли к этой строчке, присоединившись к ним, прокричала: «Хо-хо-хо! Ха-ха!» — словно сидела в пабе и пела вместе с другими.

— Вы сами сделали эту книгу, сэр? — спросил Джем, когда они кончили.

— От начала и до конца, мой мальчик. Написал ее, выгравировал, раскрасил, прошил и переплел, а потом предложил покупателям. Конечно же, с помощью Кейт. Без Кейт я бы не смог этого сделать.

Он кинул взгляд на жену, а она посмотрела на него. Джему показалось, будто они держат концы веревки, натягивая ее между собой.

— И вы напечатали ее на этом станке?

Мистер Блейк положил ладонь на одну из рукоятей.

— На этом. Правда, не здесь. Мы тогда жили на Поланд-стрит. Это на другом берегу.

Он ухватился за рукоятку и повернул ее, отчего она немного продвинулась. Часть деревянной рамы застонала и издала треск.

— Перевезти станок — вот была самая трудная часть переезда в Ламбет. Пришлось его разобрать и нанять несколько человек, чтобы погрузить-разгрузить.

— А как он работает?

Мистер Блейк засиял — на его лице появилось выражение человека, который нашел такого же, как и он, фанатика.

— Это великолепное зрелище, мой мальчик. Просто замечательное. Ты берешь приготовленную пластину. Ты когда-нибудь видел отгравированную пластину? Нет? Вот посмотри.

Он подвел Джема к одной из полок и взял с нее плоский металлический прямоугольник.

— Потрогай здесь пальцем.

Джем почувствовал выпуклости и завитки на холодной меди.

— Так вот, сначала мы этой штукой наносим краску на пластину. — Блейк взял кусочек дерева с закругленным концом. — А потом протираем ее, чтобы краска осталась только на тех местах, которые должны пропечататься. Потом кладем пластину на ложе станка — вот сюда.

Мистер Блейк положил пластину на станок рядом с барабанами.

— Потом мы берем подготовленную бумагу и кладем ее на пластину, а сверху — резину. Потом мы тянем на себя рукояти…

Мистер Блейк чуть потянул за рукоять, и барабаны немного повернулись.

— …и пластина с бумагой захватываются и протягиваются между барабанами. После этого на бумаге остается отпечаток. Когда бумага с пластиной выходит из барабана, мы ее снимаем — только очень осторожно — и вешаем сушиться вон на те веревки. Когда бумага высохнет, мы раскрашиваем рисунок.

Джем внимательно слушал, прикасаясь к различным частям станка, как давно того хотел, и задавая мистеру Блейку вопросы, а Магги стала скучно, она отвернулась и принялась снова листать книгу. Она мало держала книг в руках — ведь читать она не умела, а потому и не испытывала в них нужды.

Магги ненавидела школу. Она начала учиться в восемь лет. В Саутуорке,[35] за Ламбетом, находилась благотворительная школа для девочек. Баттерфилды жили тогда в тех краях. Школа была ужасным местом: девочек загоняли в тесную комнату, где они обменивались блохами, вшами и кашлем, их лупили каждый день и всех без разбора. После долгих гуляний по улицам ей было трудно весь день просиживать в комнате и воспринимать то, что говорила учительница о буквах и цифрах. Куда как веселее шляться по улицам в Саутуорке! От скуки Магги либо извивалась на своем месте, как червь, либо засыпала, за что получала удар палкой, оставлявший кровоподтек. Единственный приятный день в школе был тот, когда Дик Баттерфилд пришел туда со своей дочерью, обнаружив у нее на спине следы побоев, оставленные явно не им, и поколотил учительницу. После этого Магги в школу не возвращалась, и до того дня, когда Джем и мистер Блейк на ее глазах не принялись вместе читать песню, они ни разу не пожалела, что не умеет читать.

Книга песен мистера Блейка удивила ее, потому что она не походила на те книги, что Магги видела прежде. В большинстве из них были слова, слова и лишь иногда — картинки. Здесь же слова и рисунки существовали неразрывно, и иногда трудно было сказать, где кончается одно и начинается другое. Магги листала страницу за страницей. На большинстве картинок были изображены играющие дети, иногда — вместе со взрослыми. Все они вроде бы находились где-то на природе. И природа эта у мистера Блейка не была большим, пустым, открытым пространством, каким Магги всегда представляла ее себе. На этих рисунках были изображены уютные уголки, ограниченные зарослями, поросшие деревьями, под которыми можно было укрыться.

Она увидела несколько детей с матерями — женщины читали им, или помогали подняться с земли, или смотрели, как они спят. Их детство ничуть не было похоже на детство Магги. Бет Баттерфилд, конечно же, не могла читать ей книги и никогда не протягивала руку, чтобы помочь подняться. Магги сомневалась, что когда-нибудь, проснувшись, увидит мать у своей кровати. Она подняла голову и быстро заморгала, чтобы прогнать слезы из глаз. Миссис Блейк по-прежнему стояла в дверях, держа руки в карманах передника.

— Вы, наверное, продали немало таких книжечек, чтобы остаться в этом доме, мадам? — спросила Магги, пряча слезы.

Вопрос, казалось, вывел миссис Блейк из забытья. Она оторвалась от косяка и провела руками по юбке, разглаживая ее.

— Не так уж много, моя дорогая. Не так уж много. Далеко не все понимают мистера Блейка. Даже его песни немногие понимают.

Она помедлила.

— Я думаю, ему пора работать. Его сегодня уже не в первый раз прерывают, правда, мистер Блейк?

Она сказала это неуверенно, почти со страхом, словно боясь реакции мужа.

— Конечно, Кейт, — ответил он, отворачиваясь от печатного станка. — Ты, как всегда, права. Меня все время что-нибудь отвлекает, и Кейт приходится возвращать меня к делу.

Он кивнул им и вышел из комнаты.

— Черт! — сказала вдруг Магги. — Я забыла про пиво для мамы!

Она положила «Песни неведения» на стол и поспешила к двери.

— Извините, миссис Блейк, нам пора. Спасибо, что показали нам все это!

Глава пятая.

Взяв кружку там, где она оставила ее у стены в поле Астлея, Магги побежала в «Ананас» в конце Геркулес-комплекса. Джем не отставал от нее. Перед тем как войти внутрь, он оглянулся и, к своему удивлению, увидел сестру, которая стояла вплотную к живой изгороди на другой стороне дороги и переминалась с ноги на ногу.

— Мейси! — воскликнул он.

Мейси вздрогнула.

— Ой, привет, Джем. Привет, Магги.

— Ты что это здесь делаешь, мисс Пидл? — спросила Магги, когда они с Джемом подошли к Мейси. — Думала, мы тебя не заметим?

— Я тут…

Мейси замолчала, потому что в этот момент дверь в «Ананас» открылась и оттуда вышел Чарли Баттерфилд. Оживленное лицо Магги помрачнело.

— Черт! — пробормотала она, когда Чарли направился в их сторону.

Он нахмурился, узнав Джема.

— Тебе тут чего надо, деревенщина?

Магги встала между ними.

— Мы покупаем пиво маме. Джем, пойди, пожалуйста, возьми для меня. Скажи им, пусть запишут на Баттерфилдов — папа заплатит в конце недели.

Магги, если могла, не подпускала Джема к Чарли, потому что они с самого начала невзлюбили друг друга.

Джем помедлил — он не очень-то любил в одиночку заходить в лондонские пабы, — но понял, почему Магги обратилась к нему. Взяв кружку, он перебежал дорогу и исчез в дверях «Ананаса».

Когда Джем ушел, Чарли обратил свое внимание на Мейси, оценив ее простодушное лицо, ее дурацкий чепец с рюшиками, ее стройную фигурку и маленькие грудки, подпираемые шнуровкой.

— А это кто? — спросил он. — Ты нас не познакомишь?

Мейси улыбнулась улыбкой, типичной для жителей Пидл-Вэлли.

— Меня зовут Мейси — Маргарет, как и Магги. Я — сестра Джема. А ты — брат Магги? Вы похожи, вот только у одного волосы темные, а у другого — светлые.

Чарли ответил ей улыбкой, которая не понравилась Магги. Она видела, что ее братца возбудил невинный вид Мейси.

— А что ты делаешь на улице, Мейси? — просил он. — Меня ждешь?

Мейси хихикнула.

— Как это я могла тебя ждать, если вижу тебя в первый раз? Нет, я жду… кой-кого другого.

С этими ее словами дверь паба распахнулась, и оттуда вышел Джон Астлей в сопровождении девушки-костюмерши из цирка. Они смеялись, и он чуть похлопывал ее по пояснице. Даже не взглянув на стоящую на другой стороне дороги троицу, они повернулись и пошли по дороге, огибая «Ананас», в направлении конюшен Астлея. Магги знала, что одна конюшня была пуста и Джон нередко приводил туда своих женщин.

— Ой! — выдохнула Мейси и шагнула на дорогу, собираясь последовать за ними.

Магги взяла ее под локоток.

— Нет, мисс Пидл.

— Почему нет?

Мейси, казалось, задала этот вопрос со всей свойственной ей невинностью, одновременно пытаясь высвободить руку. Магги посмотрела на Чарли, брови которого взметнулись.

— Брось это, Мейси. Они будут заняты, и ты им там вовсе не нужна.

— Он, наверное, будет показывать ей своего коня, как ты думаешь? — сказала Мейси.

Чарли фыркнул.

— Уж что-то он ей непременно покажет, можешь не сомневаться.

— Лучше ты оставь это дело, — посоветовала Магги. — Ведь не собираешься же ты шпионить за ним — ему это не понравится.

Мейси обратила свои большие голубые глаза на Магги.

— Я об этом не подумала. Ты думаешь, он может на меня рассердиться?

— Да, может. Иди лучше домой.

Магги слегка подтолкнула Мейси, и мгновение спустя та пошла вдоль Геркулес-комплекса.

— Рада была с тобой познакомиться, — бросила она через плечо Чарли.

Чарли хмыкнул.

— Господи Иисусе, где же ты нашла такую?

— Оставь ее в покое, Чарли.

Он смотрел вслед Мейси, но метнул взгляд на сестру.

— С чего ты взяла, что я хочу сделать с ней что-нибудь, мисс Головорезка?

Магги замерла. Он еще никогда так ее не называл. Она пыталась никак не выказать охватившую ее панику, не сводя глаз с его лица — на подбородке у него стала пробиваться щетина, а над верхней губой — скудные светлые усики. Но брат хорошо ее знал — он заметил и испуганное выражение, мелькнувшее в ее глазах, и внезапно замершее дыхание.

— Можешь не волноваться. — Он улыбнулся двусмысленной улыбкой. — Твоя тайна со мной в полной сохранности. Но знаешь, я никогда не думал, что ты способна на такое.

В дверях паба появился Джем и осторожно, чтобы не расплескать пиво, направился к ним. Он нахмурился, увидев, какое напряженное, несчастное выражение лица у Магги.

— В чем дело? — Он напустился на Чарли. — Что ты ей сделал?

— Ты сейчас домой? — спросил Чарли, не обращая внимания на Джема.

Магги нахмурилась.

— Тебе что за дело?

— Да нет, просто у мамы с папой для тебя маленький сюрприз. А так ничего.

Одним движением он выхватил кружку у Джема, присосался к ней, опустошив на треть, и со смехом пустился прочь.

Глава шестая.

Когда Магги вернулась домой, Бет Баттерфилд сидела у огня, погружая жмени нарезанного картофеля в кастрюлю с водой. Чарли уже сидел за столом, вытянув перед собой длинные ноги.

— Нарежь-ка лучку, детка, — попросила мать, беря кружку у Магги и не устраивая ей выговора за долгое отсутствие и неполную кружку. — Ты от лука плачешь меньше меня.

— А вот Чарли вообще не плачет, — сказала Магги.

Чарли, словно не слыша ее, продолжал, развалясь, сидеть за столом. Магги смерила его взглядом и начала чистить лук. Бет срезала жир с куска мяса и бросила его на раскаленную сковородку. Потом встала над дочерью, глядя, как та работает.

— Нет, не колечками, — сказала она. — Ломтиками.

Магги замерла, наполовину вонзив нож в луковицу.

— Оставь это, ма. Ты сказала, что плачешь от лука, вот и не стой тут.

— Как я могу тут не стоять, если ты неправильно его режешь?

— Какая разница, как я его режу? Колечки или ломтики — вкус один и тот же. Лук он и есть лук.

— Дай-ка я сделаю как надо. — Бет Баттерфилд попыталась выхватить нож из рук дочери, но Магги не выпустила его.

Чарли наблюдал в своем отрешенно-созерцательном состоянии, как мать и дочь вырывают друг у друга нож.

— Ты, мам, там поосторожнее, — прогнусавил он. — Магги-то ножичком чуть что — и чик-чик, верно, Магги?

Магги отпустила нож.

— Заткнись, Чарли!

Бет Баттерфилд смерила своих детей внимательным взглядом.

— Это вы о чем?

— Да ни о чем, ма, — в один голос ответили они.

Бет подождала, но ни один из них больше ничего не сказал, только Чарли самодовольно ухмыльнулся, глядя в огонь. Их мать начала резать лук точно так же, как гладила белье, — автоматически, методично, повторяя действие настолько ей знакомое, что никаких мыслей на него расходовать не требовалось.

— Ма, жир подгорает, — сообщила Магги.

— Подложи туда мяса, — распорядилась Бет. — Не дай ему подгореть. Твой папа не любит подгорелое.

— Не бойся, не сожгу.

Магги сожгла его. Готовить она любила ничуть не больше, чем гладить. Бет закончила нарезать лук, сгребла его, бросила на сковородку и тут же выхватила ложку у дочери.

— Магги! — крикнула она, перевернув мясо и увидев, что оно подгорело.

Чарли прыснул.

— Что она еще натворила? — спросил от двери Дик Баттерфилд.

Бет снова перевернула мясо и принялась энергично перемешивать лук.

— Ничего, ничего — она сейчас будет опять гладить, правда, детка?

— Только смотри, не сожги белье, — сказал Дик Баттерфилд.

— Что? Что такое? — спросил он, видя, что Чарли начал смеяться и Магги лягнула брата. — Слушай, детка, ты должна относиться к своему семейству с чуть большим уважением. Ну-ка, помоги матери.

Он зацепил ногой табуретку и, усаживаясь, подтащил ее под себя — движение, которое он усовершенствовал за годы сидения в пабах.

Магги нахмурилась, но взяла утюг с огня и вернулась к кипе простыней. Водя утюгом туда-сюда, она чувствовала на себе взгляд отца и на сей раз сосредоточилась на том, чтобы отгладить простыню не абы как, а по правилам.

Баттерфилды редко собирались всей семьей в одной комнате. У Дика и Бет работы были такие разные, что им редко удавалось бывать вместе, а Чарли и Магги росли свободными — уходили и приходили домой, когда им заблагорассудится, ели в харчевнях, тавернах или покупали еду у лоточников. Когда они собирались всем семейством, кухня казалась им маленькой, в особенности еще и потому, что ноги Чарли занимали слишком много места.

— Ну-ка, Магс, отвечай, — вдруг сказал отец. — Чарли говорит, что ты шлялась с мальчишкой Келлавеем, когда должна была принести пива матери.

Магги смерила Чарли уничижительным взглядом, а он только улыбался.

— Ты все время таскаешься с дорсетширскими мальчишками, — продолжал Дик, — пока мы с матерью в поте лица своего добываем для тебя хлеб. Пора тебе самой зарабатывать себе на пропитание.

— Что-то я не вижу, чтобы Чарли работал, — пробормотала Магги, орудуя утюгом.

— Чего-чего? — проворчал ее брат.

— Чарли не работает, — повторила Магги громче. — Он старше меня, а вы его не посылаете работать.

Дик Баттерфилд постукивал по столу кусочком угля, а Бет держала сковороду над кастрюлей и сталкивала жареный лук и мясо к картошке. Оба замерли и уставились на Магги.

— Ты что этим хочешь сказать? Конечно же он работает — он работает со мной! — возразил отец с искреннем недоумением на лице.

— Но ведь ты никогда не отдавал его учиться. Какому-нибудь ремеслу — вот что я хотела сказать.

Если до этого у Чарли был самодовольный вид, то теперь улыбка сошла с его лица.

— Я сам его учил, — быстро сказал Дик, кинув взгляд на сына. — И он много узнал о том, как покупать и продавать. Правда, сынок?

Для Чарли это была больная мозоль. У них не было денег, чтобы отдать его в ученики в тринадцать лет, потому что Дик сидел тогда в тюрьме. Он отбывал срок за то, что пытался продать оловянную посуду как серебряную. А когда вышел и восстановил свое дело, Чарли был уже пятнадцатилетним боровом, который спал до полудня и говорил как настоящий уличный мальчишка. Несколько торговцев, готовых взять в ученики парня его лет, проведя в его обществе одну минуту, выдумывали всевозможные предлоги, чтобы только от него отделаться. Баттерфилду удалось уговорить лишь одного из своих знакомых, и Чарли продержался целых два дня у кузнеца, а потом обжег коня, играя с раскаленной кочергой. Лошадь отправила его в объятия кузнеца, лягнув так, что Чарли потерял сознание. После этого у него и остался шрам на лбу.

— И потом, мы тут говорим не о Чарли, — сказал Дик. — Мы говорим о тебе. Вот мать жалуется, что от тебя никакой помощи в стирке, потому что у тебя нет сноровки. Так? Ну так вот, я тут поспрашивал и нашел тебе местечко у одного моего дружка в Саутуорке — они там канаты делают. Ты начинаешь завтра утром в шесть. Так что выспись сегодня хорошенько.

— Канаты! — воскликнула Магги. — Пожалуйста, папа, только не это!

Она вспомнила одну женщину — видела ее как-то в пабе: руки у той были стерты до крови от грубой пеньки, с которой приходилось работать весь день.

— Я же тебе говорил про сюрприз, — изрек Чарли.

— Сволочь ты! — крикнула ему в ответ Магги.

— Хватит спорить, детка, — вступил отец. — Пора тебе повзрослеть.

— Магс, ну-ка сбегай к соседям, попроси у них немного брюквы, — приказала дочери Бет, стараясь рассеять атмосферу ненависти, сгущавшуюся в комнате. — Скажи — я отдам. Куплю завтра на рынке.

Магги шарахнула утюгом по углям и повернулась к дверям. Если бы она просто вышла из комнаты, взяла брюкву у соседей и вернулась, то напряженный момент мог бы пройти. Но на ее пути к двери Чарли поставил подножку, и Магги упала вперед лицом, ударилась голенью об стол и задела руку отца, отчего кусок угля, с которым он играл, выскочил из его ладони и упал в кастрюлю с едой.

— Черт тебя подери, Магс, что это ты делаешь?

И даже в этот момент ситуация еще могла бы выправиться, если бы мать отругала Чарли за то, что он поставил Магги подножку. Но вместо этого Бет закричала:

— Что это такое с тобой, неуклюжая ты корова?! Ты что — хочешь изгадить наш обед? Ты хоть что-нибудь можешь сделать толком?

Магги поднялась с пола и встала перед ухмыляющимся Чарли. Вид его что-то перевернул в ней, и она плюнула своему братцу в физиономию. Он с ревом вскочил на ноги, отбросив назад свой стул. Магги решительным шагом направилась к двери, крикнув через плечо:

— Идите вы все подальше! Возьмите вашу брюкву и засуньте себе поглубже в задницу!

Чарли погнался за ней на улицу, громко крича: «Сука!» И он бы догнал ее, если бы в это время по дороге не прогрохотал экипаж, ехавший из Бастильского квартала. Магги успела проскочить перед ним, а Чарли был вынужден остановиться. Этот экипаж дал ей ту необходимую секундочку, чтобы оторваться от брата. Она бросилась по Мед-роу, свернула в проулок, побежала вдоль садов в их задней части и выбежала к пабу «Собака и утка». Магги здесь были знакомы все лазейки и закоулки — гораздо лучше, чем ее брату. Когда она повернулась, то Чарли уже не увидела. Он был из тех парней, которые не давали себе труда бежать за кем-то, если не рассчитывали его догнать, — ему невыносимо было думать о том, что кто-то увидит его поражение.

Магги какое-то время пряталась за «Собакой и уткой», прислушиваясь к шуму внутри паба и поглядывая — не появился ли ее братец. Когда она удостоверилась, что он больше не ищет ее, то выбралась из своего укрытия и пошла по улицам, описывая широкий полукруг по Бастильскому кварталу. На улицах было тихо — люди сидели по домам и ужинали или же проводили время в пабах. Уличные торговцы собрали свой товар и ушли. Только-только стали появляться шлюхи.

В конечном счете она оказалась у Темзы в районе Ламбетского дворца и долго сидела на берегу, наблюдая за лодками, сновавшими вверх и вниз по реке в лучах раннего закатного солнца. Она отчетливо слышала разносившиеся по воде звуки из цирка Астлея: музыку, смех и иногда аплодисменты. Сердце ее все еще билось, и Магги скрежетала зубами.

— Что б вы пропали с вашими канатами, — пробормотала она. — К черту их.

Хотя она была голодна и спать ей было негде, домой она идти не собиралась — там ее ждали родители, Чарли и канаты. Магги пробрала дрожь, хотя вечер стоял теплый. Ей было не привыкать проводить время на улицах, но на ночь она всегда возвращалась домой.

«Может быть, Джем пустит меня переночевать к себе», — подумала она.

Другой план не приходил в голову, а потому она вскочила на ноги и побежала по Черч-стрит мимо Ламбет-грин к Геркулес-комплексу. И только оказавшись на дороге перед домом мисс Пелхам, Магги неуверенно остановилась. Хотя окна в комнатах Келлавеев и были открыты, они никого в них не увидела. Девочка могла бы крикнуть или бросить камушек, чтобы привлечь чье-нибудь внимание, но не сделала этого. Она просто стояла и смотрела, надеясь, что Джем или Мейси облегчат ее задачу — увидят и позовут в дом.

Простояв несколько минут, чувствуя себя последней дурой, она снова побрела по дороге. Начало темнеть. Магги шла между двумя домами Геркулес-комплекса по проулку, ведущему к полю Астлея. По другую сторону находился сад ее родителей, и она сквозь проем в заборе видела слабый свет в доме.

Они уже, наверное, закончили есть. Оставила ли ей что-нибудь мать? Отец, скорее всего, отправился в паб, чтобы принести домой пивка и, может, пару газет, которые он будет читать Бет и Чарли, если только братец уже сам не отправился в паб. Может быть, в дом заглянули соседи и теперь они сплетничают или рассуждают о том, как трудно управляться с дочерьми. Может, кто-то играет на скрипочке, а Дик Баттерфилд выпил достаточно пива, чтобы начать петь «Моргана Рэтлера»[36] — свою любимую непристойную песню. Магги прислушалась, но никакой музыки не уловила.

Она бы вернулась домой, но только так, чтобы тихонько войти и посидеть со своей семьей без всяких разборок и извинений с ее стороны. И уж конечно без побоев — а она не сомневалась, что без них не обойдется. И чтобы завтра утром не отправляться на всю жизнь к канатчику. Этого она не допустит, а потому ей приходилось стоять и смотреть издалека.

Взгляд ее упал на стену в конце сада Блейков слева от нее. Она прикинула, какая может быть высота у стены и что находится за ней, а еще — хочется ей или нет перебираться на другую сторону.

Неподалеку стояла тачка, которой одна из племянниц Астлея пользовалась в огороде. Магги оглянулась. Сейчас двор был пуст, хотя внутри Геркулес-холла и происходило какое-то движение — слуги готовили для своего хозяина поздний ужин. Девочка помедлила, а потом, пригибаясь, добежала до тачки и подкатила ее к концу стены, морщась от скрипа, производимого колесом. Убедившись, что никто ее не видит, она залезла в тачку, ухватилась за вершину стены, подтянулась и спрыгнула в темноту.

Июнь 1792. IV.

Глава первая.

Для Анны и Мейси сидеть в саду и мастерить пуговицы было настоящим подарком. Мисс Пелхам днем ранее отправилась к друзьям в Хэмпстед, взяв с собой и горничную. Она собиралась пробыть там неделю — подышать воздухом, потому что в Ламбете стояла необычная жара, а в горах к северу от Лондона должно было быть прохладнее. В ее отсутствие женская половина семейства Келлавеев позволила себе погреться на солнышке в пустом саду. Они вынесли из дома стулья и сидели рядом с белой сиренью в окружении гвоздик.

Сирень была любимым цветком Мейси. Ей так хотелось вдыхать аромат этих гроздей, но она могла только наслаждаться их видом из окон — белые лепестки тогда только-только начинали раскрываться. Каждый раз, направляясь в уборную, она подумывала — не метнуться ли ей через дорожку, чтобы зарыться лицом в эти цветы, а потом, прежде чем мисс Пелхам увидит ее, броситься прочь. Но ее домохозяйка, казалось, не отходила от окна или сама все время торчала в саду, расхаживая по дорожке со своей чашкой говяжьего бульона, а потому Мейси так ни разу и не отважилась на это. Но вот теперь она могла сидеть рядом с кустом хоть все утро и вдыхать этот запах — надышаться, чтобы хватило до следующего года.

Мейси откинулась на спинку стула и, вздохнув, потянула шею, наклонила голову в одну, в другую сторону.

— Что такое? — спросила мать, продолжая работать над пуговицей — бландфордским колесом.[37] — Уже устала? Да мы еще не начали. Ты и сделала-то всего две.

— Дело не в этом. Ты же знаешь, я люблю делать пуговицы.

Мейси и в самом деле как-то раз за один день сделала пятьдесят четыре бландфордских колеса, установив рекорд Пидл-Вэлли, хотя было известно, что какая-то девица, жившая на востоке в Уайтчерче, за день сделала целый гросс[38] пуговиц. Об этом нередко напоминал женщинам мистер Кейс, агент по закупкам, раз в месяц приезжавший в Пидлтрентхайд. Мейси была уверена, что эта девица делала более простые пуговицы, на которые уходило меньше времени: пустышки, птичьи глаза, дорсетские кресты, — которые по сложности не шли ни в какое сравнение с бландфордскими колесами.

— Просто я… я скучаю по нашей сирени у дома.

Мать помолчала несколько мгновений, рассматривая готовую пуговицу и ногтем разравнивая ряды нитей. Довольная, Анна положила пуговку себе на колени рядом с другими готовыми. Потом взяла новое металлическое колечко и начала наматывать на него нить. И только тогда она ответила на замечание Мейси.

— Сирень здесь пахнет ничуть не хуже, разве нет?

— Нет. Здесь она меньше. И не такая густая. И запах у нее другой. И потом, она вся пыльная.

— Куст, может, и другой, но цветки пахнут так же.

— Нет, не так же, — не уступала Мейси.

Анна не стала спорить. Хотя она благодаря регулярным посещениям цирка попривыкла к их новой жизни в Лондоне, но прекрасно понимала, о чем говорит дочь.

— Интересно, Лиззи Миллер уже собрала бузину? — спросила Анна, меняя тему. — Здесь я еще бузины не видела. Не знаю, она тут зреет раньше, чем в Дорсетшире, или позднее. Надеюсь, Сэм покажет ей, где она раньше всего вызревает — на тропинке Дохлой кошки.

— Что — рядом с вершиной?

— Да. — Анна Келлавей помолчала, вспоминая это место. — Твой отец, когда был молодой, вырезал мне свистульку из этого дерева.

— Ой, как здорово! Но у тебя, наверное, ее уже нет, ма. Что-то я не видела у тебя никакой свистульки.

— Я ее довольно скоро потеряла. В зарослях орешника неподалеку от Нетлком-таут.

— Вот трагедия! — воскликнула девочка.

Мейси в последнее время стала более чувствительной к взаимоотношениям между парочками. Она наполняла эти отношения таким эмоциональным содержанием, которое было недоступно Анне, как она сама себе в том признавалась.

Анна скосила взгляд на дочь.

— Ну, никакой особой трагедии не было.

Она бы ни за что не сказала об этом Мейси, но свистульку она потеряла, когда возилась с Келлавеем — «сохраняла свою честь до брачной постели», как выразился Томас. Теперь, по прошествии стольких лет, трудно было представить, что они занимались такими глупостями. Хотя она и знала, что все еще любит мужа, но чувствовала себя старой и охладевшей.

— Как ты думаешь, Сэм теперь уже женился на Лиззи? — спросила Мейси. — Ей ведь в прошлом году в Михайловом пироге попалось колечко, да? Значит, пора ей замуж.

Мать хмыкнула.

— Это старая история. Но вообще-то Сэм обещал прислать весточку, если женится.

— Жаль, что нас там не было и мы ничего этого не видели. Лиззи, наверное, была такая хорошенькая с цветами в волосах. Как ты думаешь, что она выбрала? Я бы, конечно, выбрала белую сирень.

Анна нахмурилась, быстро обматывая нитью колечко. Они с Мейси уже многие годы в свободное время делали пуговицы, и ей всегда нравилось сидеть с дочерью, болтать о том о сем или просто молчать вместе. Но сейчас она мало что могла добавить к замечаниям Мейси о любви и красоте, о мужчинах и женщинах. Такие мысли были теперь далеки от ее жизни, как, впрочем, и прежде. Она не помнила, чтобы ее интересовали такие вещи в четырнадцать лет. Даже когда ей исполнилось девятнадцать и Томас Келлавей начал ухаживать за ней, она была удивлена. Иногда, прогуливаясь с ним по дорожками и полям или тискаясь в леске, где и была потеряна свистулька, она чувствовала, будто это кто-то другой на ее месте — кокетничает, краснеет, целуется и обнимает своего возлюбленного, а сама Анна стоит где-то в сторонке и изучает древние складки и камни окружающих холмов. Ее смущал этот пристальный интерес Мейси.

Но свадьбу своего старшего сына она бы тоже не прочь была посмотреть. Пока они получили от Сэма только одно письмо — в начале мая. Мейси, которая умела читать и писать лучше, чем кто-либо из Келлавеев, взяла себе за правило писать ему каждую неделю и начинала свои письма абзацем, полным вопросов и размышлений о том, что теперь может происходить в Пидл-Вэлли. Кто стрижет овец, кто делает больше всех пуговиц, кто побывал в Дорчестере, или Веймауте, или Бландфорде, у кого родились дети? Но Сэм не отличался разговорчивостью. Единственное его письмо было коротким и плохо написанным и не отвечало ни на один из вопросов Мейси. Он сообщил только, что у него все в порядке, что он вырезал подлокотники для новых скамеек в церкви Пидлтрентхайда, что шли сильные дожди, от которых на Плюше образовалась целая река и даже затопило несколько домов. Келлавей с жадности поглотили эти новости, которых было так мало, что их голод остался неутоленным.

Поскольку они получали мало известий из дома, то Анна и Мейси могли только предаваться игре воображения, работая над пуговицами. Продал ли хозяин паб «Пять колоколов», как давно уже грозился? Починили ли к Пасхе брус, на котором висел звонкий колокол церковной колокольни? Устанавливали ли в этом году в Пидлтрентхайде или Пидлхинтоне майское дерево?[39] Найдет ли Лиззи лучшую бузину, чтобы приготовить питье, будет ли у нее сирень в волосах на свадьбе, которую пропустят Келлавей?

Анна потрясла головой и сосредоточилась на бландфордском колесе — обмотка колечка была завершена, и теперь можно было переходить к спицам, чтобы колесо выглядело как настоящее.

— Что это за звук? — спросила Мейси.

Анна услышала от соседей характерные звуки — стук-стук-стук.

— Это, наверное, миссис Блейк со своей тяпкой в саду, — сказала она вполголоса.

— Нет, тут еще что-то другое. Вот опять — кто-то стучит в дверь мисс Пелхам.

— Пойди посмотри, кто это, — попросила мать. — Может, принесли билеты в цирк.

Анна слышала, что скоро будет новая программа, а Филип Астлей с каждым изменением присылал им билеты. Она понимала, что заболела цирком и, может быть, слишком уж охотно ждет щедростей от мистера Астлея, одаривавшего их билетами.

«Места в обмен на места», — сказал он как-то раз, довольный стульями, которые сделал для него Томас Келлавей.

Мейси, подходя к двери, провела рукой по волосам и одернула платье, чтобы оно сидело как надо. Хотя билеты им обычно приносил мальчик из цирка, Мейси мечтала, чтобы когда-нибудь вместо мальчика появился Джон Астлей. Во время последнего посещения цирка она пришла в особенный восторг от игры Джона, который представлял Арлекина в «Приключениях Арлекина». Целых полчаса Мейси поедала его глазами, а он в это время пел, ухаживал за Коломбиной, которую играла новенькая — мисс Ганна Смит, и гарцевал на своей гнедой кобыле. Мейси смотрела все это, готовая разрыдаться. Комок, подступавший к ее горлу, застрял там надолго, когда один раз ей показалось, что Джон посмотрел на нее.

По зрелом размышлении она, конечно, прекрасно понимала, что Джон Астлей для нее недостижим. Он был красив, образован, богат, вырос в городе. Останься она в Пидл-Вэлли, то вышла бы замуж за кого-нибудь, кто являл бы полную ему противоположность. Хотя Мейси и любила отца и братьев — а особенно Джема, — они рядом с Джоном Астлеем казались неотесанными и скучными. И потом, эта влюбленность отвлекала ее от Лондона, которого она продолжала побаиваться, от смерти брата Томми, которую она переживала еще острее четыре месяца спустя. Только теперь ей казалось, что он не упокоился в Пидлтрентхайде, а в любую минуту может появиться у дверей мисс Пелхам, насвистывая и хвастаясь своими приключениями на пути в Лондон.

Несколько мгновений Мейси постояла перед дверями, прислушиваясь к стуку, который становился все настойчивее и нетерпеливее. Может быть, это и в самом деле Джон Астлей?

Это был не он.

За воротами стояла женщина, которую Мейси никогда прежде не видела, — среднего роста, но казавшаяся высокой благодаря своему телосложению. Нет, она не была толстой — только внушительной, а ее руки были не толще ягнячьих ног. Пунцовые щеки на круглом лице создавали впечатление, что ей приходится много бывать на жаре. Каштановые волосы убраны под шапочку, из-под которой выбились в двух-трех местах, чего она, казалось, не замечала. Глаза у гостьи были живые и одновременно усталые. Она зевнула, глядя на Мейси, даже не прикрыв рта.

— Привет, детка, — сказала она. — А ты вроде хорошенькая, а?

— Я… извините, но мисс Пелхам сейчас нет, — пробормотала Мейси, польщенная комплиментом, но разочарованная тем, что это не Джон Астлей. — Она вернется через неделю.

— А мне и не нужна никакая мисс Пелхам. Я пришла за моей дочерью — за Магги. И хотела порасспросить тебя об ней. Могу я войти?

Глава вторая.

— Ма, это миссис Баттерфилд, — сообщила матери Мейси, вернувшись в сад, — мать Магги.

— Называйте меня Бет, — сказала женщина. — Я пришла из-за Магги.

— Магги? — повторила Анна Келлавей, приподнявшись со своего стула.

Она ухватила пуговицы, лежащие у нее на коленях, но, поняв, о ком говорит Бет, снова села.

— Ее здесь нет.

Бет Баттерфилд, казалось, не услышала этих слов — она смотрела на то, что лежало на коленях Анны Келлавей.

— Это что — пуговицы?

Анна подавила в себе желание прикрыть пуговицы руками.

— Да.

— Мы делаем пуговицы, — пояснила Мейси. — Мы их прежде все время делали в Дорсетшире, и когда поехали сюда, ма взяла с собой немного материалов. Она думает, может, удастся продать их в Лондоне.

Бет протянула руку.

— Позвольте посмотреть.

Анна неохотно уронила изящные пуговки, которые успела сделать сегодня, в грубую красную руку Бет.

— Эти называются бландфордские колеса, — сказала она, не в силах противиться желанию объяснить.

— Боженька мой, какие миленькие, — пробормотала Бет, двигая пуговицы пальцем у себя на ладони. — Я если стираю дамские ночные рубахи с такими пуговицами, то всегда осторожничаю. А вот этот стежок у вас по краю — он одеяльный?

— Да. — Анна подняла пуговицу, над которой работала. — А потом я обматываю нить через центр кольца — это получаются спицы, а потом делаю стежки вокруг каждой спицы, и тогда нить заполняет пустое пространство. И наконец я все собираю стежком в центре — и вот вам пуговица.

— Миленько, — повторила Бет, снова скосив взгляд на пуговицы. — Жаль, что я ничего такого не умею. Штопать-то я хорошо могу, вот только не знаю, получится ли у меня что-нибудь такое маленькое и тонкое. У меня лучше получается стирать то, что уже сделано, чем делать что-то. А вы только такие пуговицы делаете?

— Не, мы всякие можем, — вставила Мейси. — Плоские, вроде этих — дорсетские колеса, — мы можем делать с толстыми спицами, с тонкими спицами и сотовые. Потом мы делаем пирамидки и шишки — эти для жилетов, — и пустышки, и птичий глаз. Мы делаем все, что делают другие, правда, ма?

— Корзиночки, старый дорсет, малютку, звездочку, ватрушку, кружевницу, наружку, — нараспев произнесла Анна Келлавей.

— И где вы их собираетесь продавать? — спросила Бет Баттерфилд.

— Мы еще не знаем.

— Я вам помогу. Или мой Дик. Он всех знает — он может яйца курице продать, такой вот он у меня. Он продаст для вас эти пуговицы. Сколько у вас уже готово?

— Ну, наверное, не меньше четырех гроссов, — ответила Мейси.

— И сколько вы получаете за гросс?

— Все зависит от того, какой сорт и хорошо ли сделаны. — Мейси помедлила. — Присядьте, миссис Баттерфилд.

Она показала на свой стул.

— Спасибо, детка.

Бет села на виндзорский стул с изогнутой спинкой, который, несмотря на десять лет ежедневного использования, даже не скрипнул, когда на его вязовое сиденье опустился столь значительный груз.

— Какой великолепный стульчик, — похвалила она, прислоняясь к спинке и трогая пальцами обводы подлокотника. — Простенький, без претензий и прекрасно сделанный. Хотя я никогда раньше не видела, чтобы стулья красили.

— Ну, у нас-то в Дорсетшире стулья всегда красят, — сообщила Мейси. — Так их лучше покупают.

— Магс мне говорила, что мистер Келлавей — боджер. Он и этот сделал, миссис…

— Анна Келлавей меня зовут. Да, сделал. А теперь, миссис Баттерфилд…

— Бет, моя дорогая. Все меня называют Бет.

— Как Прыгающая Бет! — воскликнула Мейси, усаживаясь на одну из холодных скамеек мисс Пелхам. — Мне это сейчас пришло в голову. Ой, как забавно!

— Что забавно, детка?

— Прыгающая Бет — так мы называем мыльную траву. По крайней мере, в Дорсетшире ее так называют. А вы используете мыльную траву для стирки, правда?

— Использую. Прыгающая Бет, говоришь? — Миссис Баттерфилд фыркнула. — Я о таком не слышала. Там, откуда я, ее называют коровье мыло. Но мне нравится — Прыгающая Бет. Скажи я об этом Дику — он меня так и будет называть.

— Так зачем вы зашли? — вставила Анна Келлавей. — Вы сказали, это как-то связано с вашей дочерью.

Бет Баттерфилд с серьезным видом повернулась к ней.

— Да-да. Видите ли, я ее ищу. Она не появлялась уже некоторое время, и я начала беспокоиться.

— И сколько ее уже нет?

— Две недели.

— Две недели! И вы только теперь начали ее искать?

Анна не могла себе представить, что с ней было бы, пропади Мейси хоть на одну ночь в этом городе, что уж говорить о двух неделях.

Бет Баттерфилд поерзала на своем стуле, который на сей раз заскрипел.

— Ну, на самом деле все не так уж плохо. Может, еще только неделя прошла. Да, верно, всего одна неделя. — Бет продолжала пустословить под исполненным ужаса взглядом Анны Келлавей. — А может, и еще меньше. Видите ли, я редко бываю дома — все стирка да стирка. Иногда ночами приходится работать в чужих домах, а отсыпаться — днем. Бывают дни, когда я ни моего Дика, ни Чарли и никого другого не вижу, потому что меня нет дома.

— Кто-нибудь еще ее видел?

— Нет.

Бет Баттерфилд снова заерзала на стуле, и тот заскрипел.

— Я вам откровенно скажу — мы с ней поссорились немного и она убежала. У нее такой характер, у этой Магс, почище, чем у ее папочки. Она долго тлеет, но уж если вспыхнет — тут берегись!

Анна и Мейси хранили молчание.

— Нет, я знаю, она где-то неподалеку, — добавила Бет. — Я оставляю ей еду, потом смотрю — никакой еды нету. Но я хочу, чтобы она вернулась. Нехорошо, что ее столько нет дома. Соседи начинают вопросы задавать и странно на меня поглядывать. Ой, нравится мне, что вы делаете!

Анна и Мейси склонились над своими пуговицами и принялись обматывать колечки бландфордских колес.

Бет Баттерфилд подалась вперед посмотреть, как двигаются их пальцы.

— Маге много времени проводила с вашим парнишкой — Джем, так его, кажется, зовут?

— Да, Джем. Он помогает отцу.

Анна кивнула в сторону дома.

— Ну так вот я пришла спросить, может, он… или кто из вас… видел Магги в последнее время. Может, на улице или где у реки. Или здесь. Если она вдруг заходила.

Анна Келлавей посмотрела на дочь.

— Ты ее видела, Мейси?

Мейси держала пуговицу, а нить свободно повисла в воздухе с иголкой на конце. При обмотке нить так сильно перекручивалась, что время от времени приходилось останавливаться и отпускать нить, чтобы она раскрутилась. Они все смотрели на иголку, вращение которой вскоре начало замедляться, и наконец она остановилась, слегка покачиваясь.

Глава третья.

Магги сидела по другую сторону стены на ступеньках летнего домика Блейков, перелистывая «Песни неведения», когда услышала рядом материнский голос, от которого сразу же выпрямилась, словно от удара кнутом. Грубый городской акцент Бет Баттерфилд потряс Магги после певучих голосов дорсетских женщин и тягучих разговоров о Пидл-Вэлли.

Она напрягла слух, когда речь зашла о ней. Мать говорила так, словно сравнивала стоимость яблок на рынке. Магги обхватила руками колени, подтянула их к груди, прижалась подбородком и принялась медленно раскачиваться туда-сюда.

Она все еще удивлялась тому, что Блейки не выкинули ее из своего сада, потому что была уверена: уж ее родители тут же выкинули бы на улицу любую приблудную девчонку. Магги и в самом деле изо всех сил пыталась прятаться в первые дни своего пребывания у Блейков. Чувствовала она себя при этом ужасно.

Той ночью, впервые перебравшись через стену, она вообще не спала. Просидела, дрожа, среди кустов куманики, хотя ночь была довольно теплой. Она вскакивала при каждом шорохе и треске — вокруг сновали крысы, лисы и коты, направлявшиеся по своим делам. Магги не боялась животных, но, слыша производимые ими звуки, думала, что следом за ними могут появиться люди, хотя сад Блейков и находился довольно далеко от пабов с их пьяными стычками и соитиями около задней стены.

Девочке было страшно оттого, что ее не окружали четыре стены, а над головой не было крыши, и в конечном счете она пробралась в летний домик, где и проспала тревожным сном до рассвета. Проснулась она с криком, оттого что ей показалось, будто кто-то сидит в дверях. Оказалось, это соседский кот, с любопытством поглядывавший на нее.

На следующий день она пересекла Вестминстерский мост и подремала в Сент-Джеймском[40] парке на солнышке, зная, что Баттерфилды вряд ли здесь появятся. Следующую ночь она спала в летнем домике, утащив одеяло из своего дома, когда там никого не было. На сей раз ее сон был гораздо спокойнее. Проснулась она поздно, когда солнце било в глаза, а на ступеньках летнего домика сидел мистер Блейк, рядом с которым стояла миска с вишнями.

— Ой! — воскликнула Магги, садясь и откидывая со лба спутавшиеся волосы. — Извините, мистер Блейк! Я…

Один взгляд живых глаз мистера Блейка — и она замолчала.

— Хочешь вишен, моя девочка? Это первые в нынешнем сезоне.

Он поставил миску рядом с ней, а потом снова повернулся лицом к саду.

— Спасибо.

Магги старалась сдерживаться и не глотать вишни одну за другой, хотя в последние два дня почти ничего не ела. Протянув руку к миске в четвертый раз, она увидела, что у мистера Блейка на коленях лежит его блокнот.

— Вы хотели меня нарисовать? — спросила она, пытаясь вернуть себе присутствие духа при столь странных обстоятельствах.

— Нет-нет, моя девочка. Я никогда не рисую с натуры, если только у меня нет другого выхода.

— А почему нет? Разве так не легче выдумывать?

Мистер Блейк полуобернулся к ней.

— Но я их не выдумываю. Они уже в моей голове, и я просто рисую то, что там вижу.

Магги выплюнула косточку изо рта в руку, где уже было несколько других, пряча за этим жестом свое разочарование. Она была бы не против, если бы мистер Блейк ее нарисовал.

— И что же вы видите у себя в голове? Детей вроде тех, что на картинках в вашей книге?

Он кивнул.

— Детей и ангелов, мужчин и женщин, которые говорят со мной и друг с другом.

— И вы их там рисуете? — Она показала на блокнот.

— Иногда.

— А можно посмотреть?

— Конечно.

Мистер Блейк протянул ей блокнот. Магги выбросила вишневые косточки в сад и вытерла руки о юбку, без напоминаний с его стороны зная, что это для него важно. Он подтвердил ее мысль, добавив:

— Это блокнот моего брата Роберта. Он разрешает мне пользоваться им.

Магги принялась листать странички, обращая больше внимания на рисунки, чем на слова. Даже если бы она и умела читать, ей было бы трудно разбирать эти каракули, где линии рисунков набегали на слова, где стихи были написаны вверх тормашками, а иногда такой скорописью, что казалось, бумага испещрена не буквами, а какими-то черными отметинами.

— Господи Иисусе, какая путаница, — пробормотала она, пытаясь разобрать, где кончаются слова и начинается рисунок. — Вы только посмотрите, какая тут мешанина!

Мистер Блейк рассмеялся.

— То, что сразу выходит из-под пера, не всегда выглядит лучшим образом, — объяснил он. — Чтобы оно засверкало, нужно еще поработать.

Многие рисунки представляли собой черновые наброски, по которым трудно было определить, в чем состоял замысел. Но некоторые были выписаны довольно тщательно. На одной из страниц какая-то чудовищная морда держала в пасти чье-то безвольное тело. На другом на всю страницу был изображен голый человек, открывший в тревожном крике рот. Бородатый мужчина в рясе со скорбным лицом разговаривал с другим, наклонившим к нему голову. Бок о бок стояли обнаженные мужчина и женщина, тут же были изображены другие тела — корчащиеся и перекошенные. Магги прыснула, увидев картинку писающего у стены человека. Но рисунки эти редко вызывали у нее смех, гораздо чаще — тревогу.

Она остановилась на странице, изрисованной маленькими ангелочками со сложенными крыльями, выпученными глазами и разверстыми ртами. Также там был и мужчина, несущий ребенка на голове. А наверху — поразительное изображение человека с пронзительными глазами, длинным носом и кривой улыбкой. Вокруг его головы бушевала копна вьющихся волос. Он был так непохож на другие фигуры, а сама картинка выполнена с таким тщанием и изяществом, что Магги сразу же поняла — это кто-то взятый из реальной жизни.

— А кто же это?

Блейк бросил взгляд на страницу.

— Это Томас Пейн.[41] Ты что-нибудь знаешь о нем, мое дитя?

Магги вызвала в памяти воспоминания о вечерах, которые она, полусонная, проводила со своим семейством в «Артишоке».

— Кажется, знаю. Мой отец рассуждает о нем в пабах. Он написал что-то такое — у него еще из-за этого были неприятности, да?

— «Права человека».

— Постойте-ка… он поддерживает французов, верно? Ну вроде как… — Она осеклась, вспомнив bonnet rouge мистера Блейка. В последнее время она не видела его в этом уборе. — Так вы знаете Тома Пейна?

Мистер Блейк наклонил голову и, прищурив глаза, принялся рассматривать лозу, вьющуюся по стене.

— Да, я с ним знаком.

— Значит, вы все же рисуете настоящих людей. Ведь его-то вы взяли не из своей головы, да?

Мистер Блейк поставил локоть на колено и повернулся к Магги.

— Ты права, моя девочка. Как тебя зовут?

— Магги, — ответила она, гордая тем, что такой человек пожелал узнать ее имя.

— Ты права, Магги, я нарисовал его, когда он сидел напротив меня. Это и в самом деле один из примеров, когда я рисовал с натуры. Мистер Пейн настаивал на этом. Я полагаю, он именно из таких людей. Но у меня это не входит в привычку.

— Вот как…

Магги замолчала — он не была уверена, что ей стоит слишком уж приставать с вопросами к такому человеку, как мистер Блейк. Но он смотрел на нее вопросительно, подняв брови, лицо его было открытым, и она почувствовала, что здесь, в этом саду, она может задавать вопросы, которые невозможны в другом месте. Это было началом ее образования.

— В аббатстве, — сказала она, — вы рисовали что-то такое, что было у вас перед глазами. Эту статую. Только без одежды.

Мистер Блейк посмотрел на нее. Его мысли сопровождались едва заметным движением мышц лица, выражавшим то недоумение, то удивление, то удовлетворение.

— Да, моя девочка, я и в самом деле рисовал эту статую. Но ведь я рисовал совсем не то, что там было, разве нет?

— Да, конечно, не то.

Магги прыснула, вспомнив набросок обнаженной статуи.

Урок закончился — мистер Блейк взял свой блокнот и, встав, принялся разминать ноги, словно они у него затекли.

Скрежещущий скрип заставил Магги поднять взгляд. Джем в соседнем доме поднимал окно в задней комнате. Он увидел ее с мистером Блейком и замер, вперившись в них взглядом. Магги поднесла палец к губам.

Мистер Блейк не повернулся в сторону, как это сделало бы большинство людей, — он просто направился к двери. Магги казалось, что окружающий мир интересует его, только когда ему этого хочется, а теперь он потерял интерес и к своему саду, и к ней.

— Спасибо за вишни, мистер Блейк! — крикнула ему вдогонку Магги.

Он в ответ поднял руку, но не повернулся.

Когда мистер Блейк скрылся в доме, Магги дала знак Джему, приглашая его присоединиться к ней. Он нахмурился, а потом исчез в доме. Несколько минут спустя он появился над стеной — запрыгнул на скамейку мисс Пелхам и теперь стоял на ее спинке.

— Ты что там делаешь? — прошептал он.

— Спускайся сюда, Блейки не будут возражать!

— Не могу — помогаю отцу. А ты что там делаешь? — повторил он.

— Я ушла из дома. Не говори никому, что я здесь, — обещаешь?

— Хорошо, — сказал Джем после секундной паузы.

— Давай встретимся позже у Ламбетского дворца.

— Хорошо.

Джем начал спускаться.

— Джем!

Он замер.

— Что?

— Принеси нам что-нибудь поесть, а?

Так Магги осталась в саду Блейков. Блейки никак не выразили своего отношения к ее присутствию, даже когда стало ясно, что она не собирается уходить. Поначалу она бо́льшую часть времени проводила в Ламбете, избегая тех мест, где можно было столкнуться с родителями или братом. Когда удавалось, она встречалась с Джемом и Мейси. Через некоторое время, когда стало ясно, что Блейки не возражают, она начала смелее ходить по их саду. Иногда она помогала миссис Блейк — то в огороде, то со стиркой, то штопая какие-то вещи, чего бы никогда не сделала для своей матери.

Сегодня миссис Блейк принесла ей «Песни неведения» и посидела немного, помогая читать, а потом предложила Магги почитать самостоятельно, пока сама она будет в огороде. Магги предложила ей помощь, но миссис Блейк улыбнулась и покачала головой.

— Если ты научишься читать, моя дорогая, — сказала она, — то мистеру Блейку это понравится больше, чем мой салат. Он говорит, что дети понимают его работу лучше, чем взрослые.

И теперь, услышав, как Бет Баттерфилд спрашивает Анну и Мейси, не видели ли они ее дочь, Магги в ожидании ответа задержала дыхание. Она сильно сомневалась в способности Мейси лгать — та в этом преуспевала ничуть не лучше Джема. И потому, когда после некоторой паузы Мейси сказала: «Спрошу у Джема», Магги облегченно вздохнула и улыбнулась.

— Спасибо, мисс Пидл, — прошептала она. — Лондон, кажется, чему-то уже научил тебя.

Глава четвертая.

Когда Мейси поднялась наверх, Джем и Томас сгибали длинную ясеневую палку для спинки виндзорского стула. У самого Джема еще не хватало ни силы, ни умения делать это самому, но он мог закреплять металлические шпеньки, удерживавшие ясеневую заготовку, которую его отец выгибал на раме. Томас, напрягаясь и постанывая, изгибал заготовку, которую он только что пропарил, чтобы та была податливее. Тут нужна была сноровка: перегнешь заготовку — она треснет и все труды пойдут прахом.

Мейси знала, что в этот критический момент их лучше не трогать, а потому осталась в гостиной — принялась копаться в коробке матери, где та держала всякие пуговичные материалы: колечки различных размеров, осколки овечьих рогов для пустышек, льняной клубок для придания формы круглым пуговицам, кусочки материи, острые и тупые иглы и нити разного цвета и толщины.

— Последний шпенек, — пробормотал Томас. — Вот так — отлично!

Они отнесли раму с обручем в сторону и прислонили ее к стене, где она должна была высохнуть и сохранить новую форму.

Мейси выпустила из рук жестянку с кусочками рога, и когда та долетела до пола, крышка соскочила и округлые роговые заготовки разлетелись повсюду.

— Ой! — вскрикнула она и, усевшись на колени, принялась собирать рассыпавшееся.

— Помоги ей, Джем. Мы тут пока закончили, — сказал отец.

— Пришла мать Магги и спрашивает, не видели ли мы ее, — прошептала Магги, когда Джем присел рядом с ней. — Что мы будем говорить?

Джем потер пальцами полированный сероватый диск, нарезанный из овечьего рога.

— Не скоро же она отправилась на поиски, а?

— Мама так ей и сказала. Не знаю, Джем. Магги, похоже, вполне счастлива там, где она теперь, но ведь она должна быть со своей семьей. Разве нет?

Джем ничего не сказал. Он встал, подошел к окну и выглянул на улицу. Мейси присоединилась к нему. Оттуда им был хорошо виден летний домик Блейков, рядом с которым сидела Магги — по другую сторону стены от Анны Келлавей и Бет Баттерфилд.

— Она слушала нас! — воскликнула Мейси. — Она всё это слышала.

— Может, теперь, когда она знает, что мать ищет ее, она вернется домой.

— Не думаю — она чертовски упряма.

Мейси и Джем пытались уговорить Магги вернуться домой, но она уперлась и сказала, что проживет у Блейков все лето.

— Она должна вернуться домой, — решил Джем. — Не может же она оставаться там навсегда. Блейки неправильно поступают, разрешая ей оставаться, правда? Мы должны сказать миссис Баттерфилд.

— Точно! — Мейси хлопнула в ладоши. — Слушай, Джем, мама показывает миссис Баттерфилд, как делать пуговицы!

И в самом деле — пока Мейси была наверху, Бет Баттерфилд подалась вперед и с завистью смотрела, как умелые пальцы Анны Келлавей наматывают нить на крохотное кольцо. При виде такой тонкой работы все ее существо готово было взбунтоваться и показать миру: изъеденные щелочью руки Бет могут не только отжимать простыни.

— Дайте мне одну штучку попробовать, — попросила она. — Чтобы успокоиться.

Анна Келлавей начала обучение с простого бландфордского колеса, стараясь не рассмеяться при виде неловких пальцев прачки. Бет удалось только обмотать нитью кольцо, но тут урок был прерван внезапным звуком — что-то громыхнуло в домах Бастильского квартала за полем Астлея, отдавшись в задней части стены. Бет почувствовала, как подпрыгнула грудь, словно ее ударили. Она уронила пуговицу, нить с которой тут же размоталась, и встала.

— Дик! — воскликнула она.

От грохота зубы Анны клацнули — так случалось, когда ее трясло в лихорадке. Она тоже встала, но сохранила достаточное присутствие духа, чтобы собрать пуговицы с колен.

Остальные Келлавеи, услышав взрыв, от которого задребезжали стекла в рамах, замерли на своих местах в мастерской.

— Господи Иисусе, что это такое было? — воскликнула Мейси.

Они с Джемом выглянули из окна, но не увидели ничего необычного, кроме реакции других людей. Миссис Блейк, например, замерла со своей тяпкой среди грядок и повернула на звук голову.

Магги подскочила, но тут же снова присела, опасаясь, как бы мать не увидела ее голову над стеной: она никак не хотела быть обнаруженной.

— Что бы это могло быть? Господи, что бы это могло быть? — пробормотала она себе под нос, вытягивая шею в направлении взрыва.

Она услышала, как Бет Баттерфилд прошла дальше по саду со словами:

— Откуда же так грохнуло? Черт бы подрал этот ракитник — из-за него ничего не видно! Слушайте, если мы дойдем до конца сада, то что-нибудь увидим. Вот так! А что я вам говорила? Я никогда не видела столько дыма, разве что когда горел один дом в Саутуорке, где мы жили, — дотла сгорел, и следа не осталось. Господи милостивый, надеюсь, Дик тут ни при чем. Пойду-ка я, пожалуй, домой.

Филип Астлей сразу же понял, что это за звук. Вставал он обычно рано, но предыдущим вечером выпил кислого вина и теперь страдал от несварения. Он лежал в кровати и то дремал, то просыпался, ноги его запутались в простыне, живот напоминал запеленатую бочку. Но когда раздался взрыв, он тут же проснулся и вскочил на ноги. Определив направление, откуда пришел звук, он закричал:

— Фокс! Седлай моего коня!

У Геркулес-холла всегда вертелось несколько мальчиков из цирка на случай, если будут какие-то поручения. Несколько мгновений спустя один из них был отправлен к Джону Астлею — тот в это время должен был репетировать новую программу, которую цирк скоро собирался представить публике, но его отвлекли от репетиции другие дела и он все еще оставался дома и даже был раздет.

Филип Астлей опрометью бросился из дома, натягивая на ходу плащ и не успев даже застегнуть все пуговицы на брюках. Джон Фокс следовал за ним по пятам. В это же время другой мальчишка вывел белого коня и попридержал, пока Филип Астлей садился в седло. Необходимости в этом не было, потому что туда, куда он собирался, быстрее было дойти пешком: обогнуть Геркулес-холл и через поле свернуть в проулок между домами Бастильского квартала. Именно таким путем и направились Джон Фокс и один из цирковых мальчишек. Но Филип Астлей всегда думал о том впечатлении, какое производит на публику. Не годится владельцу цирка и бывшему кавалеристу появляться на месте катастрофы пешим. Все ждали от него руководства, а руководить всегда лучше сидя в седле, чем стоя на земле, запыхавшимся, с раскрасневшимся от бега лицом да еще с таким животом, как у него.

Другой цирковой мальчик вывел гнедую кобылу Джона Астлея и повел ее по тропинке к крыльцу — и это тоже было частью шоу. Астлей старший скоро присоединился к ним у дома № 14 Геркулес-комплекса, а увидев, что его сын так и не появился, закричал в открытое окно:

— А ну, вставай, идиот проклятый, сыночек мой безмозглый! Ты что — не понимаешь, что это был за грохот? Скажи мне, что тебя хоть на йоту волнует судьба цирка, которым ты когда-нибудь должен будешь управлять! Скажи мне хоть теперь, что он значит для тебя больше, чем твое пьянство и бабы!

В дверях дома появился Джон. Волосы у него были всклокочены, но в остальном вид он имел вполне обычный. Слова отца, казалось, не произвели на него никакого впечатления. Он неторопливо закрыл дверь, отчего Филип рассвирепел еще сильнее.

— Черт тебя подери, Джон! Если ты так относишься к нашему бизнесу, то я тебя выкину из него. Обещаю!

В этот момент раздался еще один взрыв — послабее, а за ним — серия хлопков и тресков, одни громкие, другие потише, сопровождаемые свистом и высокими воплями. Эти звуки произвели эффект, гораздо более сильный, чем все слова Филипа Астлея: Джон бегом бросился к своему коню, запрыгнул в седло и галопом проскакал мимо Геркулес-комплекса, оставив позади своего более тяжелого отца.

Никто из них не оглядывался, а то они увидели бы головку мисс Лауры Девайн, лучшей танцовщицы на канате в Европе. Она высовывалась из окошка второго этажа в доме Джона Астлея, глядя, как они скачут по дороге, а затем поворачивают направо — к Вестминстерскому мосту. Лунообразное лицо мисс Девайн в окне видела только старуха с корзинкой клубники. Старуха подняла корзинку повыше.

— Вкусная сочная ягода для вас, моя дорогая. Вы уже один раз уступили искушению. Попробуйте еще.

Мисс Девайн улыбнулась и покачала головой, а потом, скользнув по улице взглядом, скрылась в доме.

В доме № 6 Бастильского квартала на кухне сидели Дик и Чарли Баттерфилд, а между ними стояла сковорода со свининой. Они вылавливали куски ножами и макали в жир ломти хлеба. Услышав первый чудовищный взрыв, отец с сыном вскочили на ноги. Звук донесся откуда-то с другой стороны приюта для сирот-девочек, стоявшего фасадом к домам Бастильского квартала. Мгновение спустя все стекла в квартале обрушились на землю и по всей улице зазвенело. Не пострадал только дом № 6, потому что в этот момент в нем не было стекол: пьяный Чарли разбил их как-то вечером, когда пытался своими башмаками попасть в кота.

Теперь, не сказав ни слова, они положили свои ножи, отодвинули стулья от стола и вышли на улицу. Чарли отер жирный подбородок рукавом. Они стояли бок о бок у дверей своего дома.

— Где это громыхнуло? — спросил Дик Баттерфилд.

— Там.

Чарли показал в сторону Сент-Джорджс-филдс.[42]

— Нет, там. Я уверен.

Дик указывал на восток.

— Если ты так уверен, то зачем спрашиваешь?

— Ты следи за своим языком, парень. И питай немного уважения к отцу и его слуху.

— А я уверен, что это там.

Чарли энергично махал в сторону Сент-Джорджс-филдс.

— Да там и взрываться-то нечему.

— А чему взрываться в той стороне?

— Там Астлеев цех фейерверков.

От дальнейшего спора их избавили клубы дыма, поднимающиеся в том направлении, куда указывал Дик Баттерфилд.

— Точно, Астлеев, — подтвердил он. — Вот уж он попляшет. Эх, будет на что посмотреть.

Он зашагал в сторону дыма, Чарли более размеренным шагом последовал за ним. Дик оглянулся на сына.

— Шевели ногами, парень.

— Может, сначала доедим свинину?

Отец остановился как вкопанный.

— Свинину?! Свинину в такое время! Господи Иисусе, мне стыдно называть тебя Баттерфилдом. Сколько раз я тебе говорил о важности скорости? Мы с этого ничего не получим, если будем тянуть время и жевать свинину — другие нас опередят! Что же тут такого непонятного? Ответь-ка мне, парень.

Дик обвел сына взглядом, отметил его почти никогда не сходившую с губ ухмылку, его не находящие покоя руки, подбородок с невытертым жиром и хуже всего — глаза, похожие на разложенные, но так и не зажженные костры, не воспламенившиеся даже от этого взрыва.

Дик Баттерфилд не в первый раз поймал себя на мысли: «Эх, жаль нет здесь Магги, ей это было бы любопытно! Жаль, что она не парень. Где она может быть теперь? Услышав этот взрыв, она наверняка понеслась бы туда сломя голову».

Потом он бы устроил ей трепку за то, что она убежала, хотя, может, и похвалил бы. Дик повернулся спиной к Чарли и зашагал в сторону поднимающегося к небу дыма. Мгновение спустя сын последовал за ним, продолжая думать о свинине, остывающей на сковородке.

Магги в конечном счете и в самом деле понеслась сломя голову. Когда она услышала гвалт, устроенный носившимися туда-сюда цирковыми мальчишками в Геркулес-холле, крики Филипа Астлея, приказания Джона Фокса, хлопки и крики оттуда, где прогремел взрыв, она уже не могла сдерживаться. Такое зрелище по соседству пропустить нельзя, даже рискуя попасться на глаза родителям. Магги побежала в задний конец сада Блейков, подтянулась, перепрыгнула через стену и побежала вдоль поля Астлея, присоединившись к другим жителям, устремившимся в сторону дыма и шума.

Джем увидел, как побежала Магги, и понял, что не может оставаться дома.

— Идем, Мейси! — Он потащил сестру за собой вниз по лестнице.

Оказавшись на улице, они услышали цокот копыт — мимо них верхом пронеслись сначала Джон, а потом и Филип Астлей.

— Ой! — воскликнула Мейси и бросилась следом за ними.

Суконный чепец с рюшиками слетел с ее головы, и Джему пришлось остановиться, чтобы поднять его, после чего он поспешил за сестрой.

Глава пятая.

Каждый год четвертого июня Филип Астлей устраивал фейерверки по случаю дня рождения короля. Они запускались с баржи на Темзе в половине одиннадцатого вечера, когда представление в цирке заканчивалось. Никто его ни о чем не просил — просто он начал свои фейерверки двадцать лет назад и это вошло в традицию. Иногда Астлей устраивал салюты и по другим случаям — в начале и конце сезона, чтобы привлечь внимание к своему цирку, и во время представлений, если на них присутствовала какая-нибудь важная персона. Он оборудовал цех по производству фейерверков в одном из домов на территории приюта неподалеку от главного здания.

Главное здание приюта являло собой грандиозное сооружение, не лишенное некоторой привлекательности и расположенное в том месте, где сходились Геркулес-комплекс, Бастильский квартал и дорога на Вестминстерский мост. В приюте жили две сотни девочек, которых учили немного читать, убирать дом, готовить, стирать и шить, то есть всему, что может им понадобиться для жизни в качестве служанок, когда они в возрасте пятнадцати лет покинут эти стены. Потеря родителей, вполне вероятно, была для них тяжелым ударом, и приют предоставлял им некое отдохновение между этим горем и долгим, тяжелым мытарством, каким должна была стать их жизнь.

Двор приюта был окружен черным металлическим забором высотой в шесть футов. У прутьев этого забора в углу сада и столпились теперь большинство сирот и воспитателей. Их лица, как подсолнечники, были повернуты к дому, где размещался фейерверочный цех, который теперь трещал, шипел и горел ярким пламенем. Девочкам представлялось, что это необычное развлечение было устроено специально для них — пусть полюбуются с этого удобного местечка, откуда открывается прекрасный вид на необычное зрелище.

Обитатели соседних домов тоже смотрели на пожар, но отнюдь не приходили в восторг. Напротив, те, чьи дома, стояли неподалеку от цеха, опасались, что огонь может перекинуться и на них. Мужчины кричали, женщины плакали. С соседних улиц все время прибывали новые люди посмотреть, что происходит. Но никто ничего не предпринимал: все ждали, когда появится человек, который возьмет руководство на себя.

Он появился в седле, за ним скакал его сын. К этому времени начали рваться ракеты. Большинство из них ударялись в стены цеха, но одна прорвалась через пламя, которое к этому времени успело пожрать изрядную часть крыши, и улетела в небеса. Фейерверки производят сильное впечатление даже днем, в особенности если вы никогда их не видели. Для многих сирот это зрелище было в новинку, потому что их запирали в доме задолго до того, как на реке начинались фейерверки Астлея. Девочки издали восторженный вздох, когда ракета рассыпалась зелеными искрами.

Но для Астлеев эти искры были зелеными слезами. Они спрыгнули на землю в тот же момент, когда к ним подбежал Джон Фокс, чьи обычно полузакрытые глаза по такому случаю были распахнуты.

— Фокс! — заревел Филип Астлей. — Всем удалось выбраться?

— Да, сэр, — ответил он. — И никто не ранен, кроме Джона Онора. Он что-то там повредил, когда выпрыгивал из окна.

— Сильно повредил?

Джон Фокс пожал плечами.

— Пошли мальчика — пусть сбегает за женой Онора и за доктором.

Филип Астлей оглянулся и быстро оценил ситуацию. Как военный человек и как владелец цирка он не терялся в кризисных ситуациях и умел управлять большими массами людей, зачастую неуравновешенных или пребывающих в стрессовом состоянии. Управиться с толпой ошеломленных мужчин и истеричных женщин не составляло для него труда. Он естественным образом взял бразды правления в свои руки.

— Друзья! — закричал он, перекрывая треск хлопушек и шипение огненных серпантинов. — Нам нужна ваша помощь — и быстро! Женщины и дети, бегите домой и тащите все ведра, какие есть. Бегите со всех ног!

Он хлопнул в ладоши, и люди бросились врассыпную, как пыль, сдутая с камина.

— А теперь мужчины! Образуйте цепочку от огня к ближайшему колодцу. Где тут ближайший колодец?

Он оглянулся, и взгляд его остановился на человеке, неторопливо пересекающем улицу в направлении от горящего дома.

— Сэр, где тут ближайший колодец? Как вам должно быть понятно, нам необходима вода, сэр, и в больших количествах.

Человек на мгновение задумался.

— Тут есть один у яслей Шилда, — сказал он спокойным тоном, который нисколько не соответствовал взволнованному голосу Астлея.

Человек снова задумался.

— Но ближе всего — вон там.

Он показал за забор, у которого темно-коричневой массой толпились девочки.

— Откройте ворота, леди, и ничего не бойтесь — вы оказываете нам большую услугу! — выкрикнул Астлей, в любых обстоятельствах остававшийся циркачом.

Когда ворота распахнулись, цепочка мужчин вытянулась вдоль двора к колодцу около здания приюта и начала передавать ведра с водой в сторону огня. Вскоре к ним присоединились женщины, дети и даже несколько сирот из тех, что посмелее. Филип и Джон Астлей встали в первом ряду цепочки и принялись заливать водой огонь, а потом передавать пустые ведра ребятишкам, которые стремглав неслись к началу цепочки.

Как только Филип Астлей взял бразды правления в свои руки, все так четко и быстро организовалось, что никто из находящихся поблизости не смог остаться в стороне. Скоро людей набралось уже достаточно, чтобы образовать две цепочки, и число ведер удвоилось. Здесь можно было увидеть Дика и Чарли Баттерфилдов, Джема и Мейси Келлавеев, Бет и Магги Баттерфилдов и даже Томаса и Анну, которые, как и Джем, не смогли остаться дома, когда вокруг поднялся такой шум. Все они до боли в руках передавали ведра, и никто не знал, что другие члены их семей заняты тем же самым.

Астлей выплеснули сотни ведер с водой. Некоторое время казалось, что это дает результат, поскольку огонь на одной из сторон первого этажа погас. Но другие языки пламени находили новые запасы фейерверков и воспламеняли их — те разлетались в стороны и пожар занимался с новой силой. К тому же пламя стало быстро распространяться вверх, горящие части потолка и крыши все время падали вниз, поджигая потушенные было стены первого этажа. Предотвратить уничтожение дома было невозможно. В конечном счете Астлей были вынуждены признать свое поражение и принялись выплескивать воду из ведер по периметру дома, чтобы предотвратить распространение огня.

Наконец Астлей распорядился, чтобы те, кто черпал воду из колодцев, остановились. Последнее ведро передали по каждой из цепочек, и когда люди повернулись к стоящим перед ними за следующим, как они делали это в течение последнего часа, обнаружилось, что работа закончилась. Тогда они пошли к дому посмотреть результаты своих трудов. Вид сгоревшего здания производил удручающее впечатление — зияющие руины среди домов, как гнилой зуб в ряду здоровых. Из углей в небо все еще поднимался дым, отчего казалось, что сейчас не яркое утро, а вечерние сумерки.

Глава шестая.

После энергичных трудов по тушению пожара наступила неловкая пауза. Но вскоре Филип Астлей взял на себя обязанности по поднятию настроения.

— Друзья, вы пришли на спасение цирка Астлея, и я навсегда останусь вашим должником, — сказал он, стараясь держаться прямо, хотя давалось ему это нелегко — слишком много сил было потрачено в течение последнего часа. — Произошло прискорбное, катастрофическое событие. В этом доме хранились фейерверки для празднования дня рождения его величества короля через два дня. Но мы можем восхвалять Господа, что пострадал лишь один человек, а благодаря вашим героическим усилиям не претерпела ущерба никакая другая собственность. Не будет нарушена и деятельность цирка. Напротив, представление состоится сегодня вечером в обычное время — в половине седьмого; билеты все еще продаются в кассе. Если вы не видели представления, то, значит, пропустили зрелище куда как более захватывающее, чем этот пожар. Я вам чрезвычайно благодарен, мои соседи, неустанно работавшие, чтобы этот несчастный случай не превратился в трагедию. Я…

Он продолжал в том же ключе. Одни слушали его, другие — нет. Одним нужно было услышать слова, другие хотели только сесть, выпить, поесть, обменяться новостями или лечь спать. Люди стали бродить вокруг, ища друзей и родню.

Дик Баттерфилд стоял за спиной Филипа Астлея, а потому имел возможность понять, какие выгоды предоставляют ему обстоятельства. Например, когда он услышал, что Филип Астлей сообщает живущему на этой улице человеку, что он немедленно собирается восстановить дом, ему пришла на ум груда кирпичей на Кеннингтонской дороге — они лежали там и только ждали, когда их используют. Через часок-другой, пожалуй, следует отправится в паб, где обычно обедает кирпичник, и поговорить с ним. А до этого хорошо бы заглянуть на лесопилки, что стоят на берегу реки. Дик улыбнулся про себя, но его улыбка тут же исчезла, когда он заметил, как Чарли с другими парнями пинает головешки на улице. Баттерфилд схватил своего сына, удержав его от этой игры.

— Думай головой, идиот! Как посмотрит на такие игрища человек, который только что потерял свою собственность? Нашел себе развлечение!

Чарли глупо усмехнулся и отошел в сторонку, подальше от отца и парней, с которыми только что играл. Хотя он ни за что никому не признался бы в этом, помогать отцу было для него хуже, чем острый нож. Дела, которыми промышлял Дик Баттерфилд, требовали некоторого обаяния, и даже Чарли понимал, что такового у него нет и никогда не появится.

Когда тушение пожара закончилось, Мейси потащила Джема к толпе, собравшейся вокруг Филипа Астлея, чтобы оттуда смотреть на Джона, который стоял рядом с отцом, — лицо его было черно от сажи.

Некоторые из любителей предаваться размышлениям, когда еще не рассеялся дым, уже говорили друг другу, что поскольку генеральным управляющим цирка был Джон Астлей, то именно ему, а не его отцу следовало произносить зажигательные речи. Старик Астлей не смог остаться в стороне и позволить своему сыну играть первую скрипку, шептали они. Пока он будет тут всем заправлять, его сыночек будет выпивать и не пропускать ни одной цирковой юбки, вот как, например, сейчас — уложил себе в постель мисс Лауру Девайн, лучшую танцовщицу на канате в Европе. Зрелище в окошке, увиденное продавщицей клубники, стало уже достоянием общественности. Слухи по Ламбету распространялись быстро. Монеты этой чеканки пускались в оборот каждый час. У продавщицы клубники была одна такая с головкой мисс Девайн, и, даже передавая ведра, старуха показывала ее соседям.

До Мейси этот слух не дошел, а потому она с прежней страстью взирала на Астлея-младшего, смотревшего куда-то вдаль, пока его отец рассыпался в благодарностях. Человек проницательный обратил бы внимание, что за черной маской сажи на лице Джона скрывается растерянность — то ли он был ошеломлен тем, что случилось с королевским фейерверком и цехом, то ли просто очень устал.

Когда Филип Астлей закончил и люди стали подходить, чтобы выразить ему сочувствие или выдвинуть гипотезы относительно возможной причины возникновения огня, Мейси набрала в грудь побольше воздуха и протиснулась через толпу к Джону.

— Мейси, ты что делаешь? — окликнул ее Джем.

— Оставь ее, — услышал он голос. — Если она хочет выставить себя идиоткой, ничего с этим не поделаешь.

Джем повернулся и увидел Магги, стоящую рядом с ним.

— Привет, — сказал он, забыв на мгновение о своей глупенькой сестре.

Он не переставал удивляться тому радостному чувству, которое охватывало его каждый раз, когда он видел Магги, хотя и пытался скрыть свое удовольствие и удивление.

— Мы видели, как ты выскочила из сада. Как ты?

Магги потерла руки.

— Ой, мне сегодня будут сниться эти ведра. А вообще здорово, правда?

— Я сочувствую мистеру Астлею.

— Ну ничего страшного с ним не случится. В понедельник он добавит к своему шоу представление, основанное на этом взрыве, а на заднике там будет все вот это. — Магги сделала круговой жест рукой. — А благодаря фейерверкам все будет как по-настоящему. А потом на коне прискачет Джон Астлей и начнет гарцевать.

Джем уставился на сестру рядом с Джоном — она стояла так, словно кол проглотила: такой вид у нее был всегда, когда она нервничала. За Мейси он не видел лица Астлея, а потому не знал, как тот реагирует на его сестру. Он мог только догадываться об этом по румянцу на лице Мейси, когда та развернулась и проскользнула назад к нему и Магги.

— Он такой храбрый! — сообщила она. — И вел себя со мной как настоящий джентльмен. Вы знаете, он обжег руку, потому что был слишком близко к огню, когда заливал его водой, но даже не остановился и не посмотрел, что с ним, — только сейчас и увидел. Я…

Лицо Мейси стало пунцовым, когда она вспомнила о собственной отваге.

— …Я предложила ему забинтовать руку, но он сказал, чтобы я не беспокоилась, что мне лучше вернуться к семье, потому что они будут волноваться за меня.

Теперь Джему было видно лицо Джона Астлея. Тот разглядывал хрупкую фигурку Мейси, голубые глаза светились почти сверхъестественным светом на покрытом сажей лице, отчего мальчику даже стало не по себе. Джем посмотрел на Магги, которая пожала плечами и взяла Мейси под руку.

— Все это очень хорошо, мисс Пидл, но мы должны доставить тебя домой. Смотри — вон твои родители. Ты же не хочешь, чтобы они видели, как ты глазеешь на мистера Астлея, а?

Она подтолкнула Мейси к Томасу и Анне, которые появились из дыма, ставшего теперь густым, как зимний туман. Волосы миссис Келлавей были растрепаны, слезы ручьем катились из глаз, отчего ей все время приходилось протирать их платком.

— Джем, Мейси, вы тоже здесь были? — спросил Томас.

— Да, папа, — ответил Джем. — Мы помогали передавать ведра.

Келлавей кивнул.

— Что ж, это по-соседски. Напоминает мне о том случае, когда сгорел сарай у Вайтманов в прошлом году, а мы все делали то же самое. Помнишь?

Джем хорошо помнил тот пожар на окраине Пидлтрентхайда, но тут все было иначе. Он помнил, что в Пидлтрентхайде их вода почти никак не влияла на огонь, который разбушевался так, что, добравшись до сена, взметнулся к самым верхушками стоящих неподалеку дубов. После этого остановить пламя было уже невозможно. Он помнил ржание лошадей, оставшихся в стойлах, и запах их горящего мяса, помнил вопли мистера Вайтмана, которого приходилось держать, чтобы он, как дурак, не бросился в огонь за своими животными. Он помнил, как рыдала во время всего этого треска и криков миссис Вайтман. А Рози Вайтман — девчонка, с которой он и Мейси играли иногда на речушке Пидл, ловили угрей и собирали водяной кресс, — смотрела на пожар широко открытыми от ужаса глазами. Вскоре стало известно, что она играла в сарае со свечками, и Рози убежала из Пидл-Вэлли. С тех пор о ней больше не слышали, но Джем иногда вспоминал ее — думал, что могло стать с такой девчонкой, как Рози? Мистер Вайтман потерял свой сарай, лошадей и запас сена, и им с женой пришлось отправляться в работный дом в Дорчестере.

Пожар у мистера Астлея уничтожил только фейерверки, тогда как пожар у Вайтманов был настоящим адом, погубившим целое семейство. Король так или иначе станет на год старше, увидят его подданные фейерверк в день его рождения или нет. Джем даже иногда задумывался, как это Филип Астлей тратит столько времени и энергии на вещи, которые почти ничего не привносят в этот мир. Если Томас Келлавей и его товарищи по цеху перестали бы делать стулья, скамьи и табуретки, то пришлось бы сидеть на полу. Если бы Филип Астлей закрыл свой цирк, то что изменилось бы? Но Джем ничего подобного не мог сказать своей матери. Он никогда и подумать не мог, что она способна так полюбить цирк. Даже сейчас она не сводила своих слезящихся глаз с Астлеев.

Во время паузы в разговоре Филип Астлей почувствовал на себе взгляд Анны и повернулся. Он не смог сдержать улыбку, увидев озабоченность на ее лице, — на лице женщины, которая всего несколько месяцев назад даже смотреть на него не желала.

— Ах, мадам, не плачьте, — сказал он, вытаскивая платок из кармана и предлагая ей, хотя тот и был испачкан сажей. — У нас, Астлеев, случались времена и похуже.

Анна Келлавей не приняла от него платок — она вытерла глаза рукавом.

— Нет-нет, глаза у меня слезятся от дыма. От лондонского дыма.

Она шагнула назад, потому что его фигура, как магнитом, притягивала других людей.

— Не бойтесь, миссис Келлавей, — повторил Филип Астлей так, словно не слышал ее. — Это лишь временная неудача. И я благодарю Бога, что пострадал только один человек — мой плотник. Но он наверняка очень скоро встанет на ноги.

Томас стоял рядом с женой, вперив взгляд в обгоревшие руины дома. Теперь он заговорил:

— Если вам сейчас нужна какая-то помощь, сэр, я имею в виду плотницкие работы и всякое такое, то мы с моим парнишкой будем рады помочь, правда, Джем?

Это невинное предложение попавшему в беду соседу, сделанное тихим голосом, без всяких расчетов, возымело такое действие, какого он и предположить не мог. Филип Астлей посмотрел на Томаса так, будто тот зажег для него все лампады в храме. Пауза, возникшая перед его ответом, объяснялась не грубостью, а тем, что он должен был обдумать ситуацию в этом новом свете. Филип посмотрел на Джона Фокса, который, как всегда, стоял сбоку от него, глаза его теперь, когда пожар был потушен, снова полузакрылись.

— Что ж, — начал Филип Астлей, — это весьма благородно с вашей стороны, в высшей степени благородно, сэр. Я вполне могу вас пригласить. Мы посмотрим. А пока — сэр, мадам, — он поклонился Анне, — я должен вас покинуть — слишком много дел навалилось. Но, полагаю, очень скоро я увижу вас снова. Вот уж воистину, очень скоро, сэр.

Он отвернулся и, присоединившись к сыну, начал давать указания тем, кто их ожидал.

Джем слушал разговор отца с Филипом Астлеем в оглушительной тишине. Он не мог представить себе, что они с отцом работают на кого-то другого, а не на себя. А вот Мейси засияла, потому что уже начала выдумать причины, по которым будет приходить к отцу и брату в амфитеатр и видеть там Джона Астлея. Анна тоже задумалась — уж не сулит ли это ей возможность почаще бывать в цирке?

Во время этой беседы Дик Баттерфилд увидел Магги, которая стояла с Келлавеями, и начал потихоньку подбираться к ней. Он собирался прыгнуть и схватить ее (если этого не сделать, то она, скорее всего, убежит), когда предложение Томаса Филипу Астлею заставило его остановиться. Дик Баттерфилд считал себя мастером льстивой фразы и сделанного вовремя предложения, рассчитанного на получение лишней монетки в карман. Он считал, что умеет делать такие вещи, но сегодня Келлавей превзошел его.

— Черт бы его подрал, — пробормотал он и кинулся на Магги.

Застигнутая врасплох, она вскрикнула и попыталась вырваться из хватки отца.

— Значит, ты ее поймал? — раздался голос Бет, которая протискивалась через толпу к мужу.

— Ну и где же ты пропадала, маленькая плутовка? — вскричала она, глядя на свою дочь и отвешивая ей пощечину. — Не смей больше убегать от нас!

— Ну теперь-то она не убежит, — сообщил Дик, еще крепче хватая Магги. — Она будет занята — будет работать с утра до ночи. Ты говоришь, тебе не нравятся канаты, Магс? Ну, хорошо, я для тебя нашел другое место. У моего приятеля горчичное производство на берегу. Ты будешь работать у него, начиная с понедельника. И смотри, чтобы без глупостей. Пора тебе приносить домой жалованье — не маленькая уже. А до того времени Чарли за тобой присмотрит. Чарли! — прокричал он, рыская глазами в толпе.

Чарли неспешной походочкой шел от стены, где перед этим сидел на корточках. Он попытался смерить свирепым взглядом Джема и одновременно улыбнуться Мейси, но в конечном счете у него получилось что-то вроде самодовольной ухмылки. Джем ответил ему не менее свирепым взглядом, а Мейси разглядывала носки своих башмачков.

— Где ты там шляешься? — воскликнул Дик Баттерфилд. — Держи свою сестру и не отпускай никуда, пока в понедельник утром не отведешь в горчичный цех.

Чарли ухмыльнулся и схватил Магги за другую руку обеими своими.

— Можешь не сомневаться, па.

Пока никто этого не видел, он так ущипнул сестру, что у нее тут же появился синяк.

Магги не могла лягнуть его в присутствии родителей.

— Чтоб ты пропал, Чарли! — крикнула она. — Мама!

— Не смей со мной разговаривать, — раздраженно сказала мать. — Я не хочу иметь к тебе никакого касательства. Мы из-за тебя чуть с ума не сошли — так волновались.

— Но…

Магги замолчала, потому что Чарли пальцем показал, как перерезывает ей горло. Она закрыла глаза и подумала о том внимании, которое ей уделяли Блейки, о том коротком состоянии покоя, которое она познала в их саду, где могла выкинуть из головы Чарли и все, что было связано с ее прошлым. Она понимала, что долго так продолжаться не может — слишком уж ей там было хорошо, понимала, что в конечном счете придется оставить этот сад и вернуться к родителям. Но ей хотелось бы самой решить, когда это сделать.

Слезы выступили у нее на глазах, и хотя она тут же отерла их большим и указательным пальцами, младшие Келлавеи поняли ее состояние. Мейси сочувственно посмотрела на Магги, а Джем вонзил ногти себе в ладони. Ему еще никого так не хотелось ударить, как сейчас Чарли Баттерфилда.

Бет оглянулась, поняв вдруг, что разлад в их семействе стал достоянием соседей.

— Здравствуйте, еще раз, — сказала она, увидев Анну Келлавей и пытаясь возобновить соседский разговор. — Я еще зайду как-нибудь, чтобы закончить эту бландфилдскую телегу.

— Колесо, — поправила ее Анна. — Бландфордское колесо.

— Вот именно. Рады будем вас увидеть, правда, Дик?

Она взяла мужа под руку.

— Ну что — в «Собаку и утку», детка?

— Я не против.

Баттерфилды направились в одну сторону, Келлавеи — в другую. Джем встретился взглядом с Магги, которую тащил за собой Чарли. Они некоторое время неотрывно смотрели друг на друга, но Чарли дернул ее и она пропала из виду за его спиной.

Никто из них не заметил мистера Блейка, который сидел на ступеньках одного из домов напротив. На коленях у него лежал маленький блокнот, и он быстро выводил в нем что-то.

Глава седьмая.

В воскресенье в пять часов утра Джон Онор, главный плотник цирка Астлея, умер от травм, полученных при взрыве в цехе фейерверков. Принеся соболезнования вдове, Филип Астлей отправился на поиски Келлавеев и нашел их на пути в церковь Святой Марии, куда они направлялись на заутреню. Он предложил Томасу работу плотника в цирке.

— Он согласен, — ответила за все семейство Анна Келлавей.

Сентябрь 1792. V.

Глава первая.

— Друзья, подходите поближе — я хочу поговорить с вами. Все, пожалуйста, на арену.

Громкий голос Филипа Астлея разносился по всему амфитеатру. Джем и Томас посмотрели друг на друга и положили инструменты, которые уже стали было собирать — сегодня была суббота и работу они закончили в полдень. Они вместе с другими плотниками подошли к арене, где к ним присоединились ворчащие акробаты, наездники, костюмерши, грумы, цирковые мальчишки, музыканты, танцоры и все остальные работники. Ничего необычного в том, что Филип Астлей устраивал собрание, не было, но это делалось, как правило, когда выдавался свободный день перед вечерним представлением. Выбор времени для этого разговора свидетельствовал о том, что их ждут не самые приятные новости.

Томас Келлавей не присоединился к всеобщему ропоту. Хотя он и работал в цирке уже три месяца и был рад регулярному жалованью, но все еще чувствовал себя чужаком и ничего не говорил, если только ему не задавали прямого вопроса. Он просто молча встал с Джемом и другими плотниками рядом со сценой.

Джон Фокс облокотился на перила, отделявшие сиденья партера от арены цирка, и что-то жевал, отчего длинные усы шевелились. Веки его были опущены так низко, что, казалось, он спит стоя. На самом деле он таким образом избегал зрительного контакта с присутствующими. Джон Астлей сидел в партере с некоторыми другими наездниками. Его сапоги для верховой езды, которые чистились и полировались ежедневно одной из его кузин, упирались в перила. Он выковыривал у себя грязь из-под ногтя большого пальца.

— Фокс, все собрались? Отлично. А теперь, друзья, послушайте меня.

Филип Астлей сжал и разжал кулаки, чтобы умерить внутренний недовольный ропот.

— Мальчики и девочки, прежде всего я бы хотел поздравить вас с успехами — с заметными успехами. Я даже могу сказать, что этот сезон в конечном счете станет одним из лучших. С точки зрения профессионализма и успеха у публики к нам не может быть никаких претензий.

А теперь, друзья, я хочу поделиться с вами новостью, которая касается всех нас. Как вам известно, времена нынче нелегкие. Я бы сказал, опасные времена. Революционные времена. Этим летом нарастали волнения во Франции, верно? Так вот, добрые цирковые люди, вполне возможно, что они приближаются к своему кровавому апогею. Может быть, кто-нибудь из вас уже слышал сегодняшние новости из Парижа: сообщается, что убито около двенадцати тысяч человек. Двенадцать тысяч роялистов, друзья. Людей, преданных королю и его семье! Людей, вроде вас и меня! Не двенадцать. Не двенадцать сотен — двенадцать тысяч! Вы представляете, сколько это? Столько собирает наш цирк за двенадцать вечеров, сэр.

Он посмотрел на певца, мистера Джоханота, который пожирал его широко раскрытыми глазами.

— Представьте себе, дамы, зрителей на двенадцать наших залов, собравшихся на улице.

Филип Астлей повернулся к группе белошвеек, хихикавших на своих местах и застывших, когда он обратил на них свой взгляд.

— Они были безжалостно убиты: мужчины, женщины, дети, — все без разбору. Им перерезают горло, вспарывают животы, их кровь и внутренности на дороге Вестминстерского моста и Ламбет-марш.

Одна из девушек расплакалась, за ней последовали и две другие.

— Что ж, плачьте, — сказал Филип Астлей, заглушая их рыдания. — Подобные действия вблизи наших берегов прискорбно угрожают всем нам. Прискорбно, дорогие коллеги. Заключение под стражу короля и его семейства — это вызов нашей собственной королевской семье. Смотрите и рыдайте, друзья. Это конец неведения. Англия не может сложа руки смотреть на этот вызов нашему образу жизни. Не пройдет и шести месяцев, как мы начнем войну с Францией — так подсказывает мне мой опыт кавалериста. Попрощайтесь сегодня с вашими отцами, братьями и сыновьями, потому что они скоро, возможно, отправятся на войну.

Во время последовавшей паузы, сделанной Астлеем, чтобы его слова лучше дошли до слушателей, раздраженные взгляды и ворчание уступили место скорбным выражениям лиц и тишине, нарушаемой лишь всхлипами со скамейки, на которой сидели представительницы костюмерного цеха.

Томас Келлавей в удивлении оглянулся. О революции во Франции в лондонских пабах говорили, конечно, больше, чем в «Пяти колоколах» Пидлтрентхайда, но он никак не думал, что это может коснуться лично его. Он бросил взгляд на Джема, которому только-только исполнилось тринадцать. Его сын еще был слишком молод, чтобы стать пушечным мясом, но вполне взросл для того, чтобы опасаться армейских вербовщиков. Как-то раз Келлавей собственными глазами видел действия вербовщика в одном из ламбетских пабов: тот уговорил легковерного юнца, пообещав несколько пинт пива задарма, после чего силой отвел его в ближайшую казарму. Томас подумал, что Томми в первую очередь стал бы объектом внимания вербовщиков. Он должен был бы беспокоиться о Томми, а не о Джеме. Но, с другой стороны, будь Томми жив и представляй интерес для вербовщиков, они по-прежнему были бы дружным, любящим семейством, в безопасности обитающим в Пидл-Вэлли, вдали от путей вербовщиков. Томас и не думал о такой напасти, когда вместе с женой принимал решение перебраться в Лондон.

— Я прибег к измерению количеством нашей публики, — продолжил Филип Астлей, и Келлавей отогнал волновавшие его мысли и стал слушать. — Актеры всегда должны быть чувствительны к настроениям зрителей. Чувствительны, мои друзья. Я прекрасно осознаю, что хотя публика и желает быть в курсе событий, происходящих в мире, но в амфитеатр они приходят, чтобы забыться — чтобы посмеяться и насладиться небывалыми чудесами, которые происходят у них на глазах, чтобы на один вечер выкинуть из головы заботы и опасности мира. Этот мир, — он обвел зал рукой, охватывая арену, сцену, места для зрителей в партере и на балконе, — становится их миром.

Еще до поступления сегодняшних ужасных новостей я пришел к выводу, что наша нынешняя программа слишком много внимания уделяет военным зрелищам. Великолепный и реалистический показ того, как солдаты разбивают лагерь в Багшотских полях,[43] и празднования в связи с заключением мира в Ист-Индийском военном дивертисменте, — мы не без основания гордимся этими постановками. Но может быть, мои друзья, с учетом нынешнего состояния дел во Франции они чрезмерны — в особенности для наших зрительниц. Мы должны подумать об их чувствительной душе. Я видел, как многие представительницы слабого пола содрогаются и отворачивают головы, чтобы не видеть этих представлений. Больше вам скажу: на прошлой неделе три дамы упали в обморок!

— Это случилось от жары! — пробормотал плотник, стоявший рядом с Томасом Келлавеем, хотя и сделал это достаточно тихо, чтобы не услышал Филип Астлей.

— Итак, мальчики и девочки, мы заменим Багшотское представление на новое — я его уже сочинил. Это будет продолжение приключений Арлекина, которого мой сын играл в начале сезона, а называться представление будет «Арлекин в Ирландии».

Труппа негодующе зароптала. Представления цирка собирали полный зал, и после некоторых изменений в программе установился устраивающий всех заведенный порядок, и все предполагали, что так оно и будет продолжаться до начала октября, когда заканчивается сезон. Они устали от перемен и вполне довольствовались ежедневными повторами, не требовавшими освоения нового, а новое всегда для них было связано с большим объемом дополнительной работы. Для начала наверняка будут отменены укороченные субботы.

Плотники направились на сцену, чтобы подготовиться к немедленному возведению декораций. Томас последовал за ними неспешным шагом. Хотя он и плотничал в цирке уже три месяца, по его характеру работать вместе с таким большим числом других людей временами становилось нелегко, и он иногда тосковал по своей тихой мастерской в Дорсетшире или Геркулес-комплексе, где шум производили только он и его семья. Тут же перед глазами постоянно мелькали исполнители, музыканты, лошади, поставщики древесины, одежды, овса, сена, носились туда-сюда мальчишки по бесконечным поручениям Филипа Астлея, торчали зеваки, создающие неразбериху. Но больше всего шума было от самого Филипа, который выкрикивал приказания, спорил с сыном о программе, или с миссис Коннел о продаже билетов, или с Джоном Фоксом обо всем остальном.

В его новом положении Томасу Келлавею пришлось привыкать не только к шуму. Его работа здесь была совершенно непохожа на изготовление стульев, и иногда ему даже хотелось сказать Астлею, что он не отвечает предъявляемым к нему требованиям, и признаться, что принял он это предложение, только чтобы доставить удовольствие жене, которая просто заболела цирком.

Томас был мастером по стульям, эта профессия требовала терпения, верной руки и глаза, чтобы дерево принимало нужную форму. Делая то, чего хотел Филип Астлей, нужно было обращаться с деревом совершенно по-иному. Предполагать, что Томас Келлавей сможет делать эту работу, было то же самое, что просить пивовара поменяться местами с прачкой на том только основании, что оба они пользуются водой. Мастер по стульям понимал важнейшую роль выбора породы дерева для каждой отдельной детали — без этого невозможно было сделать прочный, удобный, надежный стул. Томас знал толк в вязе и ясене, тисе, каштане, орехе. Он знал, что лучше всего выглядит и сохраняется сиденье из вяза; ножки и валики — из тиса, если его удавалось достать; ясень хорош для обруча спинки и подлокотников. Он чувствовал, до какой степени можно выгибать ясень, чтобы тот не треснул, он знал, с какой силой нужно долбить вязовую доску теслом, придавая ей форму сиденья. Он любил дерево, потому что всю свою жизнь использовал его. Но для декораций использовалась самая дешевая, низкосортная древесина: сучковатый дуб, бывшие в употреблении обрезки березы, даже обожженная древесина, оставшаяся на местах пожарищ. Томасу приходилось преодолевать отвращение, прикасаясь к ней.

Но еще труднее было ему смириться с концепцией того, что он должен был делать. Мастеря стул, он знал, что это стул. Его изделие использовалось надлежащим образом. Иначе с какой стати стал бы он его делать? А декорации были совсем не тем, чем должны были казаться. Он сбивал доски в щиты, придавая им форму облака, красил белой краской и вешал на «небе», чтобы они казались облаками, тогда как на самом деле они не были никакими облаками. Он строил замки, которые не были замками, горы, которые не были горами, беседки, которые не были беседками. Единственное назначение того, что он делал теперь, состояло в том, чтобы быть похожим на что-то и создавать некую атмосферу. С расстояния оно, конечно, выглядело неплохо. Нередко публика, увидев творения плотников, когда поднимался занавес, раскрывала в восторге рты и хлопала, хотя вблизи все эти декорации являлись всего лишь сколоченными вместе кусками дерева, раскрашенными для пущего эффекта. Томас Келлавей был непривычен к вещам, которые хорошими казались только на расстоянии. Стулья требовали совсем другого подхода.

Но первые его недели у Астлея не стали той катастрофой, какой вполне могли бы стать. Томаса все это сильно удивляло, потому что он не привык к работе в команде. Когда он на следующий день, после того как Филип Астлей нанял его, впервые появился в амфитеатре, неся в сумке свои инструменты, его целый час никто даже и не замечал. Другие плотники были заняты сооружением сарая, чтобы уложить туда то, что осталось от сгоревшего фейерверочного цеха. Келлавей некоторое время смотрел на них, потом, увидев, что один из плотников поднялся на балкон, чтобы укрепить перила, взял гвозди, куски дерева, свою сумку с инструментом и принялся чинить то, что требовало починки в ложах. Когда он закончил, обретя при этом некоторую уверенность, то спустился к строящемуся сараю и тихо включился в работу вместе с остальными — то находя доску нужного размера, то гвозди, когда их не оказывалось под рукой, то подхватывая оторвавшуюся деталь, прежде чем она успевала упасть кому-нибудь на голову. К тому времени, когда в крышу была забита последняя доска, Томас Келлавей стал неотъемлемой частью бригады. Чтобы отметить его поступление на работу, в полдень плотники повели его в их любимый паб «Оружие коробейника» через дорогу от лесопилки, к северу от Вестминстерского моста. Все они, кроме Томаса, напились, поднимая кружки за своего усопшего старшего плотника Джона Онора. В конечном счете Келлавей оставил их в баре, а сам в одиночку отправился работать — сооружать деревянный вулкан, из жерла которого должны были извергаться фейерверки в представлении «Месть Юпитера».

С того дня Томас все лето молча и упорно трудился на благо цирка. Помалкивать было легче, потому что стоило ему открыть рот, как плотники начинали смеяться над его дорсетширским произношением.

Он начал разбирать свой инструмент.

— Джем, а где наша лобзиковая пила? — спросил он.

— Дома.

— Ну-ка, сбегай, принеси ее. Вот молодец.

Глава вторая.

Когда, как сегодня, возникала нужда, Джем помогал отцу в амфитеатре. Иногда он вместе с другими цирковыми мальчишками выполнял различные поручения Филипа Астлея или Джона Фокса. Обычно они не выходили за пределы Ламбета или самого ближнего Саутуорка. В тех немногих случаях, когда ему поручали отправиться куда-то подальше — к печатнику у собора Святого Павла,[44] или к стряпчему у Темпла,[45] или к галантерейщику в Сент-Джеймс,[46] — Джем удостаивал этим поручением какого-нибудь другого мальчишку. Те все до одного были рады заработать лишний пенни, который приносило путешествие на другой берег.

Нередко Джем не знал того места, куда его посылали.

— Беги на лесопилку Николсона и скажи им, нам нужна еще партия березы того же размера, что вчерашняя, — говорил Джон Фокс, отворачивавшийся прежде, чем Джем успевал у него спросить, где же находится эта самая лесопилка. Вот в таких случаях ему очень не хватало Магги, которая в мгновение ока могла сказать ему, что лесопилка Николсона находится у моста Блэкфрайарс. Ему же приходилось спрашивать других мальчишек, дразнивших его и за невежество, и за произношение.

Джем не возражал, если его отправляли домой, напротив, даже радовался возможности убраться из амфитеатра.

Сентябрь всегда был для него месяцем, когда он проводил много времени под открытым небом — даже больше, чем летом, потому что погода часто стояла теплая, а не удушающе жаркая. Сентябрьский свет в Дорсетшире был великолепен — золотой отблеск низкого солнца, а не стоящее в зените июльское светило. После лихорадочной заготовки сена в августе, когда вся деревня постоянно пребывала в движении, приходил более спокойный сентябрь, когда можно было никуда не спешить и предаться размышлениям. Плоды в саду его матери уже созрели, а георгины, астры, розы были в полном цвету. С братьями и Мейси они объедались черной смородиной, пока пальцы и губы не приобретали ярко-лиловый цвет или не наступал Михайлов день в конце сентября, когда дьявол, как считалось, плевал на ягоды и те становились кислыми.

Но за всем этим золотым сентябрьским изобилием чувствовался холодок умирания. Зелени вокруг было еще много, но в подлеске понемногу накапливались сухие листья и завядшие ветки. Цветы достигали своей максимальной яркости, но и быстро увядали.

Сентябрь в Лондоне был не таким золотым, как в Дорсетшире, но тоже великолепным. Джем, будь его воля, не торопился бы, но он знал, что если вовремя не принести лобзиковую пилу, то ждущий этого инструмента плотник отправится в паб, после чего будет не в состоянии работать, а это значит, что больше придется делать ему и его отцу. Поэтому он, не останавливаясь, чтобы насладиться солнышком, спешил проулками между амфитеатром Астлея и Геркулес-комплексом.

Мисс Пелхам кружила по своему палисаднику перед домом, размахивая секатором, а солнышко освещало ее выцветшее желтое платье. Из дома № 13 от мистера Блейка выходил человек, которого Джем не видел прежде, хотя лицо его показалось мальчику знакомым. Мужчина шел, чуть наклонившись вперед и держа руки за спиной. Походка у него была неторопливая, широкий лоб бороздили морщины. И только когда мисс Пелхам прошипела: «Это брат мистера Блейка», Джем увидел фамильное сходство.

— Их мать умерла, — шепотом продолжила хозяйка, — так что, Джем, вы со своей семейкой не должны шуметь. Ты меня слышишь? Мистер Блейк не должен слышать, как вы там стучите, забиваете гвозди и двигаете что-то. Не забудь сказать родителям.

— Хорошо, мисс Пелхам, — сказал Джем, глядя на брата мистера Блейка, идущего вдоль Геркулес-комплекса.

«Наверное, это Роберт, — подумал он, — тот самый, которого несколько раз упоминал мистер Блейк».

Мисс Пелхам свирепо набросилась с секатором на свою живую изгородь.

— Похороны завтра днем, так что не мешайтесь тут.

— А что, процессия пойдет отсюда?

— Нет-нет, из-за реки. Ее похоронят на Банхилл-филдс.[47] Но вы все равно не путайтесь у мистера Блейка под ногами. Ему это ни к чему, чтобы в такой скорбный час у него шастали ты или эта девчонка.

Вообще-то говоря, Джем все лето не видел мистера Блейка и почти не видел Магги. Ему казалось, целый год прошел с того времени, как Магги пряталась у Блейков и их жизнь так неожиданно изменилась.

Оттого удивление его было тем сильнее, когда несколько минут спустя Джем увидел ее — надо же! — именно в саду Блейков. Он выглянул из заднего окна, чтобы посмотреть, нет ли его матери в огороде владельца цирка. Она и в самом деле была там — показывала племяннице Астлея, как подвязывать помидоры к воткнутым в землю жердочкам, чтобы не повредить стебель.

Томас Келлавей набрался смелости и спросил Филипа Астлея, нельзя ли его жене устроить пару грядок на его земле, а в обмен та будет помогать племяннице импресарио, которая, казалось, репу не может отличить от брюквы. Анна Келлавей, узнав, что мистер Астлей не возражает, обрадовалась сверх всякой меры. И пусть стояла уже середина июня и сажать что-либо было слишком поздно, Анна умудрилась посеять немного позднего салата, редиски, а еще лука и капусты.

Джем, держа лобзиковую пилу в руке, уже собрался было развернуться и идти вниз, когда его внимание привлекла какая-то вспышка в летнем домике Блейков. Поначалу он испугался, что это повтор уже виденного им несколько месяцев назад. До сих пор воспоминание об этом вгоняло его в краску. Потом заметил выпроставшуюся из сумерек дверного проема руку и, чуть позже, знакомый башмак. Постепенно он разглядел неподвижную фигуру Магги, которая, вероятно, спала там.

Больше у Блейков никого не было, правда, в своем заднем саду орудовала мисс Пелхам, подрезая розовые кусты. Джем помедлил несколько секунд и поспешил вниз, мимо Геркулес-комплекса в проулок, ведущий к Геркулес-холлу, а оттуда в конце налево, огибая стены, ограждающие сады сзади. Анна Келлавей все еще занималась помидорами, и Джем незаметно прошел мимо. Он добрался до задней стены сада Блейков, где в высокой траве был спрятан старый ящик, оставшийся с тех времен, когда Магги две недели перебиралась здесь туда-сюда через стену, избегая ходить через дом Блейков. Джем остановился у ящика, глядя в спину своей матери. Потом резко вспрыгнул на стену и перевалился на другую сторону.

Быстро пробираясь через заросли сада, Джем приближался к Магги так, чтобы летний домик оставался между ним и окнами Блейков. Оказавшись рядом, он увидел ее плечи и грудь, двигающиеся в такт дыханию. Джем оглянулся, а когда убедился, что Блейков поблизости нет, сел и уставился на спящую Магги. Щеки у нее разрумянились, а на руке было какое-то желтоватое пятно.

После пожара Магги исчезла. Джем с отцом с утра до ночи работал у Астлея. Магги приходила в свой горчичный цех в шесть утра, а уходила оттуда поздно вечером — и так шесть дней в неделю. По воскресеньям, когда Келлавей были в церкви, Магги все еще спала. Иногда она спала все воскресенье без просыпу. В этом случае Джем не видел ее и всю следующую неделю.

Если она все же просыпалась днем в воскресенье, то они встречались у стены в поле Астлея и вместе шли к реке — иногда мимо Ламбетского дворца, а иногда переходили через Вестминстерский мост. Бывало, они не делали даже этого — просто сидели у стены. Джем видел, как с каждой неделей Магги теряет свою живость — с каждым очередным воскресеньем она выглядела все более изможденной, худой, ее плавные очертания, привлекавшие его прежде, делались угловатыми. Линии на ее ладонях, пальцы, пазухи под ногтями — все было желтым. Тонкая пыль въелась в кожу, осела на щеках, шее, руках. Смыть ее полностью было невозможно, желтый призрак оставался с нею. Ее темные волосы потускнели от скопившейся горчичной пыли. Поначалу Магги каждый день смывала ее, но скоро сдалась — мытье отнимало время, которое она могла потратить на сон. Да и зачем отмывать волосы, если следующим утром они снова покроются горчичной пылью?

Она стала реже улыбаться. Стала меньше говорить. Джем вдруг обнаруживал, что разговор ведет именно он. Бо́льшую часть времени он развлекал ее рассказами о том, что происходит у Астлеев — о споре между Филипом и мистером Джоханотом по поводу непристойностей в «Песне пирожника», которая с восторгом встречалась публикой каждый раз, когда мистер Джоханот исполнял ее. Об исчезновении одной из костюмерш, которую потом нашли в парке Воксхолл — пьяную и брюхатую. О том представлении, когда вырывавшиеся из вулкана Юпитера фейерверки обрушили его. Магги нравились эти истории, и она требовала все новых и новых.

Джем страдал, глядя на нее. Он хотел протянуть руку и пройтись пальцами по горчичной пыли на ее руке.

Наконец он прошептал ее имя. Магги, вскрикнув, села.

— Что? Что случилось?

Она смотрела вокруг безумными глазами.

— Ш-ш-ш, — попытался Джем успокоить Магги, проклиная себя за то, что напугал ее. — Тут мисс Пелхам рядом. Я увидел тебя из нашего окна и подумал… просто захотел узнать, все ли у тебя в порядке.

Магги потерла лицо, приходя в себя.

— Конечно в порядке. Почему нет?

— Да так. Просто… а разве ты не должна быть на работе?

— А, ты об этом.

Она вздохнула — вздох прозвучал слишком по-взрослому, такого Джем ни разу не слышал от нее прежде, — провела пальцами по спутанным кудрям.

— Очень устала. Пошла туда сегодня утром, а потом в обед убежала. Мне нужно только немного поспать. У тебя с собой есть что-нибудь поесть?

— Нет. А ты что — на работе не поела?

Магги сплела пальцы и потянулась так, что плечи у нее выгнулись.

— Не-а. Удрала, когда удалось. Бог с ним, поем позднее.

Они немного посидели молча, слыша, как щелкает секатор мисс Пелхам. Джем то и дело бросал взгляды на руку Магги, которую она положила себе на колено.

— На что ты смотришь? — спросила она вдруг.

— Ни на что.

— Нет, смотришь.

— Я просто подумал — какой у нее вкус.

Он кивнул на желтое пятно.

— У горчицы? Как у горчицы, дурачок. Что, может, хочешь лизнуть?

Магги, дразня его, протянула руку.

Джем покраснел, и Магги попыталась использовать свое преимущество.

— Ну, — пробормотала она. — Давай, попробуй.

Хотя ему и хотелось, Джем ни за что бы в этом не признался. Он помедлил, потом наклонился и провел кончиком языка по горчичной пыли. Мягкие волоски на ее руке щекотали его. Вкус ее руки вызвал у него головокружение — такой теплый, мускусный, но уже через секунду во рту взорвался горький вкус горчицы. У Джема защипало в горле, и он закашлялся. Магги рассмеялась — ему так не хватало ее смеха все эти дни. Он откинулся назад, пристыженный и возбужденный, и даже не заметил, как встали дыбом волоски на руке Магги.

— Ты слышала — у мистера Блейка умерла мать, — сказал он, пытаясь вернуться на твердую почву.

Магги вздрогнула, снова обхватила руками колени.

— Правда? Бедный мистер Блейк.

— Похороны будут завтра. Мисс Пелхам сказала — на Банхилл-филдс.

— Да? Я была там как-то раз с папой. Нам нужно пойти! Завтра воскресенье — мы не работаем.

Джем искоса посмотрел на свою подружку.

— Мы туда не можем пойти — мы ее даже не знали.

— Это не имеет значения. Ты ведь там никогда не был?

— Где?

— За собором Святого Павла у Смитфилда.[48] В старой части Лондона.

— Не помню, чтобы был там.

— А ты хоть на том-то берегу когда-нибудь был?

— Конечно был. Помнишь — мы ходили в Вестминстерское аббатство?

— И это все? Ты живешь здесь уже полгода, а на том берегу только раз и побывал?

— Три раза, — поправил ее Джем. — Один раз я опять заходил а аббатство. А другой — пересек Темзу по мосту Блэкфрайарс.

Он не сказал Магги, что мост-то он пересек, но на другой берег так и не сошел — стоял, смотрел, как бурлит Лондон, и не смог заставить себя шагнуть туда.

— Сходи — тебе понравится, — настаивала Магги.

— Что — так же, как за городом?

— Ха! Это же разные вещи.

Выражение сомнения не исчезало с лица Джема, и Магги добавила:

— Идем. Это же будет настоящее приключение. Мы пойдем за мистером Блейком — нам ведь всегда этого хотелось. Чего ты боишься?

Она говорила совсем как прежняя Магги, и Джем ответил:

— Ну ладно. Идет.

Глава третья.

Джем ни родителям, ни Мейси не сказал, куда собирается. Мать запретила бы ему ходить так далеко в Лондон, а Мейси попыталась бы увязаться за ним. Обычно Джем не возражал, если Мейси была с ним и Магги. Но в этот день он нервничал и не хотел брать на себя груз ответственности еще и за сестру. Поэтому он просто сказал, что идет прогуляться, но почувствовал умоляющий взгляд Мейси.

Может быть потому, что Магги удалось урвать немного дополнительного сна предыдущим днем, она была живее, чем все прежние воскресенья. Она вымылась, не забыла и про волосы, а потому, если не считать морщинок на руках, кожа ее была почти нормального цвета. Магги надела чистое платье, завязала на шее ярко-синий платок и даже нацепила чуть помятую соломенную шляпку с широкими полями, украшенную лентой цвета морской волны. Фигура у нее тоже изменилась: талия и грудь стали резче очерченными, и Джем впервые понял, что она носит корсет.

Она, рассмеявшись, взяла Джема за руку.

— Ну что, идем в город? — сказала она, задирая нос.

— Ты хорошо выглядишь.

Магги улыбнулась и разгладила свое платье — такой жест он часто замечал у Мейси, но для Магги он явно был внове, поскольку никак не повлиял на складки и морщинки под мышками и на талии. Джем подавил в себе желание провести руками по ее бокам и сжать талию.

Он опустил глаза на свои залатанные пыльные штаны, грубую рубашку и простой коричневый кафтан, который когда-то принадлежал его брату Сэму. Ему не пришло в голову надеть свою лучшую одежду, в которой он ходил в церковь. Помимо того, что он опасался порвать или испачкать ее в городе, ему бы еще пришлось объяснять родителям, для чего он так наряжается.

— Мне что — нужно было лучше одеться? — спросил он.

— Это не имеет значения. Просто я люблю одеваться, когда подворачивается случай. Соседи надо мной смеются, если я так одеваюсь здесь. Идем, давай поскорее к Блейкам. Я за их домом приглядываю, но оттуда пока никто не выходил.

Они решили ждать напротив дома № 13 Геркулес-комплекса за низкой живой изгородью, которая отделяла поле по другую сторону от дороги. День был не такой солнечный, как предыдущий, все еще теплый, но подернутый дымкой и душный. Они лежали в траве и время от времени один из них поднимался, чтобы посмотреть — не появился ли мистер Блейк. Они увидели, как из дома с подружкой вышла мисс Пелхам, направившаяся в Аполо-гарденс[49] по дороге к Вестминстерскому мосту. Она нередко уходила в те края по воскресеньям попить ячменную воду[50] и посмотреть выставку цветов. Они узнали Джона Астлея, поскакавшего куда-то на своем коне. Потом из номера № 12 вышли Томас и Анна Келлавей с Мейси и прошли мимо них в направлении Темзы.

Вскоре дверь номера тринадцать открылась, и из нее вышли мистер и миссис Блейк, они повернули на Ройял-роуд, чтобы проулками добраться до Вестминстерского моста. Одеты они были, как всегда: мистер Блейк в белой рубашке, черных штанах, шерстяных чулках, подвязанных под коленями, черном фраке и черной широкополой шляпе, похожей на квакерскую. На миссис Блейк было темно-коричневое платье с белой шейной косынкой, помятый чепец и темно-синяя шаль. По их виду можно было решить, что они отправляются на воскресную прогулку, а никак не на похороны. Вот только шли они чуть быстрее обычного. Никто из них не выглядел печальным или расстроенным. Разве что лицо миссис Блейк было каким-то пустоватым, а глаза мистера Блейка твердо устремлены к горизонту. Поскольку вид у них был вполне обыденный, то никто ничего им не сказал и не снял шляпу, что люди наверняка бы сделали, знай они о потере Блейками близкого человека.

Магги и Джем перебрались через изгородь и пошли следом. Поначалу они держались на почтительном расстоянии, а перейдя через Вестминстерский мост, дети подошли к Блейкам достаточно близко, чтобы слышать их разговор. Но те не разговаривали, только мистер Блейк мурлыкал что-то себе под нос, а время от времени принимался напевать отрывки песен высоким голосом.

Магги ткнула Джема локтем под бок.

— Это не псалмы, хотя в такой день, наверное, если что и петь, так псалмы. Кажется, это песни из той его книги. Из «Песен неведения».

— Наверное.

Джем меньше внимания обращал на Блейков, а больше — на окружающую обстановку. Они миновали Вестминстер-холл[51] и аббатство, где толпились люди в ожидании то ли начала одной службы, то ли окончания другой, и теперь двигались дальше по той же дороге, которая вскоре вышла в какое-то зеленое пространство, засаженное деревьями. В центре был виден длинный узкий водоем.

Джем остановился посмотреть. Люди прогуливались по усыпанным гравием дорожкам. На них были изящные одежды — в Ламбете он таких и не видел. Женщины щеголяли вычурными платьями. Широкие юбки были из яркой материи — канареечной, бордовой, небесно-голубой, золотой, иногда в полоску, с вышивкой или украшениями из рюшей. Нижние юбки имели замысловатую оторочку. Волосы дам были собраны на голове в некие высокие конструкции, напоминавшие башни, и увенчаны громадными матерчатыми творениями. У Джема язык не поворачивался назвать их шляпами; в таких уборах женщины были похожи на корабли со слишком высокими палубными надстройками — казалось, дунет ветер и легко их опрокинет. В таких нарядах не очень-то поработаешь.

Но еще больше удивляли его одеяния мужчин, потому что они были ближе к тому, что носил сам Джем. В них очевидно просматривалась тенденция к простоте, но это явно была не рабочая одежда. Джем посмотрел на проходившего мимо человека. На нем был фрак из коричневого и золотого шелка с изящным разрезом внизу, открывавшим брюки из такого же материала, кремовая с золотом жилетка и рубашка с оборками на шее и манжетах. Мужчина носил белые, чистые чулки, а серебряные пряжки на башмаках сверкали. Если бы Джем или его отец надели такие одежды, то гвозди прорвали бы шелк, в оборки набилась бы стружка, чулки испачкались бы и разорвались, а серебряные пряжки вмиг были бы украдены.

Среди так хорошо одетых людей Джем испытывал еще большую неловкость за свои залатанные брюки и потрепанный кафтан. Здесь смешными казались даже попытки Магги приодеться — ее помятая соломенная шляпка, неглаженный шейный платок. Она тоже почувствовала это, потому что еще раз разгладила на себе платье, словно предлагая прохожим полюбоваться. Когда она подняла руки, чтобы поправить шляпу, ее корсет заскрипел.

— Как называется это место? — спросил Джем.

— Сент-Джеймский парк. Видишь — вон там дворец, по дворцу и парк назван.

Она показала на длинное здание красного кирпича в дальней части парка с зубчатыми башнями у входа и часами в форме многогранника, висящими между ними. Часы показывали половину третьего.

— Давай скорее, а то отстанем от Блейков.

Джем не прочь был задержаться, чтобы эта картина запечатлелась в его мозгу. Шикарные костюмы; носилки на плечах облаченных в красное слуг; кормящие уточек и гоняющие обручи дети, одетые почти с такой же пышностью, как и их родители; молочницы, выкрикивающие: «Леди, купите молочка! Сэр, а вот молочко!» и тут же выдаивающие тонкими струйками молоко из вымени привязанных коров.

Но они с Магги поспешили за Блейками, которые направлялись на север, огибая парк с востока. Дети вышли на широкий проспект, засаженный четырьмя рядами вязов и идущий мимо дворца.

— Это Молл,[52] — объяснила Магги.

В самом его начале они свернули в узкий проулок и по нему вышли на улицу, сплошь занятую театрами и магазинами.

— Они пойдут по Хеймаркет,[53] — сказала Магги. — Лучше мне взять тебя под руку.

— Почему? — удивился Джем, хотя и ничуть не возражал.

Магги усмехнулась.

— Мы не можем позволить лондонским девчонкам воспользоваться простотой деревенского паренька.

Минуту спустя он понял, что она имела в виду. Они шли по широкой улице, а женщины приветственно кивали ему, окликали, тогда как раньше никто не обращал на него внимания. Эти женщины были одеты иначе, чем в Сент-Джеймском парке: на них были более дешевые броские платья с глубоким вырезом, волосы собраны в пучок под шляпками с перьями. Они были не такими грубыми, как та шлюха, с которой он столкнулся на Вестминстерском мосту, но это, возможно, объяснялось тем, что сейчас стоял день и они не были пьяны.

— Ай, какой милый парень, — сказала одна, идущая под руку с другой. — Откуда же ты?

— Из Дорсетшира, — ответил Джем.

Магги дернула его за руку.

— Не разговаривай с ней! — прошипела она. — Она так в тебя вцепится — в жизни не расхлебаешься!

На другой шлюхе было цветастое платье и такого же материала шляпка, которая могла бы выглядеть элегантной, если бы не демонстративно лихой залом.

— Значит, из Дорсетшира? — сказала она. — Я тут знаю пару девчонок из Дорсетшира. Хочешь познакомлю? Или ты предпочитаешь лондонок?

— Оставьте его, — пробормотала Магги.

— А ты что — уже прибрала его к рукам? — спросила цветастая, хватая Магги за подбородок. — Ой, не думаю, что она даст тебе то, что могу я.

Магги резким движением головы высвободила подбородок и отпустила руку Джема. Шлюхи рассмеялись и отправились на поиски более перспективного клиента, а Магги и Джем, смущенные, не сказав ни слова, поспешили дальше. Дымка стала гуще, и солнце почти исчезло, появляясь лишь время от времени.

К счастью, Хеймаркет была короткой улицей, и вскоре они вышли на более спокойные, узкие улочки, образованные теснящимися зданиями, от которых вокруг царили сумерки. Хотя дома здесь стояли почти вплотную, они не были ветхими, а люди на улицах выглядели немного благополучнее, чем ламбетские соседи Джема и Магги.

— Где мы? — спросил Джем.

Магги обошла лошадиную кучу.

— В Сохо.[54]

— И Банхилл-филдс тут рядом?

— Нет, дотуда еще далеко. Они сначала идут в дом его матери, чтобы забрать ее. Ой, они остановились. Смотри.

Блейки стучали в дверь магазина, в витрине которого была выставлена черная материя.

— Джеймс Блейк, галантерейщик, — вслух прочел Джем табличку над магазином.

Дверь открылась, и Блейки вошли внутрь. Мистер Блейк повернулся, закрывая за собой дверь, и Джему показалось что он скользнул по ним взглядом, но вряд ли смог узнать. Тем не менее дети отошли назад так, чтобы их нельзя было увидеть из магазина.

У дверей не стояло экипажей, и после того как Блейки скрылись внутри, никакого движения там не происходило. Некоторое время Магги и Джем пооколачивались у дверей каких-то конюшен чуть поодаль, но вскоре стали привлекать любопытные взгляды прохожих и обитателей соседних домов. Тогда Магги отделилась и пошла в сторону галантерейного магазина.

— Ты что надумала? — вполголоса спросил Джем, догнав ее.

— Мы не можем тут ждать — на нас все смотрят. Мы пройдем подальше и будем смотреть, когда появится катафалк.

Они прошли мимо витрин магазина, пересекли несколько улиц и скоро оказались на площади, название которой сообщила им цветочница, — Голден-сквер.[55] В сравнении с другими лондонскими площадями эта не отличалась особым изяществом, но фасады домов были шире и света здесь было больше, чем на соседних улицах. Сама площадь была огорожена железной оградой, а потому Магги и Джем обогнули ее с внешней стороны, поглядывая на статую Георга II[56] в центре.

— Почему они так со мной? — спросил Джем на ходу.

— Кто и что?

— Женщины на Хеймаркет-стрит. Почему они приставали ко мне? Они что, не видят, что я еще слишком молод для… этого?

Магги прыснула.

— Может, мальчишки в Лондоне начинают раньше.

Джем покраснел и пожалел, что задал этот вопрос, в особенности еще и потому, что Магги нравилось поддразнивать его на сей счет. Она так улыбалась, что он споткнулся.

— Давай назад, — пробормотал он.

Когда они вернулись, перед магазином стояла телега, а дверь была распахнута. Соседи стали открывать свои двери и выходить на улицу, а Джем с Магги затесались в толпу. Мистер Блейк появился с гробовщиками и двумя братьями — одного из них Джем видел днем раньше у Геркулес-комплекса. Следом из дома вышла миссис Блейк, а с ней еще одна женщина с таким же высоким лбом и приплюснутым носом, как у мужчин Блейков, — вероятно, сестра. Когда гроб вынесли из дверей и поставили на телегу, собравшиеся склонили головы, а мужчины сняли шляпы.

Двое гробовщиков забрались на облучок и легонько стеганули лошадей вожжами — те медленно тронулись. Семья пошла пешком впереди, за ними — соседи. Процессия двигалась по улице, пока та не сузилась. Здесь соседи остановились и стояли до тех пор, пока телега не свернула на еще более узкую улочку и не исчезла из виду.

Джем остановился.

— Может, вернемся в Ламбет, — предложил он, глотая слюну, чтобы избавиться от комка, подступившего к горлу.

Увидев гроб и снимающих шляпы соседей, он вспомнил похороны своего брата — тогда соседи стояли в дверях своих домов, склонив головы, а телега с гробом двигалась по дороге в сторону кладбища, откуда доносились звуки единственного колокола пидлтрентхайдской церкви. Люди не скрывали слез, потому что все любили Томми, и Джему было непросто проделать весь путь от дома до церкви под взглядами соседей. И хотя теперь он все реже вспоминал брата, случались моменты, когда его захлестывали воспоминания. Никто из Келлавеев и в Лондоне не смог забыть Томми. Иногда ночами Джем слышал, как плачет мать.

Но Магги не остановилась с Джемом, а побежала по улице. На повороте, за которым исчезла процессия, она остановилась и сделала знак рукой. Поколебавшись немного, Джем пошел за ней.

Глава четвертая.

Скоро они оказались на Сохо-сквер,[57] которая была чуть больше Голден-сквер, но с такой же железной оградой, газонами, усыпанными гравием дорожками и статуей Карла II[58] на пьедестале в центре. В отличие от Голден-сквер, эта площадь была открыта для публики, и, пока похоронная процессия объезжала ее с севера, Джем и Магги прошли напрямую, смешавшись с другими лондонцами, которые искали здесь свежего воздуха и света. Но воздух здесь был тяжелее, чем в Ламбете, и наполнен запахами, неизбежными, когда люди обитают в тесноте: угольных жаровен, квашений, проплесневевшей одежды, вареной капусты и жареной рыбы.

Небо теперь полностью заволокло тучами, так что вся сентябрьская позолота исчезла, а вместо нее повисла хмарь, напомнившая Джему бесконечные ноябрьские вечера. Казалось, что наступил вечер, и у него возникло ощущение, будто он уже много часов как покинул Ламбет, но при этом не слышал, чтобы часы пробили четыре.

— Держи, — сказала Магги, засовывая ему в руку кусок коврижки, которую только что купила у торговца, державшего поднос со своим товаром на голове.

— Спасибо.

Испытывая чувство вины, Джем вонзил зубы в жесткий, пряный ломоть. Он ничего не мог купить, потому что не взял с собой ни гроша, боясь, что деньги у него украдут.

На другой стороне площади они снова пристроились в хвост процессии, а миновав еще несколько поворотов, прошли мимо квадратной церкви с высокой башней наверху. Магги передернуло.

— Сент-Джайлс,[59] — только и сказала она, словно одного этого было достаточно, чтобы вызвать у Джема соответствующие ассоциации, и никаких других объяснений не требовалось.

Он знал, что Святой Джайлс — покровитель бездомных и отверженных, а по виду окружающих зданий было ясно, что церковь свое название носит вполне заслуженно. Джем отмечал грязь на узких улочках, издалека чувствовал их запах, видел печать отверженности на лицах вокруг него. Они уже не в первый раз попадал в лондонские трущобы. Они с Магги ходили по многим проулкам Ламбета на берегу Темзы, недалеко от того места, где она теперь работала в горчичном цеху, и Джем был потрясен, увидев, в каких сырых, темных развалинах живут люди. Тогда, как и теперь, его сердце защемило от тоски по Дорсетширу. Он хотел остановить проходящего мимо них человека в рубище, с впалым грязным лицом и сказать ему, чтобы тот бежал из Лондона не останавливаясь, пока не увидит прекрасных зеленых складчатых холмов, залитых солнцем, где прошло детство Джема.

Но он не сделал этого. Джем следовал за Магги, которая спешила за Блейками. Они не заметили, как мистер Блейк повернул голову, чтобы окинуть взглядом эти убогие кварталы.

Там, где в Лондоне были трущобы, были и шлюхи. Сент-Джайлс кишел шлюхами. Им хватало приличия не приставать ни к кому из участников похоронной процессии. Но Джем шел от скорбящих на порядочном расстоянии и на нем не было траурных одеяний, а потому эти женщины смотрели на него как на законного клиента. Они начали окликать его. Даже не имеющий никакого опыта общения с подобными женщинами Джем видел, что шлюхи Сент-Джайлса пребывали куда как в более отчаянном положении, чем их лучше одетые и обеспеченные сестры на Хеймаркете. Лица у здешних были худые и испещренные оспинами, зубы либо сгнили, либо вообще отсутствовали, кожа пожелтела, глаза стали красными от пьянства или изнеможения. Смотреть на них мальчику было невыносимо, и он ускорил шаг, решив, что лучше уж догнать Блейков. Но сзади он слышал голоса:

— Сэр, сэр. — Шлюхи ускоряли шаг, дергали его за рукава. — Получите удовольствие, сэр. Дайте нам шесть пенсов, сэр. Вам понравится.

Говорили они почти все с ирландским акцентом, как и большинство обитателей Сент-Джайлса, но были здесь и другие — из Ланкашира, Корнуолла, Шотландии. Он услышал и напевный дорсетширский говорок. Даже брань Магги не могла их отвадить.

Джем подошел так близко к похоронной процессии, преследуемый этой стаей гусынь, галдящих и хватающих его за локти, что один из братьев мистера Блейка — Джем полагал, что его-то, вероятно, и зовут Роберт, — повернулся и нахмурился, глядя на шлюх, которые наконец-то отстали от Джема.

— Мы подошли к Хай-Холборн,[60] — сообщила Магги, когда улица стала расширяться.

Она вдруг остановилась. Джем тоже.

— Что случилось?

— Ш-ш-ш-ш. Я слушаю.

Ему казалось, что он не слышит ничего, кроме обычных лондонских звуков: грохочут проезжающие по улицам повозки, торговец выкрикивает: «Ситцевые кружева, полпенни за штуку, длинные и прочные». Другой человек наигрывает печальную мелодию на свистульке, прерывая ее криками: «Подайте пенни бедняку, и я сменю мелодию на веселую!» Пара ссорится из-за кружки пива. К этим звукам он привык за шесть месяцев жизни в Ламбете.

Но потом и он услышал голос иного тембра — дорсетширский голос:

— Джем! Джем! Вернись!

Джем развернулся, вглядываясь в уличную толпу.

— Вон она, — сказала Магги и бросилась к белому чепцу с рюшами.

Мейси стояла у лотка, с которого продавались моллюски. Рядом с ней была девочка небольшого роста, с копной соломенного цвета волос. На бледном худом лице выделялись два крупных пятна румян и алый мазок на губах — представление юной девицы о том, как пользоваться косметикой. Глаза у нее были прищуренные и красные, словно она плакала. Девочка поминутно оглядывалась, будто в любую минуту откуда угодно ожидала удара.

На ней не было блузки — только кожаный корсет, темный и засаленный от старости. Грязные нижние юбки сверху были прикрыты красным атласом, от которого была оторвана полоска, и этой лентой повязаны волосы.

— Джем! Джем! — кричала Мейси, пробираясь к нему. — Это же Рози Вайтман. Ты что — не узнал ее? Рози, это Джем.

Джем не обратил бы внимания на эту девчонку, но когда она посмотрела на него своими покрасневшими глазами, он узнал — под румянами, под грязью и глупыми попытками выглядеть соблазнительно — лицо девочки, с которой он ловил угрей в речушке Пидл, у родителей которой из-за нее сгорел сарай.

— Привет, Джем, — сказала она, и он увидел знакомую щербинку между зубами.

— Господи Иисусе, ты что — знаешь эту девчонку? — удивилась Магги.

— Она из нашей деревни, — ответила Мейси.

— А тебе-то, мисс Пидл, какого ляда здесь надо?

На лице у Мейси появилось такое хитрое выражение, какое только можно было представить себе у девочки в чепце с рюшами.

— Понимаешь, я следила за вами. Я видела, что вы отправились за Блейками, и сказала родителям, будто у меня болит голова, а сама пошла за вами. Все время шла следом, — гордо добавила она.

— У тебя есть для нас пенни, Джем? — спросила Рози.

— Извини, Рози, — у меня при себе нет никаких денег.

— Тогда дай ей свой пряник, — приказала Мейси.

Джем протянул остатки коврижки Рози, которая тут же вонзила в нее зубы.

— Черт возьми! Мы потеряем Блейков, — пробормотала Магги и повернулась в сторону процессии.

Если по глухим улочкам телега двигалась медленно, то теперь на широкой дороге она набирала скорость. Ее едва было видно среди других повозок на Хай-Холборн.

— Побегу посмотрю, в какую сторону они направляются, — жди здесь, я за тобой вернусь.

Магги исчезла в толпе. Рози оглянулась, словно чтобы напомнить себе, где находится.

— Я тут работаю, — сказала она с набитым ртом.

— Но почему ты убежала в Лондон?

Рози проглотила коврижку.

— Ты знаешь почему. Я не хотела, чтобы соседи и родители показывали на меня пальцами и говорили, что я поджигательница. И вот я убежала сюда.

— А почему ты не возвращаешься домой? — спросила Мейси. — Твои родители были бы…

Она замолчала, вспомнив, что Вайтманы были в работном доме в Дорчестере, а говорить об этом Рози она не хотела.

— Но в любом случае в Дорсетшире все лучше, чем здесь!

Рози сделала неопределенное движение и обхватила плечи руками, словно пытаясь утешить себя объятием.

— Мы не можем оставить ее здесь, Джем, — сказала Мейси. — Давай возьмем ее к нам в Ламбет.

— Но тогда мама и папа узнают, что мы ходили в город, — возразил Джем, стараясь никак не показать своего неудовольствия.

Ему казалось, что шлюхи преследуют его повсюду.

— Ну, они не будут ругаться, в особенности когда увидят, что мы привели Рози.

Пока Келлавеи обсуждали, что делать дальше, Рози смирно стояла, подбирая с ладони крошки. Можно было ожидать, что она проявит какой-то интерес к своей судьбе, но этого не случилось. После того как она появилась в Лондоне год назад, ее насиловали, грабили, колотили, у нее не было ничего, кроме того, что на ней, она постоянно испытывала голод, и, хотя она этого еще не знала, у нее была гонорея. Рози больше не верила, что может как-то повлиять на свою жизнь, а потому предпочитала помалкивать.

Сегодня ей удалось завлечь только одного мужчину. А теперь, видимо потому, что ей уделялось какое-то внимание, мужчины снова стали поглядывать на нее. Рози поймала взгляд человека, одетого чуть получше других, и лицо ее оживилось.

— Ты занята, милочка? — спросил он.

— Нет, сэр. Для вас — что угодно, сэр.

Рози вытерла руки о платье, поправила свои соломенные волосы и взяла его под руку.

— Сюда, сэр.

— Эй, что же ты делаешь? — воскликнула Мейси. — Ты не можешь оставить нас!

— Рада была вас видеть, — сказала Рози. — Пока.

— Постой! — Мейси схватила ее за руку. — Приходи — ты должна нас найти. Мы тебе поможем. Мы живем в Ламбете. Ты знаешь, где это?

Рози отрицательно покачала головой.

— А Вестминстерский мост?

— Там я была.

Мужчина принялся вытаскивать руку из хватки Рози.

— Ну, ты идешь или мне поискать кого другого?

— Конечно иду, сэр.

Рози снова ухватила его под руку и пошла с ним.

— Рози, приходи на Вестминстерский мост, — крикнула ей вслед Мейси. — Там в конце увидишь большое здание с белым флагом с красными и черными буквами на нем. Это цирк Астлея. Приходи туда днем и спроси Томаса Келлавея — поняла?

Рози, не оглядываясь, вела своего клиента по улице, а потом исчезла из виду, свернув с ним в проулок.

— Ой, Джем, кажется, она кивнула, — сказала Мейси. — Она слышала меня и кивнула. Она придет — точно придет!

В глазах у нее стояли слезы.

К ним подбежала Магги.

— Все в порядке, — сказала она, переводя дыхание. — Они задержались. Там столкнулись две повозки — их кучера заспорили, и проехать пока нельзя. У нас есть минута-другая.

Она оглянулась.

— А где другая мисс Пидл?

— Ушла, — сказал Джем.

— Она придет к нам в цирк завтра, — добавила Мейси.

Магги перевела взгляд с брата на сестру и подняла брови.

Глава пятая.

Дети следовали за похоронной процессией все дальше и дальше по Хай-Холборн, и Джем чувствовал, как меняется город в восточной, более старой части. Улицы в Сохо были расположены более или менее правильно. Здесь же они разбегались от Хай-Холборн непредсказуемо и, искривляясь, исчезали из виду. Одни неожиданно заканчивались тупиками, другие сужались в проулки, по которым было не проехать на повозке. Впечатление возникало такое, что их никто не планировал, а они сами выросли такими, какие есть. Эта часть Лондона не пыталась выглядеть элегантнее, лучше, стройнее, как, например, Сохо или Вестминстер. Здесь все еще было немало жилых домов, лавок и пабов, но между ними вклинивались большие здания — мануфактуры и склады. Джем чувствовал запах пива, уксуса, крахмала, смолы, щелочи, солидола, шерсти. И когда они наконец свернули с Хай-Холборн, он почувствовал запах крови.

— Господи Иисусе, неужели они пойдут через Смитфилд?! — воскликнула Магги, наморщив нос — Неужели они не могли выбрать другой маршрут?

— А что такое Смитфилд? — спросила Мейси.

— Здесь рынок, где торгуют скотом. Мы сейчас на Кау-лейн.[61]

Улица вела вверх к низким зданиям, откуда резко пахло пометом, мочой, коровьим потом вперемешку с более густыми металлическими запахами крови и мяса. Хотя в воскресенье рынок был закрыт, но какие-то люди чистили стойла. Женщина выплеснула им под ноги ведро воды, розоватой волной разлившейся по земле, обтекая их башмаки. Мейси замерла в луже, поднеся руку ко рту.

— Идем, мисс Пидл, — приказала Магги, хватая ее за локоть и таща через красноватую воду, хотя она и сама побледнела при виде крови. — Не останавливайся здесь — не хватает еще, чтобы тебя вырвало на нас. Ты нам так и не сказала, как тебе удалось столько следить за нами, не выдав себя. Я ее не видела. А ты, Джем?

Она, говоря, хватала ртом воздух, что заставляло Джема внимательно приглядываться к ней.

Мейси хихикнула, приходя в себя быстрее Магги.

— Это было непросто, особенно пока вы ждали прибытия гробовщиков. Один раз вы пошли назад, и мне пришлось отвернуться — я глядела на витрину часовщика, пока вы не прошли мимо. Я была уверена — вот сейчас вы меня заметите, но вы не заметили. А потом на второй площади, когда я смотрела на статую, а тут вы — мне пришлось спрятаться за нее! Джем, как ты думаешь, Рози придет к Астлею, а? Она должна прийти. И мы ей поможем, правда?

— Не знаю, чем мы можем ей помочь. Назад в Дорсетшир мы ее не можем отправить — родители-то ее в работном доме, и потом, посмотри, какой она стала.

— Она могла бы остаться с нами, а? Мама и папа не прогнали бы ее.

— Ее прогнала бы мисс Пелхам.

— А мы можем сказать, что она наша сестра — приехала из Дорсетшира. Ведь мисс Пелхам не знает, что у нас нет сестры.

— Вот уж что точно — так это ей одежду нужно поменять, — вставила Магги. — В такой одежде кто поверит, что она из вашего Пидла. Даже эта старая дура тут же поймет, что про что.

— Я дам ей свою одежду. И она может устроиться на работу. Например, в горчичный цех. Она могла бы работать с тобой.

Магги фыркнула.

— Я бы такой работы даже врагу не пожелала. Посмотри, что происходит с теми, кто там работает.

Она вытащила платок из-под шнуровки, сморкнулась в него и показала. Они увидели что-то желтоватое с кровью.

— Вы знаете, что чувствуешь, когда мажешь слишком много горчицы на мясо или рыбу, — от нее в носу горчит. Так вот, то же самое все время чувствуешь там. В первый день я там все время чихала, и у меня слезились глаза и текли сопли. Мне сказали, что если так будет продолжаться, то меня выкинут. Жаль, что не выкинули. Я в конце концов привыкла, но теперь я не чувствую никаких запахов, и даже когда ем, во рту у меня вкус горчицы. Так что не предлагай своим друзьям эту работу.

— Может, удастся найти ей работу в цирке, — предположила Мейси.

— Или ее возьмут в сиротский приют, если мы скажем, что родители у нее умерли, — сказал Джем. — А оно так и есть, по крайней мере, для нее.

— Для нее есть кое-что и получше, — сказала Магги. — Она могла бы пойти в больницу Магдалины на Сент-Джорджс-филдс, туда принимают шлюх.

Мейси поморщилась, услышав это слово.

— И делают из них порядочных девушек, учат их шить и все такое, а потом пристраивают куда-нибудь служанками.

— Рози умеет шить — я знаю, что умеет. Мы с ней вместе делали пуговицы. Ой, мы наверняка сможем ей помочь!

Разговаривали они на ходу, неустанно следуя за похоронной процессией, поворачивая вместе с ней то на одну, то на другую улицу. Внезапно дроги остановились перед воротами, за которыми виднелся ряд могильных камней. Они прибыли на кладбище Банхилл-филдс.

Глава шестая.

Джем вообще-то даже и не думал, для чего он проделал весь этот путь. Он полагал, что Банхилл-филдс, если уж он находится в Лондоне, — это что-нибудь великолепное, не уступающее по величию Вестминстерскому аббатству, нечто такое, ради чего стоит топтать башмаки. К его удивлению, это кладбище мало чем отличалось от пидлтрентхайдского. Оно, конечно, было гораздо больше. В нем вполне могли уместиться десять деревенских. Более того, здесь не было ни церкви, ни часовни для отпевания или душевного утешения — одни лишь ряды могильных камней, среди которых то здесь, то там виднелся памятник побольше и росли редкие деревья — дуб, платан, шелковица. Кладбище не было надлежащим образом отделено от внешнего мира, чтобы можно было тихо, спокойно поразмышлять о жизни. В поле с могилами вдавалось большое здание пивоварни, наполняя пространство вокруг живым, земным запахом хмеля. В рабочие дни здесь явно было многолюдно.

И все же, глядя на надгробия сквозь чугунные прутья ограды и вместе с девочками ожидая, когда бренные останки матери мистера Блейка предадут земле, а потом произнесут несколько прощальных слов, Джем чувствовал, как Банхилл-филдс погружает его в молчаливую задумчивость. Такое же состояние — отчасти спокойное, отчасти печальное — он испытывал, когда бродил вокруг кладбища в Пидлтрентхайде. Теперь на том кладбище была и могила Томми, и Джем знал, что нынче он бы чувствовал себя там иначе.

— Утрата грушевого дерева, — пробормотал он, и Магги в недоумении повернула к нему голову.

Похороны закончились быстро.

— У них не было церковного отпевания, — прошептал Джем Магги.

Они, притулившись к большому прямоугольному памятнику, смотрели издалека, как мистер Блейк с братьями бросают землю в могилу, а потом передают лопаты профессиональным могильщикам.

— Здесь не отпевают, — объяснила Магги. — Это пуританское кладбище. У них нет молитвенников и ничего такого, и эта земля не получила благословения. Мистер Блейк настоящий радикал. Ты что — разве не знал?

— А это что значит — он попадет в ад? — спросила Мейси, срывая маргаритку радом с надгробием.

— Не знаю. Может, и так.

Магги пальцами провела по имени на могильной плите, хотя прочесть его не могла.

— Мы все, наверное, попадем в ад. Я не думаю, что где-то есть рай.

— Магги, не смей так говорить! — воскликнула Мейси.

— Ну, для тебя рай, может, и есть, мисс Пидл. Но ты там будешь ужасно одинока.

— Не понимаю, зачем обязательно либо одно, либо другое. Почему не может быть чего-нибудь такого, в чем было бы понемногу от обоих? — возмутился Джем.

— Это называется мир, Джем, — сказала Магги.

— Наверное.

— Хорошо сказано, моя девочка. Хорошо сказано, Магги.

Они подпрыгнули. Мистер Блейк отделился от остальных и подошел к детям.

— Ой, мистер Блейк, здравствуйте, — сказала Магги, спрашивая себя, не рассердился ли он на них за то, что они пришли сюда.

Но он вроде ничуть не был сердит — ведь он даже хвалил ее за что-то.

— Ты ответила на вопрос, который я задал тебе на Вестминстерском мосту, — продолжал он. — Я все думал — когда же тебе удастся это сделать?

— Правда? На какой вопрос?

Магги пыталась вспомнить, о чем они говорили с мистером Блейком на мосту, но ей ничего не приходило в голову.

— Я помню, — сказал Джем. — Вы спрашивали, что посередине реки между ее берегами.

— Да, мой мальчик. И Магги только что ответила на мой вопрос. Ты понимаешь ответ?

Он внимательно посмотрел на Джема, который встретил его взгляд, хотя это и было нелегко — будто ты смотришь на солнце, потому что лучистые глаза мистера Блейка видели сквозь ту маску, что надел на себя Джем, отправляясь в самые глубины Лондона. Они смотрели друг на друга, и Джему казалось, что его раздели донага и мистер Блейк видит, что у него внутри: его страхи перед всем новым и непонятным в Лондоне; его тревогу за Мейси и за родителей; потрясение, которое он испытал, увидев Рози в ее нынешнем виде; его новое, удивительное чувство к Магги; его глубокую скорбь по брату, по коту, по всем тем, кто уже умер и еще умрет, включая и его самого. Джема смутили и обрадовали впечатления этого дня, проведенного с Магги, — запахи жизни и смерти на Смитфилде, великолепные одежды в Сент-Джеймском парке, оборванцы в Сент-Джайлсе, смех Магги и кровь у нее из носа.

Мистер Блейк увидел все это в нем. Он все понял и кивнул Джему. А Джем вдруг изменился: стал жестче и чище, словно камень, который поскребли песком.

— Мир, — сказал он. — То, что находится между двумя противоположностями, — это мы.

Мистер Блейк улыбнулся.

— Да, мой мальчик. Да, моя девочка. Напряжение между крайностями делает нас такими, какие мы есть. Мы не только одно, мы еще и другое, все это перемешивается, сталкивается, вспыхивает внутри нас. Не только свет, но и тьма. Не только мир, но и война. Не только неведение, но и опыт.

Его взгляд остановился на секунду на маргаритке, которую все еще держала Мейси.

— Этот урок мы все могли бы хорошо заучить, чтобы увидеть мир в цветке. А теперь я должен поговорить с Робертом. До свидания, дети.

— Пока, сэр, — ответил Джем.

Они смотрели, как он идет между могил. Они думали, что он остановится рядом с пришедшими проводить его мать, но он прошел дальше и остановился у другой могилы, опустился на колени.

— О чем это он? — спросила Мейси.

Джем нахмурился.

— Скажи ей ты, Магги. Я сейчас вернусь.

Он пробрался между могильных плит и присел рядом с мистером Блейком.

Было уже темновато, тучи заволокли небо, и Джем ощутил каплю дождя у себя на руке. Но несмотря ни на что, мистер Блейк выглядел очень оживленно, глаза его горели.

— Я чувствую, как они давят на меня со всех сторон, — говорил он. — Все эти тяготы. А будет и того хуже, я знаю, судя по новостям из Франции. Страх перед необычным задушит тех, кто говорит другими голосами. Своими мыслями я могу поделиться только с тобой… и с Кейт, благослови ее бог.

Помолчав немного, он продолжил:

— Я видел такие вещи, Роберт, от которых ты бы разрыдался. На лицах лондонцев печать дьявола.

После еще одной паузы он начал напевать:

По вольным улицам брожу, У вольной издавна реки. На всех я лицах нахожу Печать бессилья и тоски.
Мужская брань, и женский стон, И плач испуганных детей В моих ушах звучат как звон Законом созданных цепей.[62]

— Я работал над этим стихотворением. Я пишу по-новому, потому что жизнь так изменилась. Подумай об этом до нашей следующей встречи, мой брат.

Он поднялся на ноги. Джем дождался, когда мистер Блейк присоединится к одетой в черное группе, а потом подошел к могильной плите, перед которой только что стоял мистер Блейк. Подозрения, возникшие у него немного раньше, подтвердились — теперь он точно знал, где находится брат мистера Блейка, о котором тот столько говорил.

На камне было начертано:

«Роберт Блейк, 1762–1787».

Глава седьмая.

Гробовщики со своей телегой уехали в одну сторону, Блейки направились в другую — по длинной усаженной деревьями аллее, ведущей на улицу. Редкие капли дождя набирали силу.

— Ай-ай, — сказала Мейси, кутаясь в шаль. — Я, выходя из дома, и не думала, что будет дождь. А до дома так далеко. Что мы теперь будем делать?

Сегодня утром у Магги и Джема не было иного плана, кроме как добраться до Банхилл-филдс. Им этого было достаточно. Теперь, когда припустил дождь и перед ними не было цели, они мечтали как можно быстрее добраться до дома.

Магги по привычке направилась следом за Блейками, но те, когда вышли на улицу, сели в ждущий их экипаж, который тут же тронулся. И хотя дети припустили за ним, но вскоре остались далеко позади. Они стояли посреди улицы под дождем, глядя на экипаж, который все отдалялся, а вскоре, повернув направо, совсем скрылся из виду. Магги оглянулась. Она не узнавала места — экипаж поехал назад другим путем.

— Мы где? — спросила Мейси. — Разве нам не за ними?

— Это не имеет значения, — ответила Магги. — Они все равно поедут в Сохо, а нам нужен Ламбет. Мы найдем другую дорогу назад. Идем.

Она зашагала со всей уверенностью, на какую была способна, ни слова не сказав о том, что раньше она всегда приходила в эту часть Лондона только с отцом или братом и дорогу, конечно, всегда выбирали они. Однако тут было множество вех, знакомых Магги, и она без труда могла найти путь домой из Смитфилда, от Сент-Пола, Гилдхолла,[63] Ньюгейтской тюрьмы, моста Блэкфрайарс. Нужно было только найти одну из них.

Вот, например, перед ними за зеленым массивом стояло солидное трехэтажное здание в форме подковы. Оно было очень длинное, с башенками посредине и по углам, где начинались крылья.

— Это что? — спросила Мейси.

— Не знаю, — ответила Магги. — Что-то знакомое. Посмотрим, как оно выглядит с другой стороны.

Они пошли вдоль ограды вокруг зеленого массива, а потом — мимо одного из крыльев здания. С тыльной стороны была высокая выщербленная стена, увитая плющом. Еще одна, даже более высокая, была построена ближе к зданию и явно имела целью не выпустить тех, кто находился внутри.

— На окошках решетки, — заявил Джем, прищурившись и глядя сквозь струй дождя. — Это тюрьма?

Магги уставилась на окна высоко в стене.

— Не, не думаю. Я думаю, что мы далеко и от Флита,[64] и от Ньюгейта — я туда приходила на повешения, — и она ничуть не похожа вот на это. И потом, оно такое большое — в Лондоне не так много преступников, по крайней мере за решеткой.

— Ты видела, как вешают? — изумилась Мейси.

Она посмотрела на Магги с таким ужасом, что та подтвердила это со стыдом.

— Но только раз, — быстро сказала она. — Этого было достаточно.

Мейси пробрала дрожь.

— Я бы не могла смотреть, как убивают людей, и не важно, какие преступления они совершили.

Магги издала какой-то странный звук. Джем нахмурился.

— Ты в порядке?

Магги с трудом проглотила слюну, но прежде, чем она успела что-либо ответить, они услышали вой из зарешеченного окна. Он начался как низкий и тихий, но потом начал нарастать, становиться громче и выше, пока не превратился в крик такой силы, что, наверное, порвал горло, которое его производило. Дети замерли. Магги почувствовала, как мурашки побежали у нее по коже.

Мейси схватила Джема за руку.

— Что это? Господи, что это такое, Джем?

Джем покачал головой. Звук внезапно прекратился, потом начался снова с низкого тона, все набирая и набирая высоту. Он напоминал звук, который производят дерущиеся коты.

— Может, это родильный дом? — предположил он. — Вроде того, что на дороге у Вестминстерского моста. Иногда оттуда доносятся крики, когда женщины рожают младенцев.

Магги нахмурилась, глядя на увитую плющом стену. Внезапно ее осенило, и на лице тут же появилась гримаса отвращения.

— Мать моя, — сказала она, делая шаг назад. — Это же Бедлам.[65]

— Что такое…

Джем замолчал на полуслове. Он вспомнил один случай, произошедший в цирке Астлея. Одна из костюмерш увидела, как Джон Астлей улыбается мисс Ганне Смит, и начала так рыдать, что упала в обморок. Филип Астлей плеснул ей воды в лицо, похлопал по щекам.

— Ну-ка, дорогая, возьмите себя в руки, а то попадете в Бедлам! — сказал он, прежде чем ее увела другая костюмерша.

Он повернулся к Джону Фоксу, покрутил пальцем у виска и подмигнул.

Джем снова посмотрел на окно и увидел руку, мелькающую между прутьев решетки, словно пытающуюся схватить капли дождя.

Когда крик повторился в третий раз, Джем сказал:

— Идем.

Он повернулся и пошел, как ему думалось, на запад, в направлении Сохо и в конечном счете Ламбета.

Магги и Мейси последовали за ним.

— А это Лондонская стена, — сказала Магги, показывая на каменную стену справа. — Тут повсюду ее части. Это старая городская стена. Я по ней-то и узнала Бедлам. Как-то раз отец водил меня в эти края.

— И куда же нам теперь надо идти? — спросил Джем. — Ты должна знать.

— Конечно я знаю. Вот сюда.

Магги наобум повернула налево.

— А кто… кто живет в Бедламе? — неуверенно спросила Мейси.

— Сумасшедшие.

— Ой, мамочки! Бедные!

Вдруг Мейси остановились.

— Постойте — посмотрите-ка! — Она показала на фигуру в красной юбке впереди. — Это же Рози! Рози! — окликнула она.

— Мейси, это тебе не Сент-Джайлс, — сказала Магги. — Ее здесь не может быть.

— Может! Она сказала, что работает повсюду. Она могла прийти и сюда!

Мейси пустилась бегом.

— Не будь идиоткой! — крикнула ей вслед Магги.

— Мейси, я не думаю… — начал Джем.

Сестра Джема не слушала, а когда девица впереди свернула в проулок, Мейси нырнула за ней и исчезла из виду.

— Черт!

Магги припустила бегом, и Джем бросился следом.

Когда они добежали до поворота, ни Мейси, ни красной юбки не было.

— Черт возьми! — пробормотала Магги. — Полная идиотка!

Они поспешили по проулку, заглядывая в каждое ответвление — нет ли Мейси там. В одной из улочек они увидели красную материю, мелькнувшую в дверях дома. Теперь, когда они разглядели лицо, стало ясно, что никакая это не Рози и не шлюха. Девушка закрыла за собой дверь, и Джем с Магги остались в проулке, где было несколько домов, церковь, лавка медника и торговца мануфактурой.

— Наверно, Мейси побежала дальше, — сказала Магги и пустилась назад, на главную улочку, Джем поспешил за ней.

Они шли и шли, заглядывая в пересекающие улицу переулки и тропинки. Упершись в тупик, свернули в другую улочку, потом в еще одну и скоро заблудились в лабиринте улиц и проулков. Джем молчал. Только раз он остановил Магги и сказал, что они сделали круг. Магги решила, что он зол на нее — ведь из-за нее они заблудились, — но его лицо, казалось, не выражало ни злости, ни страха — всего лишь мрачную решимость.

Магги старалась не думать о том, что делать после того, как они найдут Мейси. Когда она на мгновение позволила себе представить их, заблудившихся в узеньких улочках неизвестной ей части огромного города, без понятия, как попасть домой, то почувствовала, как у нее от страха перехватывает дыхание, и она даже подумала, что не сможет идти дальше — что ей нужно отсидеться. Такой ужас она прежде испытывала только раз — когда встретила того типа, на дорожке, которая потом стала известна как тропа Головореза.

В следующем переулке им попался человек, который повернулся в их сторону и бросил на них плотоядный взгляд.

— Эй, от кого это вы бежите?

Магги вскрикнула и взбрыкнула, как боязливая лошадь, испугав Джема и прохожего, который подался назад и исчез в проходе.

— Магги, что случилось? — Джем потряс свою подружку за плечи, но она сбросила его руки — ее и без того трясло — и, отвернувшись, оперлась рукой о стену, стараясь успокоиться.

Джем стоял в ожидании, глядя на нее. Наконец она сделала глубокий, срывающийся вдох и снова повернулась к нему. Вода капала с помятой соломенной шляпки ей на глаза. Джем, всматриваясь в ее несчастное лицо, увидел тот отсутствующий, затравленный взгляд, который уже ловил несколько раз; это случалось, когда она не знала, что он смотрит на нее, или отчаянно старалась скрыть подобное выражение.

— Магги, что такое? — снова сказал он. — Что с тобой случилось?

Девочка покачала головой — она ни за что не скажет ему.

— Это как-то связано с тем человеком на тропе Головореза, да? — высказал предположение Джем. — Ты всегда, как о ней вспоминаешь, сама не своя.

— Нет, — ответила она, — это Мейси сама не своя, а не я.

— И ты тоже, — гнул свое Джем. — Потому что ты там видела столько кровищи. Может, ты даже…

Джем помедлил.

— Ты видела, как это случилось, да? Ты видела, как его убили?

Он хотел положить руку ей на плечо, чтобы успокоить, но знал — она ему этого не позволит.

Магги повернулась к нему спиной и снова пустилась по проулку.

— Мы должны найти Мейси, — пробормотала она.

Больше она ничего не сказала.

Из-за дождя на улице почти не было людей. Джем и Магги продолжали свои поиски, а дождь все усиливался в последней попытке до нитки промочить всех, кто не успел спрятаться под крышей. И вдруг прекратился. Сразу же стали открываться двери. Район этот был тесный, застроенный маленькими, темными домишками, которых не коснулись пожары, веяния моды и нищета только потому, что они были такими основательными. Появлявшиеся из дверей люди тоже были коренастыми и приземистыми. Здесь нельзя было услышать йоркширского, ланкаширского или дорсетширского акцента — здесь говорили на своем языке, здесь обитали семьи, которые безвылазно прожили на одном месте несколько поколений.

В таких районах чужаки смотрятся, как ранние крокусы. Улицы еще не успели заполниться вечерними гуляками, когда проходящая мимо женщина показала куда-то назад и сказала:

— Если вам нужна девчонка в чепце с рюшиками, то она там, у Дрейнерс-гарденс.

Минуту спустя они вышли на открытое пространство, где увидели еще один огороженный сад и Мейси, в ожидании стоящую у металлической ограды. Ее глаза были полны слез. Она ничего не сказала, только обхватила Джема руками и уткнулась лицом в его плечо. Джем легонько похлопал ее по спине.

— Ну-ну, Мейси, все в порядке, успокойся.

— Я хочу домой, Джем, — сказала она приглушенным голосом.

— Сейчас пойдем домой.

Она откинулась назад и заглянула ему в лицо.

— Нет, я хочу сказать — в Дорсетшир. В Лондоне я пропаду.

Джем мог бы сказать: «Отец зарабатывает больше денег, работая у мистера Астлея, чем если бы он делал стулья в Пидлтрентхайде», или: «Мама предпочитает цирк дорсетширским пуговицам», или: «Я хочу услышать новые песни мистера Блейка», или даже: «А как насчет Джона Астлея?».

Но вместо этого он остановил парнишку своих лет, который свистел на ходу.

— Извините, сэр… как пройти к Темзе?

— Это недалеко. Вон там.

Парнишка показал им направление, и они пошли туда, взявшись за руки. Мейси трясло, а Магги побледнела.

Чтобы отвлечь их, Джем сказал:

— Я знаю новую песню. Хотите, научу?

Не дожидаясь их ответа, он начал напевать:

По вольным улицам брожу, У вольной издавна реки. На всех я лицах нахожу Печать бессилья и тоски.

Он три раза пропел два куплета, которые запомнил, пока дети не влились в поток людей, направляющихся к Лондонскому мосту.

— Теперь все в порядке, — сказал Джем. — Теперь не потеряемся. Река выведет нас к Ламбету.

Октябрь 1792. VI.

Глава первая.

Мейси со своего любимого места смотрела, как репетирует Джон Астлей. Она перепробовала множество мест в амфитеатре и знала, какие устраивают ее больше всего. Приходя на представления, Келлавей обычно садились в партере недалеко от арены, по которой скакали кони, маршировали армии, прыгали акробаты, крутилась и раскачивалась мисс Лаура Девайн. Но для тех, кто хотел увидеть это сверху, наилучшие места были в ложах, расположенных по обе стороны сцены над партером.

Сегодня Мейси сидела в ложе справа от сцены. Ей нравилось здесь: было уютно и никто не мешал. Она прекрасно видела все, что делает Джон Астлей то со своим конем на ринге, то с мисс Ганной Смит на сцене. Мисс Смит была маленькой, с развернутыми ступнями профессиональной танцовщицы, светлыми волосами и точеным, гладким лицом, похожим на орхидею. Она играла соблазнительную Коломбину в паре с Арлекином Джона Астлея. Публика любила ее. Мейси — ненавидела.

Сегодня днем Джон Астлей репетировал с мисс Смит неожиданный финал, подготовленный к закрытию сезона. В данный момент они сидели каждый на своих конях: он в ярко-синем фраке — на гнедой кобыле, она — в белом платье, контрастировавшем с цветом ее черного жеребца. Мейси вздохнула. Хотя она и ненавидела мисс Смит, но не могла оторвать глаз от нее и Джона, потому что они, казалось, идеально подходили друг другу. Понаблюдав несколько минут, Мейси обнаружила, что сжимает кулаки у себя на коленях.

Она, однако, не ушла, хотя ее помощь могла бы понадобиться матери дома, где та солила капусту. Скоро Мейси вообще не сможет видеть Джона Астлея: послезавтра последнее представление в этом сезоне и вся труппа отправляется на экипажах в Дублин и Ливерпуль, где проведет зимний сезон. Все грузы: декорации, реквизит, подъемные приспособления, шкивы и лебедки, лошади — поплывут на корабле. Ее отец и брат уже сейчас работали не покладая рук, упаковывая декорации более ранних постановок этого сезона, готовя их к перевозке, о которой еще даже не было договоренности. Мейси знала это, потому что Филип Астлей сидел в соседней ложе, занимаясь делами, и она слышала, как он только что вместе с Джоном Фоксом составлял объявление для газеты.

«Требуется судно для перевозки груза в Дублин. Судно должно отправиться 13-го, 14-го или 15-го числа этого месяца. Предложения подавать мистеру Астлею, в амфитеатр Астлея, дорога к Вестминстерскому мосту».

Мейси мало что понимала в морской перевозке грузов, но даже она не сомневалась, что им нужно больше трех дней, чтобы найти судно, следующее в Ирландию. У нее от этой мысли перехватило дыхание. Может быть, за время этой задержки мистер Астлей попросит наконец Томаса Келлавея и его семью отправиться в Дублин, о чем она неустанно молилась в течение последнего месяца.

По амфитеатру разнеслись аплодисменты, потому что мисс Ганна Смит теперь стояла в седле на одной ноге, выставив другую назад. Все прекратили делать то, что делали, и смотрели на нее. Даже Томас и Джем вместе с другими плотниками вышли из-за кулис и хлопали. Магги не хотела выделяться своим молчанием на фоне всеобщего восторга, а потому тоже зааплодировала. Мисс Смит напряженно улыбнулась, изо всех сил стараясь, чтобы ее вытянутая нога не тряслась в воздухе.

— Браво, моя дорогая! — прокричал мистер Астлей. — Она напоминает мне Патти, — обратился он к Джону Фоксу. — Мне нужно привести на закрытие жену, пусть посмотрит. Жаль, что так мало женщин готовы стать наездницами.

— У них больше ума, чем у мужчин, — заметил Джон Фокс. — А эта свой, похоже, потеряла.

— Эта девушка что угодно сделает ради Джона, — сказал Филип Астлей. — Поэтому-то она и скачет там теперь.

— Что угодно?

— Ну, не что угодно. Пока еще.

Оба рассмеялись.

— Она знает, что делает, — продолжил Филип. — Она им управляет, как лошадью. Браво, моя дорогая! — прокричал он еще раз. — Теперь у нас есть великолепное закрытие!

Мисс Смит попридержала лошадь и опустила ногу. Когда Ганна снова села в седло, Джон Астлей наклонился к ней и поцеловал руку, чем вызвал новый взрыв аплодисментов и смеха, а мисс Смит от этого жеста разрумянилась.

И в этот момент Мейси вдруг почувствовала тишину, истекающую из ложи по другую сторону арены. Она посмотрела в ту сторону и увидела там единственного зрителя, который не хлопал вместе с другими. Из тени возникло белое лицо Лауры Девайн, смотревшей на мисс Смит с ненавистью большей, чем испытывала к этой девице Мейси. Лицо мисс Девайн больше не было таким гладким и приветливым, как прежде. Оно осунулось и сморщилось от отвращения, словно ей в рот попала какая-то гадость. Вид у нее был несчастный.

Когда мисс Девайн подняла глаза и встретилась взглядом с Мейси, выражение ее лица не изменилось. Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом Лаура Девайн снова отошла в тень — будто луна скрылась за облаками.

Глава вторая.

Неподалеку Филип Астлей с Джоном Фоксом просматривали список.

— Мистер и миссис Де Кастро. Мистер Джоханнот. Мистер Лоуренс. Миссис Ненли. Мистер Дэвис. Мистер Кроссман. Мистер Джефрис. Мистер Уитмор. Мсье Рише. Мистер Сандерсон.

— Он появится позднее.

— Черт побери, Фокс, он нужен мне сейчас! Ирландцы захотят услышать новые песни, и захотят сразу же. Я собирался ехать с ним в экипаже и сочинять по дороге.

— Он пишет для представления, премьера которого будет в «Хеймаркете».[66]

— Да пусть хоть для самого короля пишет — меня это не волнует! Я хочу, чтобы тринадцатого числа он был в этом экипаже вместе со мной!

Джон Фокс ответил молчанием.

— Ну, есть для меня еще сюрпризы, Фокс? Что-нибудь новенькое, о чем я должен знать? Давай выкладывай. Ты мне еще скажи, что плотники отложили свои топоры и подались в матросы.

Фокс откашлялся.

— У нас еще нет ни одного плотника, который пожелал бы ехать с нами, сэр.

— Что? Почему?

— У большинства из них есть другая работа, и они не хотят путешествовать. Они знают, что это такое.

— Дублин — прекрасный город! Мы всех опросили?

— Всех, кроме Келлавея.

До этого Мейси слушала вполуха, но тут она подскочила.

— Тогда пришли ко мне Келлавея.

— Хорошо, сэр.

После некоторой паузы Джон Фокс добавил:

— Вам придется и с ней поговорить.

— С кем?

— С ней. Вон, на другой стороне. Вы ее не видите?

— Ах да.

— Она знает о мсье Рише? — спросил Джон Фокс.

— Нет.

— Нужно ей сказать, сэр. Чтобы они могли репетировать.

Филип Астлей вздохнул.

— Хорошо. Я поговорю с ней после Келлавея. А сейчас пришли его ко мне.

— Хорошо, сэр.

— Ох, нелегко быть руководителем, Фокс.

— Я это знаю, сэр.

Когда перед мистером Астлеем появился ее отец, Мейси замерла в своей ложе, заранее, еще до начала разговора, чувствуя себя виноватой за то, что будет подслушивать.

— Келлавей, мой добрый Келлавей, как поживаете? — громовым голосом встретил Томаса Филип Астлей, словно тот стоял по другую сторону арены, а не перед ним.

— Неплохо, сэр.

— Отлично, отлично. Продолжаете упаковывать декорации?

— Да, сэр.

— Чтобы отправить труппу на гастроли, немало дел нужно переделать. Тут требуется огромная работа — планировать и паковать, паковать и планировать, верно?

— Да, сэр. Это вам не то что переехать из Дорсетшира в Лондон.

— Да, пожалуй, вы правы, Келлавей. Так что теперь, когда у вас есть опыт, вам это будет легче.

— Опыт чего, сэр?

— Я, кажется, забегаю вперед, да, Фокс? Я имею в виду сборы и поездку в Дублин.

— В Дублин?

— Вы ведь знаете, что мы собираемся в Дублин, Келлавей? Ведь именно для этого вы и пакуете декорации.

— Да, сэр, но…

— Что «но»?

— Я не думал, что это относится и ко мне, сэр.

— Конечно, относится! Неужели вы думали, что мы сможем обойтись без плотника в Дублине?

— Я мастер по стульям, сэр, а не плотник.

— Нет, для меня вы — плотник. Вы здесь где-нибудь видите стулья, сделанные вами, Келлавей?

— И потом, — добавил Томас, словно не слыша замечания Филипа Астлея, — в Дублине есть свои плотники — они сделают все, что вам надо.

— Но никто из них не знает декорации, как вы, Келлавей. Скажите мне, что вас беспокоит? Я думал, вы не прочь прокатиться в Дублин. Это великолепный город, я уверен — вам там понравится. А зимы там помягче, чем в Лондоне. Да и в Ливерпуле тоже — мы туда отправимся после Дублина. Давайте-ка, Келлавей, вы же хотели уехать из Дорсетшира и повидать мир, разве нет? Вот вам прекрасный шанс. Мы отправляемся через три дня. Времени достаточно, чтобы собраться, а?

— Я… а что моя семья?

Филип Астлей пошевелился на своем стуле, и тот заскрипел под его весом.

— Понимаете, Келлавей, тут у нас небольшая загвоздка. Нам нужно на гастролях затянуть пояса. Понимаете — маленькая труппа, ничего лишнего. Жена тут будет лишней. Даже Патти не едет в Дублин, верно я говорю, Фокс? Так что боюсь, что речь идет только о вас, Келлавей.

Мейси ахнула. К счастью, разговаривающие не слышали ее.

— Но вы скоро вернетесь, Келлавей. В марте мы возвращаемся.

— Это целых пять месяцев, сэр.

— А представляете, Келлавей, как обрадуется ваша семья, когда вы вернетесь. Для меня и Патти это всегда праздник. Разлука делает сердца нежнее.

— Не знаю, сэр. Я должен поговорить об этом с Анной и дам вам ответ завтра.

Филип Астлей начал было что-то говорить, но тут впервые Томас Келлавей прервал его.

— Извините, сэр, мне нужно работать.

Мейси услышала, как дверь открылась и закрылась — ее отец ушел.

Из соседней ложи раздался сдавленный смех.

— Нет-нет, Фокс, только уж ты-то это не начинай.

Смех не прекратился.

— Черт возьми, Фокс, он меня переиграл, да? Он и в самом деле полагает, что у него есть выбор, да? Но тут решения принимаю я, а не плотники.

— А разве не ваш сын должен принимать эти решения, сэр? Ведь это он управляющий.

Филип Астлей еще раз тяжело вздохнул.

— Ты так думаешь, Фокс? Но посмотри на него.

Мейси бросила взгляд вниз: Джон Астлей гарцевал на своей кобыле по арене, а мисс Ганна Смит смотрела на него.

— Вот что у него получается лучше всего, а не сидеть здесь и принимать решения. Кстати, о решениях, пригласи-ка сюда мисс Девайн.

Глава третья.

Джон Фокс прошел по балкону в ложу на другой стороне. Хотя мисс Лаура Девайн, по всей вероятности, видела, что он направляется к ней, но не шелохнулась и не ответила на стук в дверь — так и осталась сидеть, вперив взгляд в Джона Астлея, находившегося в дальней части арены. Джон Фокс вошел в ложу, наклонился и прошептал что-то мисс Девайн на ухо, после чего отошел к дверям и встал там в ожидании.

Долгое время она оставалась недвижима. Не шевелился и Фокс. Наконец она все же взяла свою шаль, накинула ее на плечи, оправила юбку, провела рукой по темным волосам, уложенными в узел на затылке, и только потом оперлась на услужливо предложенную ей руку Фокса. Он провел ее по балкону так, словно тот был заполнен обычными грубоватыми зрителями и ее нужно было защитить от них. Когда они вошли в ложу Филипа Астлея, она сказала: «Останьтесь, Джон», словно его галантные манеры могли смягчить неизбежный удар. Она ждала, что это случится, вот уже несколько недель.

Мейси тоже знала, что должно произойти. Она и ее мать видели, что мисс Девайн стала исполнять свои номера медленно и неуклюже, и догадывались, в чем дело. Еще она знала, что присутствие Джона Фокса почти никак не повлияет на исход дела, ну разве что на форму, которую выберет мистер Астлей.

— Мисс Девайн, прошу вас, — произнес мистер Астлей тоном, абсолютно непохожим на тот панибратский, каким он говорил с Томасом Келлавеем. — Садитесь, моя дорогая, вот здесь — рядом со мной. Вы сегодня какая-то бледненькая, правда, Фокс? Мы попросим миссис Коннел приготовить вам немного бульона. Она только этим и поднимает меня на ноги, когда я не в себе, а Патти — так та клянется этим бульоном, верно я говорю, Фокс?

Ни Джон Фокс, ни мисс Девайн никак не отозвались на его разглагольствования, что подвигло его на новую тираду.

— Вы смотрели репетиции, моя дорогая, так? Впечатляющее зрелище к концу сезона, а он уже на носу. А потом новая поездка в Дублин. Ну-ка, Фокс, скажи мне, сколько раз мы еще будем паковаться и пересекать Ирландское море?

На этом он остановился, поскольку понял, что это было не самое тактичное высказывание.

Филип Астлей и в самом деле вроде смешался и не знал, что сказать. Но это продолжалось всего несколько мгновений, которых, впрочем, было достаточно, чтобы его слушатели поняли: он борется с самим собой, заставляя себя сказать то, что должен. Как бы то ни было, но мисс Лаура Девайн проработала в цирке Астлея десять лет, и наконец он нашел нужные слова:

— Вы стали мне как дочь, моя дорогая, да, как дочь. Вот почему я знаю, когда происходят изменения — ведь я знаю вас не хуже, чем отец знает свою дочь. А изменения произошли, моя дорогая. Ведь так?

Мисс Девайн ничего не сказала.

— Неужели вы думали, что я не замечу, Лаура? — спросил Филип Астлей, наполнив своей природной нетерпеливостью голос. — Да половина публики догадалась! Неужели вы думали, что мы не заметим, как вы полнеете и становитесь медлительнее? Да у вас «поросенок на вертеле» превращается в настоящую свинью.

Мейси задержала дыхание, чтобы ничем не нарушить испуганную тишину, наступившую после этого жестокого замечания. Но эта же тишина требовала, чтобы Филип Астлей заполнил ее.

— Так скажите мне, деточка, о чем же вы думали? Как вы допустили, чтобы такое случилось с вами? Я полагал, у вас для таких дел достанет ума.

После короткой паузы он добавил уже мягче:

— Он не подходит вам, Лаура. Вы это наверняка прекрасно понимали, разве нет?

Наконец мисс Девайн заговорила, хотя ответила она совсем на другой вопрос.

— Это потому, что моя семья недостаточно для вас хороша? — спросила она своим низким шотландским голосом — таким низким, что Мейси пришлось податься вперед, чтобы услышать. — Видимо, ее семья устраивает вас больше.

Мисс Смит теперь неторопливо скакала по арене на своем жеребце, а Джон двигался в противоположном направлении. Каждый раз, проезжая мимо друг друга, один из них передавал другому стакан с вином, из которого второй делал глоток, чтобы вернуть бокал обратно при следующей встрече.

— Лаура, я ни коим образом не могу оказывать влияния на выбор моим сыном женщин. Это его дело. Я не хочу вступать с ним в пререкательства, требовать у него объяснений, почему он поступает так, а не иначе. Это уж вы сами с ним решайте ваши проблемы. Единственное, чем занимаюсь я, — это представление и исполнители. И если я вижу, что член труппы больше не может толком исполнять свой номер, то я вынужден принимать меры. Прежде всего я пригласил в труппу мсье Рише из Брюсселя.

Последовала короткая пауза.

— Мсье Рише ходуном ходит на канате, — с отвращением сказала мисс Девайн. — Клоун в воздухе.

Она была права в том смысле, что у двух этих канатоходцев был абсолютной разный стиль. Для мисс Лауры было делом чести и к тому же вкуса не раскачиваться, когда она шла по канату. Ее номер был гладок, как ее темные волосы и бледная кожа.

— Когда Джон и мисс Смит закончат на арене, — продолжал Филип Астлей так, будто она ничего и не сказала, — вы должны будете отрепетировать номер с мсье Рише к последнему представлению, чтобы представить его таланты зрителям и подготовить их к тому, что в следующем году он будет выступать соло. Потому что вы не поедете с нами в Дублин, мисс Девайн, и не будете работать в цирке, когда мы вернемся. Мне очень жаль, моя дорогая, поверьте, но тут никуда не денешься. Вы можете оставаться там, где живете, еще месяц.

Филип Астлей поднялся на ноги, явно завершая этот разговор: главное уже было сказано.

— А теперь у меня есть еще несколько дел. Если я могу еще что-нибудь для вас сделать, — добавил он, открывая дверь, — вам стоит только попросить Джона Фокса, слышишь, Фокс?

Он уже почти что ушел, но низкий голос мисс Девайн вдруг зазвучал громче и с большей силой, чем можно было ожидать.

— Вы, кажется, забываете, что этот ребенок будет вашим внуком.

Филип Астлей остановился на месте и словно поперхнулся.

— Только не пытайтесь меня этим шантажировать, детка! — загремел он. — Этот ребенок не будет иметь к Астлеям никакого отношения! Никакого! Он не будет моим внуком!

Его голос, натренированный на то, чтобы, перекрыв все шумы, дойти до каждого зрителя, был слышен во всех уголках амфитеатра. Его слышали костюмерши в комнате рядом со сценой, где они увязывали в тюки костюмы. Его слышали Томас и Джем, сооружавшие большие деревянные распорки между двумя блоками декораций, чтобы те не повредились по дороге в Дублин. Его слышала миссис Коннел, подсчитывавшая доход от продажи билетов в передней части амфитеатра. Его слышали даже снаружи — мальчишки, которые ждали, когда Джон Астлей и мисс Ганна Смит закончат свой номер.

Его слышала и Мейси, и этот голос стал последней деталью к головоломке, которую она решала. Эта деталь была именно такой, какой она и предполагала, надеясь все же на что-то другое, и из нее вытекало, что она должна ненавидеть и мисс Девайн.

Его определенно слышала и мисс Ганна Смит, и хотя она продолжила скакать по арене, но повернула голову в направлении ложи и посмотрела туда, только теперь обратив внимание на драму, которая разворачивалась чуть выше ее головы.

Казалось, один только Джон Астлей не заметил вспышки гнева своего отца. Он привык к крикам Филипа и редко обращал внимание на их содержание. Он всунул стакан с вином в протянутую руку мисс Смит, но та теперь смотрела куда-то в сторону и думала о чем-то другом, а потому не сжала пальцы. Стакан упал на землю между ними. Несмотря на мягкую песчаную подушку, он разбился.

Джон немедленно остановил свою кобылу.

— Стекло! — закричал он.

Мальчик, который стоял рядом с метлой в руке на тот случай, если понадобится убрать лошадиный помет, выскочил на арену.

Но мисс Смит не остановила своего коня, она продолжала скакать по арене, повернув голову и не сводя взгляда с Филипа Астлея и мисс Лауры Девайн. Она бы наехала на мальчика, орудующего метлой, если бы Джон Астлей не подхватил поводья ее коня и не остановил его.

— Ганна, что с тобой такое? — крикнул он. — Смотри, куда скачешь. Лошадь может повредить ноги стеклом!

Мисс Смит выпрямилась в седле и перевела взгляд с мисс Лауры Девайн на Джона Астлея. Она сильно побледнела, и приветливая улыбка, не сходившая с ее лица на протяжении всей репетиции, исчезла. Ее сменило другое выражение, судя по которому можно было подумать, что она больна.

Джон уставился на нее, потом перевел взгляд на ложу, где сидела Лаура с горящими глазами и стоял его дышавший, как запыхавшаяся лошадь, отец.

Потом Мейси услышала нечто такое, чего она никак не предполагала услышать из уст мисс Ганны Смит.

— Джон Астлей, ты мешок с говном!

Сказала она это не так громко, как Филип Астлей, но достаточно для того, чтобы ее услышали Мейси и те, кто находился в соседней ложе. Мальчишка, подбиравший стекло, прыснул. Джон открыл было рот, но не смог придумать достойного ответа. Мисс Смит спрыгнула со своего жеребца и убежала.

Когда она исчезла, Джон свирепо уставился в ложу, где все еще сидела Лаура Девайн, для которой в этом мрачном фарсе наступил краткий миг торжества. Он смотрел так, будто собирался сказать ей что-то, но, взглянув на парнишку, хихикающего у его ног, решил, что лучше не выносить на публику грязное белье. Он спрыгнул с кобылы, швырнул поводья обеих лошадей мальчишке, разгладил рукава своего синего фрака и поспешил за мисс Смит.

— Ну, я надеюсь, вы довольны, моя дорогая, — прошипел Филип Астлей. — Вы этого добивались?

— Это вы всегда все дрязги делаете всеобщим достоянием, — ответила Лаура Девайн. — Вы не умеете быть спокойным и уравновешенным.

— Убирайтесь отсюда! Видеть вас не могу!

Хотя Филип Астлей и прокричал ей это, но из ложи убрался он сам, позвав за собой Джона Фокса.

Они ушли, а мисс Девайн осталась — Мейси тихо наблюдала за ней, сидя в соседней ложе. Руки ее дрожали на коленях.

— Подойди-ка ко мне на минутку, — услышала Мейси тихий голос мисс Девайн и вздрогнула, поняв, что эти слова относятся к ней, что мисс Девайн прежде видела ее и знала, что Мейси все слышит.

Мейси встала и проскользнула в соседнюю ложу, стараясь не привлекать к себе внимания, хотя в театре сейчас не было никого, кроме мальчишки, который увел лошадей и теперь вернулся, чтобы убрать стекло и лошадиный помет.

Мисс Девайн даже не повернула в сторону вошедшей Магги головы.

— Посиди со мной, детка, — только и сказала она.

Мейси опустилась на стул, с которого только что встал Филип Астлей. Даже сиденье было еще теплым. Звук скребущей по арене метлы показался Мейси успокаивающим. Она знала, что не ненавидит мисс Девайн, что бы там ни случилось в прошлом. Напротив, она даже жалела ее.

Мисс Лаура Девайн словно пребывала в каком-то полусонном состоянии. Может быть, он вспоминала все канаты, по которым прошла, пробежала, на которых крутилась или раскачивалась над этой ареной. А может быть, она думала о необычном закрытии сезона, которое должно состояться через три дня. Или, прислушиваясь к своему телу, вела тот безмолвный диалог, который часто ведут с собой беременные женщины.

— Мне очень жаль, мисс Девайн, — нарушила молчание Мейси.

— А мне нет — себя не жаль. Скорее тебя. И ее.

Мисс Девайн кивнула в сторону арены — туда, где недавно скакала мисс Ганна Смит.

— Теперь ее всю жизнь будет грызть беспокойство: не изменяет ли он ей. Я с этим покончила.

Она окинула взглядом Мейси.

— Тебе сколько лет, мисс…

— Мейси. Мне пятнадцать.

— Пора неведения уже позади. Но и опыта еще нет. Так?

Мейси хотела возразить, — кому на пороге взрослости хочется, чтобы ему напоминали о затянувшемся неведении? — но усталое лицо мисс Девайн требовало честного ответа.

— Да, мирского опыта у меня еще мало, — признала она.

— Тогда дай-ка я научу тебя кое-чему. То, чего ты хочешь, не стоит и половины того, что у тебя есть. Запомни это.

Мейси кивнула, хотя не поняла этих слов. Она припасла их на потом, когда будет время извлечь их на свет божий и обдумать.

— Что вы собираетесь делать теперь, мисс Девайн? — спросила она.

Лаура Девайн улыбнулась.

— Убегу отсюда куда подальше, детка. Вот что я собираюсь делать.

Глава четвертая.

Обычно Мейси оставалась в амфитеатре дольше — смотрела репетиции весь день, если у нее была такая возможность, но после разговора с мисс Лаурой Девайн ей захотелось поскорее уйти. Она не могла оставаться и видеть, как танцовщица на канате будет репетировать с тем, кто призван ей на замену. Кроме того, исчез Джон Астлей, и у Мейси были большие сомнения на тот счет, что ему удастся убедить мисс Ганну Смит вернуться на арену. И потом, ей ведь нужно было помочь матери квасить капусту или продолжить починку одежды, которой занялась женская часть дома Келлавеев вместо прежних пуговиц.

Бет Баттерфилд выкупила все их пуговицы и материалы к ним и еще уговорила их научить ее делать несколько разновидностей. Мейси была удивлена, когда ее мать согласилась оставить пуговицы, но Анна проявила твердость.

— Мы теперь живем в Лондоне, а не в Дорсетшире, — сказала она. — Пора нам избавляться от дорсетширских привычек.

Поначалу Мейси радовалась переменам, но недавно начала скучать по своим дорсетширским пуговицам. Починка чужой одежды не приносила такого удовлетворения, как изготовление чего-то совершенно нового из ничего, например изящной паутинчатой пуговички из колечка и ниток.

Сейчас она стояла на ступеньках, ведущих ко входу в амфитеатр, и вглядывалась в туман, обволакивающий Лондон. Келлавей много слышали об этом густом, удушающем одеяле, но им повезло — по-настоящему они столкнулись с этим явлением только теперь, потому что весной и летом по Лондону гуляли ветра, разгонявшие туман. Но осенью угольные камины в домах топились круглосуточно и улицы заполнялись дымом — он неподвижно висел над землей, приглушая свет и звук.

Вечер еще не наступил, а уличные фонари уже горели — Мейси видела, как они исчезают в сумерках на Вестминстерском мосту. По привычке она разглядывала людей, появляющихся из тумана, — они шли по мосту в ее направлении, и в каждой фигуре она видела Рози Вайтман. Весь последний месяц Мейси искала ее, но старая подружка по Пидлтрентхайду так и не появилась.

Девочка помедлила на ступеньках. После того как она заблудилась месяц назад в Лондоне, Мейси перестала ходить между амфитеатром и домом по проулкам, хотя хорошо знала этот маршрут, как знала и нескольких соседей и лавок, здесь расположенных. Вместо этого она обычно шла по дороге к Вестминстерскому мосту, где людей было больше и потеряться было просто невозможно. Но туман так сгустился за проведенное ею в амфитеатре время, что она не знала, сможет ли добраться до дому даже этим путем. Мейси как раз собралась повернуть назад и попросить Джема проводить ее, когда из двери выскочил Джон Астлей и налетел прямо на нее.

— Ой! — вскрикнула Мейси.

— Мои извинения, мисс.

Он хотел было пройти мимо, но случайно взглянул на ее лицо и остановился, потому что увидел выражение, которое нейтрализовало пламя Лауры Девайн и слезы Ганны Смит. Мейси смотрела на него с беззаветным восторгом дорсетширской девчонки. Она никогда не будет пронзать его сердитым взглядом, не назовет его мешком с говном, не отвесит ему пощечину, как это сделала только что Ганна за кулисами. Мейси не будет ругать его, она будет с ним во всем соглашаться, она не будет ничего требовать, она будет принимать его, она не будет пренебрегать им, она раскроется перед ним. Пусть она и не такая утонченная, как мисс Ганна Смит, — в конечном счете она ведь всего-навсего неотесанная сельская девчонка с красным носом и в чепце с рюшами, — но у нее ясные глаза и прекрасная хрупкая фигурка, на которую уже реагировало его тело. Она была как раз тем лекарством, которое необходимо мужчине, ставшему объектом ненависти и ревности.

Джон Астлей напустил на себя самое сочувственное и располагающее выражение, но важнее всего было то, что он проявил к ней интерес, а это была самая соблазнительная из всех приманок для девушки вроде Мейси. Он внимательно посмотрел на нее — она робко стояла на ступеньках, не решаясь ступить в плотный, едкий, обволакивающий туман.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил он.

— Спасибо, сэр, — воскликнула Мейси. — Я просто… мне нужно домой, но туман меня напугал.

— А где вы живете — недалеко?

— Да, недалеко. Я живу всего в двух домах от вашего в Геркулес-комплексе.

— Значит, мы соседи. То-то я смотрю — знакомое лицо.

— Да, сэр. Мы познакомились на пожаре этим летом — помните? А еще мои отец и брат работают в цирке. Я тут часто бываю — приношу им обед и всякое такое.

— Я сам иду в Геркулес-комплекс. Позвольте мне вас проводить.

Джон Астлей предложил ей руку. Мейси уставилась на нее так, будто ей протянули усеянную бриллиантами корону. Такие девушки, как Мейси, редко получали то, о чем мечтали. Она осторожно взяла его под руку, словно боясь, как бы та не растаяла. Но материя его синего фрака с плотью под ней были самыми что ни на есть настоящими, отчего ее заметно пробрала дрожь.

Джон Астлей положил свою ладонь на ее пальцы и сжал их, чтобы Мейси не боялась просунуть свою руку под его локоть.

— Прошу вас, мисс…

— Мейси.

— Я к вашим услугам, Мейси.

Джон Астлей повел ее по ступенькам налево, во мрак Стангейт-стрит, а не направо, в чуть более прозрачный туман дороги к Вестминстерскому мосту. Мысли Мейси окутал такой плотный туман, что она без звука позволила ему вести себя коротким путем, которого избегала целый месяц. Впрочем, Мейси даже не заметила, куда они направляются. Идти с самым красивым, ловким и элегантным мужчиной из всех, кого она знала, да еще прикасаться к нему — об этом она даже мечтать не могла. Это был самый важный момент в ее жизни. Она легко шагала рядом с ним, словно туман мягкой подушкой ложился под ее ноги.

Джон Астлей целиком и полностью отдавал себе отчет в том, какое воздействие оказывает на Мейси, и ему хватило такта почти не раскрывать рта в начале их пути. Для начала он говорил только то, что нужно, чтобы направлять ее сквозь туман: «Осторожно, телега», «Ну-ка, давайте подальше от канавы», «А сейчас немного правее, чтобы не попасть в эту лепешку». Джон Астлей вырос в лондонском тумане и без труда ориентировался в нем с помощью не только зрения — его нос чуял лошадей, пабы или помет, его ноги ощущали склон канавы по обочинам дороги или покрытые слизью камни. Хотя водная пелена и приглушала звук, он слышал, где движутся лошади — одна, две, четыре, — и мог отличить двуколку от телеги. Поэтому он шел уверенно, хотя и не спешил: Геркулес-комплекс был рядом, а Джону Астлею требовалось время.

Почувствовав, что доверие Мейси он уже завоевал, Джон предпринял попытку завязать разговор.

— И сегодня вы тоже принесли обед отцу и брату?

— Да, сэр.

— И что же вы им принесли? Хотя постойте, попробую догадаться. Мясной пирог?

— Да, сэр.

— Вы его купили или сами приготовили?

— Я помогала маме. Готовила тесто.

— Вы наверняка делаете отличное тесто, Мейси, у вас такие тонкие пальчики — самые тонкие в Ламбете.

Девушка хихикнула.

— Спасибо, сэр.

Они прошли еще немного, миновали «Голову королевы» на углу, где Стангейт-стрит пересекалась с Ламбет-марш. Желтоватый свет, льющийся из паба, придавал туману цвет мокроты. В такую погоду никто не выпивал на улице. В тот момент, когда они проходили мимо, дверь распахнулась и оттуда выскочил человек — он смеялся и бранился одновременно.

— Ой! — Мейси вцепилась в руку Джона Астлея.

Он снова положил свою ладонь на ее пальцы и подтянул ее руку, чтобы она чувствовала его близость.

— Успокойтесь, Мейси, тут нечего бояться. Ведь я с вами. Он вас и пальцем не тронет.

Человек и в самом деле даже не обратил на них внимания, он неверной походкой двинулся по Ламбет-марш в сторону, противоположную той, куда шли Джон и Мейси.

— Наверное, пошел купить овощей жене. Как вы думаете, что он купит — репу или брюкву?

Мейси, несмотря на нервное напряжение, прыснула.

— Ой, я думаю, брюкву, сэр. Она вкуснее.

— А лук или капусту?

— Лук!

Мейси рассмеялась, словно сказала что-то смешное, и Джон Астлей присоединился к ней.

— Это отвратительный паб, — сказал он. — Нужно было выбрать другой путь, Мейси. Прошу прощения.

— Ой, вы не беспокойтесь, сэр. Я с вами чувствую себя в полной безопасности.

— Отлично. Я рад, моя дорогая. Конечно, не все пабы похожи на этот. Есть и замечательные. Например, «Ананас». Туда заходят даже дамы и чувствуют там себя как дома.

— Наверное, сэр. Я там никогда не была.

Когда Мейси услышала это название, с ее лица исчезло выражение беззаботной радости, потому что она вспомнила, как ждала на улице перед пабом, чтобы увидеть Джона Астлея, который вышел с одной из костюмерш. Она, даже не отдавая себе отчета в том, что делает, потянула руку из-под его локтя. Он почувствовал это движение и выругался про себя. Нет, тогда не «Ананас» — этот ей явно не нравится. Впрочем, это и в самом деле далеко не лучшее место, хотя и удобное, потому что находится рядом с конюшнями Астлея, где он намеревался закончить этот вечер. К тому же там наверняка много людей из цирка, которые могут ее знать.

До того как Джон Астлей упомянул «Ананас», Мейси, теряя голову от счастья, отвечала на его вопросы и предавалась восторженным мыслям. Но, услышав о пабе, она была вынуждена дать себе отчет в его намерениях. В конечном счете посещение паба с Джоном Астлеем было целым событием. Она немного помедлила.

— Я смотрела только что, как вы скакали с мисс Смит, — сказала она. — Вы такая прекрасная пара.

Джон Астлей ничуть не хотел, чтобы их разговор уходил в эту сторону. Он предпочел, чтобы они вернулись к овощам, над которыми можно было хорошо посмеяться.

— Мисс Смит — прекрасная наездница, — просто ответил он, спрашивая себя, что она могла видеть из их репетиции. Слышала ли она, что его отец кричал мисс Лауре Девайн?

Мейси тоже думала о том, что видела и слышала, о той части головоломки, которая связывала Джона Астлея с мисс Девайн. Поразмышляв об этом, она решила, что его присутствие — широкие плечи и тонкая талия под хорошо скроенным фраком, веселые глаза и улыбка, его легкая, уверенная поступь и твердая рука, даже пряный запах лошадиного пота, прилепившийся к нему, — действует на нее куда как сильнее, чем на кого-либо другого. Подавив в себе слабые угрызения совести, возникшие было, когда она вспомнила о доброте мисс Девайн и о ее предостережении, Мейси перестала думать о прошлом и сосредоточилась только на настоящем. Пусть он уделяет внимание многим женщинам, но почему бы ей не получить часть этого внимания? Она хотела этого.

Она даже облегчила ему задачу. Когда они вышли к Геркулес-комплексу и дом Келлавеев оказался справа, Мейси самым жалобным голосом, на какой была способна, сказала:

— Ой, как быстро!

Джон немедленно откликнулся:

— Моя дорогая, я думал вы хотите поскорее прийти домой! Вас ждут?

— Нет, — ответила Мейси. — Еще не ждут. Я должна была помочь маме с капустой, но вообще-то она не так уж и занята.

— Что, вас не ждут ни лук, ни брюква?

Мейси улыбнулась, но теперь он вел ее через улицу, и внутри у нее все протестовало при мысли о том, что вот сейчас он доведет ее до двери и, может быть, она никогда больше не будет разговаривать с ним и не прикоснется к нему.

— Проводить вас было для меня таким большим удовольствием, Мейси, что мне становится грустно при мысли о расставании, — сообщил ей Астлей, остановившись перед домом мисс Пелхам. — Может быть, мы выпьем вместе, прежде чем я доставлю вас домой?

— Это… это было бы очень… мило.

— Может быть, паб в конце улицы вас устроит? Совсем рядом — не придется идти далеко в таком тумане. И там есть уютный маленький уголок — уверен, вам там понравится.

— Хо… хорошо, сэр.

Слова с трудом давались Мейси. На мгновение у нее закружилась голова от смешанного чувства вины и страха. Но она снова крепко вцепилась в руку Джона, повернулась спиной к своему едва видимому в тумане дому и пошла в направлении, в котором хотел идти он и хотела она.

Глава пятая.

«Таверна „Геркулес“» завершала ряд домов Геркулес-комплекса в том месте, где тот выходил на дорогу к Вестминстерскому мосту. С другой стороны комплекс завершался «Ананасом». «Геркулес» был больше и многолюднее «Ананаса», там имелись отдельные кабинеты, и освещался он ярко. Джон Астлей несколько раз выпивал здесь, а соблазнять девиц предпочитал в более тихих, темных местах. Но по крайней мере здесь не было людей из цирка, и когда они вошли, никто на них не обратил внимания.

Джон Астлей заплатил парочке, сидевшей в угловом кабинете, чтобы те ушли, и усадил туда Мейси. Кабинет был огорожен панелями до высоты плеч, что давало некоторое уединение от соседей по обеим сторонам, но остальной зал оттуда был хорошо виден. Джон подошел к бару и заказал для Мейси ромовый пунш, а для себя — стакан вина.

— Сделайте его послаще и покрепче, — велел он, имея в виду пунш.

Бармен посмотрел на Мейси, вертевшуюся на своем месте, но ничего не сказал.

Когда они уединились со стаканами в кабинете, Джон Астлей не стал вести разговор, как он делал это на улице. Да и особого желания говорить у него не было. Он добился своей первой цели — привел Мейси в паб и поставил перед ней стакан с выпивкой. Он чувствовал, что сделал достаточно, а его физическое присутствие сделает остальное — поможет ему достичь второй цели. На самом деле он не получал удовольствия от разговоров с женщинами и чувствовал, что ему почти нечего сказать Мейси. Она была хорошенькой девушкой, а ему хотелось отдохнуть от более требовательных женщин, с которыми он сталкивался в жизни.

Мейси поначалу молчала — слишком новыми для нее были эти впечатления: она сидела в лондонском пабе с красивым мужчиной. Она, конечно же, бывала в пабах в Пидл-Вэлли, но те были темными, дымными и бедными по сравнению с этим. Хотя «Таверна „Геркулес“» и представляла собой всего лишь обшарпанную местную пивнушку, деревянные столы и стулья были здесь сработаны лучше, чем в пидлтрентхайдских «Пяти колоколах». Тамошний хозяин покупал бывшие в употреблении грубые стулья у заезжих боджеров, не желая оплачивать тонкую работу Томаса Келлавея. В «Таверне „Геркулес“» к тому же было и теплее, потому что, несмотря на внушительные размеры помещения, дымоход угольной печи тянул здесь лучше, да и большее число посетителей прибавляло тепла. Даже оловянные пивные кружки здесь были не такие битые, как в Пидлтрентхайде, а таких стаканов, в которых им подали вино и пунш, она в Дорсетшире и не видела.

Мейси никогда не бывала в помещении, где бы горело столько ламп, а потому теперь была очарована деталями, которые сумела разглядеть: рисунок на женских платьях, морщины на мужских лбах, имена и инициалы, вырезанные на деревянных панелях. Она разглядывала людей, проходивших мимо их кабинета, как кошка, следящая за деревом, на котором расселись птицы, — провожала жадным взглядом одного, потом отвлекалась на другого, голова ее вертелась туда-сюда. Остальные посетители паба, казалось, пребывали в разгоряченном состоянии. Группа в другом конце зала громко расхохоталась — и на лице Мейси появилась улыбка. Двое мужчин принялись кричать друг на друга — она подняла брови. Но потом, когда они внезапно рассмеялись и принялись обниматься, девушка облегченно вздохнула.

Она понятия не имела, что за напиток поставил перед ней Джон Астлей, — до этого она пила только слабое пиво, — но, весело поглядев на стакан, взяла его в руки и пригубила.

— Ой, он какой-то такой жгучий. — Она облизнула губы. — Я и не думала, что в Лондоне напитки другие. Но тут столько всего другого. Вот этот паб, например, — здесь гораздо оживленнее, чем в «Пяти колоколах»!

Она отхлебнула еще, хотя и сделала это автоматически, не думая, поскольку знала — так полагается.

Джон Астлей слушал ее вполуха — он высчитывал, сколько рома придется ему купить, чтобы она стала сговорчивой — готовой на что угодно. Он посмотрел на ее раскрасневшиеся щечки и глупую улыбку. Двух порций хватит, решил он.

Хотя Мейси и не вглядывалась в лица посетителей, а потому никого не узнала, один из них узнал ее. В толпе людей, собравшихся у бара, она не увидела Чарли Баттерфилда, стоящего там в ожидании выпивки, тогда как Чарли глядел на нее во все глаза. Но когда рядом с ней уселся Джон Астлей, а она принялась отхлебывать из стакана с пуншем, Чарли с отвращением отвернулся. Однако, ставя кружки с пивом на столик перед своими родителями, он не смог противиться искушению и сказал:

— Знаете, кто сидит в соседнем кабинете? Нет, мам, не вставай! — Он ухватил Бет Баттерфилд за плечи и снова усадил ее на стул, с которого она попыталась было подняться. — А то они тебя увидят.

— И кто же там сидит? — спросил Дик Баттерфилд, поднося кружку ко рту и недоверчиво пригубливая пиво. — Ух, хорошо.

— Этот красавчик Астлей с маленькой мисс Дорсет.

— Дорсет? Уж не Мейси ли? — удивилась мать. — Она-то что здесь делает? Тут ей не место.

Она повернула ухо к соседнему кабинету и прислушалась. С каждым глотком ромового пунша Мейси становилась все шумнее, а потому Баттерфилды могли слышать по крайней мере одну часть разговора — голос Джона Астлея звучал тихо и говорил он мало.

— Мы с мамой ходим в цирк два раза в неделю, — щебетала Мейси. — Так что я по нескольку раз видела все, что вы делаете. Я так люблю вашу кобылу, сэр. Вы на ней так здорово сидите.

Джон Астлей только хмыкнул в ответ. Он никогда не говорил в пабе о своей работе, да и выслушивать комплименты от нее у него не было никакого желания, но Мейси была недостаточно опытна, чтобы почувствовать это.

На самом деле он уже начал уставать от нее. Джон даже приглядел в пабе двух женщин, которые, как он чувствовал, могли бы доставить ему куда больше удовольствия, чем эта простушка. Она явно была девственницей, а он по своему опыту знал, что девственницы гораздо лучше в теории, чем на практике. Чтобы лишить их невинности, требовались известное терпение и ответственность, которую он не всегда хотел на себя брать; нередко они плакали, а ему хотелось женщину, которая получала бы от него удовольствие. Только мисс Лаура Девайн продемонстрировала некоторую девственную умудренность — она скорее смеялась, чем плакала, во время этого действа и была знакома со способами, какими женщина может доставить удовольствие мужчине, так что ему не нужно было обучать ее. Он тогда удивился, что она все еще девственница. Удивился он и тому, что потом она проявила иные черты, свойственные девственницам кроме слезливости, — уверенность в том, что теперь у нее есть какие-то права на него. После нескольких приятных свиданий он расстался с ней и отказывался верить, что она беременна от него, пока мисс Ганна Смит, отвесив ему пощечину, не подтвердила этот факт.

И все же, что бы Джон Астлей ни думал о Мейси, он уже заявил свои права на нее, усадив в этом кабинете и угощая пуншем на виду у других посетителей. Женщины в зале прекрасно понимали, что у него на уме, и не проявляли желания стать вторым номером на этот день.

Ему хотелось провернуть это дело побыстрее. Как только Мейси закончила свой ромовый пунш, он поднялся, чтобы взять для нее и для себя еще одну порцию. Возвращаясь в кабинет со стаканом в каждой руке, он сделал шаг в сторону, пропуская парня со шрамом на брови. Парень отступил в ту же сторону, что и он, потом шагнул обратно одновременно с Джоном Астлеем, с его лица все это время не сходила наглая ухмылка. Он еще несколько мгновений стоял на пути Джона, а потом толкнул циркача плечом, отчего половина вина из его стакана выплеснулась на пол.

— Ух, красавчик, — прошипел он, проходя дальше.

Джон Астлей понятия не имел, кто это такой, но был знаком с таким типом людей: парень, вероятно, побывал на представлении и завидовал славе и мастерству Астлея. Иногда его останавливали на улице или подходили к нему в пабе, чтобы поддеть; иногда, если в подоплеке была ревность, случались и стычки. Джон Астлей по возможности пытался избегать таких столкновений, потому что считал, что для человека его положения унизительно связываться со всякой чернью. Но он умел ловко защищать себя и научился отражать нападения, имеющие целью лишить его красоты. Несмотря на несколько падений с лошадей и ударов копытом, ему удалось уберечь лицо — на нем не было ни следов ударов, ни шрамов, и он вовсе не горел желанием терять свою мужскую привлекательность из-за дурацкой стычки с каким-нибудь подвыпившим работягой.

Мейси не заметила этого происшествия в зале, потому что сейчас слушала пышногрудую женщину с потрескавшейся кожей на щеках и пухлыми руками, которые та положила на перегородку, разделявшую соседние кабинеты.

— Я собиралась заглянуть к тебе и твоей матери, — говорила она. — У меня одна дама хочет разных пуговиц для жилетов, которые она шьет. Ты вот знаешь, как делать пирамидки?

— Конечно знаю, — воскликнула Мейси. — Я ведь из Дорсетшира, разве нет? Дорсетские пуговицы от дорсетской девушки!

От пунша голос ее стал громким и резким.

Бет Баттерфилд нахмурилась — она унюхала запах рома, исходящий от Мейси.

— Твоя матушка знает, что ты здесь, а?

— Конечно знает, — оборвал ее Джон Астлей. — Но это не ваше дело, мадам, не суйте нос в чужие дела.

Бет Баттерфилд вспыхнула.

— Это мои дела. Мейси — моя соседка, так-то вот, а нам небезразлично, что происходит с нашими соседями, по крайней мере с некоторыми.

Она скосила на него глаза.

Джон Астлей прикидывал, как ее нейтрализовать. Можно было ей польстить или отнестись к ней с презрением и безразличием. Выбрать подходящий метод для той или иной женщины было не всегда просто, но тут ему нужно было принимать решение, чтобы не потерять Мейси, которая иначе попадет под влияние соседей. Теперь, когда появилась опасность, что добычу отнимут, он возжелал ее еще сильнее. Поставив стаканы и повернувшись спиной к прачке, он сел на скамейку рядом с Мейси и смело обнял ее. Мейси улыбнулась и, прильнув к нему, отхлебнула ромового пунша.

Бет подозрительным взглядом смотрела на эту демонстрацию интимности.

— Мейси, ты…

— Я в порядке, миссис Баттерфилд. Правда. Мама знает, что я здесь.

— Точно знает?

Хотя Мейси в последнее время немного поднаторела во лжи, убедить в чем-либо Бет Баттерфилд было не так-то просто.

— Оставь ее, Бет, — проворчал Дик, дернув жену за юбку.

Был конец недели, и он чувствовал усталость, ему хотелось одного — выпить несколько кружек с семьей и друзьями. Ему частенько казалось, что жена слишком уж вмешивается в чужие дела.

Бет в конечном счете довольствовалась словами: «Я к вам загляну попозже насчет этих пирамидок, ясно?», словно предупреждая Джона Астлея и Мейси, чтобы те вскорости были дома и приняли ее.

— Хорошо. Сегодня или завтра. Только поторопитесь, потому что мы можем скоро уехать.

— Уехать? Куда уехать — назад в Дорсетшир?

— Да нет, конечно же не в Дорсетшир. — Мейси взмахнула рукой. — Нет, в Дублин, вместе с цирком!

Даже Джон Астлей не смог скрыть удивления — если только не ужаса, — услышав эту новость.

— Да?

— Я слышала, как ваш отец просил об этом моего. А вы, конечно же, сможете убедить его позволить отцу взять и всех нас.

Она отхлебнула пунша и хлопнула стаканом о столешницу.

— Мы все будем вместе!

— Ой ли? — Бет Баттерфилд нахмурилась, глядя на Джона Астлея. — Пожалуй, лучше мне проводить тебя к твоей матери.

— Бет, садись и допивай свое пиво, — сказал Дик командным тоном, который не часто доводилось слышать его жене.

Она, подчинившись, медленно опустилась на свое место, хотя и продолжала хмуриться.

— Нет, что-то тут не так, — пробормотала она. — Я это знаю.

— И это не твое дело. Оставь ты этих Келлавеев. Ты не лучше Магги — та тоже чуть что и пускается искать этого Келлавеева мальчишку. Может, тебе больше стоит беспокоиться о ней, чем об этой девчонке. Эта мисс Дорсет уже не ребенок, небось понимает, что делает. Получит от Астлея то, что ей надо. А ты, когда пойдешь к миссис Келлавей, не забудь спросить, что ее муж собирается делать со всем его деревом, если они поедут в Ирландию. Скажи ему, что я готов у него купить все это по дешевке, включая и стулья, если у него есть. А вообще-то лучше я пойду с тобой, когда ты соберешься.

— И ты мне говоришь, что это я суюсь в келлавеевские дела?

Дик Баттерфилд потянулся, потом поднял кружку.

— Это не келлавеевские дела, детка, это дела баттерфилдовские! Этим я добываю кусок хлеба.

Бет фыркнула:

— А я этим добываю к нему маслица.

Она подняла свои потрескавшиеся, морщинистые руки, которые вот уже двадцать лет не знали почти ничего, кроме стирки, и выглядели гораздо старше, чем сама Бет. Дик схватил одну из этих рук и поцеловал со смешанным чувством жалости и любви. Бет рассмеялась.

— Ах ты старый пес. Ну что мне с тобой делать?

Она откинулась на спинку стула и зевнула. Бет Баттерфилд недавно закончила стирку и не спала почти целые сутки. Она устроилась на стуле — влипла в него, как булыжник в каменную стену, и выкинула Мейси из головы. Теперь её несколько часов невозможно было сдвинуть с этого места.

Джон Астлей тем временем размышлял о Дублине. Одна из привлекательных сторон Мейси состояла для него в том, что через несколько дней он должен был оставить ее здесь — и никаких тебе проблем, не нужно бороться со всеми правами, которые якобы появлялись у нее на него.

— А что это насчет Дублина? — спросил он. — Что там собирается делать ваш отец?

— Плотничать. Вообще-то он делает стулья, но мистер Астлей принял его в цирк, чтобы он делал всякое разное.

Мейси неразборчиво произнесла последние слова — ром начал действовать на нее: голова кружилась и ей хотелось опустить ее на стол.

Джон расслабился — его отец наверняка не позволит, чтобы семейство плотника тащилось с ними в Дублин. Он допил вино из своего стакана и встал.

— Ну, пошли.

Но уйти так сразу не получилось. Наглый парень, толкнувший его и расплескавший вино, оказался теперь в другом конце зала среди других посетителей, которые начали петь:

Раз подарил цветов букет Красотке Бонни Кейт Хороший парень Пит. И вот решили в день такой Они убить часок-другой, А чтоб не грызла их тоска, Он показал ей петушка, Хороший парень Пит.

Щеки Мейси теперь горели огнем, и вид у нее был слегка ошарашенный.

— Идем, Мейси, — повторил Джон, сердито поглядывая на певцов. — Я провожу вас домой.

В другом углу зала отозвалась другая группка:

Красотку Бонни Кейт привел, В сарай отцовский он привел, Хороший парень Пит, Достал он там свое ружье, Не чтобы напугать ее, А для того его достал, Чтоб показать — совсем не мал Хороший парень Пит.

Мейси неловко поправляла шаль у себя на плечах.

— Идем! — прошипел Джон Астлей.

Он рывком поднял ее на ноги, обнял за талию и повел к двери. Перекрывая голоса поющих, Бет Баттерфилд крикнула:

— Не забудь, детка, я скоро загляну к твоей матушке!

Свою подружку, Бонни Кейт, Повел под вечерок к реке Хороший парень Пит. А на реке он ей — того — Раздвинул ноги широко И вставил Бонни петушка До самого до корешка, Хороший парень Пит.

Джон Астлей захлопнул дверь, заглушая взрыв хохота. Мейси, казалось, ничего этого не заметила, но, выйдя на свежий воздух, остановилась и тряхнула головой, словно прочищая мысли.

— Куда мы идем, сэр? — произнесла она заплетающимся языком.

— Немного прогуляемся, а потом я отведу тебя домой.

Джон Астлей, держа ее за талию, пошел не налево к Геркулес-комплексу, а направо — в Бастильский квартал и к конюшням.

На свежем воздухе пьяная веселость Мейси мгновенно прошла, и к горлу подступила тошнота. Пройдя немного по Бастильскому кварталу, она начала стонать и схватилась за живот. Джон отпустил ее.

— Идиотка, — пробормотал он, глядя на Мейси.

А та опустилась на колени, и ее стало рвать. От паба они отошли всего ничего, но его уже не было видно в тумане.

В этот момент из мрака появилась фигура, идущая в их направлении. Они были всего в нескольких шагах от дома Баттерфилдов, куда после работы забежала Магги, чтобы переодеться. Она теперь работала в уксусном цехе у реки, неподалеку от лесопилки, к северу от Вестминстерского моста. И хотя пахло от нее кислятиной, нос больше не кровоточил и глаза не слезились. Хозяин даже отпускал их пораньше в субботу.

Увидев Джона Астлея, Магги вздрогнула. Она вот уже целый год старалась не ходить в тумане одна, хотя, если деться было некуда, идти так или иначе приходилось. С работы она пришла вместе с другой девчонкой, жившей неподалеку, а паб был так близко от дома, что ей даже в голову не пришло беспокоиться. Увидев так неожиданно циркача, она чуть не вскрикнула, но тут же разглядела стоящую на коленях женскую фигуру, блюющую в канаву. Магги хмыкнула, узнав Джона Астлея — с ним, конечно, была одна из его новеньких пассий.

— Веселитесь, сэр? — усмехнулась она и пустилась бегом, прежде чем он успел что-либо ответить.

Она испытала облегчение оттого, что стала свидетельницей всего лишь обычной сценки, а Джон Астлей не представлял для нее никакой угрозы. К тому же ей очень хотелось поскорее выбраться из тумана и холода и оказаться в пабе, поэтому она кинула лишь беглый взгляд на спутницу Астлея и понеслась в «Таверну „Геркулес“».

Глава шестая.

— Наконец-то ты появилась, Магс, — сказал Дик Баттерфилд. — Проходи, садись.

Он встал.

— Пивка выпьешь?

В последнее время он был более внимателен к дочери — она теперь каждую неделю приносила домой свое жалованье и его отношение к ней переменилось.

— И пирог, если еще остался, — сказала ему вслед Магги, занимая освобожденное им место рядом с матерью.

— Привет, ма.

— Привет, детка, — зевнула Бет Баттерфилд. — Значит, закончила?

— Закончила. А ты?

— Пока — да.

Мать и дочь сидели бок о бок — две усталые товарки.

— А Чарли здесь нет? — спросила Магги, стараясь скрыть радостную надежду. — Ах, нет, вижу его.

Хотя ее братец донимал ее теперь меньше, чем прежде (еще одним плюсом приносимого ею заработка было то, что отец осадил Чарли), она чувствовала себя спокойнее, когда его не было поблизости.

— Есть тут что-нибудь интересное? — спросила она у матери.

— Не-а. Да, а ты знала, что Келлавей уезжают в Дублин?

У Бет была привычка говорить о возможности как об определенности.

Магги подскочила на месте.

— Что?

— Да-да. Они уезжают на этой неделе.

Магги сощурилась.

— Не может быть. Кто тебе сказал?

Бет поерзала на своем сиденье: недоверие Магги вывело ее из себя.

— Мейси Келлавей.

— Почему же Джем ничего мне не говорил? Я его видела вчера вечером!

Мать пожала плечами.

— Они что — с ума сошли?! Они никудышные путешественники. Да они и сюда-то из Дорсетшира с трудом добрались и только-только обосновались. С какой стати Джем стал бы скрывать это от меня?

Магги старалась сдержать истерическую нотку в голосе, но Бет услышала ее.

— Успокойся, детка. Не знала, что тебя это так беспокоит. Жаль, что тебя не было тут пять минут назад — ты сама могла бы спросить об этом Мейси.

— Она была здесь?

— Была.

Мать перебирала пальцами краешек своей шали, потом взяла кружку с пивом, но, не пригубив, поставила ее на стол.

— Мейси не ходит в пабы. Что она здесь делала, ма? — спросила Магги.

Миссис Баттерфилд нахмурилась, глядя в свое пиво.

— Она тут была с этим циркачом. Ты его знаешь. — Бет сделала движение рукой в воздухе. — Тот, что на лошадях скачет, Джон Астлей.

— Джон Астлей?

Магги не успела прокричать это имя, как уже вскочила на ноги. Выпивающие за соседними столиками посмотрели на нее.

— Осторожнее, Магс, — сказал Дик Баттерфилд, останавливаясь перед ней с двумя полными кружками и пирогом, неустойчиво положенным на ободок кружки. — А то окажешься без пива, даже его не попробовав.

— Я только что видела на улице Джона Астлея! Он был с…

Магги замолчала в ужасе от того, что не посмотрела внимательнее на фигуру в темноте и не узнала Мейси.

— И куда они отправились?

— Он сказал, что поведет ее домой, — пробормотала мать, опустив глаза.

— И ты ему поверила? — Голос Магги резко набрал высоту.

— Не суйся ты в эти дела, — резко осадил ее Дик. — Они тебя не касаются.

Магги перевела взгляд с опущенной головы матери на решительное лицо отца и поняла, что между ними уже произошло выяснение отношений на эту тему.

— Можешь пить мое пиво, — сказала она Дику и принялась протискиваться через толпу.

— Магги! А ну-ка вернись! — гаркнул Баттерфилд, но та распахнула дверь и выбежала на улицу.

Теперь было уже совсем темно, и только уличные фонари прорезали густой туман, образуя на земле слабые желтовато-зеленые световые пятна. Магги миновала пятно — теперь пустое, — где только что видела Джона Астлея и Мейси, и направилась в сторону Бастильского квартала. Она пробежала мимо собственного дома, потом окликнула соседа, возвращающегося домой, но тот никакой пары не видел. Когда он закрыл за собой дверь, Магги оказалась одна на улице в густом тумане.

Она помедлила немного, но все же побежала дальше. Через минуту девочка оказалась в пустом пространстве между домами, по которому шла дорожка, ведущая в поле вокруг Геркулес-холла и конюшен. Магги остановилась, вглядываясь в темноту. В доме Филипа Астлея не горел свет, на который она могла бы ориентироваться. Можно было обежать кругом и выйти из проулка в Геркулес-комплексе с другой стороны, но на это ушло бы слишком много времени, а к тому же темнотища там была такая же. Пока она стояла так в нерешительности, вокруг нее клубился туман, оставляя на лице тонкую матовую сернистую пленку. Магги проглотила слюну. Она услышала звук чьих-то тяжелых шагов у себя за спиной.

Потом появилась фигура, и Магги ахнула — так та была похожа на фигуру человека, выскочившего на нее из тумана другим вечером. Но крик застрял у нее в горле, и она тут же обрадовалась этому, потому что увидела своего брата, который потом наверняка долго дразнил бы ее за трусость.

Прежде чем он успел сказать хоть слово, Магги ухватила его за руку.

— Чарли, пожалуйста, мы должны бежать туда!

Она попыталась тащить его за собой.

Несмотря на внешнюю тщедушность, если Чарли упирался, его трудно было сдвинуть с места, и как Магги ни старалась, результата это не дало никакого.

— Эй, постой, мисс Головорезка. Ты это куда меня тащишь?

— Мейси, — прошептала Магги. — Он повел туда Мейси, я уверена. Мы должны догнать их, прежде чем он… он…

— Что он?

Чарли, казалось, доставляет удовольствие тянуть время.

— Ты сам знаешь, что ему надо. Ты что, в самом деле хочешь, чтобы он ее погубил?

— Ты не слышала, как отец сказал, что это не наше дело? Все остальные в пабе прекрасно это слышали.

— Конечно, это наше дело. Это твое дело. Она тебе нравится. Сам знаешь, что нравится.

На лице Чарли появилось жесткое выражение. Он не хотел, чтобы другие — в особенности его сестра — думали, что у него есть чувства.

— Чарли, пожалуйста.

Брат покачал головой.

Магги отпустила его руку.

— Тогда зачем ты побежал сюда за мной? Только не говори мне, что ты за мной сюда примчался — никто бы сейчас сюда не пошел, чтобы просто прогуляться.

— Просто решил посмотреть, что это ты так разволновалась.

— Ну, теперь ты это знаешь. И если не собираешься мне помогать, то уходи.

Магги шагнула в темноту, хотя капельки пота выступили на ее верхней губе и лбу.

— Постой минуту, — остановил ее Чарли. — Я пойду с тобой, если ты скажешь мне кое-что.

Магги повернулась.

— Что?

Но уже задавая этот вопрос, она поняла, что может интересовать ее братца. Только это. Магги почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

— Что ты чувствовала?

— Когда? — спросила она, прекрасно понимая, о чем идет речь, но подыгрывая ему и оттягивая миг ответа.

— Что ты чувствовала, убивая человека?

Магги не слышала, как эти слова были произнесены вслух, но действие свое они возымели: вцепились в ее желудок изнутри и защемили его. Вся решимость после этого вопроса испарилась с такой же неизбежностью, как если бы Чарли ущипнул ее.

Последовала короткая пауза — ей нужно было, чтобы голос вернулся к ней. К тому же за это время она успела обдумать ответ, который удовлетворил бы его, чтобы они могли двигаться дальше.

— Я чувствовала себя такой сильной, — сказала она, потому что именно это, как ей подумалось, он и хотел услышать, хотя на самом деле она чувствовала нечто совершенно противоположное. — Так, словно я на все способна.

Тем вечером год назад на самом деле она чувствовала, что убила не кого-то другого, а часть себя, и теперь ей иногда казалось, что она скорее мертва, чем жива. Но она знала, что Чарли этого никогда не понять — она и сама не могла это понять. Это мог бы понять мистер Блейк, думала она, потому что тот случай попадал в его царство противоположностей. Может быть, она когда-нибудь попросит его объяснить ей это, и тогда будет знать, что с ней происходит.

— После этого я не испытывала ничего, что могло бы сравниться с тем по силе ощущений, — не греша против истины, сказала она. — И не думаю, что испытаю еще.

Чарли кивнул. От его улыбки дрожь пробрала Магги.

— Ну хорошо, — сказал он. — Куда мы идем?

Глава седьмая.

Мейси стало лучше, после того как ее вырвало. Когда из тумана появились конюшни, она уже была достаточно трезвой, чтобы спросить у Джона Астлея:

— Вы хотите показать мне вашего скакуна?

— Да.

Он и в самом деле повел ее в стойло, где находилась его гнедая кобыла, и зажег свечу, чтобы было видно. После репетиции в амфитеатре кобылу привели сюда, почистили, вымыли, напоили и накормили, и теперь она твердо стояла на ногах, дожидаясь циркового мальчишку, который отведет ее на вечернее представление. Лошадь захрапела, увидев Джона Астлея, который протянул руку и потрепал ее по шее.

— Ну-ну, моя красавица, — пробормотал он, и в голосе его было куда как больше чувства, чем когда он обращался к людям.

Мейси тоже протянула робкую руку и погладила лошадиный нос.

— Ой, какая она чудная!

— Да, чудная.

Джон испытывал облегчение оттого, что Мейси протрезвела.

— Держи, — сказал он, наклонившись, чтобы зачерпнуть ковшом воды из ведра. — Тебе нужно попить.

— Спасибо, сэр.

Мейси взяла ковш, выпила и отерла губы.

— Иди-ка сюда на минутку.

Джон Астлей повел ее мимо других лошадей, среди которых в конце конюшни был и жеребец мисс Ганны Смит.

— А что тут за лошадь — а?

Мейси вглядывалась в полумрак, но не увидела ничего, кроме кипы сена. Джон поставил свечу на перевернутое ведро и, вытащив из угла одеяло, расстелил его на сене.

— Иди сюда, посиди со мной немного.

Лошадиный запах возбудил Астлея, и брюки у него в паху встали торчком.

Мейси помедлила, уставившись на эту выпуклость. Она знала, что этот миг должен был наступить, хотя и не позволяла себе думать о нем. Да и какая взрослеющая девчонка не знает этого? Весь мир, казалось, замер и смотрит, как девочку носит от одного берега реки к другому. Мейси казалось странным, что все это может свестись к одеялу, воняющему лошадьми, на кипе сена, в полумраке конюшни, в затянутом туманом, погруженном в темноту Лондоне. Она представляла себе все иначе. Но вот здесь перед ней стоял Джон Астлей, протягивая к ней руку, и она протянула свою навстречу.

Когда Магги и Чарли добрались до стойла, Джон Астлей успел снять с Мейси блузку и расслабить и опустить корсет, обнажив ее бледные грудки. Он впился губами в ее сосок, засунул одну руку ей под юбку, а другой, ухватив ее пальцы, обучал их гладить выпуклость у себя в паху.

Магги и Чарли уставились на них. Магги пережила несколько долгих мучительных мгновений, которые понадобились парочке на одеяле, чтобы понять, что Баттерфилды смотрят на них, и остановиться. Этого времени Магги хватило, чтобы задуматься над тем, как это стыдно и некрасиво наблюдать за действиями ничего не подозревающих любовников. Она не испытывала ничего подобного семь месяцев назад, когда видела Блейков в их летнем домике. Правда, то было совсем другое дело. Прежде всего, Блейки были далеко, а тут все происходило у нее перед глазами. И потом, поскольку Магги толком и не знала тогда Блейков, то могла смотреть на них беспристрастным взглядом. А теперь, слыша, как постанывает Мейси, она исполнилась чувства стыда.

— Оставьте ее! — закричала она.

Джон Астлей мгновенно вскочил на ноги. Мейси села — голова у нее кружилась от истомы и смущения, она была настолько обескуражена, что даже не сразу прикрыла грудь, хотя Магги и подавала ей знаки, как сумасшедшая. Чарли переводил взгляд с Джона на обнаженную грудь Мейси, пока та наконец не натянула корсет.

К удивлению Магги, никто не прореагировал так, как она ожидала. Астлей не выказывал ни малейшего сожаления или смущения и убежать не пытался. Мейси не плакала и не пыталась закрыть лицо или уползти от своего соблазнителя под защиту Магги. Чарли не набросился на Джона, а стоял, разинув рот и опустив руки. Сама Магги застыла как вкопанная.

Астлей не знал, кто такая Магги, — у него не было привычки обращать внимание на соседских детей, — но Чарли он узнал: тот самый парень, который толкнул его в «Таверне „Геркулес“». И теперь Джон спрашивал себя, настолько ли тот пьян или разозлен, чтобы перейти от бездействия к делу.

Циркачу нужно было предпринять что-нибудь побыстрее, чтобы взять ситуацию под контроль. Ему и в голову не приходило, что соблазнение девчонки может быть сопряжено с такими трудностями, но теперь, когда он уже вкусил ее прелестей на сене, он был исполнен решимости съесть этот плод целиком. Времени, правда, у него оставалось в обрез: цирковой мальчишка скоро должен был прийти за лошадьми и отвести их на вечернее представление. Но препятствия всегда лишь еще больше распаляли Джона Астлея.

— Эй, какого черта вам здесь надо? Убирайтесь из моей конюшни!

Наконец Магги обрела голос, хотя он и прозвучал слабовато:

— Что вы с ней делаете?

Джон фыркнул.

— Убирайтесь из моей конюшни, — повторил он. — Или я вас быстренько упеку в Ньюгейт — даже задницу не успеете подтереть.

При упоминании Ньюгейта Чарли переступил с ноги на ногу. Дик Баттерфилд провел некоторое время в этой тюрьме и советовал сыну не попадать туда. И вообще ему было не по себе в конюшне — тут столько лошадей, того и гляди какая лягнет.

Тут Мейси начала плакать — быстрый переход из одного состояния к его противоположности был слишком тяжелым испытанием для нее.

— Почему вы не уходите?! — простонала она.

Магги не сразу поняла, что эти слова обращены к ней. Она вдруг постепенно стала осознавать, что, кроме нее, пожалуй, никто больше не видел в происходящем с Мейси чего-то предосудительного. Для Джона Астлея, конечно же, раздвинуть девчонке ноги в конюшне было делом обычным — он совершал это десятки раз. Чарли смотрел на это так: мужчина просто получает то, что хочет, а девушка дает ему это. Он даже начал испытывать смущение из-за того, что прервал их занятие. Сама Мейси ничуть не возражала против происходящего и — вынуждена была признать Магги — даже получала удовольствие. Только Магги связала все это с человеком, попавшимся ей на дорожке Влюбленных. И теперь уже не тот человек, а она превращалась в преступницу. Все ее негодование вдруг испарилось, забрав с собой энергию, необходимую для борьбы.

Да и Чарли не собирался ее поддерживать. При всей ненависти к Джону Астлею он побаивался циркача и быстро потерял последние крохи уверенности, когда оказался лицом к лицу с таким человеком. Один, в конюшне, окутанной туманом, в окружении ненавидимых им лошадей, когда рядом нет приятелей, которые поддержали бы его.

«Ах, если бы здесь был Джем, — подумала Магги, — он бы знал, что нужно делать».

— Идем, Магги, — сказал Чарли и потащил ее из конюшни.

— Постой.

Магги в упор посмотрела на Мейси.

— Идем с нами, мисс Пидл. Вставай, пошли. Мы с тобой найдем Джема, хорошо?

— Оставьте ее в покое, — потребовал Джон Астлей. — Она может делать то, что хочет, правда, моя дорогая?

— А это означает, что она может уйти с нами, если захочет. Ну, Мейси, ты что — идешь с нами или остаешься здесь?

Мейси перевела взгляд с Магги на Джона, потом снова на Магги, потом зажмурилась, чтобы ей проще было сказать то, что она собиралась сказать, хотя, как только она закрыла глаза, ей показалось, что мир под ней проваливается.

— Я хочу остаться.

Но даже и после этого Магги могла бы никуда не уходить, а в ее присутствии они бы уж точно не занимались тем, за чем она их застала. Но Астлей вытащил из соломы хлыст и припугнул:

— Убирайтесь!

И это решило все дело. Магги и Чарли подались назад — Магги неохотно, Чарли с облегчением, таща сестру за собой. Лошади заржали, когда они проходили мимо, словно высказывая свое мнение по поводу недостатка мужества у Баттерфилдов.

Глава восьмая.

Они вышли во двор, и Чарли направился к дорожке, по которой они явились сюда.

— Ты куда? — спросила Магги.

— Назад в паб, куда же еще. Я и без того потратил тут впустую столько времени, мисс Головорезка. А ты что — не идешь?

— А я найду кого-нибудь, у кого в отличие от тебя кишка не тонка!

Прежде чем он успел схватить ее, Магги бросилась к другой дорожке, ведущей в Геркулес-комплекс. Туман больше не пугал ее — она была слишком зла, чтобы бояться. Добежав до улицы, она посмотрела направо, потом налево. Мимо нее спешили какие-то закутанные фигуры — туман и темнота не очень-то располагали к прогулочному шагу.

— Пожалуйста, помогите мне! Там девушка попала в беду!

Какой-то старик оттолкнул ее и проворчал:

— Так ей и надо — нечего шляться в такую погоду.

Маленькая женщина в желтом чепце и шали проходила так близко, что услышала этот разговор. Увидев, как та с любопытством тянет нос в ее сторону, Магги закричала:

— А тебе чего надо, старая карга?!

Мисс Пелхам поспешила к своей двери.

— Пожалуйста! — бросилась Магги к еще одному человеку, идущему в другом направлении. — Мне нужна ваша помощь!

— Пошла вон, маленькая сучка! — ухмыльнулся прохожий.

Магги беспомощно стояла посреди улицы, готовая расплакаться. Ей всего лишь нужен был человек с достаточным нравственным авторитетом, чтобы противостоять Джону Астлею. Где ей было найти такого?

Он появился со стороны реки — вышел из тумана уверенным шагом, держа руки за спиной. Его широкополая шляпа была низко надвинута на мощный лоб, на лице застыло задумчивое выражение. Он не побоялся самого Филипа Астлея, когда решил, что обижают ребенка, — он не побоится и сына Астлея.

— Мистер Блейк! — воскликнула Магги. — Пожалуйста, помогите мне!

Выражение лица мистера Блейка тут же прояснилось, он внимательно посмотрел на Магги.

— Что случилось, моя девочка? Что я могу для тебя сделать?

— Нужно помочь Мейси — она попала в беду!

— Веди меня к ней, — без колебаний согласился он.

Магги побежала по дорожке, мистер Блейк поспешил за ней.

— Она просто не понимает, что делает, — на бегу, задыхаясь, выпалила Магги. — Он словно ее заколдовал.

Потом они оказались в конюшне, прошли к стойлу, увидели Джона, который присел рядом с плачущей Мейси, а услышав шаги, поднял на пришедших взгляд. Увидев мистера Блейка, Мейси закрыла лицо руками.

— Мистер Астлей, встаньте, сэр!

Циркач быстро встал, на его лице появилось выражение, похожее на страх. Он был почти одного роста с мистером Блейком, но Блейк был шире в плечах, а на лице его застыло суровое выражение. Его прямой взгляд пронзил Джона Астлея, и в конюшне произошло нечто невидимое глазу — один человек признал верховенство другого. Магги рассчитывала, что совместное — ее и Чарли — появление в конюшне произведет именно такой эффект, но за ними не стояло необходимого жизненного опыта. Теперь же, в присутствии мистера Блейка, Астлей опустил глаза и уставился на кипу сена в углу.

— Мейси, ступай с Магги к моей жене — она позаботится о тебе.

Мистер Блейк говорил тихим, но непререкаемым тоном, и Мейси подчинилась. Она отерла слезы с лица, смела соломинки с юбки, избегая смотреть в сторону Джона. Но ей можно было не беспокоиться — он не глядел на нее.

Магги поплотнее закутала Мейси в шаль, потом обняла девушку и повела из конюшни. Выходя, они услышали, как мистер Блейк говорит:

— Стыдно, сэр! Стыдно и мерзко!

— Ну-ну, мисс Пидл, не реви, — утешала Магги соседку, поддерживая ее. — Давай сначала доберемся до места, а там можешь плакать, сколько твоей душе угодно. Ну-ка, возьми себя в руки.

Она легонько встряхнула Мейси.

Мейси вздохнула поглубже и распрямила плечи.

— Ну вот и молодец. Идем сюда. Здесь недалеко.

Когда они добрались до Геркулес-комплекса, из тумана к ним навстречу спешил Джем. У него появилось нехорошее предчувствие, когда он услышал, что Джон Астлей пошел провожать Мейси, а потому он и отправился на поиски сестры.

— Мейси, где ты была? Мне сказали, что…

Он замолчал, увидев, как Магги нахмурилась и покачала головой.

— Пойдем домой. Мама тебя ждет.

— Не сейчас, Джем, пожалуйста, — попросила Мейси тихим голосом. Ее трясло, зубы у нее стучали. — Я не хочу, чтобы они знали.

— Я веду ее к миссис Блейк, — сообщила Магги.

Джем проводил их до дверей Блейков. Пока, постучав, они ждали, когда им откроют, поднялась занавеска в окне мисс Пелхам, но когда та увидела, что Магги и Джем в упор смотрят на нее, занавеска снова упала.

Миссис Блейк, казалось, ничуть не удивилась, увидев их. Магги проговорила:

— Нас прислал мистер Блейк, мадам. Не могли бы вы дать что-нибудь Мейси, чтобы согреться?

Миссис Блейк распахнула дверь и отошла в сторону, пропуская их, так, словно делала это для них каждый день.

— Идите на кухню, мои дорогие, там затоплена печь, — сказала она. — А я сейчас принесу одеяло и приготовлю чашечку чая.

Глава девятая.

Келлавеи не пришли на заключительное представление сезона в цирке Астлея. Несмотря на все старания миссис Блейк, у Мейси началась горячка и тем вечером она слегла в постель, а Анне пришлось ухаживать за ней.

Томас и Джем весь вечер разбирали мастерскую, в которую никто из них не заходил уже несколько месяцев, в течение которых они работали на Филипа Астлея. Порядок здесь теперь был необходим, так как Келлавей сказал Филипу Астлею, что не поедет с ним в Дублин. Мейси была слишком больна для такого путешествия, и хотя он не знал о причинах ее болезни, смутные подозрения у него все же были — он чувствовал, что к этому имеет отношение цирк, если только не сам Астлей. На самом деле, хотя Томас, конечно, пребывал в ужасе от болезни дочери, он испытал облегчение, когда у него появилось вполне убедительное извинение, чтобы не ехать в Дублин.

Магги была на последнем представлении, а потом рассказала о нем Джему, потому что оно было в известной мере исполнено глубокого смысла. Мисс Лаура Девайн решила сделать свою личную драму достоянием публики. Она, как и обещала, исполнила новый номер с мсье Рише: они крутили «поросят на вертеле» в противоположные стороны. Мсье Рише быстро крутился в своем черном фраке, мисс Девайн — медленнее в своих нижних юбках всех цветов радуги, которые на сей раз не сливались, как обычно, в разноцветный шар. Выйдя из вращения в стойку, которая так очаровала Анну Келлавей, когда та впервые увидела этот номер на Вестминстерскому мосту, мисс Девайн просто промахнулась мимо каната и упала вниз. Она приземлилась в партере, сломала ногу в щиколотке, но выкидыша у нее, как она на то надеялась, не случилось. Ее несли сквозь толпу зрителей, а она крепко зажмурила глаза.

Падение Лауры Девайн вызвало такой шок, что дебют Ганны Смит не произвел почти никакого впечатления и аплодисменты были более чем прохладные. Возможно, отчасти это объяснялось и тем, что бледновато выглядел Джон Астлей — что случалось с ним довольно редко, — который совершил ошибку. Они с мисс Ганной Смит передавали друг другу стакан с вином, скача по арене в противоположных направлениях, но взгляд Джона вдруг упал на партер и он увидел мистера и миссис Блейк. Супруги никогда прежде не были в цирке, но Анна Келлавей настояла, чтобы те воспользовались их билетами в благодарность за то, что они нашли Мейси в тумане. Мистер Блейк свирепым взглядом смотрел на Астлея, и когда мисс Смит передавала ему в очередной раз стакан, Джон замешкался — стакан упал на арену и разбился.

Декабрь 1792. VII.

Глава первая.

У Магги редко выдавался свободный день. Работа на мануфактурах обычно начиналась в шесть утра и продолжалась до двенадцати, затем час отводился на еду, а потом еще нужно было работать до семи. Если ты не отрабатывал свои часы, тебя выгоняли, как выгнали ее из горчичного цеха, после того как она убежала поспать в саду Блейков. А потому, когда хозяин, мистер Бьюфуа, сказал, что работники его уксусного цеха после обеда могут идти домой, Магги не закричала «ура!» и не захлопала в ладоши вместе с остальными. Она была уверена — он что-то им не договаривает.

— Он потом вычтет из нашего жалованья, — пробормотала она вполголоса девушке, работавшей рядом с ней.

— А мне плевать, — ответила та. — Я устроюсь поближе к огоньку и просплю весь день.

— А потом следующий день не будешь есть, потому что у тебя вычтут шестипенсовик, — сказала Магги.

Как выяснилось, потеряли они не только шестипенсовик, но и сон в тепле, у огня. В полдень, когда работники сели обедать, мистер Бьюфуа сделал еще одно объявление.

— Вам наверняка известно, — сказал он, обращаясь к длинным столам, за которыми сидели мужчины и женщины, собирающиеся атаковать тарелки с колбасой и капустой, — о непрекращающихся зверствах, происходящих по другую сторону Французского канала, и о зловредном яде, исходящем оттуда и загрязняющем наши берега. Здесь есть такие, кого трудно назвать англичанами, потому что они ответили на этот дерзкий революционный призыв и распространяют подстрекательскую отраву, имея целью подорвать нашу славную монархию.

Никто не поднял взгляда и не обратил особого внимания на эту речь: гораздо важнее было побыстрее закончить обед и уйти, прежде чем хозяин передумает и отнимет дарованные им полдня.

Мистер Бьюфуа был исполнен решимости внушить своим работникам, что, несмотря на французскую фамилию, он — англичанин до мозга костей. Он помедлил, скрежеща зубами, и решил оставить метафорический язык.

— Нашему королю угрожает опасность! — прогремел он, и вилки замерли в воздухе. — Французы заточили своего короля и предлагают помощь тем, кто хочет сделать то же самое здесь. Мы не можем позволить этой заразе предательства распространиться у нас. Быстро заканчивайте обедать — вы пойдете со мной. Мы пожертвуем своим дневным заработком, чтобы прийти на митинг и продемонстрировать нашу преданность королю и стране. Тот, кто не пойдет, — добавил он, перекрикивая протестующие голоса, — тот, кто не пойдет, потеряет не только работу и жалованье, но и будет включен в список подозрительных и подрывных элементов. Вы знаете, что такое подрывные элементы, добрые люди? Это те, кто подстрекает к беспорядкам. Мало того, это первый шаг на пути к предательству! А вы знаете, какое наказание полагается за подстрекательство? В лучшем случае — это хорошая, добрая экскурсия в Ньюгейт, но более вероятно — отправка в землю Ван-Димена.[67] А если вы будете упорствовать на пути к предательству, то кончите с петлей на шее.

Он дождался, когда стихнет ропот.

— Выбор прост: либо вы идете со мной в Воксхолл[68] и тем самым заявляете о своей преданности королю, либо отправляетесь вон с перспективой сесть в тюрьму или чего похуже. Кто хочет уйти? Я не стою вам поперек пути. Идите, кто желает, а мы крикнем ему в спину: «Предатель!».

Магги оглянулась. Никто не шелохнулся, хотя несколько человек при этих словах мистера Бьюфуа мрачно нахмурились, глядя в свои тарелки. Девушка тряхнула головой, недоумевая: с какой это стати из-за событий во Франции у нее вычитают из жалованья? Понять это было невозможно.

«Какой странный мир!» — подумала Магги.

Тем не менее она вместе с тремя десятками других работников пошла по холодным улицам вдоль Темзы — мимо Вестминстерского моста и амфитеатра Астлея (теперь заколоченного и безжизненного), мимо кирпичных башен Ламбетского дворца и дальше — в Камберлендский сад Воксхолла, рядом с конкурирующим уксусным цехом. Магги удивилась, увидев большую толпу. Как это столько людей согласились стоять на холоде и слушать разглагольствования множества других об их любви к королю и ненависти к французам?

— Так напердел, что и здесь воняет! — шептала Магги своей соседке с появлением каждого очередного оратора, и обе начинали хихикать.

К счастью, мистер Бьюфуа потерял всякий интерес к своим работникам, приведя их в Камберлендский сад и выполнив задачу обеспечения многочисленности митинга. Он поспешил к группе тех, кто вел митинг, чтобы добавить и свой голос к жаждущим выказать свою преданность королю. Наконец исчез и тот, кто стоял над ним. Как только работники мистера Бьюфуа поняли, что никто их не пасет, то начали потихоньку разбегаться.

Хотя Магги страсть как было жаль терять дневной заработок, она радовалась свободному дню и своей удаче — она могла встретить здесь Джема или своего отца. Дик Баттерфилд сегодня собирался познакомить Келлавеев с хозяином лесопилки «Девять вязов» на берегу реки неподалеку от Воксхолла. Они надеялись найти здесь древесину подешевле и рынок сбыта для своих стульев — хозяин лесопилки еще и приторговывал мебелью. Единственный раз в своей жизни и по настоянию жены Дик Баттерфилд сводил кого-то с нужным человеком бесплатно. Пока Мейси болела, прачка несколько раз заходила к Келлавеям: она чувствовала угрызения совести из-за того, что не встала на пути девушки, ушедшей в туман с Джоном Астлеем. Во время последнего своего визита Бет обратила внимание на пирамиду непроданных стульев и жидкий суп, приготовленный Анной, после чего потребовала, чтобы ее муж помог этому семейству.

— Пора тебе забыть об этой девчонке, — проворчал Дик Баттерфилд, но жене все же не отказал. Он по-своему сочувствовал Мейси.

Магги полагала, что к этому времени Келлавеи уже закончили свои переговоры на лесопилке и теперь, наверное, обмывали дело в пабе, где Баттерфилд должен был отыграться за свою благотворительность и выпить за счет Томаса Келлавея столько пинт пива, сколько вместит его желудок. Магги отделилась от толпы и направилась к дороге. Сначала она заглянула в «Королевский дуб» — ближайший к этому месту паб. Там было полно народу, зашедшего согреться после митинга, но отца и Келлавеев она не увидела. Тогда Магги направилась в сторону Ламбета, заглядывая в пабы по пути — «Белый лев», потом «Черная собака». Наконец она нашла их с кружками пива в уголке «Королевского оружия». Сердце забилось сильнее, когда она увидела Джема, и Магги несколько мгновений, прежде чем они заметили ее, разглядывала его кудри, закрывающие уши, бледную полоску кожи сзади на шее, сильные плечи, которые стали шире за то время, что она знала его. Ей вдруг так захотелось подкрасться к нему сзади, обнять за шею, потрепать уши, что она даже сделала шаг вперед. Но тут Джем поднял голову, и она остановилась, потеряв кураж.

Увидев ее, он вздрогнул.

— Привет. У тебя все в порядке?

Хотя он и сказал это небрежным тоном, но было видно, что он рад видеть ее.

— Ты что это здесь делаешь, Магс? — спросил Дик Баттерфилд. — Бьюфуа увидел, что ты хочешь стащить бутылку уксуса, и выставил тебя вон?

Магги сложила руки на груди.

— Всем привет. Мне тут как — пивка дадут?

Джем предложил ей свое место и свою кружку.

— Садись, пей, я себе еще возьму.

— Нет, па, меня не выгнали. — Магги бухнулась на стул Джема. — А если бы мне приспичило украсть его вонючий уксус, то я знаю, как это сделать, чтобы меня не застукали. Нет, нас отпустили после обеда и повели на митинг тут неподалеку.

Она рассказала о том, что происходило в Камберлендском саду.

Дик Баттерфилд кивнул.

— Мы их видели, когда проходили мимо. Остановились на минутку, но нас к тому времени уже мучила жажда, верно, сэр?

Этот вопрос он обратил к отцу Джема. Томас Келлавей кивнул, хотя его кружка была почти полной. Он не был большим любителем выпивать в дневное время.

— И потом, эти митинги мне ни о чем не говорят, — продолжил Дик. — Вся эта болтовня о французской угрозе — чушь свинячья. Этим французам с собственной-то революцией не разобраться, им сейчас не до нас. Как вы считаете, сэр?

— Я мало что в этом понимаю, — ответил Томас — это был его обычный ответ на вопросы такого рода.

Он слышал разговоры о Французской революции, когда работал в цирке с другими плотниками, но, как и в пидлтрентхайдских «Пяти колоколах», когда обсуждались серьезные проблемы, обычно только слушал, не высказывая собственного мнения. Нет, Келлавей был далеко не глуп, просто он видел аргументы как «за», так и «против», а потому не желал присоединяться ни к одной из спорящих сторон. Он мог согласиться с тем, что король — это самое точное воплощение английской души и английского духа, что король объединяет страну, делает ее великой, а потому необходим для ее процветания. Но он соглашался и с теми, кто говорил, что Георг — расточитель государственной казны, неуравновешенный, переменчивый, своевольный человек, без которого Англии было бы куда как лучше. Раздираемый противоречиями, он предпочитал помалкивать.

Джем вернулся с новой кружкой и табуреткой и сел вплотную с Магги, чтобы колени их соприкасались. Они улыбнулись друг другу — так редко можно было сидеть бок о бок днем в понедельник — и вспомнили тот первый раз, когда они сидели вместе в пабе. Тогда Джем познакомился с Диком Баттерфилдом. Его умение находить табуретки и ориентироваться в пивных значительно улучшилось за последние девять месяцев.

Дик Баттерфилд смотрел на этот обмен улыбками с едва заметной циничной ухмылкой. Его дочь была еще слишком молода, чтобы строить глазки этому парнишке, к тому же сельскому парнишке, пусть тот и осваивает неплохую профессию.

— Так вы как — продали ваши стулья? — спросила Магги.

— Может быть, — сказал Джем. — Мы оставили один. И он будет поставлять нам тис немного дешевле, чем другие поставщики, так ведь, па?

Томас кивнул. После отъезда в Дублин Филипа Астлея он снова начал делать виндзорские стулья, однако в отсутствие циркача, который присылал к нему клиентов, заказов стало меньше. Но он все равно продолжал делать стулья, используя остатки материала, выпрошенные им в цирке у Астлея. Их задняя комната наполнялась готовыми изделиями, ждущими покупателя. Келлавей даже подарил два стула Блейкам за то, что они помогли Мейси в тот туманный октябрьский день.

— Ну с этим поставщиком из «Девяти вязов» дело у вас пойдет куда как лучше, — заверил Баттерфилд. — Я мог бы вам сказать это много месяцев назад, когда вы отправились за деревом к дружку Астлея.

— В то время он нас устраивал, — возразил Джем.

— Ну-ка, попробую догадаться — пока цирк оставался в городе? Все делишки Астлея проходят гладко, пока он сам приглядывает за ними.

Джем ничего не ответил.

— С ним, парень, всегда так. Филип Астлей будет вашим благодетелем, будет доставлять вам клиентов, сделки, работу и бесплатные билеты, но… как только уедет, тут всему и конец. А отсутствует он по пять месяцев — это почти полгода, то есть половину твоей жизни его нет, а ты тут перебивайся как можешь. Вы обратили внимание, как без него стало тихо в Ламбете? И так каждый год. Он приезжает, помогает вам, привозит новых людей, устраивает и осчастливливает их, а потом приходит октябрь — и шиш с маслом, он в один день собирается, уезжает и все остаются ни с чем. Он строит вам замок, а потом разрушает его. Конюхи, пирожники, извозчики или шлюхи — это происходит со всеми. Люди, как сумасшедшие, начинают искать работу, а не найдя, разъезжаются кто куда: шлюхи и извозчики — в другие районы Лондона, некоторые деревенские возвращаются домой.

Дик Баттерфилд поднес кружку к губам и сделал большой глоток.

— Потом приходит март — и все начинается сначала, когда этот великий иллюзионист снова возводит свой замок. Но некоторые из нас уже набрались опыта и не желают иметь дела с Филипом Астлеем. Мы знаем — это ненадолго.

— Ну ладно, па, ты сказал, что хотел. Он рта не закрывает, — сказала Магги Джему. — Иногда я засыпаю с открытыми глазами, пока он говорит.

— Ах ты дерзкая нахалка! — воскликнул Дик Баттерфилд.

Он замахнулся на нее, а она со смехом увернулась.

— А где же Чарли? — спросила Магги, когда они снова уселись на свои места.

— Не знаю — сказал, у него какие-то дела. — Дик покачал головой. — Скоро я скажу этому парню: сегодня ты, милок, должен прийти домой и принести заработанные деньги.

— Ну, этого тебе долго придется ждать, па.

Прежде чем Баттерфилд успел ответить, высокий человек с широким квадратным лицом заговорил низким, густым голосом, при звуках которого в пабе воцарилась тишина.

— Сограждане! Слушайте меня!

Магги узнала в нем одного из непритязательных ораторов на сборище в Камберлендском саду. Он держал в руках что-то вроде бухгалтерской книги в черном переплете.

— Меня зовут Робертс. Джон Робертс. Я только что вернулся с митинга ламбетской ассоциации, там собирались местные жители, преданные королю и не приемлющие смуты, которую насаждают здесь французские агитаторы. Вам бы тоже следовало быть там, вместо того чтобы попивать тут пивко.

— Некоторые из нас там были! — крикнула Магги. — Мы уже вас слышали.

— Отлично, — сказал Джон Робертс и направился к их столику. — Тогда вам известно, что я здесь делаю, и вы первыми подпишете это.

Дик Баттерфилд лягнул Магги под столом и смерил ее гневным взглядом.

— Не обращайте на нее внимания, сэр, она просто дерзкая нахалка.

— Она — ваша дочь?

Дик подмигнул ему.

— За мои грехи наказание… вы меня понимаете.

Джон Робертс не проявил никакой склонности к юмору.

— Вам надо лучше смотреть за дочерью, чтобы она держала язык за зубами, если не хочет получить койку в Ньюгейте. Тут смеяться не над чем.

Дик Баттерфилд поднял брови, отчего его лоб избороздили глубокие морщины.

— Может, вы возьмете на себя труд, сэр, объяснить, что это за дело такое, над которым мне нельзя посмеяться.

Джон Робертс уставился на него, размышляя, издевается ли над ним Баттерфилд или нет.

— Это декларация преданности королю, — сказал он наконец. — Мы обходим паб за пабом, дом за домом и просим жителей Ламбета подписать ее.

— Но мы должны знать, под чем подписываемся, разве нет? — спросил Дик. — Прочтите нам ее.

В пабе теперь воцарилась тишина. Все смотрели, как Джон Робертс открывает свой гроссбух.

— Может, вы тогда прочтете ее вслух для всех, если уж вас это так заинтересовало, — предложил он, пододвигая книгу отцу Магги.

Если он полагал смутить этим Дика, то его надежды не оправдались — тот положил книгу перед собой и принялся довольно бегло читать, даже вкладывая в слова то, чего на самом деле не чувствовал. Прочел он следующее:

«Мы, жители Ламбетского прихода, всей душой приветствуя блага, которые дает нам нынешняя почитаемая и обожаемая форма правления, включающая короля, палату лордов и палату общин, чувствуем своим первоочередным долгом в настоящий критический момент заявить не только о нашей искренней и ревностной преданности ей, но, более того, выразить наше полное отвращение ко всем наглым и неприкрытым попыткам потрясти и подорвать нашу бесценную Конституцию, которая вот уже несколько веков являет себя надежной основой нашего национального счастья.

Мы единогласно решили:

Организовать ассоциацию, чтобы, насколько то в наших силах, противодействовать всем противозаконным и подстрекательским митингам злоумышляющих и коварных негодяев и предпринимать самые эффективные меры, какие будут в рамках наших возможностей, чтобы уничтожить подрывные публикации, явно имеющие целью ввести в заблуждение людей и посеять раздор и анархию в королевстве».

Когда Дик Баттерфилд закончил чтение, Джон Робертс поставил на стол пузырек с чернилами и вытащил перо.

— Вы это подпишете, сэр?

К удивлению Магги, отец снял крышечку с пузырька, обмакнул перо в чернила и начал подписываться в конце листа под другими подписями.

— Па, ты что делаешь? — прошептала Магги.

Ей очень не понравились грубые манеры Джона Робертса. Он и ее работодатель, мистер Бьюфуа, были хуже всех из выступавших на митинге, и она полагала, что отец воспримет этого нахала так же.

Дик Баттерфилд замер с пером в руке.

— Ты что имеешь в виду? Что плохого в том, чтобы подписать, если я согласен? Хотя, на мой вкус, написано как-то витиевато.

— Но ты только что говорил, что французы никакая для нас не угроза.

— Тут речь идет не о французах, а о нас. Я поддерживаю старого короля Георга — он мне ничего плохого не сделал.

Он снова поднес перо к бумаге. В полной тишине весь паб смотрел, как Дик Баттерфилд ставит свою подпись. Закончив, он оглянулся и, увидев, что стал центром всеобщего внимания, изобразил удивление. Он повернулся к Джону Робертсу.

— Хотите что-нибудь еще?

— Напишите еще, где вы живете.

— Шестой дом Бастильского квартала, — прыснул со смеху Баттерфилд. — Но для такого документа лучше, наверное, будет Йорк-плейс, верно?

Он написал адрес рядом со своей фамилией.

— Ну вот, теперь можно обойтись и без визита, а?

Тут Магги вспомнила о нескольких ящиках портвейна, появившихся из ниоткуда несколькими днями ранее и спрятанных под кроватью родителей. Она улыбнулась: отец так охотно подписал декларацию, потому что не хотел, чтобы эти люди появились в Бастильском квартале.

После того как Дик Баттерфилд сообщил о себе, что требовалось, Джон Робертс подтолкнул открытую книгу Томасу Келлавею.

Томас уставился на страницу. Текст этой декларации отличался необыкновенной напыщенностью. Его обдумали заранее на небольших собраниях, аккуратно написали и отправили по ламбетским пабам и рынкам со специальными гонцами еще до того, как состоялся митинг в Камберлендском саду. Внизу стояли многочисленные размашистые подписи: одни уверенные, другие дрожащие, кое-где их заменяли кресты с адресами, написанными под ними рукой Джона Робертса. Все это было слишком сложно для Келлавея.

— Я не понимаю, почему я должен это подписывать?

Джон Робертс наклонился и постучал костяшками пальцев по столешнице рядом с гроссбухом.

— Вы подписываете это в поддержку короля! Вы этим говорите, что желаете, чтобы он был вашим королем, и будете сражаться с теми, кто попытается избавиться от него.

Он посмотрел на недоуменное лицо плотника.

— Вы что, сэр, дурак? Вы что, не хотите назвать короля своим королем?

Томас Келлавей вовсе не был дураком; он был встревожен. Он всегда придерживался правила подписывать как можно меньше документов, да и те желательно только деловые. Он даже не подписывал письма, что Мейси строчила Сэму, и отговаривал ее писать что-нибудь про него. Он думал, что таким образом не оставляет следов в мире, а потому не рискует быть неправильно понятым.

— Я не уверен, что королю грозит опасность, — сказал он. — Ведь тут у нас нет французов, а?

Джон Робертс прищурился.

— Вы удивитесь, узнав, на что способен плохо осведомленный англичанин.

— А что вы имеете в виду, говоря «публикации»? — продолжил Томас так, словно и не слышал последнего замечания. — Я ничего не знаю ни о каких публикациях.

Джон Робертс оглянулся. То рвение, которым заразил присутствующих Дик Баттерфилд, ставя свою подпись, быстро сходило на нет с каждым словом сомнения, произнесенным Келлавеем.

— У меня нет времени на эти разглагольствования, — прошипел он. — Тут много других людей ждут возможности поставить свою подпись. Где вы живете, сэр?

Он перевернул страницу и замер с пером в руке, ожидая, когда Томас назовет ему свой адрес.

— К вам зайдут другие объяснить, что к чему.

— Номер двенадцать Геркулес-комплекса.

Услышав адрес, Джон Робертс напрягся.

— Вы живете в Геркулес-комплексе?

Томас кивнул. Джем почувствовал, как у него узлом завязывается желудок.

— Вы знаете некоего Уильяма Блейка, печатника, проживающего на этой улице?

Джем, Магги и Дик насторожились одновременно. Магги стукнула ногой по табуретке Томаса Келлавея и нахмурилась, а Баттерфилд принялся изображать приступ кашля.

К несчастью, Томас Келлавей если что начинал, то остановить его было трудно. В этом он был похож на терьера.

— Да, я знаю мистера Блейка. Он наш сосед.

А поскольку его мало волновало суровое выражение лица Джона Робертса, то он решил еще яснее выразить свои чувства.

— Он — добрый человек, он помог моей дочери месяц или два назад.

— Ах, вот как? — Джон Робертс улыбнулся и захлопнул свой гроссбух. — Мы собираемся нанести визит мистеру Блейку сегодня вечером, а заодно заглянем и к вам. Всего доброго.

Он сгреб перо и пузырек с чернилами и направился дальше, переходя от столика к столику, и Джем отметил, что никто, кроме его отца, не отказался подписать декларацию. Джон Робертс время от времени бросал язвительный взгляд на Томаса Келлавея. От этого взгляда внутри у Джема все переворачивалось.

— Пойдем отсюда, па, — вполголоса сказал он.

— Дай-ка я сначала допью свое пиво.

Томас не собирался торопиться, когда у него оставалось еще пол пинты пива, пусть и разведенного водой. Он твердо сидел на своей табуретке, положив руки на столешницу по обе стороны от кружки, устремив глаза в ее содержимое, а мысли — к мистеру Блейку. Уж не втянул ли он его в какую-нибудь неприятность, спрашивал он себя. Хоть он и не знал своего соседа так хорошо, как, кажется, знали его дети, но не сомневался в том, что мистер Блейк — добрый человек.

— Что будем делать? — вполголоса спросил Джем у Магги.

Он тоже думал о мистере Блейке.

— Не суйтесь в это дело, — вставил Дик Баттерфилд. — Блейк, скорее всего, подпишет эту декларацию, — добавил он, скосив взгляд на Томаса. — Как и большинство людей.

— Мы его предупредим, — решила Магги, не обращая внимания на слова отца. — Вот что мы сделаем.

Глава вторая.

— Мистер Блейк работает, мои дорогие, — сказала миссис Блейк. — Его сейчас нельзя беспокоить.

— Ой, это очень важно, мадам! — воскликнула Магги, делая нетерпеливое движение, словно собираясь ринуться в дом мимо миссис Блейк, но та твердо стояла в дверях и не шелохнулась.

— Он как раз готовит одну из своих гравюр, а он должен делать это в один присест, — объяснила миссис Блейк. — Поэтому мы не можем ему мешать.

— Боюсь, что дело очень важное, мадам, — вставил Джем.

— Тогда скажите, что это за дело, мне, а уж я передам мистеру Блейку.

Джем оглянулся и единственный раз пожалел, что над городом не висит непроницаемый туман, который скрыл бы их от любопытных прохожих. После встречи с Джоном Робертсом он чувствовал, будто за ним отовсюду следят. Он ожидал, что в любую минуту дернутся занавески на окне мисс Пелхам. К тому же мимо проезжал человек на телеге, груженной кирпичами, он посмотрел в сторону группки у дверей, и взгляд его, казалось, задержался на них.

— Позвольте нам войти в дом, мадам. Мы расскажем вам, в чем дело, внутри.

Миссис Блейк, взглянув на их серьезные лица, отошла в сторону и пропустила детей в дом, а потом, даже не посмотрев на улицу, есть ли там кто-нибудь посторонний, закрыла дверь. Она приложила палец к губам и повела их по проходу мимо гостиной, в которой стоял печатный станок, мимо закрытых дверей рабочей комнаты мистера Блейка, вниз по лестнице в подвальную кухню. Джему и Магги было знакомо это помещение — именно сюда привели они Мейси согреться после ее встречи с Джоном Астлеем.

Здесь было темно и пахло капустой и углем. Свет проникал только через одно окно, но в камине горел огонь и было тепло.

Миссис Блейк жестом пригласила их сесть за стол. Джем отметил, что тут стоят виндзорские стулья, сделанные его отцом.

— Ну так что случилось, мои дорогие? — спросила она, прислонившись к буфету.

— Мы слышали кое-что в пабе, — начала Магги. — К вам сегодня собираются гости.

Она рассказала о митинге в Камберлендском саду и их столкновении с Джоном Робертсом, не упомянув при этом, что ее отец подписал декларацию.

Глубокая морщина появилась между бровей миссис Блейк.

— И этот митинг проводился ассоциацией по сохранению свободы и собственности против республиканцев и левеллеров?[69]

Она отбарабанила это название, словно была очень хорошо знакома с ним.

— Да, об этом шла речь, — подтвердила Магги. — Они называли местное отделение — ламбетскую ассоциацию.

Миссис Блейк вздохнула.

— Пожалуй, об этом нужно поскорее рассказать мистеру Блейку. Вы правильно сделали, что пришли.

Она вытерла ладони о передник, словно только что стирала, хотя руки у нее были сухими.

В рабочей комнате ее мужа царил идеальный порядок. Книги и бумаги лежали аккуратными стопками на одном из столов, а у окна сидел мистер Блейк. Он ссутулился над металлической пластинкой размером с ладонь и, когда они вошли, не сразу поднял голову, а продолжал движения кисточкой справа налево по поверхности пластины. Магги направилась к камину, чтобы согреться, а Джем подошел поближе к мистеру Блейку, чтобы понаблюдать за его работой. Ему понадобилось не меньше минуты, чтобы сообразить: кисточкой на пластине пишутся слова.

— Вы пишете как в зеркале, сэр? — не удержался от вопроса Джем, хотя и знал, что не должен мешать.

Мистер Блейк не произнес ни слова, пока не дошел до конца строки. После этого он поднял голову.

— Именно так, мой друг, именно.

— Почему?

— Я пишу раствором, который останется на пластине, когда остальное будет выедено кислотой. А когда все это напечатается, слова будут написаны правильно.

— Противоположно тому, что теперь.

— Да, мой мальчик.

— Мистер Блейк, извини, что побеспокоили, — вмешалась его жена. — Но Джем и Магги сказали мне кое-что такое, что ты должен знать.

Миссис Блейк нервно перебирала пальцами, и Джем не мог понять, то ли на нее так повлияло их сообщение, то ли она волновалась из-за того, что потревожила мужа.

— Ничего страшного, Кейт. Ну и поскольку я уже прервался, принеси мне еще немного скипидара из соседней комнаты. И стакан воды, если не трудно.

— Конечно, мистер Блейк.

Миссис Блейк вышла из комнаты.

— А как это вы научились писать задом наперед? С помощью зеркала? — спросил Джем.

— Практика, мой мальчик, практика. Когда набьешь руку, это совсем нетрудно. Все, что делает гравер, отпечатывается в зеркальном изображении. Гравер должен уметь видеть то, что он делает, и так и этак.

— С середины дороги.

— Именно. Так что вы хотели мне сказать?

Джем повторил то, что говорила на кухне Магги.

— Мы решили, что должны предупредить вас об их приходе, — закончил он. — У мистера Робертса был довольно зловещий вид, — добавил Джем, когда увидел, что мистер Блейк вроде никак не реагирует на его сообщение. — Мы подумали, что у вас могут быть неприятности.

— Спасибо вам за это, дети мои, — ответил мистер Блейк. — Меня это ничуть не удивляет. Я знал, что к этому идет.

Он реагировал вовсе не так, как ожидала того Магги. Она думала, что он вскочит и начнет делать что-нибудь — соберет вещи, уйдет из дома или спрячет все книги, листовки и картинки, которые напечатал, или забаррикадирует переднюю дверь и окно. Он же просто улыбнулся им, потом обмакнул свою кисточку в блюдечко с чем-то вроде клея и продолжил писать слова задом наперед на металлической пластине. Магги хотела пнуть стул, на котором сидел мистер Блейк, и закричать: «Да послушайте вы нас! Вам, возможно, грозит опасность!» Но она не осмелилась это сделать.

Миссис Блейк вернулась с бутылкой скипидара и стаканом воды и поставила их на стол перед мужем.

— Они тебе сказали, что сегодня к нам собирается ассоциация?

По крайней мере ее, кажется, взволновало сообщение Джема и Магги.

— Сказали, моя дорогая.

— Мистер Блейк, а почему они хотят прийти именно к вам? — спросил Джем.

Мистер Блейк чуть приподнял брови и, положив кисть, развернулся на своем стуле лицом к ним.

— Скажи мне, Джем, о чем, по-твоему, я пишу?

Джем задумался.

— О детях, — сказала Магги.

Мистер Блейк кивнул.

— Да, моя девочка, — о детях, о беззащитных, о бедных. О потерянных, замерзающих и голодных детях. А правительству не нравится, когда ему говорят, что оно плохо заботится о своем народе. Они думают, что я зову к революции, какая случилась во Франции.

— А вы не зовете? — спросил Джем.

Мистер Блейк покачал головой — это движение могло означать, как «да», так и «нет».

— Папа говорит, что французы взбесились — убивают столько ни в чем не повинных людей, — сказала Магги.

— Это неудивительно. Почитайте Библию — там вы найдете множество примеров. Почитайте Апокалипсис — кровь там течет по улицам. Но эта ассоциация, которая собирается навестить нас сегодня, хочет заткнуть рот всем, кто ставит под сомнение действия власти. Но неконтролируемая власть ведет к нравственной тирании.

Джем и Магги слушали молча, вдумываясь в его слова.

— Вот почему, дети мои, я должен продолжать писать свои песни и не убегать от тех, кто хочет, чтобы я замолчал. Именно это я и делаю.

Он снова повернулся на своем стуле лицом к столу и взялся за кисть.

— А над чем вы сейчас работаете? — поинтересовался Джем.

— Над еще одной песней, которая не понравится им? — уточнила Магги.

Мистер Блейк перевел взгляд с Магги на Джема и улыбнулся при виде их взволнованных лиц. Вновь отложив кисть, он откинулся на спинку стула и начал декламировать:

С гневом, Будущего дети, Прочитайте строки эти, Где поведано стихом, Как Любовь сочли Грехом!
В древней той стране Нет конца весне — Там и жили Двое Жизнию святою, Не смущаясь вовсе наготою.
Как-то раз Они Вышли в Сад одни — И сердца забились, Светом озарились, Ибо тьмы завесы приоткрылись.
И Обоих пыл На траву склонил — В этот час рассвета Все дремали где-то, И Она не вспомнила Запрета!
И познав Любовь, Сговорились вновь Выйти на свиданье В час, когда в молчанье На закате слышится рыданье.[70]

Магги почувствовала капельки пота на своем зардевшемся лице. Она не могла заставить себя взглянуть на Джема, а если бы и взглянула, то увидела бы, что он тоже не смотрит на нее.

— Вам, пожалуй, пора, мои дорогие, — вмешалась миссис Блейк, прежде чем ее муж успел продолжить. — Сейчас мистер Блейк занят, правда, мистер Блейк?

Он резко кивнул и снова повернулся к столу. Было видно, что она редко осмеливалась прерывать мужа, когда он читает стихи.

Магги и Джем направились к двери.

— Спасибо, мистер Блейк, — сказали они хором, хотя было не очень понятно, за что они его благодарят.

Мистер Блейк словно пришел в себя.

— Это мы должны вас благодарить, — сказал он. — Мы вам признательны за это предупреждение.

Выходя из кабинета, они услышали, как миссис Блейк вполголоса говорит:

— Ах, мистер Блейк, не стоило их смущать — прочел им совсем не то, над чем сейчас работаешь. Они к этому еще не готовы. Ты же видел, как они покраснели.

Его ответа они не слышали.

Глава третья.

Пока мужчины семейства Келлавеев вместе с Диком Баттерфилдом были на лесопилке, женщины оставались дома. С наступлением зимы Анна Келлавей больше не работала в саду — она готовила, убирала, шила и искала способы защитить дом от холода. Поскольку Келлавей до этого времени не сталкивались с настоящим лондонским морозом, то они только теперь поняли, как плохо отапливается их ламбетский дом и насколько уютно было их дорсетширское жилище с его толстыми глинобитными стенами, маленькими окнами и большим очагом.

Кирпичные стены домов Геркулес-комплекса не имели и половины той толщины, камины в каждой комнате были маленькие и топились дорогим углем, а не дровами, которые они могли сами — бесплатно — нарубить и наколоть в Дорсетшире. Анна теперь прониклась ненавистью к большим ламбетским окнам, из которых так часто смотрела на улицу, пока было тепло. Она насовала в щели материю и солому, чтобы уменьшить сквозняки, повесила двойные занавески.

В это сумрачное время Анна часто подолгу не выходила из дома, а теперь, когда в большинстве лондонских домов постоянно топились печи на угле, смог досаждал ей еще больше. Конечно, в Пидл-Вэлли время от времени случались туманы, но не такие густые, не такие грязные, и не держались они по нескольку дней, как незваные гости. В туманные дни света было так мало, что Анна задергивала занавески и зажигала светильники, делая это еще и ради Мейси, которая иногда, глядя в серую хмарь, начинала волноваться.

Мейси вообще почти не выходила из дома. Даже в ясные солнечные дни не выходила. За два месяца, прошедших с того дня, когда она заблудилась в тумане (а именно это постарались внушить родителям Магги и Джем), она только два раза дошла до церкви. После всего случившегося Мейси сильно болела — холод и влага проникли ей в грудь, и она две недели провела в постели, прежде чем набралась сил, чтобы спуститься в туалет. Когда она все же наконец встала, то оказалось, что прежняя ее свежесть куда-то ушла — Мейси скорее напоминала выбеленную стену, начавшую желтеть, пусть еще яркую, но уже потерявшую свой блеск. Вдобавок она стала спокойнее и прекратила делать жизнерадостные замечания, которых, даже не отдавая себе в том отчета, так ждали все остальные Келлавеи.

Собрав в ныне пустующем огороде Астлея капусту и немного поздней морковки, Анна сходила к мяснику и сварила из принесенной косточки суп. Прибравшись, она вытерла руки о фартук и села напротив Мейси. Анна Келлавей чувствовала, что дочь ее как-то изменилась, и понимала, что это не из-за болезни. Но разговор с ней она откладывала вот уже несколько недель, ожидая, когда Мейси наберется сил и перестанет вздрагивать от каждого слова. Теперь Анна была исполнена решимости узнать, что произошло с дочерью.

Когда Мейси увидела, что мать села напротив, ее рука с иголкой остановилась над пуговицей, которую она делала для Бет Баттерфилд. Сама Бет на этом ничего не зарабатывала, просто, чувствуя свою вину, заказала дорсетские пирамидки, чтобы хоть как-то занять девушку.

— Сегодня хороший день, — начала Анна.

— Да, хороший, — согласилась Мейси, посмотрев из окна на яркую улицу внизу.

По дороге проехала телега с громадной свиньей, которая смачно втягивала пятачком ламбетский воздух. Мейси невольно улыбнулась.

— Да, это тебе не туман. Если бы я знала, что в Лондоне такие туманы, ни за что бы сюда не поехала.

— А почему ты тогда поехала, ма?

Одна из перемен, произошедших с Мейси, как заметила мать, состояла в том, что ее вопросы теперь стали резче и язвительнее.

Но Анна не стала осаживать дочь, а попыталась ответить честно.

— Когда умер Томми, я решила, что в Пидл-Вэлли жизни для нас не будет и, может, мы будем счастливее здесь.

Мейси сделала стежок на пуговице.

— И ты стала счастливее?

— Я просто рада, что ты теперь не такая бледная. — Пальцы матери принялись теребить узел на переднике. — А ты в тот день, когда был туман… сильно напугалась?

Мейси прекратила простегивать пуговицу.

— Я была вне себя от страха.

— Ты нам никогда не говорила, что с тобой случилось. Джем сказал, что ты потерялась и тебя нашел мистер Блейк.

Мейси в упор посмотрела на мать.

— Я была в амфитеатре и решила вернуться домой — хотела тебе помочь. Но никак не могла найти Джема, чтобы он меня проводил. Потом мне показалось, будто туман немного рассеялся, и я решила, что смогу дойти до дома сама. Вот я и пошла по дороге к Вестминстерскому мосту, и все было в порядке — там повсюду были люди и горели уличные фонари. Но вот когда я дошла до поворота к Геркулес-комплексу, то повернула не туда и оказалась в Бастильском квартале и «Таверна „Геркулес“» была от меня справа, а не слева.

Мейси намеренно упомянула «Таверну „Геркулес“», словно, назвав ее, можно было о ней забыть, а маме и в голову не придет, что она была в этом пабе. Только ее голос чуть дрогнул, когда она произнесла это название.

— Я вскоре поняла, что заблудилась и это не Геркулес-комплекс, а потому повернула назад, но туман был такой густой, да еще стало темнеть, и я совсем растерялась. А потом меня нашел мистер Блейк и привел к себе.

Мейси рассказывала свою историю как-то монотонно, вот только имя мистера Блейка она произнесла почтительно, словно говорила об ангеле.

— И где же он тебя нашел?

— Не знаю, ма, — я же потерялась. Лучше тебе спросить у него.

Мейси нарочно предложила ей это, зная, что Анна никогда ни о чем не спросит у мистера Блейка, потому что побаивается его. Мистер и миссис Блейк посетили ее во время болезни, когда ей стало получше, и миссис Келлавей смутили его пронзительные, яркие глаза и теплота, с которой он обращался к Мейси и Джему. А потом он еще сказал нечто очень странное, когда она поблагодарила его за то, что он нашел Мейси.

— «Последний, лучший дар Небес! — ответил он тогда. — Злосчастная! Как обманулась ты, о Ева».[71]

Видя недоуменный взгляд Анны Келлавей, Кэтрин Блейк чуть подалась вперед и сказала:

— Это из «Потерянного рая». Мистер Блейк любит цитировать оттуда, правда, мистер Блейк? Как бы там ни было, но мы рады, что ваша дочь поправляется.

Но еще больше удивил ее Джем, пробормотавший себе под нос: «Утрата грушевого дерева», и Анна Келлавей почувствовала знакомый укол в сердце, напоминание о смерти Томми. Несколько месяцев до отъезда цирка ей удавалось подавлять в себе это чувство. Но теперь оно вернулось, такое же сильное, как прежде, нахлынуло на нее, и дыхание перехватило от скорби по умершему сыну.

Анна посмотрела на свою дочь и поняла, что та обманывает ее, рассказывая о тумане. Мейси отвела взгляд.

«Когда это она успела так быстро вырасти?» — спрашивала себя Анна Келлавей.

Чуть помедлив, она встала.

— Посмотрю, не зачерствел ли хлеб, — сказала Анна. — А то пойду куплю.

Глава четвертая.

Томас Келлавей, когда они с Джемом в сопровождении Магги вернулись домой, ничего не сказал жене и дочери о том, что произошло между ним и Джоном Робертсом. Магги решила провести остальную часть дня с Келлавеями, учась делать пирамидки у сидевший рядом с камином Мейси. Джем с отцом тем временем работали над сиденьем стула в мастерской, а Анна вязала и поддерживала огонь в печи. Хотя Магги не очень преуспела в изготовлении пуговиц, она предпочитала делать что-нибудь с этой семьей, чем бездельничать со своей в пабе.

Они работали и ждали — даже те из них, кто не знал, что чего-то ждет; и время тяжелым бременем ложилось на их плечи. Когда начало темнеть и миссис Келлавей зажгла лампы, Джем стал время от времени выходить из мастерской и выглядывать из окна на улицу. Наконец мать спросила у него — чего это он там ищет. После этого он перестал выходить, только прислушивался и через открытую дверь украдкой бросал взгляды на Магги, жалея, что у них нет никакого плана.

Оно началось как низкое гудение и поначалу было незаметным за более явными звуками: цоканьем копыт, гомоном детей, призывами уличных торговцев, голосом караульного, выкрикивающего время. Но скоро топот многих ног по мостовой и шум приближающейся толпы стали более отчетливыми. Услышав это, Джем снова вышел из мастерской и подошел к окну.

— Папа, — позвал он мгновение спустя.

Томас Келлавей замер, потом положил тесло, которым выравнивал сиденье стула, и подошел к сыну, стоящему у окна. Магги вскочила, разбросав пуговицы, лежавшие у нее на коленях.

— Что там такое, Том? — резко спросила Анна.

Томас откашлялся.

— У меня кой-какие дела внизу. Я скоро вернусь.

Анна, нахмурившись, присоединилась к ним у окна. Увидев толпу на улице перед дверями Блейков — и толпа эта становилась все больше, — она побледнела.

— Что ты там видишь, ма? — спросила со своего стула Мейси.

Еще два-три месяца назад она бы первая вскочила и бросилась смотреть.

Прежде чем кто-либо успел ответить, в парадную дверь мисс Пелхам постучали, и толпа на улице обратила свое внимание и на дом № 12 Геркулес-комплекса.

— Том, — воскликнула Анна. — Что происходит?

— Не волнуйся, Анна. Через минуту все будет в порядке.

Они услышали, как внизу открылась дверь, услышали раздраженный голос мисс Пелхам, хотя и не смогли разобрать, о чем она говорит.

— Мне лучше спуститься вниз, — сказал Томас.

— Только не одному!

Анна последовала за ним, но на верхней ступеньке остановилась и, повернувшись, сказала:

— Джем, Мейси, оставайтесь здесь!

Джем не послушался ее — они с Магги тоже спустились вниз. Посидев немного в одиночестве, Мейси поднялась и пошла следом.

Когда они добрались до парадной двери, мисс Пелхам расписывалась в книге Джона Робертса, похожей на гроссбух.

— Конечно же, я только рада подписать, если от этого будет какая-то польза, — говорила она пожилому человеку с согбенной спиной — тот держал перед ней книгу. — Я как подумаю, что эти революционеры могут заявиться сюда, — у меня волосы дыбом.

Она содрогнулась.

— Но мне не нравится и толпа перед моим домом — это выставляет меня в дурном свете перед соседями. Я бы попросила вас увести отсюда ваших соратников.

Кудряшки мисс Пелхам затряслись от негодования.

— Ну, этот шум к вам, мадам, не имеет никакого отношения, — успокаивающим тоном ответил человек. — Они пришли к дому, что рядом.

— Но мои соседи этого не знают!

— Но, кстати, нам таки нужно увидеть некоего Томаса Келлавея, который прежде выказал нежелание подписаться под декларацией. Кажется, он живет в вашем доме?

Он посмотрел внутрь мимо мисс Пелхам.

— Наверное, это вы, сэр?

Мисс Пелхам повернула голову и сердито посмотрела на собравшихся у нее за спиной Келлавеев.

— Ты выказал нежелание? — прошептала Анна мужу. — Когда это было?

Томас отошел от жены.

— Прошу прощения, мисс Пелхам, если вы позволите мне пройти, я разберусь с этим делом.

Мисс Пелхам продолжала сверлить его взглядом так, словно он опозорил ее дом. Потом она увидела Магги.

— Пусть эта девчонка убирается из моего дома! — воскликнула она.

Келлавей вынужден был протиснуться мимо домохозяйки и встал на пороге перед горбуном.

— Итак, сэр, — сказал человек тоном более вежливым, чем у Джона Робертса. — Вы, значит, Томас Келлавей? Насколько мне известно, вам ранее зачитывали декларацию преданности, которую мы просим подписать всех жителей Ламбета. Вы готовы ее подписать?

Он протянул книгу Томасу.

Прежде чем Келлавей успел ответить, в толпе, снова обратившей внимание к дому № 13 Геркулес-комплекса, раздался крик. Горбатый отошел от двери мисс Пелхам, чтобы увидеть, что же происходит там, куда теперь были направлены все взгляды. Томас Келлавей и мисс Пелхам последовали за ним по дорожке.

Глава пятая.

Уильям Блейк открыл дверь. Он не произнес ни слова — ни «здравствуйте», ни проклятия, ни «что угодно?». Его губы были плотно сжаты, широко раскрытые глаза смотрели настороженно. Холодный ветер трепал каштановые волосы и развевал полы черного сюртука.

— Мистер Блейк!

Джон Робертс подошел к дверям, челюсти его двигались, словно он жевал кусок мяса.

— Ламбетская ассоциация по сохранению свободы и собственности против республиканцев и левеллеров обращается к вам с предложением подписать эту декларацию преданности британской монархии. Вы подпишете ее, сэр?

Последовала долгая пауза, в течение которой Джем, Анна и Мейси выбрались из своего дома, чтобы видеть и слышать то, что происходит. Анна встала рядом с мужем, а остальные пробрались к самому концу дорожки.

Магги и Джем были ошарашены тем, что толпа выросла до таких размеров и теперь заполонила всю улицу. Повсюду виднелись факелы и фонари, горело и уличное освещение, но все же большинство лиц оставались в тени и казались незнакомыми и пугающими, хотя эти люди, возможно, были соседями, которых Магги и Джем знали. Они пришли сюда из любопытства, а не для того, чтобы учинить над кем-то расправу. И тем не менее в толпе чувствовалось напряжение, грозившее взорваться насилием.

— Джем, что нам делать? — прошептала Магги.

— Не знаю.

— Мистеру Блейку грозит беда? — поинтересовалась Мейси.

— Да.

— Тогда мы должны ему помочь, — сказала она таким решительным тоном, что Джема обожгло чувство стыда.

Магги нахмурилась.

— Идем, — сказала она наконец и, взяв Джема за руку, открыла калитку мисс Пелхам и проскользнула в толпу.

Мейси схватила брата за другую руку, и втроем они принялись протискиваться поближе к калитке мистера Блейка. Тут стало очевидно, что между собравшимися есть существенные различия. Мужчины, женщины и дети на улице просто наблюдали за происходящим, а по другую сторону ограды дома Блейков в переднем садике столпилась небольшая группа мужчин, большинство из которых были на митинге в Камберлендском саду. К удивлению Магги, среди них она увидела и Чарли, стоящего с краю группы, словно какой-то прихлебатель, еще не принятый остальными.

— Этот ублюдок — он-то что там делает? — пробормотала Магги. — Мы должны их отвлечь, — прошептала она Джему, потом оглянулась и сказала: — У меня идея. Давай сюда!

Она нырнула в толпу, таща за собой Джема.

— Мейси, возвращайся к родителям, — крикнул Джем. — Тебе тут нельзя.

Мейси не ответила ему, возможно, она его даже не слышала. Она смотрела на мистера Блейка, который молча стоял в дверях своего дома, не отвечая ни на один из вопросов, задаваемых ему Джоном Робертсом.

— Вы — печатник, мистер Блейк. А что вы там печатаете? Вы пишете о Французской революции, мистер Блейк. Вы носили bonnet rouge, не правда ли, мистер Блейк? Читали ли вы Томаса Пейна, мистер Блейк? Есть ли у вас экземпляры его писаний? Знакомы ли вы с ним? Не оспаривали ли вы в собственных сочинениях суверенитет короля, мистер Блейк? Будете ли вы подписывать эту декларацию, мистер Блейк, или нет?

Пока задавались все эти вопросы, Уильям Блейк смотрел куда-то вдаль с безразличным выражением. Хотя он вроде бы и слушал, но не считал себя обязанным отвечать, а может, не считал, что эти вопросы обращены к нему.

Его молчание выводило из себя Джона Робертса больше, чем любые слова.

— Вы собираетесь отвечать или хотите скрыть свою вину молчанием?! — заорал он. — Или нам придется добиваться от вас признания огнем?

С этими словами он швырнул факел, который держал, в передний сад мистера Блейка. Этот эффектный жест обернулся несколько менее эффектным запахом гари — клочки сухой травы и листьев загорелись и тут же погасли, начав чадить.

Томас Келлавей проводил глазами клуб дыма, устремившийся в вечерние небеса, и тут наконец принял решение. Он видел, что случается с семьей, когда сгорает ее жилище. Каковы бы ни были аргументы сторон, никто не имеет права поджигать собственность другого человека. В этом у него не было никаких сомнений. Он повернулся к горбуну, который все еще держал свой гроссбух.

— Я ничего не подпишу, — заявил Томас.

Глава шестая.

Мейси, по-прежнему стоявшая на улице и отделенная некоторым пространством от членов ассоциации, тоже подняла глаза вверх. В это время как раз начали появляться первые звезды. Она нашла прямо над собой одну из них — похожую на кровавый сполох, — и начала декламировать:

По вольным улицам брожу, У вольной издавна реки. На всех я лицах нахожу Печать бессилья и тоски.

Хотя последние два месяца она провела в основном в постели или у камина, голос ее звучал сильно и был слышен всем на улице — толпа теперь отступила от нее и она стояла одна. Голос ее донесся и до группки людей, собравшихся у дверей мистера Блейка, в том числе и до Чарли Баттерфилда, который вздрогнул, узнав Мейси. Услышали ее и родители в саду соседнего дома, и мисс Пелхам, трясущаяся от страха на пороге.

Услышал ее и мистер Блейк, который посмотрел на Мейси, словно благословляя, и едва заметно кивнул, после чего девушка набрала в грудь побольше воздуха и начала вторую строфу:

Мужская брань, и женский стон, И плач испуганных детей В моих ушах звучат, как звон Законом созданных цепей.

Теперь ее голос донесся до Джема и Магги, которые отделились от толпы и присели за живой изгородью по другую сторону дороги от дома № 13 Геркулес-комплекса. Магги высунула голову.

— Черт! Что это она делает?

Джем тоже приподнялся и посмотрел на сестру.

— Да поможет ей Господь, — пробормотал он.

— Это что еще такое? А ну, тихо, девушка! Кто-нибудь, остановите ее, — прокричал Джон Робертс.

— Пусть читает! — возразил кто-то из толпы.

— Быстро! — прошептала Магги. — Сейчас самое время. Смотри, в кого бросаешь, и будь готов бежать.

Она пошарила по земле и нашла горсть замерзшего лошадиного помета — уборщики улиц нередко просто перебрасывали то, что было на улице, через изгородь. Она тщательно прицелилась, а потом швырнула свой снаряд со всей силой через толпу, через Мейси — и тот приземлился в группе людей, собравшихся вокруг мистера Блейка.

— Ой! — вскрикнул один из них.

В толпе зевак послышался смешок.

Джем метнул еще один снаряд — и тот угодил в кого-то с краю.

— Эй, кто это делает?

Хотя они и не видели лиц этих людей, но знали, что их действия произвели некоторый эффект. Группка, обступившая мистера Блейка, заволновалась, повернулась в другую сторону и стала вглядываться в темноту. Джем и Магги метнули еще несколько горстей лошадиного помета, гнилые морковки, но на сей раз их снаряды не долетели — приземлились в пространстве между активистами и улицей, а один, брошенный слишком сильно, угодил в окно Блейков, хотя и не разбил его.

— Осторожнее! — прошептал Джем.

И тут заговорил мистер Блейк, продолжая начатое Мейси. Его звучный голос заставил замереть стоявших вокруг него.

Здесь трубочистов юных крики Пугают сумрачный собор И кровь солдата-горемыки Течет на королевский двор.
А от проклятий и угроз Девчонки в закоулках мрачных Чернеют капли детских слез И катафалки новобрачных.

Бросок Магги оказался удачным — полусгнивший капустный кочан попал Джону Робертсу по голове как раз в тот момент, когда мистер Блейк произнес последнюю строку. При виде этого толпа разразилась хохотом и криками «ура».

Джон Робертс пошатнулся от удара и закричал:

— Поймать их!

От активистов ассоциации отделилась группа людей и стала проталкиваться через толпу к живой изгороди. Другие, однако, неверно определили направление, откуда летели снаряды, и набросились на толпу. Чарли Баттерфилд, например, схватил замерзший конский помет и швырнул его в лысого коренастого человека на улице, который радостно заржал в ответ и бросился на ограду сада Блейков, рухнувшую под его напором, словно она была сделана из соломы. Избрав Джона Робертса как наиболее голосистого, а потому и наиболее вероятного врага, он без лишних слов боднул его лбом. Это послужило сигналом для тех, кто собрался здесь в надежде на общую свалку, и они принялись кидаться всем, что попадало под руку, а если ничего не попадало, то орудовали кулаками. Вскоре были разбиты окна в доме Блейков и в соседних домах — Джона Астлея и мисс Пелхам, а люди на улице кричали и дрались.

Среди всей этой свалки, покачиваясь от слабости и страха, стояла Мейси. Когда до нее добрался Чарли Баттерфилд, она упала на колени. Он обхватил ее рукой и, приподняв, потащил к дверям, где стоял мистер Блейк, наблюдая за схваткой, которая теперь переместилась из его сада на улицу. Мейси слабо улыбнулась.

— Спасибо, Чарли, — пробормотала она.

Чарли смущенно кивнул в ответ и тут же побежал прочь, проклиная себя за слабость.

Когда Магги увидела, что к живой изгороди приближается группа людей, она схватила Джема за руку.

— Бежим! — прошептала она. — Держись за мной!

Она бросилась в черное поле у них за спиной через распаханные огороды, спотыкаясь о замерзшие кочки и выбоины, продираясь через мертвую крапиву и заросли куманики, ударяясь носками о камни, перепрыгивая через сетки, которые должны были защищать посадки от птиц и кроликов. Она слышала сзади дыхание Джема, а еще дальше — крики дерущихся. Магги смеялась и плакала одновременно.

— Мы их сделали, — прошептала она Джему. — Сделали!

— Да, только теперь хорошо бы, чтобы они не сделали нас!

Джем догнал ее и, схватив за руку, потащил вперед.

Они добежали до Карлайл-хауса, особняка на краю поля, окруженного металлической оградой, и понеслись дальше, огибая его. Наконец они оказались на дорожке, ведущей в Королевский квартал с его домами и «Кентерберийским оружием», откуда лился слабый свет.

— Туда лучше не ходить — нас увидят, — переводя дыхание, проговорила Магги.

Она посмотрела в одну, потом в другую сторону, продралась через живую изгородь, проклиная колючие шиповник и куманику, оцарапавшие ее. Они с Джемом перебежали через дорогу и нырнули в живую изгородь на другой стороне. Дети слышали топот и крики преследователей, которые становились все ближе, заставляя ускорять бег, — теперь они неслись по другому полю, больших размеров и более темному, потому что свет из Карлайл-хауса сюда не доходил; здесь не было ничего вплоть до самых складов на берегу Темзы.

Они замедлили шаг, стараясь бежать бесшумно, чтобы преследователи не слышали их. Над их головами звезды все в новых и новых местах прокалывали черно-синее одеяло неба. Джем вдыхал ледяной воздух, который, как нож, вонзался в горло. Если бы он не так боялся преследующей их толпы, то мог бы насладиться красотой неба в этот вечер.

Магги опять бежала впереди, но все медленнее. Когда она резко остановилась, Джем наткнулся на нее.

— Что такое? Где мы?

Магги проглотила слюну.

— Тут рядом тропа Головореза. Я ищу кое-что.

— Что?

Она помолчала немного, потом сказала приглушенным голосом:

— Тут где-то неподалеку есть специальная печь — в ней обжигали кирпичи. Мы могли бы в ней спрятаться. Я там… хорошее место — никто не найдет. Это здесь.

Перед ними было невысокое сооружение, построенное из грубых кирпичей, что-то вроде прямоугольного короба высотой до пояса и обрушенное с одной стороны.

— Идем, мы там оба поместимся.

Магги нырнула вниз в темную дыру.

Джем присел, но не последовал за ней.

— А если они нас здесь найдут? Мы тут будем как лиса в норе. Пока мы под открытым небом, мы по крайней мере можем убежать.

— Если мы будем бежать, они нас догонят — они взрослее и их больше.

В конечном счете топот ног преследователей подстегнул Джема. Он протиснулся в маленькое темное пространство, оставшееся ему рядом с Магги. Внутри пахло глиной и дымом, а от кожи Магги исходил слабый запах уксуса.

Они прижались друг к другу, стараясь не дышать. Прошла минута, они немного успокоились, их дыхание обрело естественный ритм.

— Надеюсь, с Мейси ничего не случится, — тихо сказал Джем.

— Мистер Блейк не позволит, чтобы с ней что-нибудь случилось.

— Как по-твоему, что они сделают с нами, если поймают?

— Не поймают.

Они прислушались. Топот преследователей звучал теперь глуше, словно они направились в другую сторону — к Ламбетскому дворцу.

Магги хихикнула.

— Как я его кочаном капусты!

— Да. — Джем улыбнулся. — Точный бросок.

— Спасибо, дорсетширец.

Магги закуталась поплотнее в свою шаль и одновременно прижалась к Джему. Он почувствовал, что ее трясет.

— Давай ко мне поближе — я тебя согрею.

Он обнял ее, и она тоже протянула руку и обхватила его за плечо так, что они оказались в объятиях друг друга. Магги уткнулась лицом ему в шею.

Джем вскрикнул:

— Ой, у тебя нос как ледышка!

Магги откинула назад голову и засмеялась. Она посмотрела ему в лицо, и он увидел, как блестят ее зубы. И тут губы их соединились, и от этого теплого, мягкого прикосновения весь ледяной ужас вечера сошел на нет.

Глава седьмая.

Поцелуй продолжался не так долго, как им хотелось бы, потому что вдруг перед ними возник горящий факел и из темноты появилось лицо. Магги охнула, но ей удалось сразу же пресечь собственный крик, так что он не разнесся дальше нескольких ярдов.

— Я так и думал, что найду вас здесь, в этом уютном гнездышке.

Перед ними на корточках сидел Чарли Баттерфилд.

— Чарли, ты меня напугал до смерти! — воскликнула Магги, отодвигаясь от Джема.

Чарли отметил все, что они делали, — как тесно переплетались их тела, как они отпрянули друг от друга, как смутились.

— Значит, нашли норку, где спрятаться?

— Ты что здесь делаешь, Чарли?

— Ищу тебя, сестренка. Как и все остальные.

— И вообще, что тебе там было надо — у дома мистера Блейка со всеми этими типами? Тебя же эти их дела ничуть не волнуют. И почему это ты лез в дом к мистеру Блейку? Он тебе ничего плохого не сделал.

Магги быстро пришла в себя и теперь делала все, чтобы поставить своего братца на место.

Чарли проигнорировал вопросы и не отступил под ее напором — он вернулся к предмету, который, как он хорошо знал, был для нее самым чувствительным.

— А ты, значит, мисс Головорезка, вернулась на свое любимое местечко? Да еще милочка своего сюда притащила — прямо на место преступления. Правда, раньше это называлось дорожкой Влюбленных, а? До того как ты тут появилась и изменила название!

Магги передернуло.

— Заткни свою пасть! — огрызнулась она.

— Что? Ты хочешь сказать, что не рассказала ему, мисс Головорезка?

Чарли, казалось, очень нравилось называть ее этим именем.

— Прекрати, Чарли! — закричала она, забыв о преследователях.

Джем чувствовал, как дрожит ее тело.

— Чего ты… — начал было он, обращаясь к Чарли, но тот оборвал его:

— Может, тебе стоит спросить у своей девушки, что тут случилось? Давай, спроси у нее.

— Заткнись, Чарли! Заткнись, заткнись, заткнись! — кричала Магги, словно ее заклинило. — Я тебя убью!

Чарли улыбнулся, лицо его исказилось в свете факела.

— Да, сестренка, это ты можешь. Ты мне уже продемонстрировала свои способности.

— Заткнись, — сказал Джем.

Чарли рассмеялся.

— Ну вот, теперь и ты туда же. Вот что я вам скажу — пусть-ка лучше другие решают, что с вами делать.

Он встал и закричал:

— Эге-гей! Где вы там?

Джем, не успев даже осмыслить, что делает, выскочил из печи, схватил валявшийся кирпич и шарахнул им по голове Чарли. Тот замер, ноги у него подогнулись, и Джем едва успел подхватить факел. Падая, Чарли ударился головой о край печи и рухнул на землю.

Джем стоял неподвижно. Он облизнул губы, откашлялся и топнул ногой, надеясь, что Чарли шевельнется. Но дрогнула только струйка крови, стекавшая по его лбу. Джем бросил кирпич, склонился над Чарли, поднеся факел к его лицу. Страх обуял его. Несколько мгновений спустя в неровном свете пламени он увидел, что грудь Чарли чуть поднимается и опускается.

Джем повернулся к Магги. Она сидела на корточках внутри тесной печи, обхватив руками колени и трясясь всем телом. Теперь Джем не стал согревать ее.

— Какое преступление? — спросил он.

Магги еще сильнее сжала колени, пытаясь сдержать дрожь. Она не отводила глаз от кирпича, лежавшего рядом с ее братом.

— Ты помнишь, как мы потеряли Мейси в Лондоне и искали ее, а ты тогда спросил, видела ли я, как убили того человека на тропе Головореза?

Джем кивнул.

— Так ты был прав. Я видела. Но это еще не все.

Магги глубоко вздохнула.

— Это случилось год с небольшим назад. Я возвращалась с реки от Ламбетского дворца, где копалась в иле, когда случился низкий отлив. Нашла такую забавную серебряную ложечку. Я так обрадовалась, что не стала дожидаться других, кто был там со мной. Я побежала искать отца, чтобы он сказал мне, сколько стоит такая ложечка. Он в таких вещах хорошо разбирается. Я нашла его в «Артишоке» — ты знаешь этот паб в Лоуер-марш, я тебя туда привела, когда мы познакомились, и ты там встретился с моим отцом и… — она кивнула в сторону распростертого на земле Чарли, — с ним. В тот день стоял туман, но не такой густой, чтобы было вообще не видно, куда ты идешь. Я пошла напрямик по тропе Влюбленных, потому что так короче. Я вообще ни о чем таком не думала — ходила там до этого столько раз. Но тогда после поворота я увидела человека. Он шел в том же направлении, что и я, только медленно, так медленно, что я скоро его догнала. Он не был старый — обычный. Я и не думала бояться или чего такого — я только хотела дойти до «Артишока» и показать отцу ложечку. А потому я его обогнала, даже не взглянув на него. А он сказал: «Эй, ты от кого бежишь?» Я повернулась, и он… он схватил меня и приставил нож мне к горлу.

Магги проглотила слюну, словно все еще чувствовала металл, прикасающийся к нежной коже шеи.

— Сначала он спросил, что у меня есть, и я дала ему пенни — все деньги, какие были. Ложечку я ему не хотела отдавать — я так долго копалась в иле, чтобы ее найти. Поэтому я ему ложку не показала. Но он пошарил у меня по карманам и все равно нашел. Да, конечно, нужно было сразу ее отдать, я сделала глупость, потому что это рассердило его, и еще…

Магги замолчала и снова проглотила слюну.

— И тогда он потащил меня сюда.

Она похлопала по неровным стенкам печи.

Веки Чарли дрогнули, рука шевельнулась, он поднес ее к голове и застонал. Джем перекинул факел из одной руки в другую и поднял кирпич. Он обрадовался тому, что у него нашелся повод не смотреть Магги в глаза. А еще он испытывал облегчение, видя, что Чарли жив. Он не думал, что ему придется бить Чарли по голове еще раз, но с кирпичом в руке чувствовал себя увереннее.

Чарли перекатился на бок, сел, сморщился и застонал.

— Господи Иисусе, моя голова!

Он оглянулся.

— Ах ты, сволочь, — жалобным голосом сказал он.

— Ты сам напросился, Чарли. Хоть Джем готов меня защищать.

Магги подняла взгляд на Джема.

— Понимаешь, Чарли видел меня с этим гадом. Он шел по тропинке и видел нас, но даже пальцем не пошевелил, чтобы мне помочь! Стоял себе, смотрел и ухмылялся!

— Я не знал, что это ты! — воскликнул Чарли и тут же ухватился за голову, потому что крик отдался в ней болью.

— Я не знал, что это ты, — повторил он уже тише. — Сначала не знал. Я только видел перепачканное платье и темные волосы. У многих девчонок темные волосы. Я не видел, что это ты, пока ты не…

— Значит, если какая другая девчонка попадет в беду, ты будешь стоять и пялиться на нее, не пытаясь помочь? Ты именно так и повел себя с Мейси в конюшне — ушел прочь, и все. Ты трус!

— Я не трус! — взревел Чарли, забыв о своей больной голове. — Я только что ей помог!

Джему сразу же представилась Мейси, декламирующая песню мистера Блейка толпе.

— Пожалуй, я побегу к Мейси, — сказал он. — Чтобы с ней ничего не случилось.

Он сунул факел Магги, которая недоуменно смотрела на него.

— И ты не хочешь дослушать эту историю до конца? — спросила она.

— Теперь я ее знаю — знаю, что это было за преступление.

— Нет, не знаешь. Все было не так! Он со мной ничего не сделал! Я его остановила! У него был нож, и когда он навалился на меня и стал там расстегиваться, то выронил нож, а я его схватила и… и…

— Она ему вонзила нож прямо в горло, — закончил за нее Чарли. — Прямо как свинье. И потом еще полоснула. Видел бы ты, сколько было кровищи!

Он произнес это восторженным тоном.

Джем уставился на Магги.

— Ты… ты его убила?

Магги нахмурилась.

— Я защищалась, как ты только что защищался от Чарли. Я не стала проверять, убила я его или нет, — я побежала прочь. Одежду пришлось выкинуть и украсть другую — все было в крови.

— Я видел, — пробормотал Чарли. — Я видел, как он умирал. Долго умирал — пока весь не истек кровью.

Магги посмотрела на брата. Вдруг ее осенило.

— И значит, ты у него взял ложечку, да?

Чарли кивнул.

— Думал, это его. Я же не знал, что она твоя.

— Она все еще у тебя?

— Я ее продал. Это была чайная ложечка. Выручил за нее неплохие деньги.

— Это мои деньги.

Удар по голове, казалось, лишил Чарли боевого духа — он даже не стал возражать.

— Сейчас у меня нет. Буду должен.

Джем ушам своим не мог поверить — как это они могут разговаривать про чайные ложечки и деньги после такой истории? Магги перестала дрожать и успокоилась. Теперь начало трясти Джема.

— Я, пожалуй, побегу назад, — повторил он. — Мейси нужна моя помощь.

— Постой, Джем, — сказала Магги. — Ты не…

Она смотрела на него умоляющим взором, кусая губы. А Джема трясло при мысли о том, что несколько минут назад он целовал их — губы той, что убила человека.

— Я должен бежать.

Он выронил кирпич и неуверенно шагнул в темноту.

— Постой, Джем! Мы пойдем с тобой! — крикнула Магги. — Как же ты без факела?

Но Джем уже нашел тропу Головореза и, не помня себя, бежал по ней — ноги сами несли его домой.

Глава восьмая.

Когда Джем добежал до Геркулес-комплекса, толпа уже рассеялась, хотя свидетельства недавней потасовки были видны повсюду — на земле валялись кирпичи, конский помет, палки и другие предметы, повсюду были выбиты стекла. Жители собрались в группки и патрулировали улицу, чтобы не дать ворам воспользоваться моментом и легко проникнуть в дома. Перед номером тринадцать стоял экипаж.

Дом мисс Пелхам был освещен ярко-ярко, как паб, словно она пыталась изгнать малейшую тень сомнения из своих комнат. Войдя внутрь, Джем услышал голос отца, доносившийся из гостиной мисс Пелхам вперемешку с ее дрожащими трелями.

— При всем том, что мне жаль вашу больную дочь, я не могу позволить, чтобы люди, сочувствующие революционерам, оставались в моем доме хотя бы день. Откровенно говоря, мистер Келлавей, если бы сейчас не стояла морозная зимняя ночь, вы бы уже были на улице.

— Но куда мы пойдем? — раздался жалобный голос отца.

— Об этом нужно было думать раньше, когда вы перед всеми отказались подписывать декларацию. Что будут думать соседи?

— Но мистер Блейк…

— Мистер Блейк не имеет к этому никакого отношения. Он заплатит за это свою цену. Вы не подписали, а потому не останетесь здесь. Я хочу, чтобы завтра к полудню вас здесь не было. Утром я пойду в ассоциацию и не сомневаюсь, они мне помогут избавиться от вас, если по моему возвращению вы все еще будете здесь. И вообще, если бы не это жестокое нападение на них сегодня, то они были бы тут, а не искали злоумышленников. Кстати, а позвольте узнать, где ваш сын?

Прежде чем Келлавей успел промямлить что-нибудь в ответ, Джем открыл дверь и вошел в комнату. Мисс Пелхам дернула головой, как рассерженная курица, и уставилась на него злобным взглядом.

— Я здесь, — пробормотал он. — А вам чего надо?

Причин обходиться с ней вежливо больше не было.

Мисс Пелхам почувствовала эту перемену, и сразу же в ее голосе послышались испуганные и в то же время агрессивные нотки.

— Уходи отсюда, мальчик, тебе никто не позволял сюда заходить!

И она сама поспешила к двери, словно подчиняясь собственному приказу. Джем видел, что хозяйка испугалась его, и это дало ему ощущение собственной силы. Но никакого преимущества от этого он не получал, кроме удовольствия видеть ее страх. Так или иначе, она выкидывала их на улицу.

Он повернулся к отцу. Томас Келлавей стоял, опустив голову.

— Папа, ма зовет тебя наверх, — сказал Джем, давая ему несуществующий повод выйти из гостиной мисс Пелхам.

Томас кинул взгляд на сына, его голубые усталые глаза теперь смотрели на то, что перед ним, а не куда-то вдаль.

— Извини, сынок, — сказал он. — Наделал я тут дел.

Джем зашаркал ногами.

— Да нет, па, ничего ты не наделал, — сказал он, понимая, что мисс Пелхам внимательно его слушает. — Просто ты нам нужен наверху.

Джем повернулся и прошел мимо мисс Пелхам, зная, что отец последует за ним. Пока они тяжелым шагом поднимались по лестнице, Анна высунула голову из двери наверху, откуда прислушивалась к доносящимся до нее звукам. Хозяйка, видя их удаляющиеся спины, снова обрела присутствие духа, вышла в прихожую и сказала:

— Чтобы завтра к полудню вас здесь не было! К полудню — вы поняли? Включая и вашу дочку. Она ничего другого и не заслужила после сегодняшней своей выходки. Нужно мне было выкинуть вас еще два месяца назад, когда она…

— А ну, заткнись! — заорал Джем развернувшись.

Почувствовав, что из мисс Пелхам готовы выплеснуться сдерживавшиеся в течение двух месяцев результаты подглядываний через поднятую занавеску, он понял, что должен употребить самые грубые слова, чтобы остановить ее.

— А ну, заткнись, ты, старая сифилитичная корова!

От этих слов мисс Пелхам замерла на месте — рот у нее приоткрылся, глаза расширились. Потом, словно она была марионеткой и кто-то изо всех сил дернул привязанную ей к поясу веревочку, понеслась назад в свою гостиную и захлопнула дверь.

Анна и Томас уставились на своего сына. Анна отошла в сторону, пропуская своих мужчин в дверь, потом плотно закрыла ее, отгородившись от внешнего мира. После этого обвела глазами комнату.

— И что мы теперь будем делать? Куда пойдем?

Томас откашлялся.

— Домой. Мы поедем домой.

Когда эти слова сорвались с его губ, он понял, что принял самое важное решение в своей жизни.

— Мы не можем! — возразила Анна Келлавей. — Мейси еще слишком слаба, чтобы путешествовать в такую погоду.

Они все посмотрели на Мейси, которая сидела, закутавшись, у огня — обычная ее поза в течение двух последних месяцев. Глаза ее горели после событий сегодняшнего вечера, но не болезненным, лихорадочным огнем. Она посмотрела на родителей и Джема, потом снова уставилась в камин. Анна внимательно разглядывала дочь в поисках ответов на вопросы, порожденные словами мисс Пелхам.

— Мейси…

— Не трогай ее, мама, — оборвал мать Джем. — Просто не трогай — и все. Она в полном порядке. Правда, Мейси?

Мейси улыбнулась брату.

— Да, Джем, ты знаешь, мистер Блейк был так благодарен. Он просил передать спасибо тебе и Магги — вы, мол, знаете за что. И меня он благодарил.

Она разрумянилась и посмотрела на свои руки, покоящиеся на коленях. И в этот момент Анна почувствовала, как это уже не раз случалось с ней в Лондоне, что ее дети живут совсем в ином мире, чем родители.

— У меня идея, — сказал вдруг Джем.

Он сбежал вниз по лестнице и успел к экипажу, стоящему у соседнего дома, как раз в тот момент, когда в него садились Блейки.

Июль 1793. VIII.

Глава первая.

Магги была уверена, что уже слышала этого музыканта с его колесной лирой. Он и правда, страшно фальшивя, наигрывал ту же песню, что уже вымучивал раньше в Геркулес-холле вплоть до тех же самых неверных нот. Но тем не менее она, сидя у стены в поле Астлея, подпевала себе под нос: «Чтоб вставлялась туда пипирка». На коленях у нее лежал десяток законченных дорсетских плетенок, и она подумывала начать пирамидки. Но прежде чем приступить к следующей пуговице, зевнула и потянулась: она всю ночь помогала матери со стиркой.

Хотя Магги в конечном счете решила променять горчицу и уксус на стирку и изготовление пуговиц, она вовсе не была уверена, что будет заниматься этим всю жизнь. В отличие от Бет она никак не могла научиться спать днем, потому что все время просыпалась, боясь пропустить что-нибудь важное — пожар, мятеж или гостя, который придет и уйдет, пока она спит. Магги предпочитала оставаться в некоей полудреме.

Музыкант сменил мелодию — принялся наигрывать «Бонни Кейт и Пит», и Магги не удержалась — стала ему подпевать:

Свою подружку, Бонни Кейт, Повел под вечерок к реке Хороший парень Пит. А на реке он ей — того — Раздвинул ноги широко И вставил Бонни петушка До самого до корешка, Хороший, парень Пит.
И девять месяцев потом Она ходила с животом, Хороший парень Пит. А на десятом — ну, дела! — Мальчонку Бонни родила. Мальчонка тот, всего с вершок, Но наречен был Петушок, Хороший парень Пит.

Когда музыкант, сидевший на ступеньках Геркулес-холла, закончил, Магги неторопливо подошла к нему.

— Эй ты, дерзкая девчонка! — воскликнул он, увидев ее. — Когда ты перестанешь тут шляться?

— А ты когда перестанешь уродовать песни? — в тон ему ответила Магги. — И разве тебе никто не говорил, чтобы ты больше их не играл? Будешь петь «Бонни Кейт и Пит», и ассоциация тебя упечет.

Человек нахмурился.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ты где был-то? Петь похабные песни запрещено. Нужно петь только те, что они для тебя пишут — про короля и всякое такое. Ты что — не знаешь?

Магги встала во весь рост и в голос запела на мелодию «Боже, храни короля»:

Великому Георгу Поет хвалу народ. Британию король ее Ведет всегда вперед. Храни, Господь, Британию От всяких бед, А нам сподобься вовремя Давать обед.

— Или вот это?

Она начала распевать на мотив «Правь Британия»:

Когда Георги короной увенчаны были, Их подданные от счастья завыли…

Она оборвала песню и рассмеялась, видя выражение, застывшее на лице музыканта.

— Что, глупо, да? Но ты-то с какой стати тут играешь? Тебе что — не известно, что мистера Астлея здесь нет? Он сражается во Франции. Вернулся этой зимой из Ливерпуля, когда казнили французского короля и Англия объявила войну Франции, и предложил свои услуги армии.

— Что проку плясать перед французами на лошади?

— Нет-нет, я говорю о старом Астлее, а не о его сыне. Джон Астлей по-прежнему здесь, руководит цирком. И уж можешь мне поверить, он не берет музыкантов с улицы, как это делал его отец. Так что можешь отдыхать.

На лице музыканта появилось расстроенное выражение.

— И что же это он там делает? Он такой жирный — куда ему скакать или сражаться?!

Магги пожала плечами.

— Так сам захотел. Сказал, что он — старый кавалерист, что это его долг. И потом, он присылает отчеты с полей сражений, а Джон Астлей делает по ним постановки. Никто их особо не понимает, но смотреть интересно.

Музыкант снял с шеи шнурок своей колесной лиры.

— Постой. Сыграй мне что-нибудь, прежде чем уйти, — попросила Магги.

Человек помедлил.

— Вообще-то ты маленькая хулиганка, но уж коли ты предупредила меня и я не буду валандаться тут без толку весь день, то уж ладно, сыграю одну для тебя. Заказывай.

— «Том Боулинг», — попросила Магги, хотя и знала, что эта песня напомнит ей о Мейси Келлавей, которая распевала у складов на берегу, когда она, Магги, еще и Джема толком не знала.

Музыкант принялся наигрывать, а у Магги комок подступил к горлу. Она проглотила его и принялась подпевать, хотя и без слов. От воспоминания о поющей Мейси в груди у нее защемило, хотя это чувство никогда до конца и не исчезало с того дня, когда несколько месяцев назад исчез Джем.

До этого Магги никогда ни по кому не тосковала. Некоторое время она потакала этому чувству, вела воображаемые разговоры с Джемом, приходила в те места, где они бывали вдвоем, — в нишу на Вестминстерском мосту, на Сохо-сквер, даже к кирпичной печи, где она видела его в последний раз. На работе Магги познакомилась с девушкой из Дорсетшира и разговаривала с ней, только чтобы услышать ее произношение. Если подворачивалась малейшая возможность, она упоминала Джема и Келлавеев при матери и отце для того лишь, чтобы произнести их имена. Ничто из этого не могло вернуть его, а только вызывало в памяти лицо, перекошенное от ужаса, там, в поле, у печи в ту ночь.

С середины второго куплета приятным чистым голосом ей начала подпевать какая-то женщина. Магги наклонила голову и прислушалась — голос, казалось, доносился из сада мистера Блейка или мисс Пелхам. Магги жестом поблагодарила музыканта и пошла назад к стене. Она сильно сомневалась, что это мисс Пелхам. И Магги не слышала, чтобы когда-нибудь пела миссис Блейк. Может, это пела горничная мисс Пелхам, хотя эта девица была так запугана, что Магги не слышала, чтобы та говорила, а не то что пела.

Когда она подкатила астлеевскую тачку к стене, звук лиры и голос смолкли. Но Магги все равно взобралась на тачку и, высунув голову над стеной, оглядела оба сада.

У мисс Пелхам было пусто, но в огороде Блейков над грядкой около дома присела женщина. На ней было светлое платье, передник и чепец, широкие ноля которого защищали от солнца. Поначалу Магги показалось, что это миссис Блейк, но, приглядевшись, она увидела, что ростом эта женщина ниже и двигается не так проворно. Магги слышала, что Блейки взяли служанку, но еще не видела ее, потому что покупки делала сама миссис Блейк. Магги несколько месяцев не была в доме № 13 Геркулес-комплекса: когда Джем исчез, ей было неловко одной стучать в эту дверь, хотя мистер Блейк, если они встречались на улице, всегда с ней здоровался и спрашивал, как она поживает.

Наблюдая за работой служанки, она услышала цоканье копыт — лошадь направлялась по дорожке к конюшням Геркулес-холла. Служанка замерла, повернула голову и прислушалась, и тут Магги испытала первое из потрясений. Это была Мейси Келлавей.

— Мейси! — крикнула она.

Мейси рывком повернула голову, а Магги перевалилась через стену и поспешила к ней. Несколько секунд ей казалось, что Мейси сейчас вскочит и бросится в дом. Однако она явно передумала и осталась сидеть на корточках над грядкой.

— Мейси, что ты здесь делаешь? — крикнула Магги. — Я думала, ты в Дорсетшире! Разве ты не… постой-ка минуту.

Она задумалась, потом воскликнула:

— Так ты и есть служанка Блейков! Ты так и не возвращалась в свой Пидл-бидл-шмидл, да? Ты все это время была здесь?

— Да, была, — пробормотала Мейси.

Опустив глаза, она вытащила корешок сорняка из грядки, усаженной морковью.

— Но… но почему ты ничего не сказала мне?

Магги готова была встряхнуть ее хорошенько.

— Почему ты прячешься? И почему вы убежали, даже не попрощавшись? Я знаю, что эта старая ведьма Пелхам выгнала вас, но попрощаться-то вы могли. Ведь мы же были друзья. Ты могла меня найти и сказать.

В какой-то момент этой тирады адресатом ее перестала быть Мейси — она обращалась к Джему и к слезам, которые готовы были хлынуть из ее глаз.

У Мейси глаза тоже были на мокром месте.

— Ах, Магги, прости меня!

Она зарыдала, с трудом поднимаясь на ноги и обнимая подружку. И в этот момент Магги испытала второе потрясение, потому что в живот ей уперлось то, чего не было видно, пока Мейси сидела на корточках: ребеночек, которого вынашивала Мейси.

Когда Магги почувствовала этот бугор между ними, слезы у нее тут же высохли. Продолжая обнимать Мейси, она чуть откинула назад голову и посмотрела на торчащий живот подружки. Это был один из тех редких моментов в ее жизни, когда она не могла найти слов.

— Понимаешь, когда мама с папой решили вернуться в Пидлтрентхайд, — начала Мейси, — было так холодно, что они боялись за меня — боялись, что я не вынесу такую долгую дорогу. И тогда мистер и миссис Блейк сказали, что возьмут меня к себе. Поначалу мы жили у их друзей в Камберленде, потому что боялись тех ужасных людей, которые приходили к их дверям. Эти камберлендцы живут далеко за городом — в Эгаме,[72] так он называется. У меня даже после такой короткой дороги простыла грудь, и нам пришлось целый месяц оставаться там. Они всегда были так добры ко мне. Потом мы вернулись назад, и я все это время прожила здесь.

— И ты никогда не выходишь? Я тебя ни разу не видела.

Мейси покачала головой.

— Я не хотела… по крайней мере, поначалу. На улице было так холодно, а я еще не оправилась от болезни. И потом, я не хотела, чтобы миссис Пелхам и другие сплетничали, в особенности после того, как у меня стало расти пузо. Я не хотела, чтобы она чувствовала себя победительницей.

Она положила руку себе на живот.

— И еще эти из ассоциации грозились прийти за папой. Поэтому я решила, что лучше вести себя тихо, хотя прятаться от тебя я ничуть не хотела. Правда! Как-то раз, когда мы вернулись из Эгама, ты пришла к мистеру Блейку и спросила его о Джеме. Помнишь? Ты хотела узнать, куда он отправился. Я была наверху и слышала, как ты с ним разговариваешь, и мне так хотелось побежать вниз и увидеть тебя. Но потом я решила, что будет лучше… безопаснее, если даже ты не будешь знать про меня.

— Но чем ты тут занимаешься?

Магги посмотрела через заднее окно в кабинет мистера Блейка, и ей показалось, что она видит его голову, склоненную над столом.

Мейси просветлела.

— Ой, всем понемногу. Знаешь, они со мной такие добрые. Я помогаю им готовить и стирать, а теперь еще и по огороду, когда потеплело. И знаешь, — она понизила голос, — я думаю, я им тоже не без пользы, потому что теперь миссис Блейк может больше помогать мистеру Блейку. Он стал сам не свой после той ночи, когда за ним приходили и были все эти беспорядки. Соседи его чураются и так странно на него поглядывают. А он из-за этого нервничает и не может работать, как прежде. Вот миссис Блейк и приходится его успокаивать, а без меня она не смогла бы это делать — была бы занята по хозяйству. А еще я и мистеру Блейку помогаю. Ты знаешь, там у него печатный станок в гостиной? Я ему и миссис Блейк с этим станком помогала. Мы книжки делали. Книжки! Я и представить себе не могла, что когда-нибудь притронусь к книжке, ну разве что к молитвеннику в церкви. А уж чтобы самой делать книжки… И миссис Блейк научила меня читать, я хочу сказать, научила по-настоящему, не молитвы и всякое такое, а настоящие книги! Иногда вечерами мы читаем из книги под названием «Потерянный рай». Это история сатаны, Адама и Евы — дух захватывает! Правда, я не всегда все понимаю, потому что там говорится о людях и местах, о которых я и слыхом не слыхивала, а еще там всякие необычные слова. Но слушать все равно интересно.

— Утрата грушевого дерева, — прошептала Магги.

— А потом он иногда читает нам собственные стихи. Я так люблю его слушать.

Мейси задумалась, вспоминая, а потом закрыла глаза и начала нараспев:

Тигр, о тигр, светло горящий В глубине полночной чащи, Кем задуман огневой Соразмерный образ твой?
В небесах или глубинах Тлел огонь очей звериных? Где таился он века? Чья нашла его рука?
Что за мастер, полный силы, Свил твои тугие жилы И почувствовал меж рук Сердца первый тяжкий звук?[73]

— Там есть и еще, только я не помню.

Магги пробрала дрожь, хотя день и был теплый.

— Мне нравится, — сказала она, подумав немного. — Но что это значит?

— Я один раз слышала, как мистер Блейк говорил своему гостю, что это о Франции. А другому он говорил, что это о творце и его творениях.

Мейси повторила эту фразу с теми же интонациями, что слышала у мистера Блейка.

При мысли о том, что Мейси проводила вечера в тепле у огня, слушая, как мистер Блейк читает стихи и разговаривает со своими умными гостями, Магги почувствовала укол зависти. Однако это быстро прошло, когда Мейси завела руку за спину, чтобы немного облегчить вес, оттягивающий ее живот, и Магги поняла, что беззаботный период в жизни Мейси скоро закончится. Чувство зависти быстро сменилось чувством вины.

— Я ведь не знала этого, — неуверенно произнесла Магги, — ну, что ты тогда с Джоном Астлеем… ну, ты понимаешь. Я думала, мы успели вернуться вовремя — я и мистер Блейк. Я ведь ушла из конюшни так ненадолго. Вернулась почти сразу же.

Мейси опустила глаза в землю, словно вглядываясь, не остались ли где сорняки.

— Ну, оно все тут же и закончилось.

— А Джем знает? А родители?

Лицо Мейси перекосилось.

— Нет!

Она снова заплакала, рыдания сотрясали ее раздавшееся тело. Магги обняла ее и повела к крылечку летнего домика, где Мейси опустилась на ступеньки и, уткнув голову в колени, разревелась от души — она сдерживалась все эти месяцы, не осмеливаясь дать волю слезам перед Блейками.

Наконец рыдания стихли, Мейси выпрямилась и вытерла передником глаза. Лицо ее заплыло, стало шире и полнее, чем было несколько месяцев назад. На голове был чепец, видимо, принадлежавший миссис Блейк, и Магги вдруг подумала, а что же случилось с ее дурацким дорсетширским чепцом с рюшами.

— И что же мы теперь будем делать с этим ребеночком? — спросила она, саму себя удивив этим «мы».

Мейси не стала плакать, услышав этот вопрос, — слезы уже прорвали сдерживавшую их запруду, и теперь она чувствовала себя опустошенной и усталой.

— Мама и папа пишут мне письма, зовут домой. Они говорят, что за мной приедет Джем.

У Магги при мысли о возвращении Джема перехватило дыхание.

— Но я все откладывала, — продолжила Мейси, — думала, что родить ребеночка лучше здесь. Миссис Блейк сказала, что я могу остаться и рожать у них в доме. Тогда я могла бы отдать его куда-нибудь и вернуться. И никто бы ничего не узнал. Если это будет девочка, я могла бы отнести ее за угол в приют для сирот-девочек и… и…

— А если мальчик?

— Я не… не знаю.

Мейси закручивала и раскручивала уголок своего фартука.

— Найти какое-нибудь место…

Она не смогла закончить предложение, а потому начала новое.

— Оставаться здесь будет трудно, когда он живет в соседнем доме.

Она подняла испуганный взгляд на окна дома Джона Астлея, потом отвернулась и натянула чепец на самый лоб, чтобы никто оттуда не смог ее узнать.

— Иногда я слышу его там, за стенами, и у меня от этого…

Мейси пробрала дрожь.

— А он знает об этом?

Магги кивком показала на живот Мейси.

— Нет! Я не хочу, чтобы он знал!

— Но он мог бы помочь… хотя бы денег тебе дать.

Но еще не закончив фразы, Магги поняла, что даже такой малости Джон Астлей не сделает.

— Жаль, что мистера Астлея нет, он бы сделал для тебя что-нибудь, ведь это все же будет его внук или внучка.

Когда Мейси услышала эти слова, ее опять передернуло.

— Ничего бы он не сделал. Я это знаю. Я слышала, как он говорил с мисс Девайн. Ну, ты ее знаешь — танцовщица на канате. Она была в таком же положении, как и я, и от того же человека. Так мистер Астлей просто выкинул ее из цирка, он с ней ужасно разговаривал. Он бы мне не стал помогать.

Она посмотрела на кирпичную стену, отделяющую Блейков от мисс Пелхам.

— Мисс Девайн была когда-то добра со мной. Интересно, что она сделала?

— Это я тебе могу сказать, — ответила Магги. — Говорили, что она поехала рожать домой в Шотландию.

— Правда? — Мейси немного оживилась, узнав эту новость. — Неужели уехала?

— И ты тоже собираешься это сделать — вернуться домой в Дорсетшир?

— Да. Да, я бы вернулась. Мистер и миссис Блейк были так добры ко мне, и я им благодарна, но я скучаю без мамы и папы, а особенно без Джема. Мне его ужасно не хватает.

— И мне тоже, — сказала Магги.

Эти слова вырвались у нее помимо воли, но она повторила:

— Мне его тоже ужасно не хватает.

И, помолчав немного, добавила:

— Значит, тебе нужно ехать домой. И семья примет тебя, да?

— Надеюсь. Но я не знаю, как мне туда добраться. Денег у меня нет, и потом, я не могу поехать одна, ведь ребеночек уже скоро должен появиться. Я не могу лезть с этим к Блейкам — они сейчас очень заняты, и потом, хотя у них такой большой дом, денег у них нет. То, что делает мистер Блейк… оно плохо расходится, потому что… его непросто понять. Я думаю, даже миссис Блейк не всегда его понимает. Ой, Магги, что нам делать?

Магги не столько слушала, сколько думала. Для нее дела обстояли так, будто ей рассказали историю с ясными началом и серединой, а на нее возложили ответственность за безопасное доведение этой истории до конца.

— Не волнуйся, Мейси, — сказала она. — Я знаю, что делать.

Глава вторая.

Магги не знала, сколько может стоить серебряная ложечка для сахара, но надеялась, что этого хватит, чтобы двум пассажирам добраться на дилижансе до Дорсетшира, да еще немного останется для Мейси.

Она решила не откладывать разговор с Чарли в долгий ящик и брать быка за рога. Оставив Мейси в саду Блейков, она отправилась по пабам, куда захаживал Чарли, — в «Ананас» и «Таверну „Геркулес“». Оттуда она пошла в «Корону» и «Подушку», затем в «Старый дуврский замок» и «Артишок», но потом ей пришло в голову вернуться в «Кентерберийское оружие». Чарли Баттерфилд питал слабость к одной из тамошних девиц из обслуги, которая смыла с него кровь, когда Магги привела его с тропы Головореза в прошлом декабре. «Кентерберийское оружие» к тому же было заведением, настроенным умеренно против ассоциации, и обслуга здесь всегда заставляла активистов организации ждать дольше, а пиво им подавали разбавленное. Чарли после того происшествия у дома Блейков старался не очень светиться в ассоциации.

Магги увидела его у стойки бара — он болтал со служанкой.

— Мне с тобой нужно поговорить, — сказала она. — Дело важное.

Чарли самодовольно ухмыльнулся собеседнице и закатил глаза, но позволил сестре увести его в тихий уголок. После той ночи на тропе Головореза отношения между ними наладились, они достигли молчаливого взаимопонимания, чему способствовал удар Джема, подкрепленный дальнейшими действиями Магги, которая вывела своего окровавленного и еще не пришедшего в себя брата из ночного мрака к огням паба. Магги больше не обвиняла его в том, что случилось, а он перестал быть жестоким по отношению к ней. И какой бы болезненной для нее не была исповедь перед Джемом в ту ночь, после этого Магги почувствовала себя старше и легче, словно освободилась от камней, оттягивавших ее карманы.

— Мне нужны эти деньги за ложечку, — заявила Магги, когда они сели.

Она в последнее время поняла, что лучше ему выкладывать все сразу напрямик.

Чарли, глядя на сестру, поднял брови — теперь, после удара Джема, шрамы у него были на обеих.

— А тебе зачем?

— Для Мейси.

Магги рассказала, что произошло.

Чарли шарахнул кружкой по столу.

— Вот сволочь! Нужно было мне в ту ночь вышибить ему зубы.

— Ну что теперь об этом говорить?

Магги только диву давалась, как быстро по любому поводу воспламеняется Чарли. Даже его попытки ухаживать сопровождались своего рода жестокостью — хвастовством победами на любовном фронте и умением больно щипаться.

Чарли откинулся назад и отхлебнул пива.

— Ну да у меня все равно сейчас нет денег.

— Достань.

Когда он рассмеялся в ответ, она повторила:

— Достань, Чарли. Меня не интересует, как, но мне они нужны завтра или через день. Пожалуйста, — добавила она, хотя это слово для него мало что значило.

— Почему так скоро? Она все эти месяцы была здесь — может подождать и еще.

— Она хочет родить ребеночка у себя дома. Хочет, чтобы у нее родился маленький пидленок, да поможет ей Господь.

— Ну хорошо. Дай мне день-два, и я тебе добуду, сколько нужно на проезд.

— И еще чуть сверху для Мейси.

— И сверху.

Хотя Мейси больше не интересовала Чарли: он излечился от симпатии к ней, увидев губы Джона Астлея на ее груди, — но призрак прежней привязанности, казалось, побуждал его к щедрости.

— Спасибо, Чарли.

Он пожал плечами.

— И еще одно. Не говори родителям. Они не поймут и попытаются меня остановить, скажут, что эта пустая трата денег, что это не мое дело. Когда я уеду, можешь им сказать, куда я отправилась и почему.

Он кивнул.

Глава третья.

После этого Магги, надеясь, что Чарли добудет деньги вовремя, зарезервировала два места в дилижансе Лондон — Веймут, отправляющемся через два с половиной дня. Потом она зашла к Блейкам, чтобы сообщить им о предполагающемся отъезде Мейси, потому что ей не хотелось, чтобы та тайком оставила их дом после всего, что они для нее сделали.

Миссис Блейк, казалось, почувствовала, что Магги пришла по серьезному делу, потому что провела ее в гостиную на первом этаже, где Магги не бывала прежде. Пока миссис Блейк ходила за мужем и готовила чай, Магги разглядывала стены, на которых теснились картины и гравюры, сделанные в основном самим хозяином. Раньше она видела только наброски мистера Блейка в его блокноте, да и то лишь мельком.

Картинки в основном изображали людей — иногда обнаженных, чаще — в одеждах, сидящих в обтяжку, отчего люди все равно казались обнаженными. Они либо шли, либо лежали на земле, либо смотрели друг на друга. Лишь немногие казались счастливыми и довольными, как те фигуры, что Магги видела в «Песнях неведения». Чаще вид у них был встревоженный, испуганный, рассерженный.

Магги почувствовала, как тревога подступает к горлу, но все равно не могла оторвать взгляда от этих изображений. Ей казалось, что мистер Блейк каким-то невероятным образом сумел проникнуть в ее внутренний мир и на своих картинках запечатлел отзвуки ее чувств и обрывки ее снов.

Блейки вернулись вместе с Мейси. Миссис Блейк принесла поднос с чайником и чашкой. Она поставила его на маленький столик рядом с креслом, на которое мистер Блейк показал Магги. Магги не знала, может ли она налить себе чаю, и в конце концов миссис Блейк сжалилась и подала ей чашечку.

— А вы не будете пить, мадам? — спросила Магги.

— Нет-нет, мы с мистером Блейком не пьем чай — это только для наших гостей.

Магги, смущаясь, смотрела на коричневую жидкость и не могла заставить себя поднести чашку к губам.

Мистер Блейк подался вперед в своем кресле, стоявшем напротив Магги, и устремил на нее взгляд своих больших ясных глаз. Магги вдруг узнала в них глаза большинства лиц, изображенных на висящих повсюду в этой комнате картинках, — ей показалось, что на нее смотрят несколько десятков глаз Уильяма Блейка.

— Ну, Магги, — сказала он, — Кейт говорит, что ты пришла что-то нам сообщить.

— Да, сэр.

Магги метнула взгляд в сторону Мейси, стоящей у двери. Глаза у подружки уже были на мокром месте, а они еще даже не начинали говорить о ней. Наконец Магги выложила свой план Блейкам. Ее вежливо выслушали — мистер Блейк не сводил с нее немигающего взгляда, миссис Блейк смотрела в камин, нужды в котором летом не было.

Магги не потребовалось много времени, чтобы рассказать о своем плане: она будет сопровождать Мейси на дилижансе в Дорсетшир, а отправляются они через два дня. Мистер Блейк кивнул.

— Ну что ж, Мейси, мы с Кейт знали, что рано или поздно ты нас покинешь. Правда, Кейт? Тебе нужны будут деньги на дилижанс, так?

Миссис Блейк шевельнулась на своем месте, руки ее принялись теребить складки фартука, но она не сказала ни слова.

— Нет, сэр, — с гордостью заявила Магги. — Я об этом позаботилась. Деньги у нас есть.

Никогда прежде она не могла сказать ничего подобного о такой солидной сумме, как два фунта, необходимых для приобретения двух билетов на дилижанс. У Магги редко бывало больше двухпенсовика. Деньги, что она зарабатывала в горчичном или уксусном цеху, целиком уходили родителям, ну разве что пенс-другой она оставляла себе. Отказаться от денег мистера Блейка — ах, какое это было роскошное чувство; она знала, что теперь будет долго им наслаждаться.

— Тогда, моя девочка, если ты подождешь немного, то я принесу кое-что снизу. Кейт, я быстро.

Мистер Блейк вскочил со своего кресла и быстрым шагом вышел за дверь; Мейси едва успела отойти в сторону, освобождая ему путь. Девушки остались с миссис Блейк, которая мягко сказала:

— Пей чай, Магги.

Теперь, в отсутствие мистера Блейка, Магги обнаружила, что ей это по силам.

— Ой, Магги, неужели ты и в самом деле сможешь заплатить за дорогу?

Мейси опустилась рядом с ней на колени.

— Конечно. Я же тебе обещала — разве нет?

Магги не сообщила, что она все еще ждет, когда Чарли отдаст ей деньги.

Миссис Блейк пошла вдоль стены, поправляя картины и гравюры.

— Вы только смотрите, девочки, осторожнее. Если у тебя начнутся боли, то непременно скажи кучеру, чтобы остановился. Слышишь, Мейси?

— Да, мадам.

— Вы много ездили дилижансами, миссис Блейк? — спросила Магги.

Миссис Блейк фыркнула.

— Мы никогда не выезжали из Лондона, моя дорогая.

— Ой!

Магги и в голову не приходило, что она может делать что-то такое, чего никогда не делали более опытные Блейки.

— Мы, конечно, гуляли в пригородах, — продолжила миссис Блейк, стряхивая пылинки со спинки кресла, на котором сидел мистер Блейк. — Иногда уходили довольно далеко. Но никогда дальше чем на полдня пути от Лондона. Я и представить себе не могу, что значит быть вдалеке от того, к чему ты привычна. Но мистер Блейк это, конечно же, понимает — потому что он в мыслях своих путешествует далеко-далеко. Откровенно говоря, он постоянно где-то далеко. Иногда я его почти не вижу.

Пальцы ее замерли на верхушке спинки.

— Наверное, трудно быть в одном месте, а думать о других, — пробормотала Мейси.

Слезы побежали по ее щекам.

— Я буду рада снова увидеть Пидл-Вэлли, что бы они там ни подумали, когда увидят меня.

Она быстро вытерла слезы уголком передника, услышав быстрые шаги мистера Блейка на лестнице.

Он пришел с двумя одинаковыми пакетиками в оберточной бумаге, обвязанной сверху бечевкой.

— Это тебе, а это Джему, когда увидишь его, — сказал он. — За то, что вы мне помогли, когда я очень в этом нуждался.

Он передал пакетики Магги, а она услышала, как в этот момент перехватило дыхание у миссис Блейк.

— Ой, спасибо, мистер Блейк! — смешавшись, прошептала Магги, беря пакетики по одному в каждую руку. Она нечасто получала подарки, а от такого человека, как мистер Блейк, — никогда. Она не знала — должна ли развернуть их теперь или нет.

— Смотри, береги их, моя милая, — сказал мистер Блейк глухим голосом. — Это большая драгоценность.

Услышав эти слова, Магги приняла решение — она не будет разворачивать их сейчас. Сложив два пакетика вместе, она сунула их в карман передника.

— Спасибо, — повторила она.

Она сама не знала почему, но ей вдруг захотелось расплакаться.

Глава четвертая.

Еще один сюрприз ожидал Магги на улице. Теперь, когда Келлавей больше не жили в доме № 12 Геркулес-комплекса, она, проходя мимо, даже не глядела в эту сторону. Но на этот раз она услышала писклявый голос мисс Пелхам и посмотрела, на кого изливается гнев домохозяйки. Изливался он на девушку — ровесницу Магги в драной атласной юбке, натянутой на торчащий живот, размерами едва ли меньше, чем у Мейси.

— Прочь отсюда! — кричала мисс Пелхам. — Убирайся из моего сада! От этой семейки, пока они тут жили, были одни неприятности, но вот они уже уехали — и на тебе, даже теперь они продолжают пятнать мое доброе имя. Кто тебе сказал, чтобы ты сюда пришла?

Магги не услышала ответа девушки, но мисс Пелхам тут же восполнила этот пробел.

— Я поговорю с мистером Астлеем. Как он осмелился посылать ко мне такую шлюшку! Его отец ни за что бы такого не сделал. А теперь — прочь! Прочь отсюда!

— Но куда мне идти? — заскулила девушка. — Кому я такая нужна?

Она отвернулась от двери мисс Пелхам, и Магги разглядела ее получше и — хотя и видела до этого только раз — сразу же узнала соломенные волосы, бледное лицо и вызывающее жалость выражение Рози Вайтман, подружки Мейси и Джема из Дорсетшира.

— Рози! — прошептала Магги, когда девушка подошла к калитке.

Та посмотрела на нее пустым взглядом, не в состоянии выделить лицо Магги из сонма других, виденных ею за те месяцы, что прошли после их встречи.

— Рози, ты ищешь Мейси Келлавей? — спросила Магги.

Лицо Рози прояснилось.

— Да-да, — воскликнула она. — Она мне сказала, чтобы я пришла в цирк, вот я и пришла теперь, но там Келлавеев уже нет. И я не знаю, что мне делать.

Мисс Пелхам увидела Магги.

— Ты! — взвизгнула она. — Ну конечно, что уж тут удивляться! Где еще тебе быть, как не рядом с такой швалью. Вот тебе прекрасный пример того, чем кончишь и ты.

— Ш-ш-ш! — прошептала Магги.

На них стали поглядывать прохожие, а Магги вовсе не хотелось привлекать внимания к еще одной беременной девице.

Но заставить замолчать мисс Пелхам было невозможно.

— Ты хочешь заткнуть мне рот, паршивая паскудница?

Голос ее поднялся до птичьей высоты.

— Да я тебя отправлю сама знаешь куда, чтобы тебя там лупили, пока ты не начнешь жалеть, что родилась на этот свет! Да я тебя…

— Я только попросила вас не кричать так, мадам, — громко оборвала ее Магги. Мозги ее работали быстро. — Потому что вам вовсе ни к чему привлекать к себе столько внимания. Я только что слышала, как прохожие говорили, что к вам приехала гостья — ваша племянница.

Она кивнула на Рози Вайтман. Человек, несущий на голове корзинку креветок, замедлил шаг, слыша слова Магги, и ухмыльнулся, поглядывая на мисс Пелхам и Рози.

— Она с вами на одно лицо, мадам! — сказал он, к радости Магги и ужасу мисс Пелхам.

Последняя с перепуганным лицом посмотрела направо-налево, не слышал ли их еще кто-нибудь, а потом шмыгнула в дом и захлопнула за собой дверь.

Магги, довольная, повернулась и, смерив взглядом нежданно-негаданно свалившуюся на нее Рози Вайтман, вздохнула.

— Господи Иисусе, что же мы будем с тобой делать?

Рози стояла с почтительным выражением на лице. Для нее было немалым достижением уже то, что она добралась сюда, пусть и десять месяцев спустя после того, как ее пригласили Джем и Мейси. Тут дело обстояло так же, как и с мужчинами, которых она находила, — как только она кого-то заарканивала, то отдавалась на их волю.

— У тебя нет ничего поесть? — зевнула она. — Так есть хочется.

— Боже мой, — вздохнула еще раз Магги, потом взяла Рози за руку и повела к дому, в котором только что оставила Мейси.

Глава пятая.

Баттерфилды редко все вместе усаживались вечером за стол. Магги восприняла как чудо то, что это случилось вечером перед ее отъездом в Веймут. Если бы она думала, что у нее это может получиться, то постаралась бы сама устроить такой совместный ужин. Но поскольку надежды на то, что это возможно, не было никакой, она собиралась лечь спать пораньше и ускользнуть из дома до рассвета, чтобы успеть захватить обеих девушек. Она заготовила несколько историй на все возможные случаи — например, почему она не может сопровождать мать, отправляющуюся на ночную стирку (девушка из уксусного цеха попросила Магги заменить ее завтра на работе), или отца в паб (у нее болит живот). В конечном счете никого обманывать ей не пришлось: у Бет не было ночной стирки, а Дик заявил, что остается дома и хочет на ужин стейк и пирог с почками.

На запах пирога заявился Чарли, и все семейство уселось вокруг блюда в центре стола. В течение нескольких минут, пока все налегали на еду, в комнате стояла тишина.

— Красота, — сказал наконец Дик Баттерфилд. — Идеально, моя курочка. Ты могла бы готовить для короля.

— Я бы согласилась стирать его белье, — ответила Бет Баттерфилд. — Как подумаешь, какие кучи денег загребают дворцовые прачки, голова кругом идет.

— В чем дело, Магс? Мать положила столько трудов на этот пирог, а ты не ешь. И это называется благодарность?

— Извини, ма. Что-то у меня живот побаливает.

Магги все равно воспользовалась одной из своих заготовок. Ей было трудно глотать, потому что она волновалась и ее мутило от мыслей о завтрашнем дне. Материнские речи о деньгах только усугубили ситуацию: она поглядывала на Чарли, который так еще и не отдал ей денег за ложечку. Она надеялась поговорить с ним наедине позднее, а пока он избегал ее взглядов, занявшись новым куском пирога.

— Жаль-жаль, — сказал Дик Баттерфилд. — Может, тебе еще получшает.

— Может.

Магги снова посмотрела на Чарли, который обсасывал жирные кусок говядины, губы его лоснились. Ей хотелось отвесить ему тумака.

Чарли улыбнулся, глядя на нее.

— Что с тобой, Магс? Может, это ты на меня глядя приболела? Ты себя, наверное, чувствуешь такой бедненькой?

— Заткнись, — пробормотала Магги.

Видя настроение, в котором пребывает Чарли, она начала сомневаться в том, что он сдержит обещание.

— Вы это о чем? — насторожился отец. — Ну-ка, замолчите оба. Дайте поесть спокойно.

Когда трапеза закончилась, Дик Баттерфилд откинулся на спинку стула и отер рот рукавом.

— Завтра я отправляюсь в Смитфилд, — сообщил он. — Должен встретиться кое с кем по поводу ягнят, что прибывают из… откуда они прибывают, Чарли?

— Из Дор-сет-шира, — ответил Чарли, растягивая каждый слог.

Горло у Магги перехватил спазм — она не могла сказать ни слова.

— Хочешь пойти со мной, Магс — Взгляд Дика Баттерфилд а остановился на ней. — Проще, когда Дорсетшир приходит к тебе, чем когда ты отправляешься в Дорсетшир, как ты считаешь?

— Чарли, ублюдок ты паршивый, — сумела выдавить из себя Магги, только теперь поняв, что он и не собирался отдавать ей деньги.

— Успокойся, Магс, — оборвал ее отец. — Ты его не вини. Он же только опекает тебя. Неужели ты думала, что он отпустит тебя в такую даль, не сообщив мне?

— Я… папа, пожалуйста, я ведь только пытаюсь ей помочь.

— Самая лучшая помощь от тебя будет, если ты пойдешь на ночную стирку с матерью, а не будешь носиться по Дорсетширу в поисках этого парнишки под предлогом, будто помогаешь его сестре.

— Ничего такого я не делаю! Я только пытаюсь отправить ее в Дорсетшир. Она хочет домой из нашей помойки!

Дик Баттерфилд хмыкнул.

— Значит, ты полагаешь, что мы живем на помойке? Эх, дочка, не бывала ты в деревне. Там дела творятся не лучше нашего, а то и похуже, потому что там меньше народу, кто бы за тобой приглядывал. Ты забыла, что мы с твоей матерью деревенские? Так что мы знаем, о чем говорим. Правда, Бет?

Мать Магги на протяжении всего этого разговора хранила молчание, сосредоточенно убирая со стола. Она отвела на мгновение взгляд от последнего куска пирога, который укладывала в буфет.

— Он верно говорит, детка, — ровным голосом поддакнула она мужу.

Магги уставилась на лицо матери и почувствовала искорку надежды, не погасшую, даже когда ее отец сказал:

— Ты останешься здесь с нами, Магс. Ты лондонская девчонка, и сама это знаешь. Ты не сможешь жить в другом месте.

Бо́льшую часть ночи Магги пролежала без сна, думая о том, как бы ей все же достать денег на дорогу. Она рассматривала даже возможность продажи одного из подарков мистера Блейка, если они и вправду такие ценные, хотя эта идея и была ей ненавистна.

Потом появилась надежда. Магги вздремнула ненадолго, а когда проснулась, у ее кровати сидела мать.

— Ш-ш-ш. — Мать приложила палец ко рту. — Оденься и подготовься к своему путешествию. Только тихо.

Бет сделала жест в сторону другой кровати, где на животе, открыв рот, спал Чарли.

Магги быстро оделась и собрала то, что ей могло понадобиться в пути, убедившись, что пакетики мистера Блейка все еще лежат в ее кармане.

Когда она вышла на кухню, мать протянула ей мешок с хлебом и остатками пирога, а еще платок, в который были завернуты монетки.

— Этого должно хватить до Дорсетшира, — прошептала она. — Я тут откладывала понемногу в последние месяцы — все мои деньги за пуговицы и другие. Ты мне помогала, так что часть из них — твоя. Я это так понимаю.

Она сказала это так, словно репетировала аргументы, которые понадобятся в разговоре с мужем, когда тот узнает, что Магги и деньги исчезли.

— Спасибо, ма. — Магги обняла мать. — Почему ты делаешь это для меня?

— Я виновата перед этой девчонкой — если бы вмешалась, то не было бы с ней того, что случилось. Довези ее до дома в целости. И возвращайся поскорей, ладно?

Магги снова обняла Бет — от той пахло пирогом и стираным бельем. Потом Магги, пока удача не изменила ей, потихоньку выбралась из дома.

Глава шестая.

Магги запомнила свое путешествие в Дорсетшир в мельчайших подробностях и потом любила вспоминать эту поездку. Денег Бет Баттерфилд хватило лишь на два места в дилижансе, и Магги пришлось немало потрудиться, убеждая кучера разрешить ей ехать рядом с ним за уменьшенную плату. В конечном счете его убедило состояние Мейси и Рози и слова Магги, заявившей, что она опытная повивальная бабка и если она не поедет, то принимать роды, возможно, придется ему самому.

Мейси и Рози, где бы они не появлялись, всюду производили сенсацию — на постоялых дворах, за обеденными столами, на улицах, если они выходили размять ноги, в самом дилижансе, заполненном другими пассажирами. Одна беременная была вполне обычным явлением, но когда две беременные появлялись вместе, то сия двойная норма продуктивности привлекала к ним внимание, оскорбляя одних, доставляя удовольствие другим. Мейси и Рози были так счастливы оказаться в компании друг друга, что почти не замечали неодобрительных взглядов и насмешек. Они постоянно шептались и хихикали, а в дилижансе сидели, прижавшись друг к дружке. Так что было даже хорошо, что Магги сидела снаружи. К тому же отсюда незнакомый ей яркий ландшафт Южной Англии был виден куда как лучше.

Первый этап путешествия был наименее неожиданным, потому что дилижанс двигался по бесконечным пригородам: Воксхолл, Уонсуорт, Путей, Барнс, Шин. Только после Ричмонда и первой перемены лошадей Магги почувствовала, что Лондон наконец остался позади. Перед ними простирались бесконечные холмы, переходящие один в другой с неторопливостью, непонятной тому, кто всю жизнь провел на коротких улочках большого города. Поначалу Магги могла смотреть только вперед — на такой непривычно далекий горизонт за холмами. Освоившись с ощущением бескрайности открывающихся просторов, она смогла сосредоточиться и на том, что вблизи, рассмотреть поля, разделенные живыми изгородями, коров и овец, пасущихся здесь и там, соломенные крыши домов, неровные стены которых вызывали у нее смех. Когда они остановились на обед в Басингстоке, Магги даже спросила кучера, как называются придорожные цветы, к которым не проявляла никакого интереса прежде.

Лондонскую девчонку подавило бы такое зрелище, если бы она не сидела на груде грохочущих коробов, отстраненная от того, что открывалось глазам, — она была лишь наблюдательницей, а не частью этой жизни. Магги чувствовала себя в безопасности, затиснутая между кучером и конюхом. Она наслаждалась каждой минутой путешествия, даже когда во второй половине дня начал моросить дождь и вода со шляпы кучера стала капать прямо ей на голову.

Ночевали они на постоялом дворе в Стокбридже. Магги почти не спала, потому что было шумно: дилижансы прибывали до полуночи, а еду подавали и того позже. Когда ты лежишь в кровати с двумя беременными девицами, кто-нибудь из них неизбежно время от времени встает, чтобы воспользоваться ночным горшком. К тому же Магги всю свою жизнь спала только дома, если не считать тех нескольких ночей, что она провела в летнем домике Блейков. Она не представляла себе, как можно спать, когда вокруг столько людей, когда в комнате еще три кровати, когда посторонние женщины входят и выходят всю ночь напролет.

Лежа неподвижно после целого дня на колесах, Магги смогла наконец поразмыслить над тем, что она делает, и понервничать. Прежде всего, денег у нее оставалось кот наплакал. Еда на постоялых дворах стоила полкроны порция, плюс еще шиллинг обслуге, к тому же все время возникали какие-то непредвиденные траты — шестипенсовик горничной, которая провела их в комнату и дала простыню и одеяло; двухпенсовик мальчишке за чистку башмаков; пенни швейцару, не позволившему им самим донести наверх их мешки, хотя они были легче легкого. Со своим быстро исчезающим жалким запасом пенни и шиллингов Магги рисковала остаться ни с чем к тому времени, когда дилижанс доберется до Пидл-Вэлли.

Еще она думала о своей семье — о том, как разозлится ее отец, когда обнаружит, что она убежала, сколько ругани выслушает ее мать за то, что помогла Магги. Но самое главное, она думала о том, где теперь может быть Чарли и не найдет ли он ее как-нибудь, чтобы наказать за ее месть. В то утро, когда они добрались до Уайт-Харта, что на Бара-Хай-стрит, Магги увидела солдата, отвела его в сторону и сообщила, где в Бастильском квартале можно найти парня, которому моча в голову ударила — ему страсть как хочется сразиться с французами. Солдат обещал первым делом заглянуть в этот дом — армии всегда нужны здоровые молодые ребята, которых можно послать на войну, — и дал ей шиллинг. Конечно, это была капля в море в сравнении с теми деньгами, что ей должен был братец за серебряную ложечку, но удовлетворение от них она получила не меньшее. Еще больше радости доставили ей мысли о том, как Чарли отправят во Францию.

Утром Магги жаждала поскорее отправиться в путь, несмотря на то что за ночь она даже не успела как следует обсохнуть после вечернего дождя. В отличие от нее Мейси и Рози чувствовали себя неважно: после целого дня тряски в дилижансе они были усталыми и разбитыми, а ночью толком не отдохнули из-за блох. Мейси за спешным завтраком из хлеба и эля была особенно молчалива, а когда меняли лошадей, оставалась в дилижансе. Она почти не ела за обедом в Бландфорде, что было, впрочем, кстати, потому что денег у Магги хватило лишь на два скудных обеда, которые она купила своим спутницам, а сама ограничилась пирогом, испеченным матерью.

— Ты в порядке? — спросила она у Мейси, когда та пододвинула свою тарелку Рози, которая с удовольствием съела нетронутые картошку и капусту.

— Ребеночек все тяжелеет, — ответила Мейси, проглотив слюну. — Ох, Магги, не могу поверить, что через несколько часов я буду дома. Дома! У меня такое чувство, будто я не была в Пидлтрентхайде много лет, хотя и уехала оттуда всего год с небольшим.

Магги снова замутило. До этого момента она так наслаждалась путешествием, что ей удавалось не думать об его окончании. Теперь она задумалась о том, как ее встретит Джем — ведь он знал самую страшную ее тайну и продемонстрировал, что думает по этому поводу. Она не была уверена, что он захочет ее видеть.

— Мейси, — начала она, — может быть… ну, ведь теперь уже недалеко, да?

— Недалеко. Они нас высадят в Пидлтауне — дотуда еще миль шесть. А потом еще миль пять пешком.

— Может, вы тогда доберетесь без меня? А я останусь здесь и на обратном пути подсяду на дилижанс.

Магги не говорила Мейси о том, что денег у нее почти не осталось. Увидев Бландфорд, деловой городишко, самый большой, в какие они заезжали после Басингстока, она решила устроиться здесь куда-нибудь поденно, чтобы заработать на обратную дорогу. Она думала, что смогла бы получить место горничной на постоялом дворе.

Но Мейси уцепилась за Магги.

— Ой, нет, ты не можешь нас бросить! Ты нам нужна! Что бы мы без тебя делали? — Даже у безразличной Рози вид был встревоженный. — Пожалуйста, не бросай нас, Магги. Я… я думаю, ребеночек должен появиться уже очень скоро.

Говоря это, она поморщилась, тело ее напряглось, застыло, словно прислушиваясь к внутренней боли.

Глаза у Магги расширись.

— Мейси! — прошептала она. — И давно это уже?

Мейси с ужасом посмотрела на нее.

— С утра, — сказала она. — Но еще терпимо. Пожалуйста, поедем скорее. Я не хочу, чтобы это случилось здесь.

Она оглядела шумный, хлопотливый, грязный постоялый двор.

— Я хочу домой.

— Ну по крайней мере, ты еще вопить не начала. Еще, может, несколько часов, — решила Магги. — Посмотрим, как пойдут дела.

Мейси благодарно сжала руку подруги.

Последний отрезок пути не доставил Магги ни малейшего удовольствия — она волновалась за Мейси в дилижансе, но не хотела просить кучера, чтобы тот остановился, чтобы узнать, как там дела. Она могла только предполагать, что если бы там началось, то Рози постучала бы в крышу. Да и окружающий ландшафт, несмотря на зелень полей, приятное чередование холмов и долин, яркое голубое небо, жаркое солнце и живые изгороди, казался ей угрожающим теперь, когда она знала, что скоро может оказаться посреди него. Она стала замечать, как редки здесь дома.

«Что мы будем делать? — подумала она. — Что, если Мейси родит где-нибудь здесь, среди полей?».

Глава седьмая.

Пидлтаун оказался большой деревней с несколькими улицами, вдоль которых стояли дома с соломенными крышами. Здесь было несколько пабов, а из дилижанса их высадили на рыночной площади. Магги попрощалась с кучером, который пожелал ей удачи, потом рассмеялся и щелкнул кнутом по спинам лошадей. Когда дилижанс исчез из виду, а вместе с ним — тряска, скрипы и грохот, с которым они жили в течение последних полутора дней, три девушки в молчании замерли на улице. В отличие от Лондона, где большинство прохожих не обратили бы на них никакого внимания, здесь Магги показалось, что вся улица разглядывает новоприбывших.

— Рози Вайтман, ну и наделала ты делов, — заметила молодая женщина, стоявшая у стены дома с корзиной булочек.

Рози, у которой было немало оснований для слез в течение тех двух лет, что она провела в Лондоне, и которая за все это время ни разу не плакала, вдруг разрыдалась.

— Ах ты кривоногая сучка! Не смей ее трогать! — крикнула Магги.

К ее удивлению, женщина грубо расхохоталась. Магги повернулась к Мейси, чтобы та ей объяснила, что происходит.

— Она тебя не понимает, — сказала Мейси. — Они не привыкли к лондонскому произношению. Бог с ней.

Она дернула Магги за рукав, отвлекая ее от смеха, которым заразились и другие.

— Это ерунда. Местные всегда над нами посмеивались. Идем.

Мейси повела их по улице, и через несколько минут они оказались за пределами деревни на дороге, ведущей на северо-запад.

— Ты уверена, что нам стоит уходить из города? — спросила Магги. — Если тебе пора родить своего ребеночка, то сейчас самое время сказать об этом.

Мейси покачала головой.

— Нет, я не хочу рожать в Пидлтауне. Все будет в порядке. Сейчас уже не болит.

Она торопливо зашагала по дорожке, потянув за собой Рози. Когда они оказались в родной холмистой местности на пути в Пидл-Вэлли, Мейси повеселела и принялась радостно размахивать руками. Они с Рози начали показывать друг другу знакомые им ориентиры и снова строить догадки о разных жителях деревни, чем они и занимались в течение нескольких последних дней.

Поначалу холмы были протяженные и пологие, с широким небом над ними, напоминавшим перевернутую голубую чашу; открывавшийся на многие мили вперед пейзаж представлял собой коричнево-зеленые холмы, разделенные рощицами и живыми изгородями. Дорожка шла строго вдоль высокой живой изгороди, окаймленной цветущим бутенем высотой в человеческий рост. Было жарко и безветренно, солнце безжалостно обжигало их, невидимые насекомые жужжали и кусались, от бутеня шел дурманящий дух, и вскоре Магги словно поплыла. В близлежащих полях не было видно ни овец, ни коров, ни людей. Магги все время крутила головой, но нигде не находила ни дома, ни сарая, ни пашни, ни водопоя, ни даже ограды. Ничто, кроме разбитой дороги, не говорило о том, что здесь живут люди. Ей внезапно привиделась она сама на этой земле, как ее могла увидеть птица с высоты, — одинокое белое пятнышко среди зеленого, коричневого и желтого. Безлюдье пугало ее: она чувствовала, как страх возникает где-то в ее чреве, пробирается по груди к горлу и хватает за него, грозя удушить. Она остановилась, сглотнула и попыталась окликнуть двух девушек, которые уходили от нее все дальше и дальше по дороге.

Магги закрыла глаза и, глубоко вздохнув, вызвала в своем воображении голос отца: «А ну-ка, Магги, соберись. А то это совсем не годится». Открыв глаза, она увидела фигуру, спускающуюся им навстречу с холма. Облегчение, которое она испытала, было подпорчено новой тревогой, потому что Магги слишком хорошо знала: одинокий человек на безлюдье может быть серьезной угрозой. Она поспешила вперед, догоняя своих спутниц, которые тоже увидели направляющегося к ним человека. Ни одна из них не выказала ни малейшего беспокойства, напротив, они даже ускорили шаг.

— Это же мистер Кейс! — воскликнула Мейси. — Он идет из Пидла. Здравствуйте! — крикнула она, махая ему рукой.

Они встретились в низшей точке долины, рядом с ручьем, разделявшим два поля. Мистер Кейс был того же возраста, что и Томас Келлавей, высокий, жилистый. На спине он нес мешок и шел широким размеренным шагом человека, который много времени проводит на ногах. Узнав Мейси и Рози, он высоко поднял брови.

— Так вы двое идете домой? — спросил он. — Что-то я ничего о вас в Пидле не слышал. Они вас ждут?

— Нет, они ничего не знают, — ответила Мейси.

— Ты собираешься остаться? Нам не хватало твоих умелых ручек. Знаешь, у меня есть клиент, который просит именно твои пуговицы.

Мейси разрумянилась.

— Ой, вы надо мной шутите, мистер Кейс.

— Ну, мне надо идти. Значит, я тебя увижу через месяц?

Она кивнула, а он зашагал вверх по дорожке.

— Кто это? — спросила Магги, глядя ему вслед.

Мейси смотрела на удаляющуюся фигуру с приязнью, благодарная ему за то, что он ничего не сказал и не удивился по поводу ее живота.

— Это агент, что покупает у нас пуговицы, — он приходит раз в месяц. Сейчас он идет в Пидлтаун. Я и забыла, что он приходит каждый месяц именно в этот день. Странно, как быстро мы забываем такие вещи.

Девушкам понадобилось немало времени, чтобы подняться на холм. Они пыхтели, отдувались, часто останавливались. Теперь все их вещи несла Магги. Когда они остановились передохнуть, Магги увидела многозначительную гримасу на лице Мейси, но решила ничего не говорить. Спускаясь, они двигались быстрее, а когда снова пришлось идти вверх по склону, их шаг замедлился. Так, с остановками, двигались они по Пидл-Вэлли. Магги узнала, что ручеек, который они несколько раз пересекали, и был рекой Пидл, которая в летнюю жару пересыхала до такого вот жалкого состояния. Эти сведения вернули ей частичку ее прежнего чувства юмора.

— Река? Ну и река! Да нужно тысячу таких Пидлов, чтобы получилась Темза! — пошутила она, прыгая на камушек в середине речушки и пересекая Пидл в два шага.

— Можешь себе представить, что я чувствовала, когда в первый раз увидела Темзу, — в тон ей сказала Мейси. — Я уж решила, что потоп!

Они наконец поднялись на вершину очередного холма, где обнаружили, что их тропинка пересекает настоящую дорогу, ведущую к домам, сгрудившимся вокруг церкви с квадратной колокольней, одна сторона которой отливала золотом клонящегося к закату солнца.

— Ну наконец! — веселым тоном, скрывая волнение, сказала Магги.

— Еще не совсем, — поправила ее Мейси. — Это еще только Пидлхинтон. А Пидлтрентхайд — следующий. Деревня эта большая, но мы все равно уже скоро доберемся.

Она ухватилась за изгородь, у которой они остановились и, тихонько постанывая, оперлась о нее.

— Потерпи немножко, Мейси, — сказала Магги, поглаживая ее по плечу. — Скоро будет помощь.

Когда схватки прекратились, Мейси выпрямилась и твердым шагом пошла по дороге. Рози двинулась следом с меньшей уверенностью.

— Ой, Мейси, что тут о нас будут говорить…

Она опустила глаза на собственный живот.

— Ну с этим мы теперь ничего не можем поделать, ведь так? Так что не вешай носа. Вот, возьми меня под руку.

Мейси сама взяла под руку подружку, и они стали спускаться в Пидлхинтон.

Глава восьмая.

На тропинке, по которой они шли, кроме агента по закупке пуговиц им попался человек с овцой вдалеке и еще один — с лошадью и плугом. На дороге же было многолюднее: с полей возвращались работники, кто-то скакал в направлении Дорчестера, фермер гнал коров в хлев, дети шли домой, наигравшись у реки. Девушки старались слиться с остальными и не привлекать к себе внимания, но это было, конечно же, невозможно. Не успели они дойти до первого дома деревни, как их стали окружать дети. Каждый раз когда им приходилось останавливаться из-за Мейси, дети тоже останавливались поодаль.

— Могу поспорить, у них за всю неделю ничего интереснее не было, — заметила Магги. — А может, и за месяц.

Когда они подошли к «Новой гостинице» — первому пабу в деревне, — из дверей их окликнула женщина.

— Эй, да это же Мейси Келлавей, а? Не знала, что ты возвращаешься. Да еще в таком виде.

Мейси ускорила шаг, но новая схватка остановила ее.

— Да и ты, Рози Вайтман, — добавила женщина, — похоже, в Лондоне не скучала.

— Не могли бы вы помочь нам, мадам, — прервала ее Магги, стараясь не давать волю раздражению. — У Мейси начинаются роды.

Женщина посмотрела на Мейси. За ее спиной появились два маленьких мальчика, разглядывающие незнакомых людей.

— А где ж ее муж? И твой?

Последовала пауза, во время которой Мейси открыла было рот, но тут же закрыла его. Та легкость, с какой она научилась врать в Лондоне, казалось, оставила ее.

У Магги это получилось лучше.

— Во Франции, — сообщила она. — Они отправились сражаться во Францию. А мне поручили доставить их жен домой.

Видя недоверчивый взгляд женщины, Магги добавила:

— Муж Мейси — мой родной брат Чарли, Чарли Баттерфилд, так его зовут.

Говоря все это, она не сводила взгляда с Мейси, ожидая, что та начнет подвирать следом за нею. Мейси открыла рот, помолчала, а потом сказала:

— Все так. Я теперь Мейси Баттерфилд. А Рози…

— Рози Блейк, — закончила за нее Магги. — Вышла за Билли Блейка в тот же день, когда женился мой брат, а после этого оба они отправились во Францию.

Женщина посмотрела на них оценивающим взглядом, глаза ее остановились на грязном атласном платье Рози. Наконец она обратилась к одному из мальчишек, выглядывавших из-за ее спины.

— Эдди, беги в «Пять колоколов», в «Корону» можешь не заходить, у них сегодня нет телеги. Спроси, могут ли они довезти роженицу до дома Келлавеев в Пидлтрентхайде.

— Мы пойдем навстречу телеге, — пробормотала Мейси, когда мальчишка скрылся из виду. — Не хочу, чтобы она на нас пялилась.

Она взяла Рози под руку, и они пошли дальше, а Магги опять потащила мешки, взвалив их себе на плечи. Она оглянулась назад и увидела, что говорившая с ними женщина перешла через дорогу к соседке, вышедшей из своего дома. Первая что-то говорила второй, и обе смотрели вслед удаляющейся от них троице.

Мейси на ходу вполголоса сказала Магги:

— Спасибо.

Магги улыбнулась.

— Ты ведь сама говорила, что всегда хотела иметь сестру.

— А Рози выдала замуж за Блейка! Подумать только!

— Что бы на это сказала миссис Блейк? — хихикнула Магги.

Они перешли из Пидлхинтона в Пидлтрентхайд, хотя Магги сама об этом ни за что не догадалась бы, не скажи ей Мейси, поскольку в длинной веренице домов, стоящих вдоль дороги, не было никакого разрыва. Она чувствовала, что ее все глубже и глубже засасывает в дорсетширскую деревню, и хотя это все же было лучше, чем голое поле, Магги в незнакомой обстановке чувствовала себя не в своей тарелке. Тут повсюду была грязь, у домов — соломенные крыши, а деревенские жители смотрели на них пустыми глазами. Несколько человек выкрикнули приветствия, но большинство помалкивали, глядя на девушек, хотя и узнавали их. В конце концов Магги стала спрашивать себя, не лучше ли Мейси было остаться в Ламбете и родить ребенка там.

Воды у Мейси начали отходить перед «Короной», и девушкам пришлось остановиться, потому что схватки становились чаще и болезненнее. Магги с Рози посадили Мейси на скамейку рядом с дверью паба.

— Господи, где же эта телега? — тяжело вздохнула Мейси.

Вышла жена хозяина и, вскрикнув, обняла и Мейси, и Рози. Казалось, что это была единственная доброжелательница, сменившая атмосферу с осуждающей на радостную. Из паба и соседних домов появились другие люди, и скоро две беременные девицы оказались в окружении удивленных соседей и старых друзей. Мейси сообщала всем новую ложь, называя себя Мейси Баттерфилд, причем делала это так небрежно и уверенно, что Магги захотелось поздравить ее.

«С ней все будет в порядке», — подумала она и сделала шаг назад в сторону от толпы.

Наконец появилась телега, которую привел мистер Смарт. Тот самый, который отвозил Келлавеев в Лондон. Теперь он принимал участие в другом, гораздо меньшего масштаба приключении, о котором потом сможет рассказывать в пабе. Несколько женщин подняли стонущую Мейси и положили на соломенную подстилку в задней части телеги. Следом забрались Рози и жена хозяина. Мейси повернулась, чтобы попросить Магги достать ей что-то из ее мешка, и обнаружила, что подружки нет с ними.

— Магги! — закричала она, когда телега тронулась. — Мистер Смарт, подождите Магги!

Но слова застряли у нее в горле, потому что сильнейшая схватка превратила их в крик.

Единственным свидетельством того, что Магги пришла с ними, были мешки двух девушек, которые лежали на скамейке перед пабом.

Глава девятая.

Джем почувствовал, что что-то происходит, задолго до того, как появилась телега. Он работал перед крыльцом дома Келлавеев, крася стул, который только что довел до ума его брат Сэм. Вдруг вдалеке послышался гул, какой возникает, когда люди собираются и обсуждают что-то; в этом гуле время от времени звучали возбужденные детские голоса. Джем не стал брать это в голову, потому что уже слышал подобное немного ранее этим же днем, когда в деревню пришел агент, закупающий пуговицы. А сейчас, возможно, заспорили две женщины, несогласные с тем, как оценили плоды их трудов. Каждая жительница Пидла гордилась своим умением и расстраивалась, если ее работа не оценивалась по достоинству. Недоброжелательное замечание нередко становилось причиной свары, которая могла прилюдно продолжаться неделями.

Джем улыбнулся при этой мысли, но то была улыбка понимания, а не сочувствия. Теперь, после возвращения из Лондона, обычаи деревенской жизни представлялись ему странноватыми. Он, например, не мог себе представить, что его ламбетские соседи спорят из-за качества их пуговиц. Временами Пидлтрентхайд и его речушка казались ему мелкими после Ламбета и Темзы. Порой он открывал дверь дома, смотрел вокруг, и сердце его погружалось в уныние от того, что все вокруг оставалось таким же, как и день назад. Никто не носил по улице ананасы, на спины девушек не свисали небесно-голубые ленты. Он мог бы поговорить об этом с Мейси, будь она здесь. Ему не хватало сестры, и он завидовал ей — ведь она гораздо дольше него оставалась в Лондоне с Блейками.

Келлавеям было очень непросто снова обосноваться в Пидлтрентхайде, хотя они и отсутствовали меньше года. Они вернулись во время метели, а потому никто не видел, как они приехали. Они вошли в дом, когда Сэм и его жена Лиззи лежали в постели, хотя время едва перевалило за полдень. Возвращение было нелегким, и некоторые члены семьи так и не пришли в себя.

Томас Келлавей скоро занял свое прежнее место в мастерской, не очень охотно освобожденное для него Сэмом, который только-только успел вкусить радости самостоятельной жизни. Отец его работал медленнее, чем хотелось, и Сэм чаще, чем прежде, указывал ему на это. Томас иногда спрашивал себя, остается ли он по-прежнему хозяином в собственной мастерской.

Анне тоже было нелегко приспособиться к прежней жизни, потому что она вернулась на место, занятое ее невесткой. В прошлом Анна и Лиззи Миллер неплохо ладили, потому что Лиззи была тихой девочкой, почтительно относившейся к будущей свекрови. Но, выйдя замуж и обзаведясь своим домом, Лиззи превратилась в женщину с собственными взглядами на жизнь, вовсе не желавшую уходить на второй план, когда Келлавей вернулись в дом, который она стала считать своим. Кое-что она уже успела изменить: принесла какую-то мебель из родительского дома, повесила новые занавески, передвинула стол из одного угла комнаты в другой. Через час после возвращения Анна вернула стол на прежнее место, отчего Лиззи погрузилась в депрессию, продолжавшуюся вот уже семь месяцев.

По этой причине две женщины старались не оставаться друг с другом наедине, что было нелегко, поскольку они постоянно сталкивались по хозяйским делам. И если Анне нужно было помочь Лиззи постирать занавески, то она предпочитала работать в огороде за мастерской. Она чувствовала себя иначе, чем Джем, — не искала той волны возбуждения, которая невидимо затопляла деревню, когда случалось что-то новое. Вместо этого она полола грядки с луком и старалась не думать о пеньке, оставшемся от грушевого дерева в конце сада. Со дня смерти Томми прошло уже полтора года, а Анна все еще по нескольку раз на день вспоминала о нем. Она поняла, что такова уж родительская доля: твои дети остаются с тобой, живые или мертвые, рядом ли они или далеко. Она тосковала и по Мейси, оставшейся в Ламбете, и часто думала о том, как бы вернуть ее в Пидлтрентхайд.

И вдруг она услышала крики Мейси.

Анна Келлавей оказалась у крыльца дома одновременно с телегой.

— Господи Иисусе милостивый, — пробормотала она, увидев живот дочери, и нашла глаза мужа.

Томас воспринял состояние дочери, не моргнув глазом. На его лице появилось решительное выражение. Он взглянул на жену, а потом на виду у соседей, которые пришли узнать, что тут за шум, подошел к телеге и, позвав на помощь Джема и Сэма, поднял дочь.

Хотя Томас уже и принял дочь, Анна знала, что соседи смотрят, как будет вести себя она, и реагировать соответственно ее поступкам. Она оглянулась — Лиззи смотрела на Мейси с плохо скрываемым отвращением. Анна Келлавей закрыла глаза, и перед ее мысленным взором возник образ мисс Лауры Девайн, легко раскачивающейся на канате. Она кивнула сама себе, открыла глаза и, присоединившись к мужу, подхватила Мейси.

— Ну-ну, Мейси, — пробормотала она. — Теперь ты дома, теперь все будет хорошо.

Мейси понесли в дом, а она, найдя глазами Джема, крикнула ему через плечо:

— Джем, ты должен найти Магги — я не знаю, куда она делась.

Джем вздрогнул, глаза его расширились.

— Магги здесь?

— Да-да. Мы бы сюда без нее ни за что не добрались. Она была так добра ко мне и Рози — все устроила и ухаживала за нами. Но потом исчезла.

— Где ты видела ее в последний раз?

— У «Короны». Мы сели в телегу, я повернулась, а ее уже не было. Пожалуйста, найди ее, Джем. У нее не осталось денег, и ей тут страшно.

Мейси занесли в дом, и она не увидела, с какой скоростью развернулся и побежал ее брат.

Глава десятая.

Пидлтрентхайд представлял собой длинную, узкую деревню, протянувшуюся вдоль речушки Пидл более чем на милю. Когда-то здесь было ровно тридцать домов, по числу которых и назвали это место.[74] «Корона» располагалась на краю деревни, а после нее начиналось другое поселение — Пидлхинтон.

У Джема, когда он добежал до паба, сердце колотилось, как сумасшедшее. Когда дыхание пришло в норму, он принялся расспрашивать людей, но никто из них не видел Магги. Но он знал, что на постороннего человека в долине рано или поздно обратят внимание.

Возле «Новой гостиницы» ребятишки, слонявшиеся у дверей, сказали ему, что видели Магги полчаса назад. Потом какой-то старик подтвердил, что заметил незнакомую девушку у церкви. Джем побежал дальше в сгущающихся сумерках.

У церкви он увидел, как мелькнуло что-то белое за стеной, отделявшей кладбище от дороги, и сердце его забилось быстрее. Но, заглянув за стену, он увидел, что, прислонившись к ней, сидит местная девчонка — дальняя родственница. На коленях у нее лежало что-то, и, увидев Джема, она быстро накрыла это передником.

— Привет, — сказал Джем, присаживаясь рядом с ней. — Слушай, ты тут не видела девушку? Она должна была идти в ту сторону. Не местная. Постарше тебя. Она из Лондона.

Девочка уставилась на него большими темными глазами, в которых светилось скрытое знание.

— Ведь ты из Миллеров будешь, верно? — настаивал Джем. — Из тех Миллеров, что с Плюша.

Мгновение спустя девочка кивнула.

— Твоя кузина Лиззи живет с нами — ты ведь знаешь. Она замужем за моим братом Сэмом.

Девочка задумалась.

— Она меня просила найти Джема, — сказала она наконец.

— Кто — Лиззи? Я ее только что видел дома.

— Нет, та, что из Лондона.

— Ты ее видела? Что она сказала? Где она?

— Она сказала…

Девочка посмотрела на свой передник, очевидно разрываясь между желанием сказать правду и скрыть ее.

— Она просила отдать тебе вот это.

Из-под передника она вытащила маленькую книжицу коричневатого цвета. Рядом лежала оберточная бумага. Девочка с опаской взглянула на Джема.

— Я не хотела ее разворачивать, просто бечевка порвалась и бумага слезла, а я посмотрела картинки — не смогла удержаться. Я только посмотреть хотела. Я такого еще никогда не видела.

Джем, даже не взяв книжечку в руки, знал, что это такое. Но, открыв титульную страницу, он обнаружил, что это не та книжка, которую он видел прежде. Здесь не было детей, сидящих на коленях матери. Цветной рисунок изображал юношу и девушку, склонившихся над телами мужчины и женщины, распростертыми на могильном камне. Он сразу же вспомнил о каменных статуях, лежащих на надгробиях в Вестминстерском аббатстве. Над картинкой располагались буквы, украшенные летающими фигурками и причудливо извивающимися виноградными лозами. Он начал листать, рассматривая страницу за страницей, но не воспринимая содержания — тут слова переплетались с картинками и были расписаны синим, желтым, красным и зеленым. Здесь были изображены одетые и обнаженные люди, деревья, цветы, виноградные гроздья, темные небеса и животные — овцы, коровы, лягушки, уточка, лев. Джем переворачивал страницы, а девочка подползла поближе и заглядывала ему через плечо.

Она остановила его руку.

— Это что?

— Тигр, кажется. Да, так тут и написано. — Он перевернул страницу и увидел заголовок «Лондон», а над ним — изображение ребенка, ведущего по улице старика, увидел слова, которые запомнил так хорошо, что иногда бормотал их себе под нос:

По вольным улицам брожу, У вольной издавна реки.

Джем захлопнул книжку.

— Куда она пошла — эта девушка из Лондона?

Девочка проглотила слюну.

— А покажи еще.

— После того как найду Магги. Куда она пошла?

— Она сказала — в Пидлтаун.

Джем поднялся.

— Ты приходи как-нибудь к своей кузине, и я дам тебе посмотреть. Договорились?

Девочка кивнула.

— А теперь беги домой — темнеет.

Он не стал смотреть, последовала ли она его совету, а поспешил вверх по холму из Пидлхинтона.

Глава одиннадцатая.

Магги сидела на ограде перед первой долиной, по которой проходила дорога. Ее фигура, возвышавшаяся там, была настолько не на месте, что Джем чуть не рассмеялся. Но он все же подавил смех и тихо, чтобы не напугать, произнес ее имя. Магги резко повернула голову.

— Джем, — сказала она, и ее острый подбородок дрогнул. — Кто бы мог подумать, что мы встретимся в таком месте?

Джем подошел и прислонился к ограде.

— Да, смешно, — согласился он, глядя в долину, которая теперь, когда солнце скрывалось за горизонтом, погружалась в лиловые тени.

— Я дошла сюда и не смогла заставить себя идти дальше. Сидела здесь все это время и пыталась набраться храбрости, чтобы идти дальше. Но не могу. Слушай, здесь ведь нет ни души, кроме нас. Это неестественно.

Ее пробрала дрожь.

— Нужно к этому привыкнуть. Я никогда об этом не задумывался, пока мы не переехали в Лондон — там мне стало не хватать этого. В Лондоне от людей негде скрыться.

— Ну да, а разве есть еще что-то, кроме людей? Разве есть?

Джем прыснул.

— Все остальное. Поля, деревья и небо. Я хоть весь день буду среди этого и не заскучаю.

— Но ничто из этого не имело бы смысла, не будь вокруг тебя людей.

— Наверное.

Они продолжали смотреть в долину, а не друг на друга.

— Почему ты не пришла в дом? — спросил наконец Джем. — Проделала такой путь, а в последнюю минуту развернулась и убежала.

Вместо ответа Магги спросила:

— Как девушки — добрались?

— Да.

— И Мейси дотерпела — не родила посреди дороги?

— Дотерпела — ее занесли в дом.

Магги кивнула.

— Это хорошо.

— А как ты нашла Рози?

— Это она нас нашла. Вернее, не нас, а эту старую стерву.

Она рассказала Джему, как обнаружила Рози на крыльце дома мисс Пелхам.

Джем усмехнулся.

— Ну по ней-то я не скучал.

Он сказал это так, что стало ясно: были вещи, по которым он скучал. Магги почувствовала, как спазм подступает к горлу.

— Спасибо, что привезла их, — добавил Джем.

Магги пожала плечами.

— Хотелось увидеть этот ваш знаменитый Пидл-бидл-шмидл. А они были в таком состоянии, что одни не смогли бы добраться.

— Я… я не знал про Мейси.

— Я знаю. У меня у самой, когда я ее увидела, глаза на лоб полезли — так я удивилась.

Она помолчала немного.

— Я должна сказать тебе кое-что, Джем. Мейси — теперь Мейси Баттерфилд.

Джем посмотрел на нее с таким ужасом, что Магги прыснула со смеху.

— Я знаю, что Чарли — дрянь, — сказала она. — Но тут он пригодился.

И она рассказала о лжи, которая пришла ей в голову, добавив:

— А Рози мы выдали за мистера Блейка.

Джем рассмеялся, и Магги присоединилась к нему своим резким, лающим смешком, которого ему так не хватало в те месяцы, что они были в разлуке.

— А как поживает мистер Блейк? — спросил он, когда они отсмеялись. — И миссис Блейк?

— Ассоциация все еще достает его. Никто не может говорить о короле или о Франции или вообще сказать что-нибудь необычное, чтобы они тут же не сунули свой нос. А ты ведь знаешь, мистер Блейк все время говорит необычные вещи. У него были нелегкие времена. Мейси тебе об этом расскажет — она почти все время была рядом с ним.

— Это он мне прислал?

Джем вытащил из кармана книжку.

— Да, он. В некотором роде.

Увидев взгляд Джема, она добавила:

— Только ты не думай, что я у него украла! Как тебе такое могло прийти в голову? Я бы ничего не смогла взять у мистера Блейка без спросу! Нет, просто он… он дал мне две такие, обе в оберточной бумаге и одного размера. А я их положила себе в карман и перепутала. Я не знаю, какая твоя, а какая моя.

— Так они разные?

— Ну да!

Магги соскочила с ограды — теперь они с Джемом находились по разные ее стороны, взяла свой мешок и выудила из него другую книжечку.

— Видишь?

Она открыла титульную страницу, на которой двое детей, устроившись на коленях матери, читали книгу.

— «Песни неведения», — сказала она. — Я ее видела раньше. Я не разобрала, что написано в другой, потому и выбрала эту. А как называется другая?

— «Песни опыта».

Джем открыл свою книжку на титульной странице и показал Магги.

— Ха! Значит, противоположности.

Они улыбнулись друг другу.

— Так как, по-твоему, какая из них моя, а какая — твоя? То есть я хочу спросить, какую кому предназначал мистер Блейк? Он специально подчеркнул — одну тебе, другую мне.

Джем покачал головой.

— Могла бы спросить у него.

— Ах, нет. Он бы расстроился, узнав, что я их перепутала. Мы сами должны решить.

Некоторое время они молча разглядывали книжечки, потом снова заговорила Магги.

— Джем, почему ты уехал из Ламбета, даже не попрощавшись со мной?

Он пожал плечами.

— Из-за мисс Пелхам — она требовала, чтобы мы съехали немедленно.

Магги несколько мгновений разглядывала его профиль.

— Мог бы и найти меня, чтобы попрощаться. Может, это потому, что ты не мог… не можешь простить меня за то… за то, что я сделала, ну, о чем я тебе тогда рассказала, на тропе Головореза? Потому что когда это случилось со мной… я потом какое-то время думала, что мир уже больше никогда не будет таким, как прежде. Если ты сделаешь что-нибудь в таком роде, то меняешься, становишься другим. Ты теряешь что-то, и вернуть это очень трудно. Но тут появился ты, Мейси и мистер Блейк, и мне стало получше, а потом я рассказала тебе… вот только теперь я боюсь темноты и когда я одна.

— Мне не за что тебя прощать, — ответил, помолчав, Джем. — Я просто удивился, только и всего. Увидел тебя с другой стороны. А прощать мне тебя не за что.

В сгущающихся сумерках они некоторое время разглядывали свои книжечки. Потом Магги наклонилась над страницей, раскрытой у Джема.

— Это тигр?

Джем кивнул, вглядываясь в слова.

— «Тигр, о тигр…».

— «Светло горящий», — к его удивлению, присоединилась к нему Магги.

В глубине полночной чащи, Кем задуман огневой Соразмерный образ твой?

— Это Мейси меня научила, — добавила она. — Сама я не умею читать… пока.

— Мейси тебя научила?

Джем задумался — он и не подозревал, как сильно изменило его сестру пребывание в Лондоне.

— А что такое «соразмерный образ»?

— Не знаю — придется тебе спросить у нее.

Джем закрыл книжку и откашлялся.

— И куда же ты идешь — одна, в темноте?

Магги хлопнула книжечкой по ладони.

— Я собиралась догнать пуговичника в Пидлтауне и предложить ему сделать пуговицы, чтобы заработать на обратную дорогу.

Джем нахмурился.

— И сколько же стоит эта дорога?

— Фунт, если на облучке дилижанса, а если попутная телега, то меньше.

— Магги, тебе придется сделать не меньше тысячи пуговиц, чтобы заработать на дорогу!

— Тысячи? Господи милостивый!

Смех Магги слился со смехом Джема, и это словно прорвало запруду — они оба принялись хохотать так, что пришлось хвататься за животы.

Потом Джем сказал:

— И что же ты собиралась делать — сидеть на этой ограде всю ночь?

Магги погладила пальцами обложку книги.

— Я знала, что ты придешь.

— Ах так.

— И если я по эту сторону ограды, а ты — по другую, то что же в середине?

Джем положил руку на ограду.

— Мы.

Мгновение спустя Магги положила свою ладонь поверх его, и их руки какое-то время оставались одна на другой, согревая друг друга.

Долина перед ними теперь погружалась в темноту, речка и деревья внизу уже скрылись из виду.

— Но я не могу остаться здесь, Джем, — тихо сказала Магги. — Не могу.

Из глаз у нее потекли слезы, но она тут же вытерла их.

— Я провожу тебя до Пидлтауна, если хочешь, — сказал Джем немного погодя.

— Как? Посмотри какая темень!

— Скоро взойдет луна — все будет видно.

— Правда взойдет? Откуда ты это знаешь?

Джем улыбнулся.

— Ну, мы тут в таких вещах кое-что понимаем. У нас ведь здесь фонарщики по улицам не ходят.

Перед тем как перебраться через ограду, он передал ей книжку, но когда Магги протянула ему назад «Песни опыта», Джем покачал головой.

— Нет, оставь себе вместе с твоей. Посмотри, как они подходят друг к другу. Они одинакового размера.

— Нет-нет, я не могу. Оставь их себе. Иначе ты их никогда больше не увидишь.

— Я могу приехать в Лондон и увидеть.

— Нет, это несправедливо. Нет, ты оставь их у себя, а я буду приезжать погостить в Пидл-бидл-шмидл.

Джем рассмеялся и взял ее за руку.

— Тогда тебе придется научиться ходить по этому полю в одиночку.

— А вот и не придется, если ты будешь меня встречать.

Они проспорили об этом до самого Пидлтауна.

Благодарности.

Я бы хотела поблагодарить следующих людей, помогавших мне в процессе моей работы над книгой:

Робина Хамлина, куратора коллекции Британского музея в Лондоне; Криса Фетчера и его преемницу Джеми Андрюс из Британской библиотеки, которые позволили мне поработать с записными книжками Блейка; Грега Джекмана из Национальной галереи искусств (Вашингтон, округ Колумбия) и Даниела Де Симона из Библиотеки Конгресса (Вашингтон, округ Колумбия); Шейлу О'Коннелл из хранилища гравюр и рисунков Британского музея; Тима Хита, президента Блейковского общества (Великобритания).

Специалиста по Филипу Астлею Мариуса Квинта, который, надеюсь, напишет биографию этого человека, потому что Астлей был, видимо, еще более колоритной личностью, чем я его изобразила.

Майка и Салли Говард-Трипп, которые первыми познакомили меня с прелестями Пидлтрентхайда.

Тельму Джонс из магазина старинных пуговиц в Литчет-Минстер, Дорсет, которая поделилась со мной своими знаниями о пуговичном деле в Дорсете.

Гая Смита из Дорчестера, который помог мне отыскать названия пабов в Пидл-Вэлли.

Линдсея Янга и Александрию Лоуренс — за их компетентную помощь; Зуи Клар за компетентное редактирование рукописи; Дебору Шнайдер и Джонни Джеллера, литературных агентов. Редакторов Сюзан Уатт и (новенькую в команде, но что бы мы делали без нее?) Кэрол Десанта, заставивших меня напрячь мускулы, о наличии которых у себя я и не подозревала.

Лауру Девайн, которая отважно (или опрометчиво?) разрешила мне дать ее имя одному из персонажей. Я познакомилась с ней на аукционе, организованном с целью сбора средств для Медицинского фонда помощи жертвам пыток (Великобритания).

Особую благодарность я хочу выразить исследователю Блейка Майклу Филипсу, чья новаторская, внимательная и поражающая своим здравомыслием работа о ламбетском периоде жизни Блейка вдохновила меня заняться именно этими, а точнее, 1792–1793 годами его жизни. Его биография Блейка в Ламбете во время антиякобинского террора в Британии близка к завершению и, несомненно, позволит нам лучше понять этого сложнейшего и необычного человека. Я с нетерпением жду выхода в свет этой книги.

Примечания.

1.

Виндзорские стулья напоминают так называемые венские, но оснащаются еще и подлокотниками.

2.

Дорсет (или в старину Дорсетшир) — графство на юго-западе Англии на побережье Ла-Манша.

3.

Деревня в западном Дорсете, расположена в долине Пидл.

4.

Долина в Дорсете длиной около 12 и шириной около 5 км, где протекает речушка Пидл и расположено несколько деревень.

5.

Филип Астлей (1742–1814) открыл свой амфитеатр в Лондоне в 1773 г. Это сооружение сгорело в 1794 г., но было отстроено заново. Конфигурация амфитеатра, или цирка, Астлея впоследствии стала стандартной для цирков всего мира. Считается отцом современного цирка. В молодости служил в армии в драгунском полку. Основатель первого в Англии профессионального цирка.

6.

Небольшой город в графстве Дорсет.

7.

Мост через Темзу, соединяющий Вестминстер и Ламбет, построен в 1750 г. (перестроен в 1862).

8.

Особая королевская церковь в Лондоне, место коронации английских монархов, захоронения королей и знаменитостей, построена в XI веке.

9.

Один из районов Лондона, теперь более известный под названием Ватерлоо.

10.

Ламбетский дворец — официальная резиденция архиепископа Кентерберийского, расположен в Ламбете на берегу Темзы неподалеку от Вестминстерского дворца.

11.

Красная шапка (фр.).

12.

В XIII веке архиепископ Йоркский купил в этом районе землю и назвал место Йорк-плейс.

13.

Лоуер-марш (прежнее название Ламбет-марш) улица в одном из старейших поселений в районе Саут-банк. До начала XIX века северный Ламбет (теперь известный как Саут-банк) представлял собой болото.

14.

Мост в Лондоне, названный в честь мифического монашеского братства «Черные братья».

15.

Непереводимая игра слов, основанная на звуковом сходстве названия знаменитой поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай» — Paradise Lost и словосочетания Pear Tree Loss — утрата грушевого дерева.

16.

Из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай», перевод А. Штейнберга.

17.

Уильям Питт Младший (1759–1806), премьер-министр Великобритании в 1783–1801 и 1804–1806 гг.

18.

Так назывались бродячие плотники, изготовлявшие дешевые стулья.

19.

Песня Чарльза Дибдина (1745–1814), английского певца и композитора. Знаменитая песня «Том Боулинг» была написана на смерть старшего брата Чарльза, капитана Томаса Дибдина.

20.

Имеется в виду эпизод Англо-майсурской войны, когда после двухнедельной осады город Бангалур 21 марта 1791 года был взят штурмом английской армией.

21.

«Подвиг любви» (фр.).

22.

Элементы цирковой акробатики.

23.

Генри Кари, лорд Хансдон, первый эрл Дувра, умер в 1659 г.; графиня Суссекская, основательница одного из колледжей в Кембридже, умерла в 1589 г.; сэр Джон Бурше, английский аристократ, умер в 1533 г.; Эдвард I, английский король (1239–1307); Генрих III, английский король (1207–1272).

24.

Английский король (1457–1509), на троне с 1485 г.

25.

Английская королева (1533–1603) на троне с 1558 г.

26.

Английский король (1004–1066), на троне с 1042 г.

27.

Имеется в виду лондонская тюрьма, существующая с XII века.

28.

Увеселительный сад в Лондоне, существовал с 1661 но 1859 г., описан в романе Теккерея «Ярмарка тщеславия».

29.

Известная уэльская народная песня.

30.

Улыбка исчезла с лица Магги, потому что в английском тексте вопрос мистера Блейка выглядит более откровенно: «Ты невинная или искушенная?» (innocent or experienced). Однако сложившаяся традиция перевода поэзии Блейка, устоявшееся название его книги «Песни неведения и опыта» определили выбор переводчика: «неведающая или опытная».

31.

Уильям Блейк, «Смеющаяся песня», перевод С. Маршака.

32.

Английское thatcher — кровельщик, кроющий крышу соломой.

33.

Из стихотворения «Вступление» из сборника «Песни неведения», перевод С. Маршака.

34.

Стихотворение «Дитя-радость» из сборника «Песни неведения», перевод С. Маршака.

35.

Район Лондона, расположенный в двух с половиной километрах к востоку от Чаринг-кросс.

36.

Английская народная баллада.

37.

Дорсетская вышитая пуговица в виде колеса со спицами.

Бландфорд — город в Дорсетшире.

38.

Гросс — двенадцать дюжин.

39.

В Англии существует старинная традиция на 1 мая врывать в землю столб, украшать его цветами и устраивать вокруг него танцы.

40.

Находится в центральной части Лондона, назван по располагавшейся поблизости больнице Святого Якова (по-английски St. James) для прокаженных.

41.

Пейн Томас (1737–1809) — знаменитый англо-американский публицист. Благодаря своей публицистической деятельности Пейн стал одним из самых популярных людей в Америке времен ее борьбы за независимость. Автор книги «Права человека», сторонник Французской революции. В 1792 г. предан суду в Англии за оскорбление короля.

42.

Район в Саутуорке в южном Лондоне, использовался под сельскохозяйственные нужды, в XVIII веке здесь стали прокладывать дороги и строить дома.

43.

Багшот — небольшая деревня в графстве Суррей, вересковые поля вокруг нее издавна принадлежали военному ведомству, там проходили разного рода маневры и учения.

44.

Главный собор англиканской церкви. Строительство его было закончено в 1710 г.

45.

Одна из старейших церквей в Лондоне, построенная тамплиерами в XII веке.

46.

Район в центральном Лондоне.

47.

Кладбище на севере Лондона, где в XVII–XIX веках хоронили нонконформистов, то есть членов сект, отделившихся от англиканской церкви.

48.

Район на северо-западе Лондона.

49.

Один из развлекательных парков в северо-западной части Лондона XVIII века.

50.

Ячменная вода, приправленная лимонным или другим фруктовым соком, — популярный в Англии безалкогольный напиток.

51.

Единственная сохранившаяся часть старого Вестминстерского дворца является составной частью нынешнего парламентского комплекса.

52.

Дорога от Букингемского дворца до Трафальгарской площади.

53.

Имеется в виду одна из центральных улиц Лондона.

54.

Район в лондонском Уэст-Энде.

55.

Площадь в районе Сохо. Традиционно здесь с XVII века располагались посольства.

56.

Английский король (1683–1760), на троне с 1727 г.

57.

Площадь в районе Сохо со сквером.

58.

Английский король (1630–1685), на троне с 1649 г.

59.

Район в лондонском Уэст-Энде, в Средние века был известен своей нищетой и трущобами.

60.

Улица в центральном Лондоне.

61.

В переводе с английского — коровья дорожка.

62.

Из стихотворения Блейка «Лондон», перевод С. Маршака.

63.

Здание в центре Лондона, в течение нескольких столетий бывшее городской ратушей.

64.

Тюрьма, основанная в 1197 г. и несколько раз с того времени перестраивавшаяся. В XVIII веке в нее заключали должников и банкротов.

65.

Известная психиатрическая больница, одна из старейших в мире.

66.

Один из старейших Лондонских театров.

67.

Так первое время называлась Тасмания.

68.

Район в центральном Лондоне.

69.

Левеллеры (от англ. levellers — уравнители) — радикальная партия времен Английской буржуазной революции. Выражала интересы мелкой буржуазии, ремесленников, части зажиточных крестьян.

70.

Из стихотворения У. Блейка «Заблудшая дочь», перевод С. Степанова.

71.

Из «Потерянного рая» Джона Мильтона, перевод А. Штейнберга.

72.

Небольшой городок, расположенный в 30 км от центра Лондона.

73.

Из стихотворения «Тигр» Уильяма Блейка, перевод С. Маршака.

74.

Эта деревня получила свое название от речушки Пидл и словосочетания trent hide, то есть «тридцать земельных наделов». Название это впервые встречается в «Книге страшного суда», составленной по распоряжению короля Вильгельма Завоевателя и представляющей собой опись английских земель.

Оглавление.

Тигр, светло горящий. Март 1792. I. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Апрель 1792. II. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Май 1792. III. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Июнь 1792. IV. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Сентябрь 1792. V. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Октябрь 1792. VI. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Глава восьмая. Глава девятая. Декабрь 1792. VII. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Глава восьмая. Июль 1793. VIII. Глава первая. Глава вторая. Глава третья. Глава четвертая. Глава пятая. Глава шестая. Глава седьмая. Глава восьмая. Глава девятая. Глава десятая. Глава одиннадцатая. Благодарности. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74.