Тим.

Глава 11.

Когда в следующую субботу Тим прибыл в Артармон к дому Мэри, он был молчалив и подавлен. Мэри ничего не стала спрашивать, посадила его в «бентли» и выехала на дорогу. Им пришлось заехать в питомник в Хочнсби, чтобы забрать растения и кусты, которые Мэри заказала на неделе. Тим старательно уложил их в машину, и Мэри велела ему сесть сзади и следить, чтобы растения не упали, пока они едут, и не запачкали кожаную обивку.

По приезде она оставила его разгружать растения и прошла в его комнату, чтобы распаковать чемодан, хотя теперь у него здесь уже был свой небольшой запас одежды. Комната изменилась. Больше не было голых белых стен, они стали бледно-желтыми, стояла современная мебель, на окнах висели темно-желтые занавески, на полу — толстый оранжевый ковер. Освободив чемодан, она прошла в свою комнату и привела себя в порядок, прежде чем вернуться к машине и посмотреть, как дела у Тима.

Что-то с ним не так, он явно был не в себе. Нахмурившись, она внимательно следила за ним, пока он вытаскивал последние растения. Она не думала, что он плохо себя чувствует — выглядел он вполне здоровым. Очевидно, его мучило что-то другое. Вряд ли это было связано с ней, разве что его родители сказали ему что-то, что его расстроило. Но нет, конечно, нет! Только на днях она долго разговаривала с Роном Мелвилом, и он был в восторге от того, что Тим проявил успехи в чтении и счете.

— Вы так добры к нему, мисс Хортон, — сказал ей Рон. — Только, пожалуйста, не отказывайтесь от него, как от безнадежного. Я так жалею, что вы узнали его лишь недавно.

Они молча поели и вышли в сад. Он скажет обо всем сам, в свое время. Наверное, лучше, если она будет вести себя, как будто ничего не случилось, пойдет сажать новые растения, а он будет помогать ей. На прошлой неделе они получили такое удовольствие, когда сажали цветы, спорили, сделать ли клумбы из одних левкоев или смешать их с львиным зевом. Он совсем не знал названий цветов, и она вытащила книги и показывала их на картинках. Он был в восторге, ходил и бормотал, заучивая их названия.

В этот день они работали молча, пока тени не стали длинными и порывы морского ветра, дующего вверх по реке, не предупредили их о том, что приближается ночь.

— Давай разожжем костер и приготовим ужин на берегу, — предложила в отчаянии Мэри. — Мы можем пойти поплавать пока разгорается огонь в мангале, а потом развести костер на песке и обсушиться перед едой. Ну как, Тим, согласен?

Он попытался улыбнуться:

— Чудесно, Мэри.

К этому времени Мэри уже научилась любить воду и могла даже чуть-чуть проплыть, чтобы быть в тех местах, где любил резвиться Тим. Она купила черный купальник с довольно длинной юбкой, скромность не позволяла иначе. Тим считал купальник роскошным. Кожа ее загорела, и она выглядела моложе и здоровее.

На этот раз Тим и в воде вел себя не как обычно. Он спокойно плавал и не пытался нырять и торпедировать ее, и когда она предложила выйти на берег, сразу же последовал за ней. Обычно вытащить его из воды стоило огромных трудов, он готов был сидеть там до полуночи.

Она поджарила отбивные из молодого барашка и большие сосиски. И то и другое было его любимым блюдом. Но он поковырял немного отбивную и отодвинул тарелку. Вздохнув, он устало покачал головой.

— Я не хочу есть, Мэри.

Они сидели бок о бок на полотенце перед костром и, несмотря на зимний ветер, им было тепло и уютно. Солнце уже село, и мир вокруг потерял яркость, но еще не стал ни серым, ни черным. Над ними в чистом огромном небе блестела вечерняя звезда на светло-зеленом горизонте и еще несколько крупных звезд пытались пробиться сквозь свет, то появляясь, то исчезая. Повсюду чирикали и свистели птицы, укладываясь спать, а лес был полон таинственных звуков и шелеста.

Мэри раньше никогда не замечала всего этого, была совершенно безразлична к окружающему миру, если он не вторгался в ее жизнь, но сейчас она вдруг обнаружила, что стала остро его чувствовать, все: небо, землю, воду, животных и растения. Все это казалось ей теперь удивительным и красивым. Тим научил ее этому, когда показал цикаду-хормейстера с олеандрового куста. Он приносил и показывал ей сокровища, которые находил: паука, или дикую орхидею, или крошечное пушистое животное, и она научилась не отпрыгивать с отвращением, но смотреть на них его глазами, видеть в них то, чем они в действительности были: частью планеты Земля, как и она сама, если не больше.

Обеспокоенная и расстроенная, Мэри вертелась сидя на полотенце, пока не приняла такое положение, когда могла смотреть на его профиль, четко вырисовывающийся на фоне перламутрового неба. Щека, повернутая к ней, была слабо очерчена, невидим глаз в потемневшей глазнице, печально сложен рот. Он слегка повернулся, и в остававшемся еще свете, она увидела ряд крошечных капелек на его ресницах, сверкая, они стекали вниз по щеке.

— О, Тим! — вскричала она, протягивая к нему руки, — не плачь, мой дорогой мальчик, не плачь! Что с тобой, что произошло? Скажи мне — мы ведь такие с тобой друзья!

Она вспомнила, Рои рассказывал ей, что Тим плакал много и как маленький ребенок, громко всхлипывая и икая. Но в последнее время он так плакать перестал. Теперь в тех редких случаях, когда что-то доводило его до слез, он плакал, как взрослый, тихо и незаметно, говорил Рон. Вот так он плачет и сейчас, подумала она. Сколько же раз он сегодня плакал, а она не заметила?!

Слишком расстроенная, чтобы оценить свое поведение, она положила руку ему на плечо и начала гладить его, пытаясь успокоить. Он тотчас повернулся к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, положил голову ей на грудь и прижался к ней, как маленькое животное, которое ищет место, куда спрятаться, а руки его охватили ее за талию. Ее руки так же естественно опустились ему на спину, а голова поникла и коснулась его волос.

— Не плачь, Тим, — шептала она, гладя его по волосам и целуя в лоб.

Она забыла все на свете, кроме стремления утешить его. Он нуждался в ней, он бросился к ней и спрятал лицо у нее на груди, как будто думал, что она может укрыть его от всех опасностей мира. Жизнь ее не готовила к этому, она не представляла, что может наступить такой момент — бесконечно прекрасный и так пронизанный болью. Его спина под ее рукой казалась прохладной и гладкой, как шелк; небритые щеки кололи ей грудь.

Сначала неловко и нерешительно она прижала его ближе к себе. Одной рукой нежно, но крепко она охватила его спину, а другой обняла голову, пальцы ее утонули в его густых, слегка пропитанных солью волосах. Сорок три года ее пустой, без любви жизни исчезли, улетели прочь, растворились в этом крошечном мгновении. Теперь они не имели значения, и если ей суждено прожить еще сорок три таких же пустых года, все равно это не будет иметь значения. Теперь уже не будет иметь!

Через некоторое время он перестал плакать и лежал в ее объятиях совершенно неподвижно, только его слабое дыхание говорило ей о том, что он жив. Она тоже не двигалась, сама мысль о том, чтобы шевельнуться, приводила ее в ужас, ибо инстинкт говорил ей, что если кто-то из них двинется, все будет кончено. Она крепче прижалась губами к его волосам, закрыла глаза, чувствуя себя абсолютно счастливой.

Он глубоко вздохнул, всхлипнул и слегка подвинулся, чтобы ему было более удобно, но для Мэри это был сигнал, что опасный момент прошел. Осторожно она слегка отодвинулась, чтобы дать ему возможность, оставаясь на прежнем месте, поднять голову и посмотреть на нее. Она потянула его за волосы, и он поднял лицо. Она почувствовала его дыхание у себя на шее. В слабом свете его красота приобрела какой-то волшебный характер. Он был Обероном или Морфеем, чем-то нереальным, существом из другого мира. Лунный свет упал ему на глаза и они, теперь серебристо-голубые, смотрели на нее как бы через тонкую пелену. Возможно, он действительно так смотрел на нее, ибо, подумала она, он видел в ней то, чего никто другой не видел.

— Тим, неужели ты мне не скажешь, что сделало тебя таким несчастным?

— Это моя Дони, Мэри. Она скоро уйдет, и мы не будем ее видеть так часто. Я не хочу, чтобы моя Дони уходила, я хочу, чтобы она жила с нами!

— Понятно, — она смотрела в его немигающие лунные глаза. — Она выходит замуж, Тим? Поэтому она уходит?

— Да, но я не хочу, чтобы она выходила замуж и уходила от нас! — вскричал он с вызовом.

— Тим, по мере того, как ты будешь жить, ты узнаешь, что жизнь состоит из встреч, узнавания людей и расставаний. Иногда мы любим людей, которых встречаем, иногда мы не любим людей, которых встречаем, но знать их — самое важное в жизни, это и делает нас людьми. Видишь ли, в течение многих лет я отказывалась это признавать, и я не была очень хорошим человеком. Затем я встретила тебя, и когда я тебя узнала, это как бы изменило мою жизнь, я стала лучше.

Но расставания, Тим! Они самые трудные, их горько принять, особенно, если мы любим. Разлука означает, что так, как было, уже не будет. Что-то уходит из нашей жизни, какую-то часть самих себя мы теряем и уже не найдем, не сможем вернуть. Но расставания бывают нередко, Тим. Они такая же часть нашей жизни, как встречи. Тебе надо помнить, что ты знал Дони, а не горевать потому, что тебе пришлось расстаться с ней. Этого нельзя избежать. Если ты сохранишь память о ней, а горевать о ней не будешь, то тебе не будет так больно. И все это так длинно и так сложно, что ты не понял ни слова. Правда, любимый?

— Я думаю, я понял немножко, Мэри, — ответил он серьезно.

Она засмеялась, чары рассеялись, и он немного отодвинулся. Встав, она протянула ему руки, и он поднялся на ноги.

— Мэри, то, что ты сказала, значит, что когда-нибудь и ты уйдешь от меня тоже?

— Нет, если ты сам этого не захочешь, или я не умру.

Костер погасили, и тонкие струйки дыма потянулись от песка вверх. На берегу стало очень холодно. Мэри задрожала, обхватив себя руками.

— Пойдем, пойдем в дом, Тим. Там тепло и светло.

Он удержал ее, пристально смотря ей в лицо со страстным нетерпением, обычно совершенно чуждым ему.

— Мэри, я всегда хотел знать, но никто мне не хотел сказать. Что такое смерть, что значит — умереть и быть мертвым? Это все одно и то же?

— Да, все это относится к одному и тому же, — она взяла его руку и прижала ладонь к своей груди, чуть выше левого соска. — Чувствуешь, как бьется сердце, Тим? Чувствуешь его стук? Оно бьется всегда, никогда не останавливается ни на минуту.

Он кивнул, зачарованный:

— Да, чувствую, чувствую!

— Ну вот, пока оно бьется, ты можешь видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать, есть и пить, и вставать утром, чувствовать солнце и ветер. И когда я говорю «жить», я имею в виду — видеть, слышать, ходить, смеяться и плакать. Но ты видел, что все стареет, изнашивается, ломается? Тачка или бетономешалка, например? Ну, и мы все с нашим сердцем, которое бьется в нашей груди, — каждый из нас, Тим, каждый — мы стареем, и устаем, и изнашиваемся тоже. Со временем и мы начинаем ломаться, и то, что бьется у нас в груди, останавливается, как часы, которые не завели. Это случается со всеми, когда придет время. Некоторые из нас изнашиваются быстрее, чем другие, некоторых остановит несчастный случай, если мы попадем в катастрофу или что-нибудь такое. Никто не знает, когда ему придет конец. Это просто когда-то случится, когда мы совсем износимся и слишком устанем, чтобы продолжать жить.

Когда остановится наше сердце, Тим, и мы остановимся. Мы больше не будем ни видеть, ни слышать, ни ходить, ни есть. Мы не сможем смеяться или плакать. Мы будем мертвы, Тим. Нас больше не будет, и нас положат туда, где мы будем лежать и спать непотревоженные, нас положат навсегда под землю. Это происходит со всеми, и этого нечего бояться, больно не будет. Это как уснуть и никогда не проснуться. Нам ведь не больно, пока мы спим, правда? А пока мы живем, мы должны наслаждаться жизнью и не бояться умереть, когда придет наше время.

— Тогда я могу умереть так же, как ты, Мэри? — сказал он со страстью, приблизив к ней свое лицо.

— Да, можешь, но я старая, а ты молодой, и поэтому, если все будет идти нормально, я остановлюсь раньше, чем ты. Я более изношена, чем ты. Понимаешь?

Он опять был на пороге слез:

— Нет, нет, нет! Я не хочу, чтобы ты умерла раньше меня, я не хочу, не хочу!

Она взяла его холодные руки в свои и стала тереть их энергично.

— Ну, ну, Тим. Не расстраивайся! Что я тебе говорила только что? Надо наслаждаться каждым мгновением, пока мы живы! Смерть в будущем, о ней даже думать не надо!

Смерть — это окончательное расставание, Тим, и его труднее всего перенести потому, что это — навсегда. Но все мы придем к этому, и мы не можем закрывать на это глаза и притворяться, что этого не существует. Если мы будем вести себя, как взрослые и разумные люди, если будем сильные, мы будем понимать, что такое смерть, знать о ней, но мы не допустим, чтобы она беспокоила нас. Я теперь знаю, что ты взрослый, разумный человек, я знаю, что ты — хороший и сильный, и я хочу, чтобы ты обещал мне, что не будешь расстраиваться по поводу смерти, что ты не будешь бояться, что это случится со мной или с тобой. Я хочу, чтобы ты пообещал, что будешь вести себя, как мужчина, что не сделаешь бедную Дони несчастной из-за того, что ты сам несчастен. Дони имеет такое же право наслаждаться жизнью, как и ты. И ты не должен ей мешать, давая ей заметить, как ты расстроен.

Она взяла его за подбородок и посмотрела в затуманенные глаза.

— Я знаю, что ты хороший, сильный и добрый, Тим, и поэтому я хочу, чтобы ты вел себя по отношению к Дони, как я сказала. И это относится ко всему другому, что может тебя опечалить. Ты не должен предаваться грусти ни на минуту. Обещаешь? Он серьезно кивнул:

— Я обещаю тебе, Мэри.

— А теперь пойдем в дом. Я замерзла. Мэри включила большую электрическую печь в гостиной и поставила музыку, которая, как она знала, отвлечет его. И действительно, он вскоре начал смеяться и разговаривать, как-будто ничего не случилось. Он захотел читать и она с радостью занялась с ним, потом Тим свернулся на полу у ее ног, а голову положил на ручку кресла.

— Мэри, — позвал он ее после долгой паузы, когда она как раз собиралась открыть рот, чтобы отправить его спать.

— Да?

Он повернулся так, чтобы видеть ее лицо.

— Когда я плачу и ты обнимаешь меня, как это называется?

Она улыбнулась, похлопав его по плечу.

— Не знаю, наверное, утешать. Да это слово подойдет — «утешать». А что?

— Мне это так понравилось. Мама это делала иногда, но давным-давно, когда я был совсем малышом, но потом она сказала, что я уже слишком большой и никогда больше этого не делала. А ты не думаешь, что я слишком большой?

Она закрыла рукой глаза и так сидела некоторое время. Затем рука упала на колени и крепко сжала другую руку.

— Не важно, большой ты или нет, важно насколько велико твое горе. Может, ты и боль шой теперь, но горе твое еще больше, правда? Ведь утешение тебе помогло? Он отвернулся, удовлетворенный.

— Да, да. Очень. Было так хорошо. Я бы хотел, чтоб ты утешала меня каждый день.

Она засмеялась:

— Может, ты и хочешь, чтобы тебя утешали каждый день, но этого не будет. Когда что-то делается слишком часто, то все удовольствие пропадает, разве не так? Если тебя будут утешать каждый день, независимо от того, нужно тебе это или нет, то тебе надоест. И так хорошо уже не будет.

— Но мне это нужно все время, Мэри, мне нужно, чтоб ты меня утешала каждый день.

— Фу, что за чепуха! Я смотрю, ты соблазнитель, мой друг! Ну, я думаю, пора спать, а?

Он встал.

— Спокойной ночи, Мэри. Ты мне нравишься, нравишься больше всех, кроме папы и мамы. Нравишься так же, как папа и мама.

— О, Тим! А как насчет Дони?

— О, мне и Дони нравится, но тебя я люблю больше, чем ее. Я люблю тебя больше всех, кроме папы и мамы. Теперь я буду называть тебя моя Мэри, а Дони больше не буду называть моя Дони.

— Тим, не будь злопамятным! Это так жестоко и неразумно! Пожалуйста, не показывай ей, что я заняла ее место в твоем сердце. Это сделает ее очень несчастной.

— Но я люблю тебя, Мэри, больше, чем Дони! Я ничего не могу поделать, это так!

— Я тоже люблю тебя, Тим, и вообще-то больше всех на свете, потому что у меня нет папы и мамы.