Тим.

В это утро, в пятницу, строитель Гарри Маркхэм прибыл на работу со своей бригадой точно в семь. Гарри и его бригадир, Джим Ирвин, сидели в кабине пикапа, а остальные — в открытом кузове, устроившись, кому как удалось. Дом, где они работали, находился на побережье к северу от Сиднея в пригороде Артармон, как раз за опустевшим карьером, в котором прежде добывалась глина для кирпичей. Работа была небольшой, даже для такого мелкого подрядчика, как Гарри. Надо было покрыть штукатуркой бунгало из красного кирпича и сделать пристройку к веранде. Гарри любил такого рода небольшие работы, которые заполняли промежутки между более крупными контрактами.

Если судить по этому пятничному утру, конец недели обещал быть жарким. Рабочие вывалились из пикапа и бросились в тенистую боковую аллею и, нимало не смущаясь, сбрасывали с себя одежду, чтобы переодеться для работы. Они как раз сгрудились у заднего угла дома, когда старушенция в выцветшем розовом халате прошаркала по двору, осторожно неся в обеих руках расписанный цветами фарфоровый ночной горшок. Голова ее представляла собой сплошную массу металлических бигуди тоже, как и халат, ветхозаветного образца. Никаких новомодных штучек миссис Эмили Паркер не признавала — благодарю покорно.

Двор полого спускался к глубокому глиняному каньону, который когда-то снабжал Сидней кирпичами, а сейчас служил для старушенции местом, куда она каждое утро опорожняла свой горшок. Эмили Паркер твердо держалась привычек своих деревенских предков и считала должным по ночам пользоваться только «ночной вазой». Когда ее содержимое янтарной аркой пролилось на дно ямы, она повернулась и недовольно посмотрела на полуголых мужчин.

— Добрый день, миссис Паркер? — крикнул Гарри. — Надо бы сегодня кончить работу, я полагаю.

— Самое время, вы, сборище ленивцев, — рявкнула старушенция и без всякого смущения зашаркала вверх по двору. — И чего только мне не приходится терпеть из-за вас. Мисс Хортон вчера вечером жаловалась, что ее герань, которая получила приз на выставке цветов, оказалась вся покрыта цементной пылью, а какой-то недотепа швырнул кирпич ей через забор, раздавил ее адиантум — венерин волос, и тот вчера завял.

— Если мисс Хортон — это та старая дева с постным лицом, которая живет рядом, то бьюсь об заклад, ее венерин волос завял не вчера, а давным-давно, — пробормотал Мик Девин Биллу Несмиту. — Без употребления, — прибавил он.

Все еще громко жалуясь, старушенция исчезла со своим горшком в доме. Несколько секунд спустя строители услышали, как она моет его в туалете, спускает воду и вешает на день на крюк над вполне современным унитазом.

— Боже мой, клянусь, вся трава в этой яме позеленела, — сказал Гарри ухмыляющимся рабочим.

— Странно, черт побери, что она там еще не устроила наводнения, — хихикнул Билл.

— Ну, если вы меня спросите, то я скажу, что у нее не все дома, — сказал Мик. — В наше время, когда в доме два настоящих гальюна, ей нужна эта штука…

— Какая штука? — отозвался Тим Мелвил.

— А та, куда попадаешь ногой, если вскакиваешь ночью второпях, — объяснил Гарри. Он посмотрел на часы. — Машина с бетоном сейчас подъедет. Тим, иди-ка на улицу и подожди ее. Сними с пикапа тачку и начинай подвозить бетон, как только этот гад покажется, о'кей?

Тим Мелвил улыбнулся, кивнул и потрусил к воротам.

Мик Девин, следя за ним и все еще размышляя о странностях старушенции, рассмеялся:

— Эй, я кое-что придумал! Послушайте, ребята, на перекуре поддержите меня, и кое-чему научим Тима.

Глава 2.

Мэри Хортон закрутила свои длинные волосы в обычный пучок на затылке, воткнула в него еще две шпильки и взглянула на свое отражение в зеркале. Она смотрела без радости, без печали и без особого интереса. Если бы она рассматривала себя повнимательнее, то увидела бы маленькую, довольно плотную женщину средних лет с белыми, бесцветными волосами, стянутыми назад и открывавшими квадратное, но с правильными чертами лицо. Она не пользовалась косметикой, считая это пустой тратой времени и денег. Глаза у нее были темно-карие, взгляд быстрый, внимательный, настороженный, что соответствовало жестким чертам лица. Одежду Мэри Хортон ее коллеги давно воспринимали как что-то вроде армейской формы или монашеского облачения: белая, жесткая, застегнутая на все пуговицы кофточка, строгого покроя серый легкий костюм, юбка всегда ниже колен и достаточно широкая, чтобы не задиралась, когда Мэри садилась. На ногах достаточно плотные, туго сидящие чулки и черные на шнурках туфли с толстыми каблуками.

Туфли были начищены до блеска, на белой кофточке ни пятнышка, ни морщинки на полотняном костюме. Безупречная одежда и собранность — это было у Мэри Хортон чем-то вроде идеи фикс. Ее молоденькая помощница утверждала, что Мэри перед тем, как войти в туалет, снимает, чтобы не помять, свой костюм и вешает на плечики.

Мэри Хортон, убедившись при взгляде в зеркало, что все соответствует ее неизменным стандартам, сдвинула черную соломенную шляпку к верхнему краю пучка волос и одним движением проткнула ее длинной шляпной булавкой, затем натянула черные перчатки и пододвинула к краю стола свою огромную сумку. Она открыла ее и методично проверила содержимое: ключи, деньги, носовой платок, пачечка бумажных салфеток, перо и блокнот, записная книжка, удостоверение личности и кредитные карточки, водительские права, право на пользование стоянкой, французские булавки, просто булавки, коробочка с иголками и нитками, ножницы, пилка для ногтей, запасные пуговицы, отвертка, плоскогубцы, кусачки, электрический фонарик, стальной сантиметр с отметками и для дюймов, коробка с патронами 38-го калибра и полицейский револьвер.

Она была первоклассным стрелком. Брать деньги из банка входило в ее обязанности как сотрудника компании «Констэбл Стил энд Майнинг» с тех пор, как ее пуля пробила руку вора, когда он убегал, пытаясь унести всю зарплату компании. Во всем Сиднее не было ни одного преступника, который бы решился иметь дело с мисс Хортон. В тот раз она отдала чемоданчик с деньгами так спокойно и без всякого протеста, что вор почел себя в полной безопасности. Но когда он повернулся, чтобы убежать, она открыла сумку, вытащила пистолет, подняла его, прицелилась и выстрелила. Сержант Гопкинс, ответственный за полигон полиции города, утверждал, что ее реакция быстрее, чем у самого Сэмми Дэвиса младшего.

Оставшись совсем одна на белом свете, когда ей было четырнадцать лет, она поселилась в комнате общежития Христианской Ассоциации с пятью другими девушками и работала клерком у Дэвида Джонса, пока не закончила вечерние секретарские курсы. В пятнадцать лет она начала работать машинисткой в компании и была такой бедной, что имела только одну юбку и кофточку, которые непрерывно стирала, а ее простые чулки, казалось, состояли из одной штопки. Через пять лет ее квалификация, спокойное достойное поведение и замечательный ум позволили ей занять пост личного секретаря Арчибальда Джонсона, управляющего компанией. Однако в течение первых десяти лет работы в фирме она продолжала жить в общежитии, штопала чулки и откладывала гораздо больше, чем тратила.

Когда ей исполнилось двадцать пять, она обратилась к Арчи Джонсону за советом, как ей лучше вложить свои сбережения, и к тридцати годам ее капитал во много, много раз превышал первоначальные сбережения. И вот в возрасте сорока трех лет она владела домом в Артармоне, тихом пригороде, где жили люди среднего класса, водила весьма консервативный, но очень дорогой «бритиш бентли», где салон был обтянут настоящей кожей и отделан настоящим ореховым деревом, владела участком побережья в двадцать акров, коттеджем к северу от Сиднея и заказывала свои костюмы у того же портного, который шил для жены генерал-губернатора Австралии.

Она была вполне довольна собой и своей жизнью, могла иногда позволить себе ту или иную роскошь. Но и дома, и на работе Мэри старалась быть всегда одна, и друзьями ее были пять тысяч томов книг, которые обрамляли стены ее кабинета, да еще несколько сотен дорогих пластинок с записями музыки Баха, Брамса, Бетховена и Генделя. Она любила возиться в саду, убирать в доме, не смотрела телевизор и не ходила в кино. У нее никогда не было мужчин, и она не стремилась к этому.

Когда Мэри Хортон вышла на переднее крыльцо, она постояла там некоторое время, прищурив глаза от яркого солнца и оглядывая садик перед домом. Траву давно пора было стричь. И где этот чертов мужик, которому она платила за то, чтобы он стриг траву раз в две недели по четвергам? Его не было уже месяц, и гладкая поверхность зеленого ковра начала выглядеть неопрятно. «Вот досада», — подумала она.

В воздухе стояло странное гудение, что-то среднее между звуком и ощущением. Слабое «буум, буум, бум», казалось, проникало до костей, и жителю Сиднея было ясно, что сегодня будет очень жаркий день. Два цветущих эвкалипта по обе стороны ворот поникли своими синими серповидными листьями, как бы протестуя против пульсирующего зноя, а японские жуки щелкали и суетились среди массы желтых цветов на кустах кассии. Двойной ряд великолепных красных олеандров обрамлял выложенную камнем дорожку, ведущую от двери к гаражу. Мэри Хортон, поджав губы, направилась по ней.

Ей предстояла схватка, борьба, которую она вела каждое утро и каждый вечер в течение всего лета. Когда она подошла к первому красивому, усыпанному цветами кусту, он начал вопить и визжать так громко, что у нее зазвенело в ушах и закружилась голова. Бросив сумку и сняв перчатки, Мэри Хортон шагнула к лежащему аккуратными зелеными кольцами шлангу, включила кран на полную мощность и направила струю на олеандры. Постепенно, по мере того, как пропитывались водой кусты, шум стихал, пока не остался единственный басовитый звук «бриик», исходящий из куста, ближайшего к дому. Мэри погрозила ему кулаком.

— Я до тебя доберусь, старый поганец! — сказала она сквозь зубы.

— Бри-и-и-и-ик, — насмешливо ответила цикада-хормейстер.

Опять натянуты перчатки, поднята сумка, и в тишине и спокойствии Мэри направляется к гаражу.

С подъездной дорожки отлично был виден развал, который творился вокруг прелестного домика из красного кирпича ее соседки миссис Эмили Паркер, Когда Мэри поднимала дверцу гаража, она бросила неодобрительный взгляд на этот хаос, потом посмотрела на тротуар.

А тротуары на Волтон Стрит были сделаны великолепно. Они представляли собой узкую цементную дорожку, вдоль которой до самой обочины тянулась широкая полоса идеально подстриженного газона. На расстоянии тридцати футов друг от друга с каждой стороны улицы росли огромные олеандры. Одно дерево цвело белыми цветами, за ним шло розовое, потом красное, потом опять розовое и затем последовательность цветов повторялась. Улица была гордостью ее жителей и обычно получала приз на ежегодном смотре, проводимом газетой «Геральд».

Большущая машина-бетономешалка стояла рядом с олеандром напротив участка Эмили Паркер. Барабан медленно вращался, и из желоба выливался липкий серый цемент. Им были залиты ветки дерева, тяжелые капли падали с окаменевшей листвы. Струйки раствора текли по цементной дорожке, покрывая траву и собираясь лужицами в углублениях. Возмущение охватило Мэри, она поджала губы так, что ее рот превратился в одну белую линию. «Какое помрачение напало на Эмили Паркер, что она захотела покрыть кирпичные стены этой отвратительной кашей?! Вкусы людские необъяснимы, вернее, отсутствие их», — думала Мэри.

На солнце с непокрытой головой стоял молодой человек, равнодушно взирая на осквернение Волтон Стрит. А на расстоянии двадцати шагов, совершенно остолбеневшая, стояла и смотрела на него Мэри Хортон.

Живи он две с половиной тысячи лет назад, величайшие греческие скульпторы лепили бы с него изваяния бога Апполона. Он, изваянный в гладком белоснежном мраморе, обрел бы бессмертие, и его каменные глаза смотрели бы безучастно поверх восторженных лиц поколений и поколений людей.

Но он стоял здесь, среди бетонной грязи, на Волтон Стрит. Он, очевидно, был из бригады строителей, так как на нем были надеты форменные шорты цвета хаки, спущенные до самых бедер и подвернутые снизу настолько, что была видна нижняя часть ягодиц. Кроме шортов и пары толстых шерстяных носок, завернутых на тяжелые рабочие ботинки, на нем не было ничего — ни рубашки, ни куртки, ни кепки.

Он стоял к ней вполоборота, и блестел на солнце, словно отлитый из золота. А ноги у него были такой красивой формы, что она подумала, что он бегун на длинные дистанции. И весь он был удлиненным, тонким и изящным. Когда он резко повернулся к ней, она увидела сначала широкие плечи, а затем узкие изящные бедра.

А лицо! Лицо было безупречно. Нос короткий и прямой, высокие слегка выдающиеся скулы, нежно очерченный рот. В уголке рта с левой стороны была тонкая морщинка и она придавала его лицу печальное выражение, выражение потерянного, невинного ребенка. Волосы, брови и ресницы были цвета спелой ржи под ярким солнцем, а глаза ярко синие, как васильки.

Когда он заметил, что она следит за ним, он радостно ей улыбнулся, и эта улыбка заставила ее задохнуться. Мэри Хортон с трудом ловила воздух. Никогда за всю ее жизнь с ней такого не случалось, она была очарована такой невероятной красотой. Мэри пришла в ужас и, чтобы спастись, бросилась к машине и укрылась там.

Всю дорогу в коммерческий центр северного Сиднея, где находилось сорокаэтажное здание офиса компании «Констэбл Стил энд Майнинг», его образ стоял у нее перед глазами. Как Мэри ни старалась сосредоточить внимание на транспорте и заботах предстоящего рабочего дня, она не могла изгнать его из своей памяти. Если бы в нем было что-то женственное, если бы лицо его было просто хорошенькое или наоборот в нем проступало бы что-то грубое, она забыла бы его легко: самодисциплина помогала ей забывать все, что она приказывала себе забыть. Но он был безупречно красив! Затем она вспомнила: Эмили Паркер обещала, что строители сегодня закончат работу. Она продолжала упорно вести машину, но все вокруг, наполненное зноем дня, казалось, померкло.

Глава 3.

Когда Мэри Хортон ушла, а садовый шланг перестал испускать из себя воду, цикада-хормейстер на своем олеандровом кусте издал глубокий, пронзительный звук: «брииик!». И немедленно с куста чуть подальше ему ответила примадонна-сопрано. Один за другим в хор вступили теноры, контральто, баритоны, другие сопрано, пока обжигающее солнце не наполнило их сверкающие зеленые тельца такой энергией, что пытаться разговаривать на расстоянии нескольких шагов от кустов было невозможно. Оглушающий хор расширялся, поднимаясь над верхушками кассий, и звук его долетал до цветущих эвкалиптов, через забор к олеандрам, стоящим вдоль тротуаров Волтон Стрит и до рядов Камфорных лавров позади домов Мэри Хортон и Эмили Паркер.

Строители работали и замечали хор цикад только, когда им приходилось что-то крикнуть друг другу, подходя к большой куче цемента. Его то и дело подвозил Тим Мелвил, а они, захватив полный мастерок, бросали цемент — хлоп! — о кирпичные стены бунгало старушенции. Пристройка уже была закончена, осталась наружная штукатурка. Голые спины в замедленном ритме наклонялись и выпрямлялись, строители методично двигались вдоль дома и вокруг него, солнечные лучи прожаривали до костей, пот высыхал, не успевал собраться в капли на их шелковистой коричневой коже. Билл Несмит бросал сырой бетон на кирпичи, Мик Девин разглаживал комки, превращая их в полосу крупно-зернистой зеленоватой штукатурки, а за ним Джим Ирвин скользил вдоль лесов и легкими полукруглыми движениями мастерка создавал рисунок на ее поверхности. Гарри Маркхэм взглянул на часы и закричал Тиму:

— Эй, парень, зайди в дом и спроси старушенцию, не поставит ли она чайник, а?

Тим поставил тачку в боковом проходе, взял пятилитровый жестяной чайник и коробку с припасами в охапку и стукнул в заднюю дверь, вызывая хозяйку.

Миссис Паркер появилась минуту спустя. За сеткой от мух, на темном фоне она казалась тенью.

— А, это ты, милок, — сказала она, открывая дверь. — Заходи, заходи! Ты, наверное, хочешь, чтобы я вскипятила чайник для этих оглоедов? — продолжала она, закуривая и с удовольствием рассматривая его, а он стоял, моргая и ничего не видя в сумраке после солнца.

— Да, пожалуйста, миссис Паркер — улыбаясь, сказал вежливо Тим.

— Ладно, полагаю выбора-то у меня нет, если хочу чтобы до выходных закончили работу. Посиди, милок, пока закипит чайник.

Двигалась по кухне она небрежно, темные с сильной проседью волосы были уложены старомодными волнами, ситцевое домашнее платье с яркими малиновыми и желтыми цветами обтягивало фигуру без корсета.

— Хочешь печеньица, милок? — спросила она, протягивая ему коробку. — Есть обливное, шоколадное, возьми.

— Да, спасибо, миссис Паркер, — улыбнулся Тим, засунул руку в коробку и, пошарив там, вытащил липкое шоколадное печенье.

Он молча сидел на стуле, пока старушенция, взяв у него коробку с припасами, всыпала заварку в чайник. Когда закипел котел, она влила в огромный чайник кипяток, наполовину заполнив его, и опять поставила котел на огонь. Тим расставил на кухонном столе эмалированные кружки, бутылку молока и большую сахарницу.

— На, дружок, вытри-ка руки полотенцем, будь добр, — попросила старушенция, когда увидела, что Тим оставил шоколадное пятно на краешке стола.

Она подошла к двери на задний двор, высунула голову и завопила: «Перекур!». Тим налил себе в кружку черного, как уголь, чая без молока и затем стал сыпать в нее сахар, пока жидкость не полилась через край. Старушенция опять заквохтала: — Боже, куда тебе столько? — Она улыбнулась ему снисходительно. — От этих хапуг я бы не потерпела такого. Ну, а от тебя уж ладно. Ты ведь иначе не можешь, да, милок?

Тим ласково улыбнулся ей, взял кружку и понес ее на улицу, а остальные мужчины стали заходить на кухню.

Они ели позади дома, как раз там, где начинался только что возведенный флигель. Это было тенистое место, в стороне от мусорных бачков, и мух там было немного. Каждый соорудил себе из кирпичей местечко, чтобы присесть и поесть. Лавры, которые разделяли задние дворы мисс Хортон и миссис Паркер, окружали их густой тенью, и здесь было приятно отдохнуть после работы на палящем солнце. Каждый сидел с кружкой чая в одной руке и пакетом с едой в другой, протянув ноги и отмахиваясь от мух.

Поскольку они начинали работу в семь и заканчивали в три часа, этот утренний перерыв бывал в девять, за ним в одиннадцать тридцать следовал ланч. Традиционно этот девяти часовой перерыв назывался «перекур» и продолжался около получаса. Они занимались тяжелой физической работой и аппетит у них был прекрасный, однако это никак не сказывалось на их довольно худых, мускулистых телах. День каждого мужчины начинался где-то в половине шестого с завтрака, состоящего из овсяной каши, отбивных или сосисок с яичницей из двух-трех яиц, нескольких чашек чая и ломтиков тоста. Во время «перекура» они поглощали приготовленные дома бутерброды и куски кекса, а на ланч было то же самое, только в двойном размере. Днем перерывов не было. В три часа они уходили, спрятав рабочие шорты в коричневые сумки, напоминающие медицинский саквояж. Направляясь в паб, они вновь были одеты в рубашки с открытым воротом и тонкие хлопчатобумажные брюки.

Каждый день, неизбежно, все они шли в паб. В этом гудящем, похожем на отхожее место помещении они могли расслабиться, закинув ногу на ограждение в баре, держа в руке большущую, наполненную до краев кружку пива, болтая с товарищами по работе и приятелями и слегка флиртуя с грубоватыми барменшами. Возвращение домой переносило их совсем в другой мир, где мелочные семейные заботы окружали их плотным кольцом.

В это утро, когда они уселись на перекур, в их настроении чувствовалось какое-то напряженное ожидание. Мик Девин и его дружок Билл Несмит сидели рядом, прислонившись спинами к забору. Кружки стояли у их ног, а на коленях лежала еда. Гарри Маркхэм и Джим Ирвин расположились напротив, а Тим Мелвил занял место ближе всего к кухонной двери дома старушенции, чтобы, если попросят сбегать и принести или унести, что кому понадобится. Как младший в бригаде он был у всех на посылках.

В документах его должность называлась «строительный чернорабочий», и в этой должности он проработал у Гарри десять из своих двадцати пяти лет, так и не получив повышения.

— Эй, Тим, с чем это у тебя сэндвичи сегодня? — спросил Мик, подмигивая остальным.

— Как всегда, Мик, с джемом, — ответил Тим, протягивая ему неровно отрезанный ломоть с толстым слоем янтарного джема, стекающего по краям.

— И какой это джем? — настаивал Мик, осматривая свой сэндвич неодобрительно.

— Да абрикосовый, я думаю.

— Хочешь махнемся? У меня сосиски.

Лицо Тима вспыхнуло от удовольствия:

— Сосиски? О, я люблю сэндвичи с сосисками. Я согласен!

Обмен был произведен. Мик запустил зубы в сэндвич с абрикосовым джемом, а Тим, не замечая ухмыляющихся вокруг лиц, в несколько укусов расправился с сэндвичем с сосиской. Он приготовился доесть последний кусок, когда Мик, трясясь от сдавленного смеха, схватил его за запястье.

Голубые глаза вопросительно и беспомощно по-детски взглянули на Мика, в них показался страх.

— В чем дело, Мик? — спросил он.

— Этой чертовой сосиски и не видно было, приятель. Или ты так быстро проглотил, что и не заметил?

Крохотная морщинка с левой стороны опять появилась, когда Тим закрыл рот и посмотрел на Мика, предчувствуя неладное.

— Все в порядке, Мик, — сказал он медленно. — Вкус был немного странный, но все в порядке.

Мик покатился со смеху и за ним все остальные начали корчиться от смеха, слезы текли по щекам, руки хлопали по бедрам, рты хватали воздух.

— Ой, Тим, ну ты даешь! Гарри думает, что ты стоишь шестьдесят центов на доллар. А я говорил — не больше, чем десять и вижу, что был прав. Больше десяти центов на доллар за тебя не дать.

— В чем дело, — спросил Тим, ничего не понимая. — Что я сделал? Я знаю, что на целый доллар я не потяну, честно, Мик!

— Если в твоем сэндвиче была не сосиска, Тим, так что же там было? — со смехом спросил Мик.

— Ну, не знаю. — Тим сдвинул от напряжения свои золотистые брови. — Не знаю. Вкус какой-то другой.

— Ну так рассмотри хорошенько остатний кусочек!

Красивые руки Тима начали неловко возиться с кусочком сэндвича.

— Понюхай! — приказал Мик, оглядываясь и вытирая слезы тыльной стороной ладони.

Тим поднес кусочек к носу, ноздри его вздрагивали, затем опять положил хлеб и сидел в полном недоумении.

— Я не знаю, что это, — сказал он трогательно.

— Это экскремент, дурная ты голова! — ответил Мик с отвращением. — Ну ты и дурак! До сих пор не знаешь что это, хоть и понюхал?

— Экскремент? — повторил Тим, уставившись на Мика. — Что значит «экскремент», Мик?

Все повалились от нового приступа смеха, а Тим сидел и держал в пальцах остатки сэндвича, терпеливо ожидая, когда кончат смеяться и ответят ему.

— Экскремент, Тим мой мальчик, это большой жирный кусок говна! — провыл Мик.

Тим задрожал, глотнул, в ужасе отбросил хлеб и сжавшись сидел, ломая руки. Все быстро отодвинулись в сторону, думая, что его вырвет, но его не вырвало. Он просто сидел и смотрел на них, пораженный горем.

Это случилось опять. Он опять насмешил всех, сделав что-то глупое, но он не знал, что это и почему это смешно. Его отец говорил ему, что он должен быть всегда начеку. Он не был начеку, он просто с удовольствием ел сосиску, которая была вовсе не сосиской. Они говорят «кусок говна», но откуда ему знать, какого вкуса говно, если он никогда не ел его раньше? И что тут смешного? Он не понимал. Он так хотел понять, смеяться со всеми и понимать.

Его большие синие глаза наполнились слезами, лицо исказилось от горя и он начал громко, как ребенок, рыдать, ломая руки и стараясь отодвинуться от них подальше.

— Черт бы вас побрал, грязные скоты! — заорала старушенция, выскакивая из двери, как гарпия, желтые и малиновые цветы платья мелькали вокруг нее. Она подошла к Тиму, взяла его за руки, потянула, чтобы он встал, и с яростью посмотрела на присмиревших мужчин.

— Пойдем, милок, пойдем со мной, я дам тебе что-то вкусное, чтобы отбить эту мерзость, — успокаивала она его, похлопывая по рукам и поглаживая по голове.

— А что касается вас всех, — прошипела она с такой злостью, что Мик отпрянул, — я надеюсь, что вы провалитесь в яму, задницей вперед на толстую железную пику! Вас всех стоит выпороть кнутом за это. А ты, Гарри Маркхэм, присмотри, чтобы работа была закончена сегодня же! И чтоб я больше вас никогда не видела!

Квохча, она повела Тима в дом.

Мик пожал плечами:

— Чертовы бабы! Ни одной никогда не встречал с чувством юмора. Ну пошли, надо сегодня заканчивать, надоело до смерти.

Миссис Паркер провела Тима в кухню и усадила там.

— Бедный ты глупыш, — сказала она, подходя к холодильнику. — Не знаю, чего эти чертовы мужики находят забавного в том, чтобы дразнить дурачков и собак. Послушай-ка, гогочут, как лошади, смешно им! Я бы испекла им шоколадный торт и посыпала говном, раз это им так смешно. Ты, бедняжка, тебя даже не вырвало, а эти блевали бы целый час, велики герои!

Она обернулась к нему и смягчилась, так как он все еще плакал, крупные слезы текли по щекам, он икал и шмыгал носом.

— Ой, перестань, пожалуйста! — сказала она, вытаскивая бумажную салфетку из коробки. — Ну-ка, высморкайся, дурачок!

Он послушался, а затем терпеливо сносил, пока она вытирала ему лицо.

— Боже, какая жалость! — пробормотала она, глядя на его лицо.

Затем она бросила салфетку в мусорный бачок и пожала плечами:

— Да, так вот устроена жизнь, я полагаю.

Нельзя иметь все, даже самым богатым и лучшим из нас, да, милок? — Своей жилистой старой рукой она потрепала его по щеке. — Ну, милый, что ты больше любишь: мороженое с шоколадным сиропом или большой кусок джемового кекса с банановым кремом?

Он перестал всхлипывать и засиял улыбкой:

— О, джемовый кекс, миссис Паркер! Я люблю джемовый кекс, а больше всего банановый крем!

Пока он засовывал в рот кекс большой ложкой, она сидела против него и ворчала, что он ест слишком быстро, и говорила, чтоб он помнил о хороших манерах.

— Жуй с закрытым ртом, милок. Противно смотреть, когда кто ест с открытым ртом. Посмотри, как вымазался. И убери локти со стола, будь хорошим мальчиком.

Глава 4.

Мэри Хортон в этот вечер поставила машину в гараж в шесть тридцать. Она так устала, что у нее дрожали колени, пока она прошла несколько шагов до парадной двери. Целый день она яростно загоняла себя работой и преуспела наконец в этом настолько, что все ее чувства притупились и она ощущала только слабость.

Дом миссис Паркер был, как видно, закончен. Красные кирпичные стены исчезли под слоем сырой, серо-зеленой штукатурки. Как только она закрыла дверь, зазвонил телефон и она побежала поднять трубку.

— Мисс Хортон, это вы? — задребезжал голос соседки. — Это Эмили Паркер, милочка. Послушайте, не могли бы вы кое-что для меня сделать?

— Конечно.

— Мне придется уехать сейчас, мой сын позвонил из Центральной, мне надо поехать и его забрать. Строители все закончили, но на заднем дворе еще полно мусору, и Гарри сказал, что придет и все вычистит. Приглядите вместо меня, ладно?

— Конечно, миссис Паркер.

— Спасибо, дорогая. До завтра.

Мэри вздохнула от огорчения. Все, что ей хотелось, это сесть в кресло перед широким окном, положить повыше ноги и как обычно вечером перед обедом не спеша выпить коктейль и почитать «Сидней Морнинг Геральд». Она устало прошла через гостиную и открыла бар. Рюмки у нее были дорогие и изящные. Она взяла с полированной полки фужер на длинной тонкой ножке. Она любила не очень сладкое шерри, которое смешивала сама. Закончив ритуал, она прошла на заднюю террасу дома.

Ее дом был лучше спроектирован, чем у миссис Паркер. Вместо задней веранды у нее был широкий внутренний дворик, вымощенный большими плитами. Он террасами спускался с трех сторон к лужайке, расположенной внизу на расстоянии пятнадцати футов. Дворик был очень красив, и в летнюю жару здесь всегда было прохладно, потому что по решетке над головой вился виноград и глицинии. Летом она могла сидеть под навесом густой зелени, скрытая от солнца, а зимой обнаженные искривленные ветви свободно пропускали солнечные лучи, и было тепло. Весной же сиреневые гроздья цветов глицинии делали это место необычайно красивым, а поздним летом и осенью со шпалер свисали тяжелые гроздья сладкого винограда — красные, белые и лиловые.

В своих аккуратных черных туфлях она бесшумно прошла по плитам. У нее вообще была кошачья походка, и она любила подходить к людям неслышно, чтобы увидеть их раньше, чем они заметят ее. Иногда очень полезно заставать людей врасплох.

По краю дворика шла балюстрада из сварного, покрашенного белым, металла с рисунком в виде виноградных гроздьев. В двух-трех шагах от нее ступеньки спускались к лужайке внизу. Она стояла, поставив фужер на балюстраду, и смотрела на задний двор миссис Паркер.

Солнце опускалось к горизонту. Мэри стояла, повернувшись лицом на запад, и, если бы ей было не чуждо чувство прекрасного, она была бы поражена красотой открывавшейся панорамы. Между террасой и Синими Горами на расстоянии двадцати миль ничто не заслоняло перспективы, даже холмы Райда не поднимались выше, а скорее усиливали впечатление, придавая перспективе объемность.

На небе не было ни облачка, ничто не омрачало вечера. И свет заката был прекрасен — темно-желтый с бронзовым оттенком. Он делал зелень еще более зеленой, а все остальное янтарным. Мэри прикрыла глаза рукой и осмотрела двор миссис Паркер.

Молодой человек, которого она видела утром, взметая тучи пыли, сгребал оставшийся мусор в одну кучу. Казалось, он весь сосредоточился на этой простой задаче. Он был все такой же полуголый, все такой же красивый и даже еще красивее в этом прозрачном воздухе вечера, нежели при резком солнечном свете. Забыв о коктейле, Мэри стояла и следила за ним, не осознавая ни себя, ни того, что ее охватило совершенно чуждое ей чувство.

Закончив мести, он вдруг поднял голову, увидел ее, махнул рукой в знак приветствия и исчез. Мэри вздрогнула, сердце ее забилось, как птица, и, не задумавшись, она пересекла аллейку эвкалиптов, разделявших два сада, и проскользнула в щель между планками забора.

Очевидно, он закончил работу, потому что держал в руках рабочую сумку и доставал оттуда одежду.

— Хэлло! — сказал он, улыбаясь без тени неловкости, как будто не имел никакого представления ни о своей красоте, ни о том, какое впечатление она производит на других.

— Хэлло, — ответила Мэри, но не улыбнулась, и почувствовала, что ее рука стала мокрой. Она взглянула и увидела, что коктейль расплескался — она совсем забыла о нем.

— Вы пролили свое питье, — заметил он.

— Да, какое идиотство, — осмелилась она сказать, стараясь придать приятное выражение своему лицу.

На это он не мог ответить. Он просто стоял и смотрел на нее с интересом и улыбался.

— Вы бы хотели немного приработать? — наконец, спросила Мэри.

— А? — спросил он растерянно.

Она вспыхнула, глядя на него насмешливо своими темными глазами.

— Мне нужно постричь траву, а рабочего не было уже месяц, и я сомневаюсь, появится ли он опять. Я горжусь своим садом и в ужасе от того, как он выглядит. Но достать кого-нибудь для такой работы очень трудно. Поэтому я подумала, что раз вы работаете в пятницу сверхурочно, то, может, вам нужны дополнительные деньги. Не смогли бы вы прийти завтра и постричь траву? У меня есть специальный трактор, так что вы справитесь легко.

— А? — повторил он, улыбаясь, но не так широко.

Она нетерпеливо пожала плечами:

— О, ради Бога! Если вы не хотите, так и скажите… Я просто хочу узнать, придете ли вы завтра постричь мою траву. Я заплачу больше, чем мистер Маркхэм.

Он подошел к дыре в заборе и с любопытством заглянул к ней во двор, затем кивнул.

— Да, постричь надо, правда. Я ее вам постригу.

Она проскользнула назад на свою сторону и повернулась к нему:

— Спасибо. Я это ценю, и вы не пожалеете, что согласились. Приходите завтра к кухонной двери и я дам вам инструкции.

— Хорошо, миссис, — ответил он серьезно.

— Вы не хотите узнать мое имя? — спросила она.

— Хочу, — улыбнулся он.

Эта его постоянная улыбка задела ее за живое, и она опять вспыхнула.

— Меня зовут мисс Хортон! — резко сказала она. — А как ваше имя, молодой человек?

— Тим Мелвил.

— Значит, увидимся завтра, мистер Мелвил. До свидания и спасибо.

— Пока, — сказал он, улыбаясь.

Когда она поднялась наверх и обернулась посмотреть во двор миссис Паркер, его уже не было. Коктейля тоже не было, последние капли пролились, когда она в рассеянности перевернула бокал, спеша укрыться от этого невинного синего взгляда.

Глава 5.

Прибрежный отель был очень популярным среди местных жителей. Люди стекались сюда со всех концов огромного, расползшегося пригорода. Здесь подавали прекрасное пиво, хорошо охлажденное, было просторно, но каковы бы ни были причины популярности этого места, в нем всегда, когда он был открыт, царило веселье. В здании было несколько этажей, стены покрыты белой штукатуркой, по фасаду шли арки. До океана было не более полумили. Вид из отеля был великолепный — один из красивейших на западном побережье. Внизу находился пляж для серфинга. Большинство посетителей располагалось на открытой длинной веранде, которая во второй половине дня оказывалась в глубокой тени. И в жаркий вечер здесь было приятно посидеть и выпить. Солнце заходило за горы позади отеля, а впереди сверкал Тихий океан, откуда дул легкий бриз.

Рон Мелвил стоял на веранде с двумя приятелями и посматривал то на берег внизу, то на часы. Тим опаздывал. Было уже почти восемь часов, а он должен был придти самое позднее в шесть тридцать. Рон больше сердился, чем нервничал. Долгие годы научили его, что нервничать из-за Тима это верный путь к сердечному приступу.

Наступили короткие сиднейские сумерки, и сосны, окаймляющие прогулочную аллею у берега, стали из темно-зеленых черными. Начинался прилив, волны прибоя с шумом набегали на берег уже гораздо выше полосы пляжа, а тени становились все длиннее, уходя к самой воде. Автобусы, спускаясь с горы, шли вдоль парка и останавливались далеко внизу. Рон увидел, как один из них, взвизгнув, остановился. Он оглядел выходящих пассажиров, ища светлую голову Тима. Рон ее заметил и сразу же отвернулся.

— Там Тим приехал, так что я пойду и закажу ему пива. Еще пройдемся разок? — спросил он небрежно.

Когда он вышел опять, уже зажгли уличные фонари, а Тим стоял и улыбался приятелям Рона.

— Хэлло, пап, — сказал он Рону, улыбаясь.

— Добрый день, приятель, где это ты был? — спросил сердито отец.

— Мне пришлось докончить работу. Гарри не хотел возвращаться в понедельник.

— Ладно, сверхурочные не повредят.

— А у меня еще одна работа, — важно сказал Тим, взяв из рук отца стакан с пивом и опорожнив его одним глотком. — Здорово. Можно мне еще, пап?

— Через минутку. Какая еще работа?

— А, это… Леди, соседка, хочет, чтобы я у нее постриг завтра траву.

— Чья соседка?

— Соседка, где мы сегодня работали. Кели Кампбел фыркнул:

— Ты спросил, где траву подстригать, Тим? Внутри или снаружи?

— Заткнись, Кели, — огрызнулся Рон. — Ты знаешь, Тим не понимает таких шуток.

— Ее трава стала слишком длинной и ее надо постригать, — объяснил Тим.

— Ты согласился? — спросил Рон.

— Да, пойду завтра утром. Она сказала, что заплатит мне, и я подумал, что ты не будешь против.

Рон посмотрел на красивое лицо Тима и усмехнулся. Если у этой леди есть какие-то соображения на его счет, то пять минут с Тимом живо ее отрезвят. Ничего не охлаждало их пыл так быстро, как открытие, что у Тима не все дома. А если и это их не обескураживало, то они скоро убеждались, что соблазнять Тима — пустой номер, так как он понятия не имел, чего от него хотят. Рон научил сына давать тягу, как только он заметит, что женщина проявляет слишком большую настойчивость в его адрес. Тим легко постиг эту науку — он вообще боялся всего.

— Можно мне еще пива, пап? — снова попросил Тим.

— Хорошо, сынок. Пойди и попроси у Флори еще кружечку. Думаю, ты ее заработал.

Мелвилы, отец и сын, ушли из Прибрежного около девяти и быстро миновали ряды ярко освещенных молочных баров, игровых кафе и винных лавок на дальнем конце парка. Рон проворно провел сына через две улицы, стараясь срезать дорогу, чтобы миновать болтающихся там проституток: они слишком возбуждались при виде Тима.

Дом Мелвилов находился на Серф Стрит, но не в том шикарном квартале, где жил жокей Нобби Кларк. Они легко забрались по невероятно крутому склону, даже не запыхавшись, так как оба работали строителями и были в прекрасной физической форме. Перевалив на другую сторону и спустившись в небольшую долину, которая лежала между двумя холмами, они свернули в боковую калитку обычного кирпичного дома на две семьи.

Женская часть семьи Мелвилов давно уже пообедала, но когда Рон и Тим вошли в заднюю дверь, Эсме Мелвил вышла из гостиной и встретила их на кухне.

— Ваш обед уже испортился, — сказала она без особого возмущения.

— Ладно, Эс, ты всегда так говоришь, — улыбнулся Рон, садясь за кухонный стол, где все еще было накрыто для него и Тима. — Чего поесть?

— Как будто тебе не все равно, когда ты нальешься пивом, — ответила Эсме. — Сегодня же пятница, отец. А что ты всегда ешь в пятницу? У меня рыба и чипсы, как всегда.

— Ой, здорово. Рыба и чипсы, — воскликнул Тим, просияв. — Мам, я люблю рыбу и чипсы!

Мать нежно посмотрела на него и слегка потрепала его густые волосы. Это было ее единственным проявлением нежности. Что бы я тебе ни дала, милый, — подумала она, — ты все равно скажешь, что это твое любимое.

Она поставила полные тарелки жирной рыбы и жареной картошки перед каждым из мужчин и ушла назад в гостиную. Там по телевизору шла уже уйму раз повторявшаяся картина под названием «Коронейшен Стрит». Картина была из жизни английского рабочего класса, и Эсме обожала ее. Она, бывало, смотрела ее и думала о своем хорошем большом доме и саде, о хорошей погоде, о теннисе и пляже и от всего сердца жалела обитателей Коронейшен Стрит. Если уж быть рабочим, то жить надо только в Австралии, думала она.

Тим не сказал ни отцу, ни матери, о том, что ел сэндвич с экскрементами, потому что он совсем забыл об этом. Отец с сыном покончили с рыбой и картошкой, оставили пустые тарелки на столе и пошли в гостиную.

— Послушай, Эс, время для крикетных новостей, — сказал Рон, переключая канал.

Его жена вздохнула:

— Жаль, что ты не задержался подольше, я могла бы досмотреть картину с Джоан Крофорд, а то все этот спорт, да спорт!

— Ну, дорогуша моя, если Тим получит за сверхурочную работу, куплю я тебе телевизор. Будет твой собственный, пообещал Рон, сбрасывая ботинки и вытягиваясь во весь рост на диване. — Где Дони?

— А с каким-то парнем, наверное.

— Кто на этот раз?

— Черт те знает, милый. Я о ней никогда не волнуюсь. Слишком она у нас умна, чтобы попасть в неприятности.

Рон смотрел на сына:

— Странные штуки жизнь выкидывает, а Эс? У нас самый красивый парень в Сиднее, а ума в голове ни на грош. Все, что умеет, так это досчитать до десяти и написать свое имя, а Дони, и не стараясь, получит золотую медаль в университете.

Эсме взяла вязанье и печально взглянула на Рона. Да, он переживает, бедняга. Но ее Рон делал для Тима все, как нужно, следил за ним, но не давил, не обращался с ним, как с младенцем. Разве он не позволял мальчику выпивать с ним, разве он не настаивал, чтобы Тим зарабатывал себе на хлеб сам, как нормальный парень? И это правильно, потому что они с Роном уже не молодые. Рону почти семьдесят, она всего на шесть месяцев моложе. Вот поэтому Тим, поздний ребенок, и родился умственно отсталым. Так говорили ей врачи. Ему сейчас двадцать пять, и он был у них первым. И ей и Рону было куда как за сорок, когда родился Тим. А потом год спустя, родилась Дони, совершенно нормальная. Бывает, сказали врачи. Когда женщина начинает рожать после сорока, перворожденному приходится хуже всего.

Она опустила глаза на Тима, который сидел в своем кресле у дальней стены возле телевизора: он, как маленький ребенок, любил сидеть поближе. Он сидел там, прелестный, добрый мальчик, глаза его сияли. Он с жаром аплодировал каждому забитому мячу. Она вздохнула и уже в миллионный раз подумала, что будет с ним, когда она и Рон умрут. Дони, конечно, придется присматривать за Тимом. Она очень любила брата, но ведь может придти день, когда ей надоест учиться и она решит выйти замуж. А нужен ли будет ее мужу такой человек, как Тим? Эсме сомневалась в этом, кому нужен взрослый пятилетний ребенок, если это не твоя плоть и кровь?

Глава 6.

В субботу был такой же безоблачный и такой же жаркий день, как в пятницу, поэтому Тим, отправившись из дома в шесть утра, надел спортивную рубашку с короткими рукавами, сшитые на заказ шорты и носки до колен. Его мать всегда следила за тем, как он одет, готовила ему завтрак, запаковывала еду на день, проверяла, есть ли у него чистые рабочие шорты и достаточно ли денег, чтобы не возникло никаких затруднений.

Когда Тим постучал в дверь к Мэри Хортон, было всего семь утра и она крепко спала. Неровной походкой она прошла босиком через весь дом к кухонной двери, наскоро накинув темно-серый халат на пижаму и нетерпеливо откидывая с лица пряди волос.

— Боже, вы всегда приходите в семь утра? — пробормотала она, протирая сонные глаза.

— Да, мне надо начинать работу в семь, — ответил он, улыбаясь.

— Ну, раз уж вы здесь, я покажу, что надо делать, — решительно сказала Мэри и направилась вниз по ступеням дворика, через лужайку к маленькому домику, скрытому зарослями папоротника.

Папоротник этот скрывал склад садового оборудования, инструменты и удобрения. Маленький, новейшей модели трактор стоял внутри, покрытый водонепроницаемым чехлом на тот случай, если будет протекать крыша, чего, конечно, у Мэри Хортон не могло произойти.

Вот трактор и приспособление для стрижки травы, уже прицепленное. Можете им управлять?

Тим снял чехол и любовно погладил сияющую поверхность:

— Какой красавец!

Мэри подавила в себе нетерпение:

— Красавец или нет, неважно. Можете вы работать на нем, мистер Мелвил?

— О, да! Папа говорит, я здорово управляюсь с машинами.

— Как приятно, — заметила она насмешливо. — Вам понадобится что-нибудь еще, мистер Мелвил?

Синие глаза смотрели на нее с удивлением.

— Почему вы меня все время зовете мистер Мелвил? — спросил он. — Мистер Мелвил — это мой отец, а я просто Тим.

— Боже, — подумала она, — он просто ребенок. — Но вслух сказала:

— Ну, я вас оставляю. Если вам что-нибудь понадобится, постучите в кухонную дверь.

— Ага, миссис, — радостно воскликнул он, улыбаясь.

— Я не миссис, — резко заметила она. — Мое имя Хортон, мисс Хортон!

— Ага, мисс Хортон, — согласился он, ничуть не смутившись.

Когда она вернулась в дом, сон совсем прошел, и она отказалась от мысли поспать еще часика два-три. С минуты на минуту он заведет трактор, и все будет кончено. Дом был оборудован кондиционером и в нем было всегда прохладно и сухо. Но, приготовив тост и чай, Мэри решила, что приятно будет посидеть на террасе. Кроме того, можно будет присмотреть за новым садовником.

Маленький поднос она вынесла уже одетая, как всегда бывала одета в выходные: простое хлопчатобумажное платье без единой морщинки, безукоризненно сшитое. Волосы, которые на ночь она заплетала в длинную косу, были уложены кольцом на затылке. Мэри никогда не носила шлепанцев или сандалий, даже когда она приезжала в свой коттедж на берегу океана недалеко от Госфорда. Как только она вставала с кровати, она надевала плотные колготки и крепкие черные ботинки.

Косилка мягко гудела уже минут двадцать, когда Мэри села за белый столик из сварного железа у балюстрады и налила себе чашку чая. Тим работал на дальнем конце, где двор подходил к старым глиняным разработкам. Работал он так же медленно и методично, как он работал на Гарри Маркхэма. Когда он заканчивал полосу, то сходил с трактора, чтобы убедиться, что следующая полоса пойдет внахлест. Она сидела, прихлебывая чай, а глаза ее не отрывались от фигуры вдалеке. Пока она не давала себе труда проанализировать свои ощущения или даже задуматься над ними. Ей не приходило в голову удивиться, почему она так пристально следит за ним. Она понимала, что он чем-то очаровал ее, но ни на минуту не думала, что под этим может лежать что-то серьезное.

— Добрый день, мисс Хортон! — послышался хриплый голос и Старушенция в своем ярком платье хлопнулась на стул рядом.

— Добрый день, миссис Паркер. Не выпьете ли чашечку чая? — довольно холодно сказала Мэри.

— О, милочка, звучит заманчиво. Нет, нет, не вставайте, я сама найду чашку.

— Да мне все равно нужно еще заварить… Когда она вернулась с чайником и тостами, миссис Паркер сидела, подперев подбородок рукой и следила за Тимом.

— Хорошая мысль заставить Тима постричь лужайку. Я заметила, что вашего типа уже давно не видно. Здесь мне повезло. Один из моих сыновей всегда приходит косить у меня, но у вас-то нет сына.

— Я сделала, как вы просили вчера, последила, чтобы убрали мусор, — сказала Мэри. — Там и увидела Тима, его оставили убирать одного. Я и предложила ему подзаработать.

Миссис Паркер пропустила мимо ушей последнюю фразу.

— Вот это похоже на них! Грязные свиньи! — окрысилась она на строителей. — Недостаточно того, что они издевались над беднягой днем, так оставили доделывать их работу, а сами подались в паб. Нахально врали, что вернутся и все уберут. Я еще сброшу пару сотен со счета этого мистера Гарри Маркхэма, погодите!

Мэри поставила чашку и воззрилась на миссис Паркер:

— Чем вы так уж возмущены, миссис Паркер?

Внушительный бюст миссис Паркер, охваченный ярким халатом, вздымался и опускался.

— А вы бы не возмущались? О, я совсем забыла, ведь я вас вчера вечером не видела и не рассказала, что эти жалкие ублюдки сотворили с беднягой. Иногда, клянусь, мне кажется, что я могла бы убить всех мужчин на свете! У них нет никакой жалости к слабому, если, конечно, он не пьян или не такой же, как они сами. А вот к Тиму, который честно работает и зарабатывает себе на жизнь, к такому они не чувствуют никакой жалости. Насмешничают и издеваются, а он, бедный дурачок, этого даже не понимает. Чем он виноват-то, что родился таким? Какая жалость! Подумать только, парень такой красивый и умственно отсталый! Я прямо плакать готова. Подождите, сейчас я вам расскажу, что они проделали с ним вчера на перекуре…

Гнусавым голосом миссис Паркер монотонно рассказывала Мэри отвратительную историю, но она слушала вполуха. Взор ее был прикован к склоненной золотистой голове в дальнем конце двора.

Вчера поздно вечером, перед тем как лечь спать, она перерыла все полки в библиотеке в поисках лица, похожего на него. «Может быть, Ботичелли?» — думала она, но найдя альбом с репродукциями, отложила его в сторону. Лица у Ботичелли были или слишком мягкими, слишком женственными, или порой хитрыми и злобными. Только в древних греческих и римских статуях нашла она что-то общее с Тимом. Возможно, потому что такой тип красоты лучше выражался в камне, чем на полотне. Тим был существом трех измерений. И как она сожалела, что у нее не было таланта, чтобы увековечить его.

Ее охватило ужасное, невероятное чувство разочарования и захотелось заплакать. Она забыла о миссис Паркер. Как горько было узнать, что трагическая складка около рта у Тима и его задумчивые удивленные глаза выражали лишь пустоту, что искра его души давно потухла. Он был как собака или кошка, которых держат потому, что на них приятно смотреть, и они тебя любят и тебе слепо верны. Но они не могут разумно ответить, не могут стать собеседниками. Зверь просто сидит, смотрит и любит. Как это делал Тим, Тим-простачок. Когда его обманом заставили съесть гадость, его не вырвало, как вырвало бы любого нормального человека. Вместо этого он плакал, как заскулила бы обиженная собака, и опять бы утешилась перспективой съесть что-нибудь вкусное. Бездетная, не знавшая любви, Мэри Хортон не имела эмоционального опыта и не могла понять то новое, пугающее, что она чувствовала. Тим был отсталым в умственным отношении, но такой же отсталой, но в эмоциональном отношении, была и она. Она еще не знала, что Тима можно любить как раз из-за его слабоумия, не говоря уже о том, что, не смотря на, это она воображала, как познакомит его с Бетховеном и Прустом и начнет развивать и обогащать его разум, как он станет понимать музыку, литературу, искусство и, наконец, будет таким же прекрасным внутренне, как и внешне. Но он был простачок — бедненький слабоумный. Здесь, в Австралии, называли таких особо грубовато, но выразительно: переводили интеллект в деньги и выражали его в денежных единицах. Тот, у кого «не хватало», был для них «не целый доллар», и оценка его интеллекта выражалась в центах. Человек мог стоить девять центов, а мог и все девяносто, но все равно он был не целый доллар.

Миссис Паркер даже не замечала, что Мэри почти не слушает ее. Она с удовольствием болтала о бесчувственности мужчин, выпила несколько чашек чая, ответила на свои собственные вопросы и, наконец, поднялась, собираясь уходить.

— Ну, счастливенько, дорогуша, и спасибо за чай. Если у вас ничего вкусненького не припасено в холодильнике, посылайте его ко мне, я его покормлю.

Мэри рассеянно кивнула. Гостья спустилась по ступеням и исчезла, а она вернулась к размышлениям о Тиме. Взглянув на часы, она увидела, что время подбирается к девяти и вспомнила, что рабочие, работающие на открытом воздухе, любят пить утренний чай в девять. Она зашла в дом, заварила новый чай, вытащила из морозилки шоколадный кекс, оттаяла его и залила свежевзбитыми сливками.

— Тим! — крикнула она, поставив поднос на стол под виноградом.

Солнце уже показалось над крышей и на ступенях стало жарко.

Он поднял голову, помахал ей и немедленно остановил трактор, чтобы услышать, что она кричит.

— Тим, идите и выпейте чашку чая!

Его лицо просияло, и он стал похож на предвкушающего удовольствие щенка. Он соскочил с трактора, нырнул в домик за папоротники, появился с пакетом в руках и взбежал наверх, прыгая через ступеньку.

— Ой, спасибо что вы меня позвали, мисс Хортон, мне не уследить за временем, — сказал он радостно, садясь на стул, который она указала и послушно ожидая, когда она разрешит ему начать есть.

— Можешь ты сказать, сколько времени, Тим? — спросила она деликатно, удивляясь сама на себя.

— О, нет, не очень. Вообще-то я знаю, когда время идти домой. Это когда большая стрелка наверху, а маленькая — на три штучки ниже. Три часа. Но у меня нет своих часов, потому что папа говорит, что я их потеряю. А я и не беспокоюсь. Кто-нибудь всегда говорит мне время, время, когда готовить чай в перекур, или когда перерыв на ланч, или когда идти домой. Я ведь не целый доллар, но все это знают, так, что все в порядке.

— Да, наверно, так, — печально ответила она. — Ешь, Тим. Этот кекс для тебя.

— О, хорошо. Я люблю шоколадный, особенно, когда много сливок, как этот! Спасибо мисс Хортон!

— Какой ты любишь чай, Тим?

— Без молока и много сахару.

— Много сахару? Сколько, именно?

Он нахмурился и поднял все измазанное кремом лицо.

— Ох, не помню. Я просто сыплю сахар, пока чай не потечет на блюдце, тогда я знаю, что хватит.

— Ты когда-нибудь ходил в школу, Тим? — осторожно спросила она, опять начиная интересоваться им.

— Не долго. Но я не могу учиться и они не стали меня заставлять меня ходить. Я оставался дома и присматривал за мамой.

— Но ты все-таки понимаешь, что тебе говорят, и ты самостоятельно управлял трактором!

— Некоторые вещи легко делать, а вот читать и писать ужасно трудно, мисс Хортон.

Мэри, продолжая удивляться сама себе, потрепала его по голове. Помешав чай, она сказала:

— Тим, это неважно.

— Вот и мам так говорит.

Он покончил с кексом, вспомнил, что у него есть сэндвич из дома, съел и его и запил это все тремя большими чашками чая.

— Здорово, мисс Хортон, прямо супер! — он вздохнул и посмотрел на нее с восторгом.

— Меня зовут Мэри. И ведь гораздо легче сказать Мэри, чем мисс Хортон, правда? Почему бы тебе не называть меня Мэри?

Он взглянул на нее с сомнением:

— А так будет правильно? Пап говорит, что старых людей я должен называть только мистер, миссис или мисс.

— Иногда допустимо и по имени, если это друзья.

— А?

Она опять сделала попытку, мысленно убрав все трудные слова из своего словаря.

— Я не такая уж старая, Тим. Просто у меня седые волосы и от этого я кажусь старше. Не думаю, что твой папа будет возражать, если ты назовешь меня Мэри.

— А разве седые волосы не значит, что человек старый, Мэри? Я всегда думал, что да. У папы волосы седые и у мамы тоже. И я знаю, что они старые.

«Ему двадцать пять, — подумала Мэри, — значит, его отец и мать постарше, чем я», — но она сказала:

— Ну, я моложе, чем они, и поэтому я еще не старая.

Он встал.

— Мне пора работать. У вас лужайка очень большая. Надеюсь, закончу во время.

— Ну, если не закончишь, то можно это сделать в другой день. Если хочешь, приходи в другой раз и закончи.

Он серьезно обдумывал проблему:

— Я думаю, я бы пришел, если пап скажет можно. — Он улыбнулся ей. — Ты мне нравишься, Мэри. Ты мне нравишься гораздо больше, чем Мик, и Гарри, и Джим, и Билл, и Кели, и Дейв. Ты мне нравишься больше всех, кроме папы и мамы и моей Дони. Ты хорошенькая и у тебя красивые белые волосы.

Мэри была потрясена, сотни самых противоречивых чувств охватили ее, но она справилась и сумела улыбнуться.

— Ну, спасибо, Тим. Ты очень любезен.

— О, не за что, — сказал он небрежно и поскакал вниз по ступеням, приставив руки к ушам и размахивая ими.

— Вот как я умею изображать кролика, — крикнул он с лужайки.

— Очень похоже, Тим. Я сразу догадалась, что это кролик, как только ты начал скакать, — ответила Мэри.

Она собрала посуду и унесла в дом. Да, ей было очень трудно вести с ним разговор. Он как ребенок, а она никогда не имела дела с детьми с тех пор, как сама перестала быть ребенком. А молодой она по-настоящему и не была. Но она обладала чуткостью в достаточной мере, чтобы почувствовать, что Тима легко обидеть, что она должна следить за тем, что говорит, держать под контролем нетерпение и раздражение. Если она даст ему почувствовать свой острый язык, то он и слов-то не поймет, но угадает смысл сказанного. Вспомнив, как она резко оборвала его накануне, решив, что он нарочно изображает из себя тупого, она расстроилась. Бедный Тим! Он так уязвим! Она ему понравилась, он подумал, что она хорошенькая, потому что у нее были такие же совсем белые волосы, как у его отца и матери.

Почему же выражение его рта такое печальное, если он мало знает о жизни?

Она вывела машину и поехала в супермаркет, чтобы сделать покупки до ланча, потому что в доме у нее не было ничего такого, что бы ему особо понравилось. Шоколадный кекс был просто на случай, если бы кто зашел, а сливки принес молочник просто по ошибке. Она знала, что Тим принес свой ланч с собой, но, возможно, ему будет мало или его удастся соблазнить гамбургером или горячими сосисками, которые так любят есть дети на праздниках.

— Ты когда-нибудь ловил рыбу, Тим? — спросила она за ланчем.

— О, да, я люблю ловить рыбу, — ответил он, принимаясь за третью сосиску. — Папа иногда берет меня на рыбалку, когда не очень занят.

— А он часто занят?

— Ну, он ходит на бега, и на крикет, и на футбол, и на все такое. Я с ним не хожу, потому что мне плохо в толпе. Когда много людей и шум, у меня болит голова и в пузе что-то странное делается.

— Ну, тогда я как-нибудь возьму тебя на рыбалку, — сказала она, но не стала развивать тему.

К середине дня он закончил задний двор и пришел спросить насчет сада перед домом. Она посмотрела на часы.

— Думаю, не стоит сегодня об этом беспокоиться, Тим, тебе уже пора домой. Приходи в следующую субботу и выкосишь передний двор, если тебе папа позволит.

Он радостно кивнул:

— Хорошо, Мэри!

— Пойди возьми в папоротниковом домике свой мешок, Тим. Ты можешь переодеться в ванне и посмотреть, все ли у тебя в порядке.

Интерьер ее дома, строгий и чистый, очаровал его. Он бродил по гостиной, погружал пальцы босых ног в пушистый ковер с выражением полного блаженства на лице, гладил жемчужно-серую обивку стен и мебели.

— Здорово, Мэри, какой дом! — с энтузиазмом восклицал он. — Все такое мягкое и прохладное.

— Пойдем, посмотришь мою библиотеку. — Она так решила показать ему свою гордость и источник радости, что взяла его за руку.

Но библиотека совсем не произвела на него впечатления, наоборот, она испугала его и он чуть не заплакал.

— Ой, сколько книг, — он задрожал и бросился вон, хотя видел, что она разочарована.

Ушло несколько минут, чтоб его успокоить и погасить его странный страх перед библиотекой. После этого она старательно избегала показывать ему что-нибудь интеллектуальное.

Придя в прежнее восторженное состояние, он проявил способность к критике и упрекнул ее в том, что в доме нет ярких цветовых пятен.

— Все такое красивое, Мэри, но все одного цвета! — убеждал он. — Почему нет ничего красного? Я так люблю красное!

— Скажи мне, какой это цвет? — спросила она, протягивая красную шелковую закладку для книг.

— Красный, конечно, — ответил он.

— Ну тогда я посмотрю, что я могу сделать, — пообещала она.

Она дала ему конверт, с тридцатью долларами, что было гораздо больше, чем мог заработать в Сиднее любой рабочий.

— Мой адрес и телефон написаны на листке внутри, — наставляла она его, — и я хочу, чтобы ты дал его твоему отцу, когда придешь домой, чтобы он знал, где я живу и как со мной связаться. Не забудь отдать ему конверт. Не забудешь?

Он обиженно посмотрел на нее:

— Я никогда не забываю, если мне скажут, как следует.

— Извини, Тим. Я не хотела тебя обидеть, — сказала Мэри Хортон, которая никогда нимало не заботилась о том, обидят ли ее слова кого-нибудь или нет. Не то, чтобы она обычно говорила неприятные вещи, нет, она их, конечно, избегала, но из соображений такта, дипломатии или хороших манер, а вовсе не потому, что может причинить кому-то боль.

Она помахала ему рукой с крыльца так как он не согласился, чтобы она отвезла его на станцию на машине. Когда он прошел по улице несколько ярдов, она подошла к воротам облокотилась о них и следила за ним, пока он не свернул за угол.

Для любого, кто видел его на улице, он казался удивительно красивым молодым человеком с широкой походкой, высоким и здоровым — весь мир у ног такого! Это как шутка, думала она, шутка, какой развлекались греческие боги, смеясь над своими творениями — людьми, когда те слишком зазнавались или забывали, чем они обязаны богам. Тим Мелвил должен вызывать у них гомерический хохот!

Глава 7.

Рон, как всегда, был в Прибрежном отеле, но для субботы пришел слишком рано. Утром он наполнил свою сумку-холодильник пивом и отправился на крикетный матч. Он был одет в шорты, плетеные сандалии и расстегнутую рубашку, чтобы подставить голую грудь морскому бризу. Кели и Дейв почему-то не пришли, а лежать на траве на холме и дремать одному было не интересно. Пару часов он там проторчал, но крикет — игра, которая идет черепашьим шагом, а лошади, на которых он ставил, пришли последними. Так что около трех он опять сложил пиво в сумку, взял радио и отправился в отель. Ему никогда бы не пришло в голову пойти домой. Эс со своими приятельницами играла по субботам в теннис в своем клубе, который назывался «Хи-хи». Дони сейчас с каким-нибудь из своих приятелей, а Тим работает, так что в доме никого не будет.

Когда чуть позже четырех появился Тим, Рон был очень рад этому и купил ему большую кружку пива.

— Как дела, дружок? — спросил он, когда они стояли, опершись спинами о колонны и глядя на море.

— Здорово, пап! Мэри очень хорошая леди.

— Мэри? — Рон, удивленный и настороженный, внимательно посмотрел на Тима.

— Мисс Хортон. Она позволила мне называть ее Мэри. Я сначала встревожился, но она сказала, что все в порядке. Все в порядке? Правда, пап? — спросил он с тревогой, чувствуя что-то необычное в реакции отца.

— Не знаю, дружок. А какая из себя эта мисс Хортон?

— О, прекрасная, пап. Она угостила меня такими вкусными вещами и показала мне весь дом. Там кондиционер, пап! Такая мебель красивая и ковер, но все серое и я спросил, почему у нее нет ничего красного и она сказала, что посмотрит, что может сделать.

— Она трогала тебя, дружок?

Тим посмотрел на Рона ничего не понимая:

— Трогала меня? Не знаю. Наверно, да. Она взяла меня за руку, когда показывала свои книги. — Он скорчил гримасу. — Мне не понравились книги, слишком их много.

— Она хорошенькая, дружок?

— О, да! У нее очень красивые белые волосы, как у тебя или у мамы, только еще белее. Поэтому я не знаю, правильно ли сделал, что назвал ее Мэри, потому что ты и мам всегда говорите мне, что называть старых людей по имени невежливо.

Рон расслабился.

— Ох! — Он игриво хлопнул сына по плечу. — Ну ты и заставил меня поволноваться, скажу я тебе. Она старушка, да?

— Да.

— Она тебе заплатила, как обещала?

— Да, здесь в конверте. Там ее фамилия и адрес. Она велела отдать его тебе в случае, если ты захочешь поговорить с ней. А почему ты хочешь поговорить с ней, пап? Я не понимаю, почему тебе надо с ней поговорить.

Рон взял конверт.

— Я не хочу разговаривать с ней, дружок. Ты закончил работу?

— Нет, у нее слишком большая лужайка. Если ты не возражаешь, она хочет чтобы я выкосил траву перед домой в следующую субботу.

В конверте были три хрустящие банкноты по десять долларов. Рон смотрел на них и четкий, ясный почерк, говорящий об образовании и высоком положении Мэри Хортон. Глупые молодые девушки или одинокие домохозяйки так не пишут, решил он. Тридцать долларов за дневную работу в саду! Он положил банкноты в свой бумажник и похлопал Тима по спине.

— Ты хорошо сделал, дружок, и можешь пойти в следующую субботу и докончить ее лужайку, если хочешь. В общем-то, она так платит, что можешь работать на нее в любое время, когда она захочет.

— Ой, спасибо, пап! — Он помахивал пустой кружкой, намекая — можно ли мне еще пива?

— Почему ты не научишься пить медленно, Тим?

Лицо Тима выразило сильное огорчение.

— Ой, я опять забыл! Я хотел пить медленно, пап, но было так вкусно, что взял и забыл.

Рон пожалел, что сделал ему замечание.

— Неважно, дружок, не расстраивайся. Пойди и попроси у Флори еще кружечку.

Пиво, крайне крепкое в Австралии, казалось, не оказывало никакого действия на Тима. Некоторые слабоумные чуть не сходят с ума, когда лишь понюхают грог, удивлялся Рон, а у Тима ни в одном глазу, когда его старый отец уже под столом валяется. Парень еще и домой его отнесет.

— Кто эта Мэри Хортон? — спросила Эс, когда они отправили Тима спать.

— Какая-то старая особа из Артармона.

— Тиму она очень понравилась, правда? Рон подумал о тридцати долларах в бумажнике и безучастно посмотрел на жену.

— Наверное. Она к нему ласкова, а, работая у нее в саду по субботам, он будет занят и ни во что дурное не влезет, по крайней мере.

— И тебя освободит, чтоб болтаться по пабам и скачкам с дружками, это ты хочешь сказать? — наученная долгими годами супружества, объяснила Эс.

— Ну, черт побери, Эс, что за гадости ты говоришь человеку!

— Хм, — фыркнула она, откладывая вязанье. — Правда-то глаза колет? Она заплатила ему, а?

— Несколько долларов.

— Которые ты прикарманил, конечно.

— Ну, уж не так-то много. Что ты ожидала заплатят за чертову лужайку, ты, недоверчивая старая цеплялка? Целое состояние что ли, черт побери?

— Пока у меня хватит на домашнее хозяйство, дружок, мне плевать, сколько она ему заплатила!

Она встала, потянулась.

— Чайку выпьешь, милок?

— Ага, было бы здорово. Где Дони?

— Откуда я, прах побери, знаю? Ей двадцать четыре, и она сама себе хозяйка.

— Пока над ней не появилось хозяина…

Эс пожала плечами:

— Дети думают не так, как мы, мой дорогой, и ничего тут не поделаешь. А кроме того, хватит у тебя пороха спросить Дони, где она была и с кем она водит шашни?

Рон последовал за Эс на кухню и сказал, ласково похлопав ее по заду.

— Ну нет! Она как посмотрит сверху вниз и как начнет высказываться!.. А если я этих слов совсем не понимаю, то приходится чувствовать себя круглым дураком.

— Ох Рон, дорогой, если бы Бог поделил мозги между нашими детьми посправедливее хоть немного, — вздохнула Эс и поставила чайник на огонь. — Если бы Он разделил их пополам, то обоим бы хватило, и было бы все в порядке.

— Ладно, слезами горю не поможешь, есть какой-нибудь кекс?

— Фруктовый или с тмином?

— С тмином, мать.

Они сели за стол друг против друга и уплели половину кекса с тмином, запив его тремя чашками чая каждый.

Глава 8.

Всю рабочую неделю в офисе компании «Констэбл Стил энд Майнинг» Мэри Хортон, поддерживаемая самодисциплиной, провела так, как будто Тим Мелвил никогда не входил в ее жизнь. Как обычно, она сбрасывала пиджак перед тем, как войти в туалет, вела все дела Арчи Джонсона, а также снимала стружку со всех семнадцати машинисток, посыльных и клерков. Но по вечерам, дома, она обнаруживала, что книги не увлекают ее, и проводила время на кухне, изучая кулинарные рецепты и экспериментируя с кексами, соусами и пудингами. Наставления Эмили Паркер дали ей лучше понять вкусы Тима, и она хотела, чтобы когда он придет в субботу, ей было чем его угостить.

Один раз во время обеденного перерыва она поехала в северную часть Сиднея к декоратору и купила очень дорогой кофейный столик рубинового стекла. Затем нашла диванчик, обитый давленым бархатом такого же цвета. Этот удар яркого, вибрирующего цвета сначала подействовал ей на нервы, но попривыкнув, она вынуждена была признать, что гостиная только выиграла. Голые, жемчужно-серые стены вдруг потеплели и она подумала, что, может быть, Тим, как многие примитивные люди, обладает инстинктивным чувством красоты. Возможно, когда-нибудь она возьмет его с собой в музей и посмотрит, что там откроют его глаза.

В пятницу она легла очень поздно, ожидая, что вдруг позвонит его отец и скажет, что не хочет, чтобы его сын работал садовником в свои выходные дни. Но звонка не последовало, и на следующее утро, ровно в семь часов разбудил ее стук Тима. На этот раз она сразу завела его в дом и спросила, не выпьет ли он чаю, пока она одевается.

— Нет, спасибо, все в порядке, — ответил он, его синие глаза сияли.

— Тогда зайди в маленький туалет, там за прачечной и переоденься, пока и я оденусь. Я хочу тебе показать, что нужно сделать в саду.

Вскоре она, как всегда кошачьей поступью; вернулась в кухню, тихо остановилась в дверях и смотрела на него, вновь пораженная его абсолютной красотой. Как ужасно, как несправедливо, думала она, что такая удивительная оболочка скрывает такое простодушное существо. Затем ей стало стыдно. Возможно, это и было причиной его красоты, возможно, его путь к греху и остановился, когда он был еще невинным ребенком. Если бы он развивался нормально, он, возможно, выглядел бы совсем по-иному, действительно, как на полотнах Ботичелли — самодовольно улыбающийся, с жизненным опытом, который просвечивал бы за взглядом, голубых глаз. Тим не принадлежал к числу взрослых людей, он был только намеком на них.

— Пойдем, Тим, я тебе покажу, что надо сделать в саду перед домом, — сказала она, выходя из задумчивости.

Цикады вопили и трещали из каждого куста и с каждого дерева. Мэри заткнула уши, сделала гримасу Тиму и бросилась к своему единственному оружию — к шлангу.

— Не помню другого года, когда бы цикады так буйствовали, — сказала она, когда шум немного стих и тяжелые капли, как дождь, полился вниз с олеандров на дорожку.

«Бри-ии-ик!» — прозвучал захлебывающийся бас хормейстера, когда все другие уже замолчали.

— Вот опять, ну старый негодяй!

Мэри подошла к ближайшему от двери олеандру и, раздвинув мокрые ветви, стала внимательно вглядываться в глубину растения, похожую на готический собор.

— Никогда не могу его найти, — объяснила она, садясь на корточки, и улыбнулась Тиму, который стоял за ней.

— Он нужен тебе? — спросил серьезно Тим.

— Очень даже. Он начинает весь этот концерт, без него они бы молчали.

— Я его тебе достану.

Его голое тело легко проскользнуло между листьями и ветвями и верхняя его часть исчезла из виду. В это утро на нем не было ни сапог, ни носков, поскольку он работал не на цементе, от которого трескалась кожа. Сырая земля кое-где прилипла к его ногам. «Бри-ии-ик!» — прогудела цикада, достаточно высохнув, чтобы попробовать голос.

— Поймал! — заорал Тим, выбираясь, в его правой руке было что-то зажато.

Мэри никогда не видела живых цикад, а только их сброшенную коричневую шкурку в траве, и поэтому осторожно и боязливо приблизилась, потому что, как большинство женщин, она боялась пауков, жуков и всяких ползучих существ.

— Вот он, посмотри на него! — гордо сказал Тим, осторожно разжимая пальцы, пока цикада не открылась совсем, придерживаемая за кончики крыльев между большим и указательным пальцами Тима.

— Фу! — вздрогнула Мэри, отступив и так и не взглянув как следует.

— О, не бойся его, Мэри, — попросил Тим, улыбаясь и мягко поглаживая цикаду. — Посмотри, разве он не прелесть — весь зеленый и красивый, как бабочка?

Золотая голова склонилась над цикадой. Мэри посмотрела на них обоих, и ее вдруг охватила щемящая жалость. Тим, казалось, имел какую-то связь с этим существом, ибо оно лежало у него на ладони без страха и паники и было действительно красиво, если, конечно, не обращать внимания на марсианские щупальца и щитки, как у омара. У цикады было толстое ярко-зеленое тельце длиной в два дюйма, как бы обсыпанное золотым порошком, глаза сверкали, как два больших топаза. Над спиной были сложены прозрачные крылья с золотисто-желтыми, как на листе, прожилками. Они сверкали всеми оттенками радуги. А над ним склонился Тим — такой же чуждый и красивый, и такой же живой и блестящий.

— Ты правда хочешь убить его? — просящим голосом спросил Тим, глядя на нее печально.

— Нет, — ответила она, отворачиваясь. — Посади его назад в куст, Тим.

К ланчу он закончил переднюю лужайку. Мэри дала ему два гамбургера, полную тарелку жареной картошки, затем, вдобавок, горячий пудинг с банановым кремом.

— Думаю, я все закончил, Мэри, — сказал Тим, когда выпил третью чашку чая. — Но мне жаль, что работа так быстро кончилась.

Широко расставленные глаза задумчиво смотрели на нее.

— Ты мне нравишься, Мэри, — начал он. — Ты мне нравишься больше, чем Мик и Гарри, или Джим, или Билл, или Кели, или Дейв. Ты мне нравишься больше всех, кроме папы и мамы и Дони.

Она похлопала его по руке и сказала ласково:

— Это очень любезно так говорить, Тим, но я не думаю, что это правда, ты же меня знаешь совсем немного.

— Больше нечего косить, — вздохнул он, игнорируя ее отказ принять комплимент.

— Трава опять вырастет, Тим.

— А? — этот короткий вопрос был сигналом, что надо говорить медленнее, что чего-то он не понял.

— А можешь ты выполоть клумбы в саду?

— Могу, наверное. Я это все время делаю для папы.

— Тогда, хотел бы ты приходить каждую субботу и делать в саду все, что нужно: косить траву, когда надо, сажать семена, полоть цветочные клумбы, опрыскивать кусты, чистить дорожки, вносить удобрения?

Он схватил ее за руку и пожал ее, широко улыбаясь:

— Ой, Мэри, ты мне так нравишься! Я буду приходить каждую субботу и присматривать за садом, обещаю, я присмотрю за садом!

Когда он ушел в три часа, в кошельке у него было тридцать долларов.

Глава 9.

Тим приходил уже пять недель, когда однажды поздно вечером в четверг Мэри Хортон позвонила его отцу. Рон сам поднял трубку.

— Алё? — сказал он.

— Добрый вечер, мистер Мелвил. Это Мэри Хортон, субботний друг Тима.

Рон немедленно навострил уши, сделав знак Эс, чтобы она тоже слушала.

— Приятно вас слышать, мисс Хортон. Как дела у Тима, все в порядке?

— С ним очень приятно иметь дело, мистер Мелвил. Я получаю удовольствие от его общества.

Он удовлетворенно засмеялся:

— Судя по тому, что он рассказывает, я думаю, он уже проел весь ваш дом, мисс Хортон.

— Вовсе нет. Приятно смотреть, как он ест, мистер Мелвил.

Последовала неловкая пауза, пока Рон не нарушил ее, сказав:

— В чем дело, мисс Хортон? Вам не нужен Тим на этой неделе?

— Не совсем так, мистер Мелвил. Дело в том, что мне нужно поехать в Госфорд на выходные и посмотреть, как там дела в моем коттедже. Я была занята городским домом и садом, а коттедж совсем запустила. Во всяком случае, я хотела узнать, не возражаете ли вы, если я возьму Тима с собой, и он мне там поможет. Там есть что делать, и Тим будет незаменим. Там совсем тихо, и я даю вам слово, что никакие посторонние люди не обеспокоят его. Он сказал, что любит ловить рыбу, а коттедж расположен там, где лучшие места для рыбалки, и я подумала, что, возможно, ему там понравится. Кажется, он любит мое общество, а я, безусловно, люблю его общество.

Рон подвигал бровями, спрашивая мнение Эс, а она яростно закивала и взяла у него трубку.

— Хэлло, мисс Хортон, это я, мать Тима… Да, я вполне здорова, спасибо, а как вы?.. Да, очень рада это слышать, мисс Хортон, очень любезно с вашей стороны пригласить Тима поехать с вами на выходные… Да, он немного одинок, тяжело такому бедняге, как он, вы же понимаете… Не знаю, почему бы ему не поехать с вами. Думаю, перемена ему будет полезна… Да, вы ему ужасно нравитесь… Позвольте опять передать трубку мужу, и спасибо большое…

— Мисс Хортон? — спросил Рон, выхватывая у жены трубку. — Ну, слышали, что сказала моя старуха? Так что она не возражает, а уж тогда мне-то лучше тоже не возражать — ха-ха-ха! Да, вот так! О'кей, прослежу, чтобы он запаковал свой мешок и приехал к вам в субботу к семи… Да, мисс Хортон, спасибо вам большое… Ну пока, и до следующего раза.

Мэри планировала поездку в шестьдесят миль как настоящее путешествие. Загрузила машину едой и всем иным, что может понадобиться для развлечений и полного комфорта и чего могло не оказаться в летнем коттедже. Тим прибыл в субботу утром ровно в семь. День был теплый и ясный — уже вторую неделю подряд не было и намека на дождь. Мэри повела Тима прямо в гараж.

— Прыгай, Тим, и устраивайся поудобнее. Все хорошо?

— Все хорошо, — ответил он.

— Мой дом не в самом Госфорде, — сказала она, когда машина понеслась по шоссе вдоль Тихого океана к Ньюкаслу. — Так как я живу и работаю в городе, я не хотела проводить свободное время опять среди толпы и купила имение в стороне, на Хоксбери, у залива Брокен. Нам придется заехать в Госфорд, потому что единственная дорога ко мне идет оттуда. Ты знаешь, этот Госфорд так вырос! Я помню, в нем еще недавно был всего один паб, гараж, человека два народу и собака. А теперь он забит людьми — и теми, кто живет постоянно, и теми, кто приезжает в отпуск. Их, должно быть, теперь тысяч шестьдесят, не меньше. Кажется…

Она замолчала, взглянув на него сбоку, и почувствовала неловкость. Вот она тут пытается завести разговор с ним, как будто он человек как человек. А он, в свою очередь, пытался быть заинтересованным слушателем и, отрывая свой взгляд от проносящегося мимо и чарующего его пейзажа, смотрел на нее.

— Бедный Тим, — вздохнула она. — Не обращай на меня внимания, просто расслабься и смотри в окно.

После этого в машине долго царило молчание. Видно было, что Тим в восторге от поездки. Повернувшись в сторону и почти прижав нос к стеклу, он, казалось, не пропускал ничего за окном, а она думала, как мало разнообразия в его скучной повседневной жизни.

— У твоего отца есть машина, Тим?

На этот раз он не обернулся к ней, а продолжал смотреть в окно:

— Нет, он говорит, что иметь в городе машину — только терять время и деньги. Он говорит, что ходить гораздо полезнее, и гораздо проще сесть на автобус, если куда надо поехать.

— А тебя кто-нибудь возил на прогулку?

— Редко, меня тошнит в машине.

Она повернулась и посмотрела на него в тревоге.

— А как ты сейчас себя чувствуешь? Тебя тошнит?

— Нет, хорошо чувствую. Эта машина не подбрасывает меня вверх-вниз, как другие, и я сижу впереди, а не сзади, так что и не трясет.

— Очень хорошо, Тим! Совершенно правильно. Если ты почувствуешь тошноту, скажи мне заранее, хорошо? Не очень приятно, если машина будет запачкана.

— Да, Мэри, обещаю, потому что ты никогда не орешь на меня и не сердишься.

Она засмеялась:

— Ну, Тим! Не изображай из себя жертву! Я уверена, никто не орет на тебя и не сердится, если ты этого не заслуживаешь.

— Да, — ухмыльнулся он. — Мама прямо с ума сходит, когда меня вырвет и я все запачкаю.

— Я нисколько ее не виню, я бы тоже разозлилась, поэтому обязательно мне скажи, если почувствуешь тошноту, и потерпи, пока не вылезешь из машины. Ладно?

— Ладно, Мэри.

Через некоторое время Мэри опять заговорила:

— А ты за город ездил, Тим? Он покачал головой.

— Почему?

— Не знаю. Думаю, маме и папе нечего смотреть за городом.

— А Дони?

— Моя Дони бывает везде. Она даже в Англии была, — по его словам казалось, Англия где-то совсем неподалеку.

— Ну, а как насчет поездок, когда ты был маленьким мальчиком?

— Мы всегда оставались дома. Мама и папа не любят леса, они любят только город.

— Ну, Тим, я часто езжу в мой коттедж, и ты всегда можешь ездить со мной. Возможно, попозже как-нибудь я возьму тебя в пустыню или к Большому Барьерному Рифу. Это будет настоящий отпуск.

Но он уже не слушал ее — они спускались к реке Хоксбери Риверс, и вид был великолепным.

— О, как прекрасно, правда? — восклицал он, вертясь на сиденье и сжимая руки, как он делал всегда, когда был взволнован или расстроен.

Но Мэри не замечала ничего от боли, боли такой неожиданной, такой новой и неизвестной ей, что она никак не могла ее себе объяснить. Бедный, несчастный парень! Все в его жизни как сговорились, чтобы он не мог развить свой ум. Его родители, несомненно, любят его, но их жизнь ограниченна, линия горизонта не простирается дальше крыш небоскребов Сиднея. В глубине сердца она не могла обвинять их. Ведь им просто никогда не приходило в голову поинтересоваться, счастлив ли их сын или нет, потому что он действительно был счастлив. Но разве он не мог быть еще счастливее? Каким бы он был, если бы его освободили от цепей рутинного существования, позволили хоть немного развиваться?

Мэри было так трудно свести воедино все ее разнообразные чувства по отношению к Тиму: в какой-то момент она думала о нем, как о ребенке, в другой — его физическое великолепие напоминало ей, что он совершенно взрослый мужчина. Да и вообще ей было очень трудно чувствовать, так как долгие годы ее жизнь сводилась просто к существованию. У нее просто не было инструмента с помощью которого можно отличить жалость от любви. Тим и она были как две противоположности, совмещенные каким-то непостижимым образом.

С тех пор, как она впервые увидела Тима, она не позволяла себе разбираться со своими чувствами, понять, что с ней происходит. И сейчас она этого делать не будет, не будет искать источник страдания и его причину.

Вокруг коттеджа на две мили не было соседей, так как эта территория еще не была освоена. Единственная дорога была ужасна — просто земляная тропа через эвкалиптовый лес. Когда шел дождь, грязь делала ее непроходимой, когда дождя не было, облака пыли вздымались за машиной и оседали на ветвях, превращая деревья в окаменевшие тонкие коричневые скелеты. Борозды, кочки и ямы на дороге могли вывести из строя даже самые крепкие машины, и немногие бы рискнули терпеть эти неудобства ради тишины и одиночества.

Имение Мэри было довольно большим. Она купила его, имея в виду будущее. Она знала, что город со временем разрастется, в этих местах начнется строительство и прибыль будет фантастической. А до этого времени место вполне отвечало ее любви к одиночеству.

Тропа, уходящая между деревьями, отмечала границы ее владений. Мэри свернула с дороги и выехала на тропу, которая шла еще с полмили через красивый, душистый лес. В конце тропы находилась большая поляна, дальний конец которой представлял собой крошечный пляж, на берегу Хоксбери Риверс, которая вилась среди скал. В этом месте вода была еще соленая и чувствовался прилив. Пляж Мэри занимал не больше ста ярдов в длину, с обеих сторон его окаймляли высокие желтые утесы.

Коттедж был простым, квадратным строением с крышей, покрытой рифленым железом, и широкой открытой верандой, окружавшей весь дом по периметру. Мэри покрасила дом, потому что она не терпела беспорядка и запущенности, но тускло-коричневый цвет, который она выбрала, не улучшал внешний вид дома. Две огромные оцинкованные цистерны с водой стояли с задней стороны дома. На поляне на некотором расстоянии друг от друга были посажены деревья. Они уже достаточно выросли, чтобы скрыть оголенность этого места. Она не развела здесь сад, и трава разрослась вовсю. Но, несмотря на всё это, место обладало каким-то неопределенным очарованием.

С тех пор как Мэри купила этот участок пятнадцати лет назад, она истратила на него немало. Большие цистерны для хранения пресной воды, электричество — все это стоило денег, но Мэри не прельщали ни открытые камины, ни свечи. Все это были одни неудобства и лишняя работа.

Хотя с дороги дом представал самой невыигрышной своей стороной, Тим был в восторге. Мэри с трудом извлекла его из машины и уговорила зайти внутрь.

— Это твоя комната, Тим, — сказала она, показывая ему простую, но большую спальню с белыми стенами. Она была похожа на монашескую келью. — Если ты захочешь приезжать сюда, то подумай, в какой цвет тебе хотелось бы ее покрасить и какую мебель здесь поставить. Мы могли б в городе пойти и купить все, что надо.

Он не мог ответить, слишком взволнованный, чтобы воспринять эту новую радость. Она помогла ему распаковать чемодан и положить вещи в шкаф и пустые ящики комода, затем взяла его за руку и повела в гостиную.

Из всех помещений дома только здесь она сделала серьезные переделки. Раньше гостиная, тянувшаяся во всю длину передней стены, была темной, плохо освещенной комнатой. Она постепенно по частям убрала наружную стену и заменила ее стеклянными скользящими дверьми, которые шли от пола до потолка, так что в хорошую погоду ничего не отделяло гостиную от открытого воздуха. Вид из этой комнаты был потрясающий. Склон, покрытый травой, спускался к ярко-желтому песчаному пляжу, залитому солнцем и безукоризненно чистому. Голубые воды Хоксбери легкими волнами набегали на прибрежную полосу, а на другом берегу широкой реки поднимались к чистому высокому небу удивительной красоты утесы, увенчанные лесом. Единственными звуками, говорившими о присутствии человека, были те, что шли с реки: треск моторных лодок, пыхтение экскурсионных паромов, рев быстрых катеров, за которыми скользили спортсмены на водяных лыжах. Птицы пронзительно кричали и пели на каждом дереве, оглушающе звенели цикады, ветер слабо стонал в ветвях деревьев.

Мэри прежде никогда ни с кем не делила своего уединения, по многу раз она повторяла воображаемый разговор, который вела бы со своими гостями. А они бы выражали свое удивление и восторг по поводу всего, что тут видели. Но Тим не говорил ничего, и она не имела представления, какую он мог дать оценку всему этому. То, что он считал это все «прекрасным» было ясно, но он считал прекрасным все, что не огорчало его. Был ли он способен различать степень прекрасного? Нравились ли ему одни вещи больше других?

Распаковав свои вещи и распределив по местам продукты на кухне, она приготовила ланч. За едой он говорил очень мало, спокойно жуя все, что она перед ним ставила. Если он не был слишком голоден или расстроен, его манеры за столом были безукоризненны.

— Ты умеешь плавать? — спросила она после того, как он помог ей вымыть посуду.

Его лицо вспыхнуло от удовольствия.

— О, да, да!

— Тогда почему бы тебе не надеть плавки, пока я здесь закончу, и мы пойдем на пляж. Хорошо?

Он на мгновение исчез и опять появился так быстро, что ему пришлось ждать, пока она привела все в порядок на кухне. Неся два шезлонга, зонт, полотенца и другие предметы для отдыха на берегу. Они направились к пляжу.

Она села в шезлонг и открыла книгу прежде, чем заметила, что он все еще стоит и смотрит на нее, озадаченный и, видимо, расстроенный.

Она закрыла книгу.

— В чем дело, Тим? Что с тобой? Он беспомощно взмахнул руками.

— Я думал, ты сказала, что мы пойдем плавать.

— Не мы, Тим, — мягко поправила она его. — Я хочу, чтобы ты поплавал в свое удовольствие, а я никогда не купаюсь.

Он встал на колени у ее стула и положил ей на руку обе свои руки.

— Но это же совсем другое дело, Мэри! Я не хочу плавать один! — Слезы засверкали на его длинных, светлых ресницах, как капельки воды на хрустале. — Пожалуйста, о, пожалуйста, не заставляй меня идти одного!

Она протянула к нему руку, но тотчас отдернула ее.

— Но у меня нет с собой купального костюма, Тим! Я бы не могла купаться, даже если бы захотела.

Он раскачивал головой взад-вперед, все больше приходя в волнение.

— Я знаю, ты не хочешь быть со мной, я тебе совсем не нравлюсь, я знаю. Ты всегда одета так, как будто идешь в город, никогда не надеваешь шорты или брюки, не ходишь без чулок, как мама.

— О, Тим, что мне с тобой делать? То, что я так одета, вовсе не означает, что я не хочу быть с тобой! Просто мне неудобно одеваться иначе. Я не люблю ходить в шортах, или брюках, или без чулок.

Но он не поверил ей и отвернулся.

— Если бы тебе было весело, ты бы одевалась так же, как мама, когда ей весело, — упрямо твердил он.

Последовало долгое молчание. Хотя Мэри и не осознавала этого, это, фактически, была их первая дуэль. Воля одного столкнулась с волей другого. В конце концов, она вздохнула и положила книгу.

— Ладно, я зайду в дом и посмотрю, что я смогу найти, только ты должен мне торжественно обещать, что никаких шуток со мной в воде делать не будешь, нырять под меня или прятаться от меня. Я не умею плавать, и это значит, ты должен все время присматривать за мной, когда я в воде. Обещаешь?

Он опять стал сплошной улыбкой.

— Обещаю, обещаю. Но не копайся долго, Мэри, пожалуйста, поскорее!

Хотя это все и шло вразрез с ее привычками, Мэри собралась с духом, и надела белое хлопчатобумажное белье, сверху накинула серый полотняный халатик, который снизу обрезала ножницами до половины бедер, выпорола рукава, а сверху вырезала декольте. Все это она сделала аккуратно, но подшивать времени не было, и это раздражало ее и портило настроение.

Когда она шла к берегу, то чувствовала себя ужасно голой без корсета и чулок с молочно-белыми ногами и руками. Эти чувства не имели никакого отношения к Тиму. Ведь даже совсем одна она бывала полностью одета.

Тим, добившись своего, радостно прыгал на песке.

— Вот так гораздо лучше, Мэри! Теперь мы оба можем поплавать! Пошли скорее!

Мэри вошла в воду, вздрагивая от отвращения, как привередливая и капризная кошка. Все что она могла заставить себя сделать, это зайти немного поглубже, в то время как ей хотелось развернуться и броситься со всех ног к сухому, удобному шезлонгу. Тим, демонстрируя ответственность мужчины, которому поручили охранять сокровище, ни за что не разрешил ей идти дальше того места, где вода доходила ей до пояса. Он вился вокруг нее, как муха, взволнованный и тревожный: он чувствовал ее смятение, и это портило ему всю радость. Наконец, она подавила в себе страх и окунулась в воду по шею. Шок от холодной воды вызвал у нее невольный смех.

Он ждал именно этого и начал резвиться, чувствуя себя в воде, как дельфин. Заставляя себя улыбаться, она начала хлопать ладонями по воде. Надеясь, что это сойдет за выражение восторга по поводу купания, она, очертя голову, бросилась за ним.

Вода была удивительно чистая и прозрачная, и, когда она смотрела вниз, она видела свои ноги на песке, они колебались и казались чем-то неприятно-белым и трясущимся, как желе, а солнце на спине и шее лежало, как теплая рука. Через некоторое время ей начало нравиться прикосновение соленой воды; оно бодрило, а погрузить по плечи разгоряченное солнцем тело в приятную невесомую прохладу было восхитительно. Чувство неловкости по поводу непривычной одежды исчезло, и она начала наслаждаться свободой.

Однако здравого смысла она не потеряла, и минут через двадцать позвала Тима:

— Теперь я должна выйти, Тим, потому что я не привыкла к солнцу. Посмотри, какая я белая, и какой ты загорелый. Со временем я так же загорю, но спешить здесь не надо, солнце сильно обжигает такую белую кожу, как у меня, и я могу сильно заболеть. Не думай, что я не получаю удовольствия, но сейчас я должна уйти в тень.

Он принял это спокойно.

— Я знаю, потому что когда я был совсем маленьким, я однажды так обгорел на солнце, что попал в госпиталь. Было так больно, что я плакал день и ночь, день и ночь. Я не хочу, чтобы ты плакала день и ночь, Мэри.

— Я скажу тебе, что я сделаю, Тим. Я сяду под зонтиком и буду следить за тобой. Обещаю тебе: я не буду читать. Просто буду следить за тобой. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, хорошо! — запел он, изображая из себя подводную лодку, но благородно удерживаясь от того, чтобы ее торпедировать.

Убедившись, что зонт полностью защищает ее от солнца, все еще мокрая Мэри растянулась на шезлонге и вытерла лицо. С прически на затылке сочилась вода и стекала по спине, что было очень неприятно. Тогда она вынула шпильки и перекинула волосы через спинку, чтобы они просохли. Ей пришлось признаться, что она чувствует себя прекрасно, как будто соленая вода обладала каким-то целебным свойством. Кожа слегка горела, мускулы расслабились, руки и ноги отяжелели…

…Она была в салоне, который посещала не часто, и парикмахер ритмичными движениями расчесывал ее волосы, раз, два, три — раз, два, три, слегка натягивая кожу каждый раз, когда щетка касалась головы, и приятное ощущение сохранялось все время, пока щетка двигалась по волосам. Улыбаясь от удовольствия, она открыла глаза и обнаружила, что она вовсе не в салоне, а на берегу в шезлонге, и что солнце склонилось так низко за деревьями, что тени целиком закрыли пляж.

Тим стоял сзади и, наклонившись, играл с ее волосами. Ее охватила паника; она вскочила в невыразимом ужасе, схватилась за волосы и яростно принялась искать в кармане своего обрезанного выше колен халатика шпильки. Глаза ее были расширены от страха, а сердце сильно колотилось.

Он стоял, глядя на нее с удивительно беспомощным страдальческим выражением, которое у него бывало, когда он сделал что-то неправильно, но не понимал, что же именно. Он хотел искупить свою вину, он так хотел понять, какой проступок он, сам того не зная, совершил. В такие моменты, подумала она, Тим особенно остро чувствует свою убогость, как собака, которая не знает, за что пнул ее хозяин. Совсем потерянный, он стоял, ломая руки и приоткрыв рот. Жестом раскаяния и жалости она протянула ему руки:

— О, мой дорогой! Мой дорогой, я не хотела этого! Просто я спала, и ты испугал меня! Не смотри на меня так! Я ни за что на свете не обижу тебя! Правда, Тим! Пожалуйста, на смотри на меня так!

Он уклонился от ее рук и отошел подальше, потому что не был уверен, действительно ли она так думает, или просто утешает его.

— Они были такие красивые… — робко объяснил он. — Я просто хотел потрогать их, Мэри.

Пораженная, она уставилась на него. Он сказал «красивые»? Да, сказал. И сказал так, как будто действительно понимал, что это слово отличается от тех, что он обычно употреблял для похвалы, таких как «прелесть», «приятный», «супер» или «здорово». Тим обучался! Он усвоил кое-что из того, что говорила она, и понял правильно.

Она нежно засмеялась, решительно подошла к нему, взяла его за руки и крепко сжала их.

— Благослови тебя Бог, Тим, ты же знаешь: ты мне нравишься больше всех! Не сердись на меня, я не хотела тебя обидеть, правда, не хотела!

Его лицо опять осветила улыбка, боль в глазах исчезла.

— Ты мне тоже нравишься, Мэри, ты мне нравишься больше всех, кроме папы, мамы и моей Дони, — он задумался на мгновение. — Я думаю, что ты мне нравишься больше моей Дони, фактически.

Ну, вот опять! Он сказал «фактически», точно так, как говорила она сама! Конечно, в основном он просто повторял, как попугай, но не совсем. В том, как он употребил это слово, проскользнула какая-то уверенность.

— Пошли, Тим. Пойдем в дом, становится прохладно. Когда вечером начинает дуть бриз с низовий реки, то быстро холодает, даже в разгаре лета. Что ты хочешь на ужин?

После того, как они поужинали и была вымыта и убрана посуда, Мэри посадила Тима в удобное кресло и просмотрела свои пластинки.

— Ты любишь музыку, Тим?

— Иногда, — ответил он осторожно, изгибая шею, чтобы посмотреть на стоящую сзади Мэри.

Что ему понравится? Здесь, в коттедже, была, пожалуй, более подходящая для него музыка, чем в доме в Артармоне, потому что она перевезла сюда все старые пластинки, к которым уже потеряла интерес: «Болеро» Равеля, «Аве Мария», «Ларго» Генделя, марш из «Аиды», «Финляндия» Сибелиуса и тому подобное. Здесь их были десятки. Музыка мелодичная. «Попытаюсь поставить что-нибудь из этого», — думала она.

Он сидел, очарованный и потрясенный, погрузившись целиком в музыку. Мэри уже успела почитать кое-что об умственно отсталых и помнила, что часто такие люди очень любят высокую и сложную музыку.

Сердце ее переполнялось болью за него, пока она следила, как любое изменение в музыке находило отражение на его выразительном лице. Как он был красив, Боже, как красив!

К полуночи ветер, дующий с моря, стал еще холоднее. Он дул порывами и стал таким резким, что Мэри закрыла стеклянные двери. Тим ушел спать около десяти изнуренный впечатлениями и долгим купанием. Она подумала, что ему может стать холодно, порылась в чулане и нашла там пуховое одеяло. Бесшумно двигаясь по голому белому полу с одеялом подмышкой, чтобы случайно оно не зацепилось за что-нибудь и не было бы шума, Мэри подошла к узкой кровати. На столике тускло горела маленькая керосиновая лампа. Он признался ей, довольно нерешительно, что боится темноты и попросил поставить рядом с кроватью какой-нибудь светильник.

Он лежал свернувшись, возможно, потому что замерз, обхватив руками грудь и подтянув к ней колени. Тонкое одеяло соскользнуло, оголив спину, повернутую к открытому окну.

Мэри посмотрела на него сверху. Руки на складках одеяла, рот слегка приоткрыт. Лицо спящего было таким спокойным, светлые ресницы оттеняли худые щеки, золотая масса волос вилась вокруг прекрасной головы. Губы слегка улыбались, а печальная морщинка с левой стороны делала его похожим на Пьеро. Грудь подымалась так незаметно, что сначала она испугалась — уж жив ли он?

Сколько времени она так простояла, неизвестно. Наконец, она вздрогнула, отошла и развернула одеяло. Она не стала пытаться натянуть тонкое покрывало на него, а лишь подоткнула и затем набросила теплое пуховое одеяло ему на плечи. Он вздохнул, шевельнулся устраиваясь поудобнее, но через мгновение опять погрузился в мир сновидений. Она хотела бы знать, какие сны видят умственно отсталые люди: остается ли он в своих ночных путешествиях таким же ограниченным, как во время бодрствования, или случается чудо и освобождает его от всех цепей? Узнать это было невозможно…

После того как Мэри ушла из его комнаты, дом ей показался невыносимым. Тихо открыв стеклянные двери, она пересекла веранду и спустилась по ступенькам на дорожку, которая вела к пляжу. Деревья раскачивались на ветру, на ветке нависающей над тропинкой, сидела маленькая сова, моргая круглыми глазами и издавая свой странный крик. Мэри взглянула на птицу, едва видя ее, и вдруг почувствовала, что наткнулась лицом на легкое и липкое. Она вскрикнула в испуге и тут поняла, что это паутина. Она осторожно ощупала себя, боясь, что хозяин паутины оказался на ней, но нет, ее рука чувствовала только платье и ничего больше.

Берег был усыпан сухими ветками. Мэри начала собирать их, затем сложила посредине пляжа около большого камня и поднесла спичку. Холодный морской ветер по ночам был благословением для восточного берега Австралии, но человеку, который весь день изнывал от зноя, а ночью, промерзал до костей, было трудно. Она, конечно, могла бы вернуться в дом за свитером, но в горящем костре было что-то дружеское, а Мэри так нуждалась в утешении! Когда языки пламени поднялись высоко, она села на камень и протянула к огню руки. Уцепившись хвостом за ветку ближайшего дерева, свесившись вниз головой и лениво покачиваясь, опоссум смотрел на нее умными круглыми глазами. Мордочка у него была миленькая и настороженная: странное существо, казалось, думал он, сидит перед огнем, перед опасностью, а тени все время прыгают вокруг. Затем он зевнул, сорвал плод с ветки и стал громко жевать. Ее нечего бояться. Просто женщина сидит с лицом, застывшим от боли, немолодая, некрасивая.

Уже давно в ее жизни не было места страданию, раздумывала Мэри, подперев подбородок ладонью. Мысленно она вернулась в то время, когда была маленькой девочкой и в доме для сирот засыпала вся в слезах. Как одинока она была тогда, так одинока, что временами желала смерти. Люди говорят, что детский ум не может стремиться к смерти, но Мэри Хортон думала по-другому. У нее не было воспоминаний о родном доме, о любящих руках, о тех, кому она нужна. Чувство одиночества было абсолютным, ибо она не могла стремиться к тому, чего не знала. Она думала, что ее несчастье коренилось в ее непривлекательности. Эта боль появилась, когда обожаемая ею сестра Томас предпочла ей девочку, которая была хорошенькой.

Но если ей по наследству не досталось привлекательности, то в генах ее была закодирована сила. По мере того, как Мэри росла, она развивала в себе самодисциплину, и к четырнадцати годам, покидая дом для сирот, она уже научилась владеть эмоциями и подавлять в себе печаль. После этого радость, удовлетворение ей приносила лишь хорошо выполненная работа и все растущий счет в банке. Эти радости не были такими уж пустыми, но они не смягчали и не грели ее. Нет, жизнь ее пустой не была, было достаточно впечатлений, но любви она была лишена абсолютно.

Никогда не испытав желания стать матерью, или стремления к мужчине, Мэри не могла оценить характер своей любви к Тиму. Она даже по-настоящему не знала, можно ли то, что она чувствовала к нему, назвать любовью. Он просто стал центром ее жизни. Она ни на минуту не забывала о его существовании, он приходил ей на ум тысячи раз в день, и если мысленно она говорила «Тим», то неосознанно улыбалась или чувствовала сердечную боль. Как будто он жил внутри нее, сохранял в то же время свою отдельную сущность.

Когда она прежде одна в полумраке гостиной, слушала чарующие звуки скрипки, она разумом стремилась к чему-то неизвестному, но когда она сидела в полутемной гостиной и смотрела на Тима, ничего искать было не надо, все к чему она могла стремиться, воплощалось в нем. Если она и ожидала от него чего-то, пока не узнала о его умственной недоразвитости, то сейчас ей было достаточно самого факта его существования. Он захватил ее всю; и это единственное слово, которым она могла выразить свое чувство. Все женские устремления она в себе давно и безжалостно подавила и всегда была достаточно осторожна, чтобы избежать любой ситуации, которая могла их спровацировать. Если она находила мужчину привлекательным, она старательно игнорировала его, если ее трогал смех какого-то ребенка, она делала так, чтобы никогда больше его не видеть. Она отказывалась признавать физическую сторону своего существования. «Держись подальше от неприятностей», — говорили ей монахини из сиротского дома, и Мэри Хортон старательно держалась подальше от неприятностей.

Сначала красота и беспомощность Тима обезоружили ее: все годы одиночества встали перед ней со всей остротой. Похоже было, что она, действительно, нужна ему, как будто он видел в ней что-то, чего она сама в себе не осознавала. Ей никогда никто не оказывал предпочтения до того, как она встретила Тима. Что же он в ней нашел, в ней, холодной, прозаичной женщине? Для человека, неопытного в области чувств, все это было очень сложно. У него была мать — значит, не этого он искал.

Он был слишком ребенком, а она слишком старой девой для того, чтобы речь могла идти о сексе. Наверное, было очень много людей в его жизни, кто был к нему жесток, но было также очень много тех, кто был добр к нему и даже любил его. Людям с внешностью и характером Тима всегда хватает любви. Почему же тогда он предпочел ее?

Костер затухал. Мэри пошла было поискать еще дров, но потом решила не поддерживать больше огонь. Она посидела еще некоторое время, глядя на мерцающие огоньки на углях. Червяк высунулся из песка. Жар костра медленно проникал в землю и заставлял сотни ее обитателей бежать, спасаться. Не имея понятия о бедствии, которое причинял ее костер, Мэри загасила его песком, а не водой. Как мера предосторожности против пожара это было правильно, но для обитателей песка он холоднее от этого не стал.

Глава 10.

Все лето Мэри продолжала возить Тима в Госфорд. Она была уже хорошо знакома с отцом и матерью Тима, правда, только по телефону. Она никогда не приглашала Мелвилов к себе в Артармон, и они не были склонны пригласить ее. Никому из них не приходило в голову проверить, насколько их представление о Мэри Хортон совпадало с действительностью.

— Этой зимой, возможно, в июле или августе, я собираюсь провести отпуск на Большом Барьерном Рифе, и я бы хотела взять Тима с собой, если вы не возражаете, — сказала она Рону Мелвилу, позвонив им как-то вечером в воскресенье.

— Прекрасно, мисс Хортон, вы так добры к Тиму. Он может поехать, но только с одним условием: пусть платит сам за себя.

— Если вам так удобнее, мистер Мелвил, то конечно, но уверяю вас, я была бы очень рада иметь Тима просто в качестве моего гостя.

— Очень любезно с вашей стороны, мисс Хортон, но я все же думаю, что Тиму надо самому платить за дорогу. Он вполне это может себе позволить. Мы и сами бы могли свозить его туда в любое время, если бы подумали об этом, но как-то так получилось, что мы с Эс никогда не уезжали из Сиднея.

— Я вполне понимаю вас, мистер Мелвил. До свиданья.

Рон повесил трубку, сунул большие пальцы за пояс и пошел, насвистывая, в гостиную.

— Эй, Эс, мисс Хортон хочет взять Тима на Большой Барьерный Риф в июле или августе, — объявил Рон, удобно растягиваясь на диване и положив ноги выше головы.

— Очень хорошо с ее стороны, — сказала Эс.

Несколько минут спустя под окном послышался стук высоких каблуков, затем звук закрываемой на кухне двери. В комнату вошла молодая женщина, кивнула им, вздохнув, села и сбросила туфли. Она была и похожа, и не похожа на Тима. Рост и светлые волосы были как у него, но ей не хватало абсолютного совершенства его форм, и глаза у нее были карие.

— Думаю, я видела эту таинственную мисс Хортон, — сказала она, подавляя зевок и подтягиваясь поближе к кушетке, чтобы положить на нее ноги.

Эс прекратила вязать.

— А какая она из себя, эта старушенция?

— Я не могла рассмотреть ее как следует, но такая коренастенькая, волосы серебристые, и носит их сзади пучком. Типично для старых дев. Наверно, ей лет шестьдесят пять, но лица я не разглядела. А машина, ребята! Большой черный «бентли»! Такой, на каком королева Елизавета ездит. Ого! Денег, наверное, выше головы.

— Насчет этого не знаю, но, должно быть, зажиточная, раз имеет столько собственности.

— Наверное! Интересно, что она в Тиме находит? Иногда это меня беспокоит. Он так к ней привязался.

— Ой, Дони, это же хорошо, — сказала Эс. — Чего ты придираешься?

— Чего? Я придираюсь? — резко ответила Дони. — Черт побери, он мой брат! И мне не нравится эта дружба, и все. Что мы знаем об этой мисс Хортон?

— Мы знаем все, что нам нужно, Дони, — сказала мягко Эс. — Она добра к Тиму.

— Он только о ней и думает, мам! Мэри то, Мэри се! Иной раз я его задушить хочу!

— Ну, успокойся, Дони, не будь занудой! Просто тебе завидно! — фыркнула Эс.

Рон сердито посмотрел на Дони:

— С кем это ты была сегодня вечером? — спросил он, меняя тему.

Ее настроение мгновенно исправилось и она взглянула на него своими живыми умными глазами.

— Управляющий международной фармацевтической фирмы. Думаю пойти туда работать.

— Ну ты даешь! Думаю, они все сами пойдут на тебя работать. И как тебе удается держать всех этих парней на веревочке, Дони? Что они в тебе находят?

— Откуда я знаю? — она зевнула и прислушалась. — Вот и Тим.

Он вошел усталый и счастливый.

— Привет, дружок! — сказал радостно его отец. — Хорошо провел время?

— Еще как, пап. Мы делали цветник вокруг дома, а на берегу — кирпичную печку, чтобы жарить шашлык. Скоро там будет красиво, как на открытке, правда, Эс?

Но Эс не ответила. Она выпрямилась и схватила Рона за руку.

— Послушай, Рон, как могла мисс Хортон говорить с тобой по телефону минуту назад и тут же оказаться с Тимом у нашего дома?

— Черт бы меня побрал, да! Тим, звонила нам мисс Хортон только что, перед тем как привезти тебя?

— Да, пап. У нее в машине есть телефон.

— Фу-ты, ну-ты. Похоже, что меня дурачат, дружок.

— Но у нее есть телефон в машине! — возмущенно воскликнул Тим. — Она сказала, что ее боссу, мистеру Джонсону, иногда нужно с ней срочно поговорить.

— А почему же она не могла зайти на минутку и поговорить с нами лично, если она была рядом? — ухмыльнулась Дони.

Тим нахмурил брови:

— Не знаю, Дони. Может, она стесняется, ну, как я?

Рон внимательно и удивленно смотрел на Тима, но молчал, пока Тим не ушел спать. Затем он сбросил ноги с дивана и сел так, чтобы видеть одновременно жену и дочь.

— Мне это кажется, девочки, или Тим стал умнее? На днях мне показалось, что он начал употреблять какие-то мудреные слова, как бы грамотные.

Эс кивнула:

— Да, я тоже заметила.

— Я тоже, папа. Очевидно, мисс Хортон учит Тима.

— Ура, и дай Бог ей счастья! — сказала Эс. — У меня никогда не хватало терпения, да и у учителей в школе — тоже, но я всегда думала, что Тим может учиться.

— Ой, не ерунди, мама! — огрызнулась Дони. — Скоро ты ее начнешь называть «Святая Мария»!

Она резко поднялась.

— Раз у вас нет другой темы разговора, как о хорошем влиянии этой женщины на Тима, я пойду спать!

Рон и Эс остались одни, взволнованные и расстроенные.

— Знаешь, Рон, я думаю, Дони немного ревнует Тима к мисс Хортон, — наконец сказала Эс.

— Но почему, черт побери, ей надо ревновать?

— Не знаю, милый. Иногда женщины такие собственницы. У меня такое чувство, что Дони сердится, потому что Тим теперь не торчит здесь, как раньше.

— Но она должна бы быть рада! Она всегда ныла, что Тим болтается под ногами, и, кроме того, чем старше она становится, тем больше у нее своей личной жизни.

— А знаешь собаку на сене?

— Ну, ей придется стерпеть. Я так очень рад, что Тим занят мисс Хортон, а не слоняется здесь и не ждет, пока Дони придет домой.

На следующий день Рон, как обычно, встретился с сыном в «Прибрежном». Домой они шли в наступающей темноте, дни становились все короче.

Когда они подошли к задней двери, Эс ждала их со странным выражением на лице. В руках у нее была тонкая, ярко раскрашенная книжка.

— Тим, дорогой, это твое? — тонким голосом вскричала она. Глаза ее горели от восторга.

Тим взглянул на книжку и улыбнулся, как будто вспомнив что-то приятное:

— Да, мам. Мэри мне ее подарила.

Рон взял книжку, перевернул ее и посмотрел на заглавие.

— Котенок, который думал, что он мышка, — прочитал он медленно.

— Мэри учит меня читать, — объяснил Тим, удивляясь, что могло привести родителей в такое волнение.

— И можешь что-нибудь здесь прочесть?

— Немного. Это очень трудно, но не так трудно, как писать. Но Мэри не сердится, если я забываю.

— Она что, и писать тебя учит, дружок? — спросил Рон, едва веря своим ушам.

— Да. Она пишет слово, а я его переписываю, чтобы оно было таким же, как у нее. Сам я еще не могу писать, — он вздохнул. — Это гораздо труднее, чем читать.

Пришла Дони, и родители, совершенно не обратив внимания на ее необычную взволнованность, потащили ее к Тиму.

Он прочел страницу, не слишком путаясь и запинаясь, и когда он кончил, они все закричали и зааплодировали, похлопывая его по спине и ероша волосы. Выпятив грудь, как зобастый голубь, он гордо прошагал в свою комнату, благоговейно держа книжку и улыбаясь. За всю свою жизнь он не знал более прекрасного мига! Он им понравился, по-настоящему понравился, заставил их гордиться им, как они гордились Дони.

После того, как Тим ушел спать, Эс подняла глаза от своего бесконечного вязанья.

— Как насчет чайку, отец? — спросила она Рона.

— Хорошая мысль, мать. Пошли, Дони, пойдем с нами на кухню, будь хорошей девочкой. Что-то ты сегодня какая-то не такая.

— У меня найдется кусочек фруктового кекса с апельсиновым желе или кремовый пудинг, сегодня купила у Джунго, — объявила Эс, расставляя посуду на кухонном столе.

— Кремовый пудинг! — хором воскликнули Рон и Дони.

В воздухе чувствовалась приятная прохлада, был конец апреля, жара уже схлынула, в Австралии наступала осень. Рон встал и закрыл дверь на улицу, потом погнался за огромным мотыльком, настиг его у стекла и прихлопнул свернутой газетой. Он упал, окутанный облаком золотистой пыльцы, покрывавшей его крылья. Рон поднял бабочку, все еще отчаянно машущую крыльями, отнес в ванную и спустил в унитаз.

— Спасибо, пап, — сказала Дони, с облегчением вздохнув. — Я терпеть не могу этих чертовых существ, лезут в лицо. Я всегда боюсь, что они попадут в волосы или еще куда.

Он засмеялся:

— Вы, женщины, боитесь всего, что летает или ползает.

Он взял огромный кусок кекса и засунул почти весь в рот.

— В чем дело, Дони, дорогая? — прошамкал он с полным ртом, слизывая крем.

— Ничего, ничего, — ответила она, отделяя вилкой маленькие кусочки сладкого и отправляя их в рот.

— Ну, малышка, не дурачь старика, — сказал он более отчетливо. — Давай выкладывай! Чего хандришь?

Дони положила вилку, нахмурилась, затем подняла свои большие блестящие глаза. Они смягчились, когда она посмотрела на отца. Она искренне была к нему привязана.

— Если тебе надо знать подробности, то мне стыдно. Когда я пришла сегодня вечером, у меня для вас была новость, а когда увидела, что Тим стал центром внимания, то немного взревновала. Это было отвратительно. Бедный парень! Всю жизнь я его оттесняла. А сегодня, когда он смог что-то, нам показать, вы были горды им, а я разозлилась потому, что он испортил мне радость.

Эс потянулась и похлопала ее по руке:

— Не расстраивайся, дорогая. Тим не нарочно так сделал. Ты хорошая девушка, Дони, и у тебя доброе сердце.

Дони улыбнулась, и вдруг она стала очень похожей на Тима, и сразу стало ясно, почему у нее так много кавалеров.

— Да, моя старушка! Всегда ты найдешь, как утешить, всегда скажешь что-то приятное, что успокоит, и раздражение пройдет.

Рон засмеялся:

— Всегда скажет что-то приятное, если только не набрасывается на меня. Старая ты карга, а, Эс!

— А что ты можешь ожидать, когда бываешь пьян, как сапожник?

Все засмеялись. Эс на дно каждой чашки налила молока и крепкого, черного, как кофе, чая. Положив сахару, каждый выпил свою чашку, и только после второй они возобновили разговор.

— Что ты хотела сказать нам, Дони? — спросила мать.

— Я выхожу замуж.

Воцарилось гробовое молчание. Наконец Рон со стуком поставил чашку на блюдце.

— Ну и новость, — сказал он. — Ну ты даешь, как бомбу взорвала! Никогда не думал, что ты вот так — раз! — и выйдешь замуж, Дони. Да, дом без тебя будет пустой!

Эс ласково посмотрела на дочь.

— Ну, дорогая, я знала, что это скоро случится, и если ты так хочешь, я рада. Правда рада. А кто парень?

— Мик Харрингтон-Смит, мой босс. Они вытаращили глаза.

— Это тот, который считает, что удел женщины — кухня, а не исследовательская работа?

— Да, это он! — радостно ответила Дони и улыбнулась. — Я думаю, что он решил жениться на мне потому, что это единственный способ вытащить меня из лаборатории и водворить на кухню, где мне и место.

— Трудновато тебе с ним будет, а? — спросил Рон.

— Иногда. Но если знать, как с ним обходиться, то ничего. Самый большой его недостаток — это то, что он сноб. Я знаю таких: королевский колледж, дом в Поинг Пайпер, предки — первые переселенцы — не каторжники, конечно, иначе семья в этом бы не призналась. Но я отучу его от этого со временем.

— А как получилось, что он женится на такой, как ты? — ехидно спросила Эс. — Мы не знаем, кто были наши предки. Скорее всего воры и головорезы, а улица наша не самая шикарная в Сиднее, да и школа твоя была не самая модная.

Дони вздохнула:

— Не беспокойся об этом, мама! Самое важное то, что он хочет на мне жениться и он точно знает, кто я, откуда и кто мои родители.

— Мы не можем устроить тебе дорогую свадьбу, родная, — печально сказала Эс.

— У меня у самой есть кое-какие деньги и я могу потратиться на такую свадьбу, какую захотят его родители. Я-то лично надеюсь, что они согласятся на скромную, но уж если им хочется закатить пышное празднество, они его получат.

— Тебе будет стыдно за нас, — запинающимся голосом сказала Эс. — Глаза ее были полны слез.

Дони засмеялась и вытянула руки, мускулы напряглись под загорелой кожей.

— Почему это я должна вас стыдиться? Вы мне создали прекрасную, счастливую жизнь, о которой любая девочка могла только мечтать, вы воспитали меня свободной от всяких комплексов, неврозов и проблем, которые, кажется, есть у всех моих сверстников. Честно-то говоря, вы оказались куда лучшими воспитателями, чем родители Мика. Или мы ему понравимся, или ему придется примириться с нами, вот и все. Противоположности сходятся, — продолжала она задумчиво, — у нас ведь, кроме интеллекта, ничего нет общего. Во всяком случае, ему тридцать пять и он мог выбирать среди всех аристократок Сиднея, а он выбрал простолюдинку из рабочего квартала, Дони Мелвил.

— Это говорит в его пользу, — решительно сказал Рон. Он вздохнул. — Вряд ли он захочет провести время за пивом со мной и Тимом в «Прибрежном». Думаю, для таких типов больше подходит виски с содовой где-нибудь в шикарном кафе.

— Пока да, но он не знает, что он теряет. Подожди немного! В конце года я его заставлю побывать в «Прибрежном».

Эс резко встала:

— Оставьте посуду на столе. Я уберу завтра утром. А сейчас иду спать, я устала.

— Бедняга Дони, тяжело ей придется быть замужем за таким надутым индюком, — сказала Эс Рону, когда они поднимались наверх в свою спальню.

— Ничего хорошего не бывает, когда уходишь из своего класса, Эс, — сурово заметил Рон. — Хотел бы я, чтоб у нее было поменьше мозгов, тогда вышла бы замуж за нормального парня из нашего квартала и поселилась бы в стандартном домике где-нибудь в Блэктауне. Но Дони не нравятся обыкновенные парни.

— Надеюсь, что все хорошо кончится, но так не случится, если она будет поддерживать отношения с нами, Рон. Ей это не понравится, но я думаю, что после того, как она выйдет замуж, нам надо постепенно уйти из ее жизни. Пусть она найдет место в их мире, потому что это мир, где ей придется воспитывать своих детей, а?

— Ты права, старушка, — он посмотрел на потолок, моргая глазами. — Только Тим будет скучать. Бедняга, он не сможет этого понять.

— Нет, он ведь как ребенок, Рон, а у детей короткая память. Ты же знаешь его. Он как щенок. Сначала будет скучать, а потом и забудет. Хорошо, что он познакомился с мисс Хортон, так я думаю. Она, наверное, тоже не всегда будет с ним, но надеюсь, что достаточно долго, чтобы он успел пережить уход Дони, — она похлопала его по руке. — Жизнь идет не так, как хочешь, правда? Я как-то подумывала, что Дони вообще не выйдет замуж и что она и Тим останутся в старом доме, когда нас не будет. Она так его любит. Но все же, я рада, что она решилась. Я ведь ей говорила много раз, что мы совсем не хотим, чтобы она жертвовала своей жизнью ради Тима. Это было бы несправедливо. И все же я все-таки думаю, что она его немножко ревнует к мисс Хортон. Эта помолвка — так вдруг… Тим нашел себе друга, и Дони завелась, потому что мисс Хортон нашла время обучить его читать, а Дони нет, и она сразу — бах! — и обручилась. Рон протянул руку и выключил свет.

— Но, Эс, почему именно этот? Никогда даже не думал, что он ей нравится.

— Ну, он много старше ее, и ей льстит, что он выбрал ее после всех этих своих великосветских дам. Может, она его немного боится, немного робеет и перед его окружением и от того, что он ее босс. Можно иметь самые умные мозги в мире и все таки быть глупее, чем последний дурачок.

Рон вертелся, пока, наконец, не нашел удобного места на подушке.

— Ну, любимая моя, мы ничего не можем тут сделать. Она совершеннолетняя, да и никогда особо с нами не считалась. А в неприятности не попадала потому, что она головастая и очень практичная. — Он поцеловал жену в губы. — Спокойной ночи, моя любимая. Я так устал. Все эти волнения…

— Я тоже, — зевнула она. — Спокойной ночи, милый.

Глава 11.

Когда в следующую субботу Тим прибыл в Артармон к дому Мэри, он был молчалив и подавлен. Мэри ничего не стала спрашивать, посадила его в «бентли» и выехала на дорогу. Им пришлось заехать в питомник в Хочнсби, чтобы забрать растения и кусты, которые Мэри заказала на неделе. Тим старательно уложил их в машину, и Мэри велела ему сесть сзади и следить, чтобы растения не упали, пока они едут, и не запачкали кожаную обивку.

По приезде она оставила его разгружать растения и прошла в его комнату, чтобы распаковать чемодан, хотя теперь у него здесь уже был свой небольшой запас одежды. Комната изменилась. Больше не было голых белых стен, они стали бледно-желтыми, стояла современная мебель, на окнах висели темно-желтые занавески, на полу — толстый оранжевый ковер. Освободив чемодан, она прошла в свою комнату и привела себя в порядок, прежде чем вернуться к машине и посмотреть, как дела у Тима.

Что-то с ним не так, он явно был не в себе. Нахмурившись, она внимательно следила за ним, пока он вытаскивал последние растения. Она не думала, что он плохо себя чувствует — выглядел он вполне здоровым. Очевидно, его мучило что-то другое. Вряд ли это было связано с ней, разве что его родители сказали ему что-то, что его расстроило. Но нет, конечно, нет! Только на днях она долго разговаривала с Роном Мелвилом, и он был в восторге от того, что Тим проявил успехи в чтении и счете.

— Вы так добры к нему, мисс Хортон, — сказал ей Рон. — Только, пожалуйста, не отказывайтесь от него, как от безнадежного. Я так жалею, что вы узнали его лишь недавно.

Они молча поели и вышли в сад. Он скажет обо всем сам, в свое время. Наверное, лучше, если она будет вести себя, как будто ничего не случилось, пойдет сажать новые растения, а он будет помогать ей. На прошлой неделе они получили такое удовольствие, когда сажали цветы, спорили, сделать ли клумбы из одних левкоев или смешать их с львиным зевом. Он совсем не знал названий цветов, и она вытащила книги и показывала их на картинках. Он был в восторге, ходил и бормотал, заучивая их названия.

В этот день они работали молча, пока тени не стали длинными и порывы морского ветра, дующего вверх по реке, не предупредили их о том, что приближается ночь.

— Давай разожжем костер и приготовим ужин на берегу, — предложила в отчаянии Мэри. — Мы можем пойти поплавать пока разгорается огонь в мангале, а потом развести костер на песке и обсушиться перед едой. Ну как, Тим, согласен?

Он попытался улыбнуться:

— Чудесно, Мэри.

К этому времени Мэри уже научилась любить воду и могла даже чуть-чуть проплыть, чтобы быть в тех местах, где любил резвиться Тим. Она купила черный купальник с довольно длинной юбкой, скромность не позволяла иначе. Тим считал купальник роскошным. Кожа ее загорела, и она выглядела моложе и здоровее.

На этот раз Тим и в воде вел себя не как обычно. Он спокойно плавал и не пытался нырять и торпедировать ее, и когда она предложила выйти на берег, сразу же последовал за ней. Обычно вытащить его из воды стоило огромных трудов, он готов был сидеть там до полуночи.

Она поджарила отбивные из молодого барашка и большие сосиски. И то и другое было его любимым блюдом. Но он поковырял немного отбивную и отодвинул тарелку. Вздохнув, он устало покачал головой.

— Я не хочу есть, Мэри.

Они сидели бок о бок на полотенце перед костром и, несмотря на зимний ветер, им было тепло и уютно. Солнце уже село, и мир вокруг потерял яркость, но еще не стал ни серым, ни черным. Над ними в чистом огромном небе блестела вечерняя звезда на светло-зеленом горизонте и еще несколько крупных звезд пытались пробиться сквозь свет, то появляясь, то исчезая. Повсюду чирикали и свистели птицы, укладываясь спать, а лес был полон таинственных звуков и шелеста.

Мэри раньше никогда не замечала всего этого, была совершенно безразлична к окружающему миру, если он не вторгался в ее жизнь, но сейчас она вдруг обнаружила, что стала остро его чувствовать, все: небо, землю, воду, животных и растения. Все это казалось ей теперь удивительным и красивым. Тим научил ее этому, когда показал цикаду-хормейстера с олеандрового куста. Он приносил и показывал ей сокровища, которые находил: паука, или дикую орхидею, или крошечное пушистое животное, и она научилась не отпрыгивать с отвращением, но смотреть на них его глазами, видеть в них то, чем они в действительности были: частью планеты Земля, как и она сама, если не больше.

Обеспокоенная и расстроенная, Мэри вертелась сидя на полотенце, пока не приняла такое положение, когда могла смотреть на его профиль, четко вырисовывающийся на фоне перламутрового неба. Щека, повернутая к ней, была слабо очерчена, невидим глаз в потемневшей глазнице, печально сложен рот. Он слегка повернулся, и в остававшемся еще свете, она увидела ряд крошечных капелек на его ресницах, сверкая, они стекали вниз по щеке.

— О, Тим! — вскричала она, протягивая к нему руки, — не плачь, мой дорогой мальчик, не плачь! Что с тобой, что произошло? Скажи мне — мы ведь такие с тобой друзья!

Она вспомнила, Рои рассказывал ей, что Тим плакал много и как маленький ребенок, громко всхлипывая и икая. Но в последнее время он так плакать перестал. Теперь в тех редких случаях, когда что-то доводило его до слез, он плакал, как взрослый, тихо и незаметно, говорил Рон. Вот так он плачет и сейчас, подумала она. Сколько же раз он сегодня плакал, а она не заметила?!

Слишком расстроенная, чтобы оценить свое поведение, она положила руку ему на плечо и начала гладить его, пытаясь успокоить. Он тотчас повернулся к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, положил голову ей на грудь и прижался к ней, как маленькое животное, которое ищет место, куда спрятаться, а руки его охватили ее за талию. Ее руки так же естественно опустились ему на спину, а голова поникла и коснулась его волос.

— Не плачь, Тим, — шептала она, гладя его по волосам и целуя в лоб.

Она забыла все на свете, кроме стремления утешить его. Он нуждался в ней, он бросился к ней и спрятал лицо у нее на груди, как будто думал, что она может укрыть его от всех опасностей мира. Жизнь ее не готовила к этому, она не представляла, что может наступить такой момент — бесконечно прекрасный и так пронизанный болью. Его спина под ее рукой казалась прохладной и гладкой, как шелк; небритые щеки кололи ей грудь.

Сначала неловко и нерешительно она прижала его ближе к себе. Одной рукой нежно, но крепко она охватила его спину, а другой обняла голову, пальцы ее утонули в его густых, слегка пропитанных солью волосах. Сорок три года ее пустой, без любви жизни исчезли, улетели прочь, растворились в этом крошечном мгновении. Теперь они не имели значения, и если ей суждено прожить еще сорок три таких же пустых года, все равно это не будет иметь значения. Теперь уже не будет иметь!

Через некоторое время он перестал плакать и лежал в ее объятиях совершенно неподвижно, только его слабое дыхание говорило ей о том, что он жив. Она тоже не двигалась, сама мысль о том, чтобы шевельнуться, приводила ее в ужас, ибо инстинкт говорил ей, что если кто-то из них двинется, все будет кончено. Она крепче прижалась губами к его волосам, закрыла глаза, чувствуя себя абсолютно счастливой.

Он глубоко вздохнул, всхлипнул и слегка подвинулся, чтобы ему было более удобно, но для Мэри это был сигнал, что опасный момент прошел. Осторожно она слегка отодвинулась, чтобы дать ему возможность, оставаясь на прежнем месте, поднять голову и посмотреть на нее. Она потянула его за волосы, и он поднял лицо. Она почувствовала его дыхание у себя на шее. В слабом свете его красота приобрела какой-то волшебный характер. Он был Обероном или Морфеем, чем-то нереальным, существом из другого мира. Лунный свет упал ему на глаза и они, теперь серебристо-голубые, смотрели на нее как бы через тонкую пелену. Возможно, он действительно так смотрел на нее, ибо, подумала она, он видел в ней то, чего никто другой не видел.

— Тим, неужели ты мне не скажешь, что сделало тебя таким несчастным?

— Это моя Дони, Мэри. Она скоро уйдет, и мы не будем ее видеть так часто. Я не хочу, чтобы моя Дони уходила, я хочу, чтобы она жила с нами!

— Понятно, — она смотрела в его немигающие лунные глаза. — Она выходит замуж, Тим? Поэтому она уходит?

— Да, но я не хочу, чтобы она выходила замуж и уходила от нас! — вскричал он с вызовом.

— Тим, по мере того, как ты будешь жить, ты узнаешь, что жизнь состоит из встреч, узнавания людей и расставаний. Иногда мы любим людей, которых встречаем, иногда мы не любим людей, которых встречаем, но знать их — самое важное в жизни, это и делает нас людьми. Видишь ли, в течение многих лет я отказывалась это признавать, и я не была очень хорошим человеком. Затем я встретила тебя, и когда я тебя узнала, это как бы изменило мою жизнь, я стала лучше.

Но расставания, Тим! Они самые трудные, их горько принять, особенно, если мы любим. Разлука означает, что так, как было, уже не будет. Что-то уходит из нашей жизни, какую-то часть самих себя мы теряем и уже не найдем, не сможем вернуть. Но расставания бывают нередко, Тим. Они такая же часть нашей жизни, как встречи. Тебе надо помнить, что ты знал Дони, а не горевать потому, что тебе пришлось расстаться с ней. Этого нельзя избежать. Если ты сохранишь память о ней, а горевать о ней не будешь, то тебе не будет так больно. И все это так длинно и так сложно, что ты не понял ни слова. Правда, любимый?

— Я думаю, я понял немножко, Мэри, — ответил он серьезно.

Она засмеялась, чары рассеялись, и он немного отодвинулся. Встав, она протянула ему руки, и он поднялся на ноги.

— Мэри, то, что ты сказала, значит, что когда-нибудь и ты уйдешь от меня тоже?

— Нет, если ты сам этого не захочешь, или я не умру.

Костер погасили, и тонкие струйки дыма потянулись от песка вверх. На берегу стало очень холодно. Мэри задрожала, обхватив себя руками.

— Пойдем, пойдем в дом, Тим. Там тепло и светло.

Он удержал ее, пристально смотря ей в лицо со страстным нетерпением, обычно совершенно чуждым ему.

— Мэри, я всегда хотел знать, но никто мне не хотел сказать. Что такое смерть, что значит — умереть и быть мертвым? Это все одно и то же?

— Да, все это относится к одному и тому же, — она взяла его руку и прижала ладонь к своей груди, чуть выше левого соска. — Чувствуешь, как бьется сердце, Тим? Чувствуешь его стук? Оно бьется всегда, никогда не останавливается ни на минуту.

Он кивнул, зачарованный:

— Да, чувствую, чувствую!

— Ну вот, пока оно бьется, ты можешь видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать, есть и пить, и вставать утром, чувствовать солнце и ветер. И когда я говорю «жить», я имею в виду — видеть, слышать, ходить, смеяться и плакать. Но ты видел, что все стареет, изнашивается, ломается? Тачка или бетономешалка, например? Ну, и мы все с нашим сердцем, которое бьется в нашей груди, — каждый из нас, Тим, каждый — мы стареем, и устаем, и изнашиваемся тоже. Со временем и мы начинаем ломаться, и то, что бьется у нас в груди, останавливается, как часы, которые не завели. Это случается со всеми, когда придет время. Некоторые из нас изнашиваются быстрее, чем другие, некоторых остановит несчастный случай, если мы попадем в катастрофу или что-нибудь такое. Никто не знает, когда ему придет конец. Это просто когда-то случится, когда мы совсем износимся и слишком устанем, чтобы продолжать жить.

Когда остановится наше сердце, Тим, и мы остановимся. Мы больше не будем ни видеть, ни слышать, ни ходить, ни есть. Мы не сможем смеяться или плакать. Мы будем мертвы, Тим. Нас больше не будет, и нас положат туда, где мы будем лежать и спать непотревоженные, нас положат навсегда под землю. Это происходит со всеми, и этого нечего бояться, больно не будет. Это как уснуть и никогда не проснуться. Нам ведь не больно, пока мы спим, правда? А пока мы живем, мы должны наслаждаться жизнью и не бояться умереть, когда придет наше время.

— Тогда я могу умереть так же, как ты, Мэри? — сказал он со страстью, приблизив к ней свое лицо.

— Да, можешь, но я старая, а ты молодой, и поэтому, если все будет идти нормально, я остановлюсь раньше, чем ты. Я более изношена, чем ты. Понимаешь?

Он опять был на пороге слез:

— Нет, нет, нет! Я не хочу, чтобы ты умерла раньше меня, я не хочу, не хочу!

Она взяла его холодные руки в свои и стала тереть их энергично.

— Ну, ну, Тим. Не расстраивайся! Что я тебе говорила только что? Надо наслаждаться каждым мгновением, пока мы живы! Смерть в будущем, о ней даже думать не надо!

Смерть — это окончательное расставание, Тим, и его труднее всего перенести потому, что это — навсегда. Но все мы придем к этому, и мы не можем закрывать на это глаза и притворяться, что этого не существует. Если мы будем вести себя, как взрослые и разумные люди, если будем сильные, мы будем понимать, что такое смерть, знать о ней, но мы не допустим, чтобы она беспокоила нас. Я теперь знаю, что ты взрослый, разумный человек, я знаю, что ты — хороший и сильный, и я хочу, чтобы ты обещал мне, что не будешь расстраиваться по поводу смерти, что ты не будешь бояться, что это случится со мной или с тобой. Я хочу, чтобы ты пообещал, что будешь вести себя, как мужчина, что не сделаешь бедную Дони несчастной из-за того, что ты сам несчастен. Дони имеет такое же право наслаждаться жизнью, как и ты. И ты не должен ей мешать, давая ей заметить, как ты расстроен.

Она взяла его за подбородок и посмотрела в затуманенные глаза.

— Я знаю, что ты хороший, сильный и добрый, Тим, и поэтому я хочу, чтобы ты вел себя по отношению к Дони, как я сказала. И это относится ко всему другому, что может тебя опечалить. Ты не должен предаваться грусти ни на минуту. Обещаешь? Он серьезно кивнул:

— Я обещаю тебе, Мэри.

— А теперь пойдем в дом. Я замерзла. Мэри включила большую электрическую печь в гостиной и поставила музыку, которая, как она знала, отвлечет его. И действительно, он вскоре начал смеяться и разговаривать, как-будто ничего не случилось. Он захотел читать и она с радостью занялась с ним, потом Тим свернулся на полу у ее ног, а голову положил на ручку кресла.

— Мэри, — позвал он ее после долгой паузы, когда она как раз собиралась открыть рот, чтобы отправить его спать.

— Да?

Он повернулся так, чтобы видеть ее лицо.

— Когда я плачу и ты обнимаешь меня, как это называется?

Она улыбнулась, похлопав его по плечу.

— Не знаю, наверное, утешать. Да это слово подойдет — «утешать». А что?

— Мне это так понравилось. Мама это делала иногда, но давным-давно, когда я был совсем малышом, но потом она сказала, что я уже слишком большой и никогда больше этого не делала. А ты не думаешь, что я слишком большой?

Она закрыла рукой глаза и так сидела некоторое время. Затем рука упала на колени и крепко сжала другую руку.

— Не важно, большой ты или нет, важно насколько велико твое горе. Может, ты и боль шой теперь, но горе твое еще больше, правда? Ведь утешение тебе помогло? Он отвернулся, удовлетворенный.

— Да, да. Очень. Было так хорошо. Я бы хотел, чтоб ты утешала меня каждый день.

Она засмеялась:

— Может, ты и хочешь, чтобы тебя утешали каждый день, но этого не будет. Когда что-то делается слишком часто, то все удовольствие пропадает, разве не так? Если тебя будут утешать каждый день, независимо от того, нужно тебе это или нет, то тебе надоест. И так хорошо уже не будет.

— Но мне это нужно все время, Мэри, мне нужно, чтоб ты меня утешала каждый день.

— Фу, что за чепуха! Я смотрю, ты соблазнитель, мой друг! Ну, я думаю, пора спать, а?

Он встал.

— Спокойной ночи, Мэри. Ты мне нравишься, нравишься больше всех, кроме папы и мамы. Нравишься так же, как папа и мама.

— О, Тим! А как насчет Дони?

— О, мне и Дони нравится, но тебя я люблю больше, чем ее. Я люблю тебя больше всех, кроме папы и мамы. Теперь я буду называть тебя моя Мэри, а Дони больше не буду называть моя Дони.

— Тим, не будь злопамятным! Это так жестоко и неразумно! Пожалуйста, не показывай ей, что я заняла ее место в твоем сердце. Это сделает ее очень несчастной.

— Но я люблю тебя, Мэри, больше, чем Дони! Я ничего не могу поделать, это так!

— Я тоже люблю тебя, Тим, и вообще-то больше всех на свете, потому что у меня нет папы и мамы.

Глава 12.

Времени на подготовку свадьбы Дони оставалось мало. Узнав о происхождении невесты, родители Мика, так же, как и Дони, решили устроить свадьбу как можно скромнее.

Обе пары родителей и молодые встретились на нейтральной территории, а именно в номере отеля Вентворт, где и планировалось обсудить детали свадебной церемонии. Всем было неловко. Рон в белом воротничке и галстуке и Эс в корсете сидели на краешке стульев и ни за что не хотели участвовать в разговоре, в то время, как родители Мика, для которых и воротничок, и галстук, и корсет были делом повседневным, приняв несколько снисходительный вид, говорили скучными голосами. Мик и Дони старались изо всех сил снять напряженность, но без успеха.

— Дон, конечно, наденет длинное белое платье, и, по крайней мере, один человек будет при ней в качестве сопровождающего, — сказала миссис Харрингтон-Смит с вызовом.

Эс тупо смотрела на нее. Она совсем забыла, что настоящее имя Дони — это Дон, и ей не понравилось, что семье Мелвилов напомнили, что они называют дочь по-простонародному. «Хм», — был ее ответ, но миссис Харрингтон-Смит приняла его за согласие.

— Мужчинам на свадьбе лучше быть в темных костюмах и гладких синих шелковых галстуках, — продолжала миссис Харрингтон-Смит. — Раз будет маленькая, скромная свадьба, смокинги и белые галстуки совсем не подойдут.

— Хм, — сказала Эс, ища рукой под столом, пока не натолкнулась на руку Рона, и схватилась за нее с облегчением.

— Я вам дам список гостей со стороны жениха, миссис Мелвил.

И все это продолжалось до тех пор, пока миссис Харрингтон-Смит не заметила:

— Я знаю, что у Дон есть старший брат, миссис Мелвил, но Майкл не сказал мне, какую роль он будет играть в свадебной церемонии. Естественно, вы понимаете, что он не может быть шафером, поскольку друг Майкла Хилари Арбукл-Хит будет выступать в этой роли, и я не представляю, какая другая роль подойдет для него при таком малом количестве народа. Если, конечно, Дон не передумает и не возьмет еще одного сопровождающего.

— Все правильно, мэм, — резко сказал Рон, сжимая руку Эс. — Тим не будет на свадьбе. Мы, фактически, думаем отправить его к мисс Мэри Хортон на этот день.

Дони ахнула:

— О, пап, ты не сделаешь этого! Тим мой единственный брат, и я хочу, чтобы он был у меня на свадьбе!

— Но Дони, милая, ты знаешь, Тим не любит, когда много людей! — возразил ее отец. — Подумай, какой будет скандал, если его вдруг там вырвет! Вот будет веселенькая история! Думаю, гораздо лучше, если он поедет к мисс Хортон.

В глазах Дони блестели слезы.

— Люди подумают, что ты его стыдишься, папа! Я его не стыжусь, я хочу, чтобы его видели все и любили все, как я!

— Дони, дорогая, я думаю, твой старик прав в отношении Тима, — внесла свою долю Эс. — Ты знаешь, как он ненавидит толпу, и если даже ему не будет плохо, ему будет очень тяжело сидеть неподвижно, пока тянется вся эта свадебная церемония.

Харрингтон-Смиты смотрели друг на друга, ничего не понимая.

— Я думала, что он старше, чем Дон, — сказала миссис Харрингтон-Смит. — Я не знала, что он только ребенок. Извините, пожалуйста.

— Ну, он не ребенок, — вспылила Дони, красные пятна горели на ее щеках. — Он на год старше меня, но он умственно отсталый, и они стараются скрыть это от всех!

Последовало напряженное молчание; миссис Харрингтон-Смит барабанила пальцами по столу, а Мик смотрел с удивлением на Дони.

— Разве ты мне говорила, что он умственно отсталый? — сказал он.

— Нет, не говорила, потому что мне не пришло в голову, что это важно! Я жила бок о бок с Тимом всю свою жизнь, он — часть моей жизни, важная часть! Когда я говорю о нем, я не помню, что он — умственно отсталый, вот и все!

— Не сердись, Дон, — попросил Мик. — Это действительно не имеет значения, ты права. Я просто удивился, и все.

— Да, я сержусь! Я не хочу скрывать тот факт, что мой родной брат — умственно отсталый, это, похоже, хотят сделать мои мать и отец! Папа, как ты можешь?

Рон выглядел очень смущенным.

— Ну, Дони, мы не то чтобы хотим это скрыть, просто мы думаем, что тебе проще было бы, если бы он не пришел. Тим не любит, когда много народу, ты же знаешь. Все на него смотрят, и он начинает вести себя странно.

— О, Боже, на него что, так неприятно смотреть? — спросила миссис Харрингтон-Смит. Сомнение отразилось в ее глазах, когда она посмотрела на Дони. Может быть, это наследственное? Что за идиот Майкл! Выбрал эту девицу из низшего класса, а сколько чудесных девушек отверг! Говорят, что она блестяще умна, но ум — не замена хорошему воспитанию, он никогда не перевесит вульгарности, и все это семейство — сплошь вульгарное, вульгарное, вульгарное! У девушки нет никакой утонченности, никакого понятия, как вести себя в приличном обществе.

— Тим — самый красивый человек, какого я когда-либо видела, — воскликнула Дони. — Люди смотрят на него в восхищении, только он не понимает этого!

— О, он очень красив, — сказала Эс. — Мисс Хортон говорит — как греческий бог.

— Мисс Хортон? — спросил Мик, надеясь переменить разговор.

— Мисс Хортон — это леди, к которой Тим ходит по субботам следить за ее садом.

— Правда? Значит, Тим — садовник?

— Нет, черт подери, никакой он не садовник, — вспылила Дони, выведенная из себя тоном, каким был задан вопрос. — Он работает разнорабочим в строительной бригаде, а по выходным подрабатывает у богатой старой леди.

Объяснение Дони еще ухудшило положение. Харрингтон-Смиты заерзали на стульях, стараясь не смотреть друг на друга и на Мелвилов.

— Уровень интеллекта Тима — 75, — сказала Дони более спокойно. — Поэтому считается, что он не может работать, но мои родители повели себя замечательно с самого начала. Они поняли, что поддерживать Тима всю жизнь они не смогут, и поэтому воспитали его так, чтобы он был самостоятельным и независимым, насколько это возможно. С пятнадцати лет Тим зарабатывает себе на жизнь. Он чернорабочий, это единственная работа, которую он может выполнять. Кстати сказать, он все еще работает у того человека, который взял его, когда ему было пятнадцать, и это доказывает, что к нему хорошо относятся. Папа оплачивает страховку за Тима, ему на жизнь хватит. С тех пор, как я начала работать, я тоже помогала увеличить сумму страховки, и часть зарплаты Тима тоже шла на это. Тим у нас — самый богатый член семьи, ха-ха! До последнего времени Тим не умел ни читать, ни писать, ни считать, но мама и папа обучили его всему необходимому. Например, как проехать по городу без посторонней помощи. Они научили его считать деньги, хотя ничего другого он сосчитать не может. Это необъяснимо, но это так. Он может купить себе билет на автобус или на поезд, он может купить еду или одежду. Он не является для нас бременем! Я люблю моего брата и предана ему. Таких добрых, милых и славных людей, как он, нет на свете.

— И, Мик, — прибавила она, повернувшись к своему жениху, — когда Тим останется один, ему понадобится дом. Я его возьму к себе. Если тебе это не подходит — ну что ж, тем хуже! Тогда лучше отменить все это сейчас.

— Моя дорогая, дорогая Дон, — сказал Мик невозмутимо. — Я бы женился на тебе, даже если бы у тебя было с десяток слабоумных братьев.

Ответ ей не понравился, но она была слишком взволнована, чтобы проанализировать, почему он ей не понравился, а потом вообще забыла об этом.

— Это у нас не наследственное, — трогательно объясняла Эс. — Так доктор сказал. Мне было за сорок, когда я вышла замуж за Рона, и у меня никогда раньше не было детей. Поэтому Тим и родился неполным долларом, понимаете? С Дони было все в порядке, повлияло только на первого, на Тима. Но, Дони правильно говорит, лучшего парня, чем Тим, нет на свете.

— Понятно, — сказала миссис Харрингтон-Смит, не зная, что еще сказать. — Ну, я думаю, что никто, кроме мистера и миссис Мелвил не должен решать, будет их сын присутствовать на бракосочетании или нет.

— А мы решили, — твердо сказала Эс. — Тим не любит, когда много народу, и поэтому Тим не пойдет. Мисс Хортон будет рада взять его на выходные.

Дони разразилась слезами и бросилась из комнаты. Несколько минут спустя мать нашла ее в туалетной комнате.

— Не плачь, дорогая, — Эс обняла ее за плечи.

— Но все идет неправильно, мам! Тебе и папе не нравятся Харрингтон-Смиты, и вы им тоже не нравитесь, а что думает Мик, я уже не знаю. Боже, получается какой-то кошмар!

— Чепуха. Рон и я совсем из другого мира, чем Харрингтон-Смиты, вот и все. Обычно они не общаются с такими, как мы, и как ты можешь ожидать, что они будут знать, как вести себя с нами? То же относится и к нам. С такими людьми, как Харрингтон-Смиты, я не играю в теннис по вторникам, четвергам и субботам, а Рон не встречается с ними в «Прибрежном», ни в своем клубе. Ты уже большая, Дони, и очень умная. Ты должна знать, что мы не можем стать друзьями. Но мы и не враги, особенно если наши дети поженились. Мы просто не будем видеться, ну, может быть, на крестинах и тому подобное. И так должно быть. Почему мы должны портить друг другу настроение, если наши дети поженились? Ты ведь достаточно умная, чтобы это понять, а?

Дони вытерла глаза.

— Да, хорошо, мам. Но, мама, я так хотела, чтобы все было хорошо, как надо!

— Конечно, милая, но жизнь-то не такая, ну, не всегда такая. Ты выбрала Мика, а он тебя, а не нас или Харрингтон-Смитов. Если бы нам предоставили выбор, мы бы никогда не выбрали тебе в мужья Мика, тоже самое и эти воображалы Харрингтон-Смиты. Тоже мне, двойная фамилия, видишь ли! Прямо лопаются от важности! Но мы стараемся сделать все как можно лучше, поэтому и ты постарайся, ради Бога, и не устраивай скандал из-за Тима. Нехорошо с твоей стороны заставлять его приходить. Пусть Тим живет своей жизнью, и не навязывай его Харрингтон-Смитам. Они его не знают так, как знаем его мы, и ты не можешь ожидать, чтобы они его поняли.

— Благослови тебя Бог, мама! Я не знаю, что бы я делала без тебя! Я считаюсь в семье Мелвилов самой умной, но мне кажется, что по-настоящему самые умные у нас это — ты и папа. И где ты научилась мудрости, мама?

— Да нигде, дорогая. Ни я, ни отец. Жизнь это делает со временем. Когда у тебя будут дети твоего возраста, тогда ты будешь куда мудрее.

В конце концов, Рон позвонил Мэри Хортон и попросил ее помочь решить вопрос, как быть с Тимом — идти ему на свадьбу или нет. Хотя они никогда не встречались и он понимал, что Мэри Хортон больше принадлежала к кругу Харрингтон-Смитов, чем к его, Рон почему-то чувствовал себя с ней непринужденно. Она все поймет и предложит лучший выход.

— Дело плохо, мисс Хортон, — сказал он, громко дыша в трубку. — Харрингтон-Смиты не очень довольны выбором сына и, честно говоря, я их не виню. Они боятся, что она не подойдет к их кругу, и если бы Дони не была так башковита, я бы тоже этого боялся. А так-то она научится всему быстрее, чем они думают, и никому не придется стыдиться за то, что она скажет или сделает.

— Я не знакома с Дони лично, мистер Мелвил, но из того, что я слышала, уверена, что вы правы, — ответила Мэри. — Так что я бы не беспокоилась о ней.

— Да, и я не беспокоюсь, — ответил он. — У Дони железный характер, с ней все в порядке. Вот Тим меня беспокоит.

— Тим? Почему?

— Ну, он-то совсем другой. Он-то не понимает, когда делает ошибку, не может он учиться на ошибках. Что будет с беднягой, когда мы умрем?

— Я думаю, что вы великолепно воспитали Тима, — у Мэри стоял комок в горле. — Вы воспитали его самостоятельным и независимым.

— Да, я знаю это! — сказал Рон немного нетерпеливо. — Если бы вопрос стоял только о том, чтобы он умел присмотреть за собой, я бы не беспокоился. Но не только об этом речь. Тиму нужны отец и мать, нужна любовь, душевный покой. И нас некому заменить. Человеку нужна жена, семья, а Тим этого никогда не сможет найти.

— Но вы еще долго проживете, мистер Мелвил. И вы и ваша жена еще молоды.

— Вот тут вы ошибаетесь, мисс Хортон. Эс и я совсем не молоды. У нас разница шесть месяцев и в этом году мы оба уже отпраздновали семидесятилетие.

— О! — На минуту Мэри замолчала, затем опять послышался ее голос, но довольно нерешительный. — Я представления не имела, что вы и миссис Мелвил в таком возрасте.

— Да, говорю вам, мисс Хортон, что Дони выходит замуж за такого типа, который, конечно, не захочет, чтобы у него болтался по дому умственно отсталый родственник. И это нас с Эс самих сводит с ума. Иногда ночью я слышу, как бедная Эс плачет, и знаю, что она плачет о Тиме. Он нас долго не переживет, понимаете. Когда он окажется один, то умрет от горя, вот увидите.

— Люди не умирают от горя, мистер Мелвил, — сказала Мэри, потому что в своем эмоциональном невежестве она не могла в это поверить.

— Еще как умирают, черт побери! — взорвался Рон. — Ой, извините, мисс Хортон! Я знаю, я не должен был ругаться, но поверьте мне, умирают люди от горя! Я видел это собственными глазами и не раз. Bo всяком случае Тим умрет, просто сойдет на нет. Чтобы жить, надо иметь не только здоровье, но и волю, дорогая. И когда о Тиме некому будет заботиться, он умрет. Просто сядет, будет плакать, забудет поесть и умрет.

— Ну, пока я жива, я позабочусь о том, чтобы было кому присмотреть за ним, — сказала Мэри с осторожностью.

— Но вы тоже не молоды, мисс Хортон! Раньше я надеялся, что Дони… Но теперь уже не надеюсь, — он вздохнул. — Ну ладно, нечего попусту слезы лить.

У Мэри висело на кончике языка сказать Рону, что ей далеко не семьдесят, но он заговорил снова.

— Я ведь вам зачем звоню: это насчет того, идти ли Тиму на свадьбу. Я бы хотел его взять, но знаю, ему там будет несладко. Ему не выдержать всю церемонию, а затем еще прием. Дони очень расстроилась, когда я сказал, что он не должен идти, но я все-таки и сейчас так думаю. Может, вы не будете возражать, если Тим останется с вами на выходные?

— Конечно нет, мистер Мелвил! Но некрасиво будет, если Тима не будет, когда Дони будет готовиться к свадьбе и на венчании он должен быть… Вот что я думаю. Привезите его в церковь, и после этого я сразу заберу его, так что идти на прием ему будет не надо.

— Ого, вот это мысль, мисс Хортон! И чего я не подумал об этом сам? Это все проблемы разрешит.

— Да, я тоже так думаю. Позвоните мне, когда все определится, и я даю вам слово, что присмотрю за Тимом после церемонии.

— Мисс Хортон, вы чудо! Правда!

Тиму очень понравились приготовления к свадьбе. Дони была особо внимательна и нежна к нему последнюю неделю перед тем, как она их всех покинет — так она про себя определила свой уход.

Глава 13.

Утром в день свадьбы, в субботу, он был весь захвачен суетой и волнением, которые, казалось, переполняли их всех, бродил повсюду, пытаясь помочь, но только мешался под ногами. Ему купили новый темно-синий костюм с брюками-клеш и слегка приталенным пиджаком. Он был в восторге. Он тотчас его надел и важно расхаживал, прихорашиваясь и разглядывая себя в зеркале.

Но когда он увидел Дони в ее туалете, он был просто ошеломлен.

— О, Дони, ты как принцесса из сказки! — воскликнул он, глядя на нее широко открытыми синими глазами.

Она схватила его и прижала к себе, моргая, чтобы стряхнуть слезы.

— О, Тим, если у меня когда-нибудь будет сын, я хочу, чтобы он был такой же хороший, как ты, — прошептала она, целуя его в щеку.

Он был счастлив, не от того, что она сказала — этого он не понял, а от ее ласки.

— Ты утешила меня! — пропел он. — Ты меня утешила, Дони. А я люблю, когда меня утешают, больше всего на свете.

— Ну, Тим, теперь иди к воротам и следи, когда подъедут машины, будь хорошим мальчиком, — наставляла его Эс, стараясь не замечать легкую боль в боку, которую она чувствовала в последнее время.

Дони с отцом посадили в роскошный лимузин, подружка невесты в одиночестве села во второй, а Эс вместе с Тимом уселись в третий.

— Сиди тихо, Тим, и попытайся быть хорошим мальчиком, — напоминала она, откидываясь со вздохом на мягкую спинку сиденья.

— Ты такая красивая, мама, — сказал Тим, более, чем его мать, привыкший ездить в дорогом автомобиле.

— Спасибо, любимый, хотела бы я и чувствовать себя соответственно, — ответила Эс.

Она пыталась одеться не слишком броско, догадываясь, что новым важным родственникам Дони не понравился бы наряд, который надевали матери невест в кругу Мелвилов. Поэтому со вздохом огорчения она отказалась от светло-лилового гипюрового платья, манто, и шляпы с лилиями, окрашенными в тот же цвет, и вместо них выбрала платье и манто бледно-голубого шелка, украшенные лишь двумя белыми розами.

Церковь была уже переполнена, когда она и Тим нашли свою скамью впереди на стороне невесты. Все время, пока они шли по проходу, Эс остро чувствовала, что люди на стороне жениха, вытаращив глаза, смотрят на Тима. Мистер и миссис Харрингтон-Смит смотрели на него, не веря своим глазам, а каждая девица до девятнадцати мгновенно теряла голову от любви. Эс была безмерно рада, что он не будет на приеме.

Во время церемонии, которая была не долгой, он вел себя превосходно. После ее окончания, пока длились поздравления и сверкали вспышки фотоаппаратов, Эс и Рон тихо вывели Тима и посадили у ворот.

— Теперь, сынок, ты здесь подожди Мэри и никуда не уходи, слышишь? — твердо сказала Эс.

Он кивнул:

— Хорошо, мам, я здесь подожду. Можно мне повернуться и посмотреть, как Дони будет спускаться по ступенькам?

— Конечно можно. Только не уходи, и если кто-нибудь подойдет и заговорит с тобой, отвечай вежливо, а потом вообще ничего не говори. Теперь мне и отцу надо вернуться в церковь, потому что они хотят сфотографироваться с нами, Бог их прости. Мы увидимся с тобой завтра вечером, когда мисс Хортон привезет тебя домой.

Мэри Хортон подъехала через десять минут после того, как новобрачные и гости уехали. Она была недовольна собой, потому что запуталась в маленьких улочках и подъехала сначала к другой церкви.

Тим сидел на низкой каменной ограде — осеннее солнце проникало через густые кроны деревьев, в золотых столбах света танцевали пылинки. Он казался таким потерянным, таким одиноким, когда пристально и без надежды глядел на дорогу, и, казалось, был в тревоге, не случилось ли с ней чего. Новый костюм сидел на нем превосходно, но он казался чужим, очень красивым и искушенным. Только поза была его послушная и спокойная, как у хорошего маленького мальчика. Или как у собаки, подумала она, и как собака он будет сидеть, пока не погибнет от голода, но не двинется с места, потому что те, кого он любит, велели ему сидеть и не двигаться.

Слова Рона по телефону о том, что Тим может умереть от горя, все еще мучили ее. Очевидно, Рон считал, что она близка им по возрасту, но она не просветила его на этот счет, ей почему-то не хотелось называть свой истинный возраст. «А почему я это сделала? — спрашивала она себя, — не надо было этого делать, глупо получилось».

Может ли, действительно, человек умереть от горя? В старых романах, которые теперь совершенно вышли из моды, женщины умирали. Она всегда считала, что кончина героини, как и все остальное в этих печальных романах, относится целиком к воображению автора. А вдруг это правда? Что она будет делать, если Тим навсегда уйдет из ее жизни? Вдруг его отберут разгневанные родители? Или, Боже сохрани, смерть? Какой серой и пустой будет ее жизнь без Тима, каким мертвым и бессмысленным окажется мир!

Он стал центром всего ее существования и уже несколько человек заметили какую-то перемену в ней самой.

Не так давно миссис Эмили Паркер пригласила ее к себе.

— Я что-то давно уже не вижу вас в выходные, — сказала она.

Мэри пробормотала что-то насчет занятости.

— Ха-ха-ха! — покатилась со смеху миссис Паркер. — Точно заняты. — Она подмигнула Мэри и добродушно ткнула ее пальцем в ребра. — Должна сказать, вам пришелся по душе молодой Тим, мисс Хортон. Эти старые сплетницы на нашей улице уже распустили языки.

— Мне, действительно, пришелся по душе молодой Тим, — спокойно ответила Мэри, начиная приходить в себя. — Он такой хороший парень, так старается услужить и такой одинокий. Сначала я дала ему работу в саду, потому что думала, ему пригодятся дополнительные деньги, затем, когда я узнала его ближе, мне он стал нравиться уже сам по себе, несмотря на то, что он не целый доллар, как у нас говорят. Он искренний, ласковый и совершенно бесхитростный. Так приятно встретить кого-то, у кого абсолютно отсутствует хитрость, не правда ли?

Она внимательно, но ласково посмотрела на миссис Паркер. Миссис Паркер, у которой была выбита почва из-под ног, тоже воззрилась на Мэри.

— Хм, да, наверное, так. Ну то, что вы всегда были одна, а теперь он вам компания, правда?

— Безусловно! Мне и Тиму весело вдвоем. Мы ухаживаем за садом, слушаем музыку, плаваем и устраиваем пикники, ну много чего. У него простые вкусы, и он учит меня ценить простоту. Со мной ведь нелегко ладить, но Тим подходит мне. Он помогает проявиться моим лучшим чертам характера.

Несмотря на все свое любопытство, старушенция была добрым и непридирчивым человеком. Она поощрительно похлопала Мэри по плечу.

— Ну, я рада за вас, детка. Хорошо, что вы нашли себе компанию, ведь так одиноко одной. А этих старых сплетниц я приструню. Я говорила им, что вы не тот человек, чтоб покупать себе дружка.

Ну, а теперь как насчет чашечки чая? Я хочу услышать все о молодом Тиме.

Но Мэри не шевельнулась, лицо ее застыло как неподвижная маска. Она взглянула на миссис Паркер и спросила:

— Это правда, что они так думают? Как отвратительно, как недостойно с их стороны! Я забочусь не о себе, о Тиме! Боже мой, как ужасно!

Вторым человеком, который заметил изменения в Мэри, был ее босс Арчи Джонсон, хотя он ничего не знал о причинах. Как-то, когда они завтракали в кафетерии офиса, Арчи затронул эту тему.

— Знаешь, Мэри, это, конечно не мое дело и я готов к тому, что ты поставишь меня на место, но в последнее время у тебя, кажется, появились новые интересы?

Она вытаращила глаза, застигнутая врасплох:

— Извините, сэр?

— Ой, перестань, Мэри! Не надо никаких ни «сэров», ни мистеров Джонсонов. У нас обеденный перерыв.

Она положила нож и вилку и посмотрела на него спокойно. Они потеряли счет годам, которые проработали вместе, но их отношения строго ограничивались деловой сферой, и ей всегда было трудно сменить тон.

— Если ты хочешь сказать, Арчи, что я за последнее время изменилась, так и скажи. Я не обижусь.

— Да, именно это я и хочу сказать. Ты изменилась. О, ты все еще ужасная старая мегера и до сих пор тебя до смерти боятся молоденькие машинистки, но ты изменилась. Боже, как ты изменилась! Даже другие заметили это. Во-первых ты выглядишь прекрасно. Как будто теперь ты бываешь на солнце, а не сидишь под камнем, как улитка. И на днях я слышал, как ты смеялась, когда эта идиотка Селеста потешала публику.

Она слегка улыбнулась.

— Да, Арчи. Я думаю, что я, наконец, вошла в человеческий мир. Неплохо сказано, правда?

— Что же, черт побери, заставило такую старую деву, как ты, войти в человеческий мир после всех этих лет? Завела приятеля?

— В некотором роде, да, хотя совсем не то, что думают все. Есть вещи, дорогой Арчи, которые могут принести старой деве гораздо больше, чем сексуальное удовлетворение.

— Да, я согласен! Любовь творит чудеса, Мэри. Удивительное чувство, когда знаешь, что ты нужен, к тебе стремятся, тебя ценят. Секс это ведь только глазурь на кексе.

— Как ты проницателен! Недаром мы так хорошо работаем вместе столько лет. У тебя больше ума и понимания, Арчи, чем у других бизнесменов, каких я знаю.

— Смотри, у меня закружится голова от похвал. Но, Мэри, ты, действительно, изменилась. И к лучшему, могу добавить. Если будет так продолжаться, я могу даже пригласить тебя поужинать.

— С удовольствием. Рада буду увидеть Трисию опять.

— Кто сказал, что Трисия приглашена? — рассмеялся он. — Мне следовало сообразить, что настолько-то ты не изменилась! Серьезно, я думаю, что Трисия была бы рада увидеть тебя теперь, так что, почему тебе не зайти как-нибудь вечерком?

— С радостью. Попроси Трисию позвонить мне, и я запишу у себя в книжке, когда приглашена к вам.

— Ладно, хватит ходить вокруг да около. Так что же происходит с тобой, дорогая?

— Полагаю, что надо бы сказать «ребенок». Хотя это весьма особый ребенок.

— Ребенок? — он обрадовался. — Я мог бы догадаться, что это ребенок. Такое неиспорченное существо, как ты, гораздо быстрее смягчается под влиянием ребенка, чем мужчины.

— Не так все просто, — ответила он медленно, удивляясь тому, что чувствует себя свободно и раскованно. Никогда раньше ей не было так легко с Арчи. — Его зовут Тим Мелвил и ему двадцать пять лет, но, несмотря на это, он ребенок. Он умственно отсталый.

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул Арчи, вытаращив глаза. Он любил употреблять неожиданные выражения. — Как тебе удалось вляпаться в это?

— Как-то постепенно, думаю. Трудно не любить того, кто не понимает, почему его не любят, еще труднее обидеть того, кто не поймет, почему его обидели.

— Да, это так.

— Ну, на выходные я вожу его в Госфорд и, надеюсь, нынче зимой, в отпуске взять его на Большой Барьерный Риф. Похоже, что он искренне предпочитает мое общество всем, кроме своих родителей. Они хорошие люди.

— А почему ему не предпочитать твое общество? Ой, опаздываем, времени-то сколько! Я скажу Трисии, чтоб организовала ужин, и тогда уж расскажешь мне все. А пока что, мой старый боевой конь, давай за дело. Звонил Мак-Нотон по поводу концессии в Динданге?

Она в какой-то степени была рада, что и миссис Паркер и Арчи восприняли ее дружбу с Тимом спокойно и были даже рады за нее. Обещанный ужин с Арчи и его женой она ждала с нетерпением впервые за двадцать лет.

Когда Тим увидел приближающийся «бентли», лицо его осветилось радостно, и он тотчас спрыгнул с низкой каменной ограды.

— О, Мэри, я так рад тебя видеть! — воскликнул он, протискиваясь на переднее сиденье. — Я думал, ты забыла.

Ей было так его жаль и она так расстроилась из-за опоздания, что взяла его руку и прижала к щеке, совсем забыв о своем решении никогда к нему не прикасаться.

— Тим, я же не могу забыть о тебе. Я просто заблудилась, подъехала к другой церкви и поэтому опоздала. Ну, теперь сиди спокойно и радуйся, потому что я сейчас решила поехать в Госфорд.

— Ой, как хорошо! Я думал, что нам придется остаться в Артармоне, ведь уже поздно.

— Нет, почему бы нам не поехать? Еще есть время и выкупаться, если вода не слишком холодная. А уж ужин на берегу мы приготовим, как бы холодно не было.

Она сбоку взглянула на него, отмечая контраст между улыбающимся счастливым лицом сейчас и его отчаянным и потерянным выражением несколько минут назад.

— Как прошло венчание?

— Было очень красиво, — ответил он серьезно. — Дони выглядела, как сказочная принцесса, а мама, как фея-крестная. У нее было прекрасное светло-голубое платье, а у Дони длинное белое с фестонами, и большой букет цветов в руке, и длинная белая фата на голове, как облако.

— Звучит чудесно. Все были довольны? — Наверное, — сказал он с сомнением, — но мама плакала и папа тоже, только он сказал, это от ветра и очень рассердился на меня, когда я сказал, что в церкви не было ветра. Мама сказала, что она плачет потому, что счастлива за Дони. Я не знал, что люди плачут, когда они счастливы, Мэри, Когда я счастлив, я не плачу. Я плачу, только когда мне грустно. Зачем плакать, если счастлив?

Она улыбнулась, вдруг почувствовав себя такой счастливой, что сама была близка к слезам.

— Я не знаю, Тим, может быть, иногда так случается. Но когда ты так счастлив, что плачешь, то чувствуешь себя совсем по-другому и это очень приятно.

— О, тогда я хочу быть так счастлив, чтобы плакать. Мэри, почему я не могу быть так счастлив, чтобы плакать?

— Я думаю, для этого нужно быть очень старым. И с тобой это может случится, когда ты станешь старым и седым.

Вполне удовлетворенный, он откинулся на спинку и смотрел на дорогу. Казалось, это ему никогда не надоедало. У него было неутомимое любопытство маленького ребенка и способность повторять одно и тоже снова и снова, не испытывая скуки. Каждый раз, когда они ехали в Госфорд, он вел себя так, как будто это было в первый раз. Он был так же поражен пейзажем и буйной зеленью, так же приходил в восторг, когда видел коттедж в конце тропы, был весь нетерпение, когда бежал узнать, какие растения выросли, какие цветы распустились и какие завяли.

В эту ночь, когда Тим ушел спать, Мэри сделала то, что она никогда не делала раньше. Она зашла в его комнату, подоткнула одеяло вокруг него и поцеловала его в лоб.

— Спокойной ночи, Тим дорогой, спи хорошо, — сказала она.

— Спокойной ночи, Мэри, — ответил он сонно. Он всегда засыпал, как только голова его касалась подушки. Но, когда она тихо закрывала двери, его голос послышался опять:

— Мэри!

— Да, Тим. Что ты хотел? — Она повернулась и подошла к кровати.

— Мэри, ты не уйдешь и не выйдешь замуж, как Дони, а?

Она вздохнула:

— Нет, Тим. Я обещаю, что этого не сделаю. Пока ты будешь счастлив со мной. Я буду здесь. Ну а теперь спи и не беспокойся об этом.

Глава 14.

В конце концов, Мэри не смогла уйти в отпуск и уехать, как обещала с Тимом. «Констэбл Стил энд Майнинг» приобрела участок территории, богатый минералами на северо-западе континента, и вместо того, чтобы ехать на Большой Барьерный Риф с Тимом, Мэри пришлось сопровождать босса, который поехал туда с инспекцией. Предполагалось, что поездка продлится неделю, но она затянулась на целый месяц.

Обычно она любила ездить в такие командировки: Арчи был хорошей компанией и, кроме того, любил роскошь. На этот раз, однако, они ездили в места, где не было ни дорог, ни городов, ни людей. Последнюю часть пути они летели на вертолете, так как другого способа добраться туда не было. Жили в палатках. Дождь шел почти непрерывно. Все страдали от сырости, жары, грязи и тучи мух. Случилась дизентерия. Но больше всего Мэри скучала о Тиме. Не было никакой возможности послать ему письмо, а радио-телефон использовался только для деловых разговоров. Мэри сидела в протекающей палатке, пытаясь отскрести черную глину с обуви и одежды, тучи насекомых носились вокруг одинокой керосиновой лампы. Лицо ее вспухло от укусов москитов. Как она скучала по дому и по Тиму и как трудно было переносить восторги Арчи по поводу результатов геологической экспертизы! Требовалось все ее накопленное годами умение владеть собой, чтобы изображать радость, хотя бы в пределах вежливости.

— Нас было двенадцать человек, — рассказывал Арчи жене, когда они благополучно вернулись в Сидней.

— Только двенадцать? — спросила Мэри с удивлением, подмигивая Трисии. — Клянусь, были времена, когда мне казалось, что нас, по крайней мере, сорок.

— Послушай, чертова перечница, заткнись и дай мне все рассказать. Мы целый месяц жили в ужасных условиях, каких я не видел никогда в жизни, а ты тут влезаешь и портишь мне всю картину! Я тебя пригласил к себе домой провести свой первый вечер в цивилизованном мире, так что сиди тихо и будь респектабельной, как всегда, и дай мне рассказать жене, что происходило!

— Налей ему еще виски, Трисия, а то его хватит апоплексический удар. Знаешь, последние две недели, с тех пор, как он вылизал последнюю каплю спиртного из последней бутылки, он стал невыносим.

— Ну, а что было делать, дорогая? — воззвал Арчи к жене. — Промок до костей, съеден живьем всеми насекомыми, какие только водятся в мире, облеплен грязью — и ни одной женщины ближе, чем за тысячу миль, кроме этой ужасной старой перечницы! А как бы тебе понравилось, если бы ты ела только консервы, а горячительное бы кончилось? Ну и место, ну и болото! Отдал бы половину руды, что мы там нашли, за один хороший бифштекс и стакан выпивки.

— Ты не представляешь, — засмеялась Мэри, поворачиваясь к Трисии, — он чуть меня с ума не свел! Ты ведь знаешь, какой он, если у него нет хорошего обеда, виски и гаванской сигары.

— Нет, я не знаю, какой он, если у него нет всего этого, дорогая, но тридцать лет супружества научили меня многому, и я просто в ужас прихожу при одной мысли, что ты там с ним перенесла.

— Уверяю тебя, что со мной это продолжалось недолго, — ответила Мэри, прихлебывая великолепный шерри. — Послушала я пару дней его стоны, а потом плюнула и ушла пострелять дичь, чтобы у нас было хоть что-то кроме этого консервированного мяса.

— А что произошло со снабжением, Арчи? — спросила с любопытством Трисия. — На тебя не похоже, чтоб ты не взял с собой достаточно еды.

— Все из-за этого дурацкого проводника. Я его взял в Виндхэме, этого мистера Джима Бартона. Он, видно, думал, что покажет нам, что значит настоящий бизнесмен. Уверил меня, что позаботится о снабжении, а загрузился тем, что, наверно, ест обычно сам — тушенка, тушенка и тушенка!

— Не сердись на беднягу, Арчи, — увещевала его Мэри. — Если бы этот самый Джим приехал в город, разве ты не сделал бы все возможное, чтобы блеснуть перед ним городскими штучками?

— Ну и притворщица же ты, Мэри! Ведь это ты сбила с него весь гонор, а не я! — Он повернулся к жене. — Жаль, что ты не видела, как Мэри шагает в своем костюме английских старых дев, покрытая грязью чуть не до подбородка и волочет с десяток большущих птиц. Я думал, что нашего Джима Бартона от злости удар хватит.

— Да, уж он злился, — спокойно согласилась Мэри.

— Ну, сначала он вообще не хотел брать Мэри, он ведь женоненавистник. Считал, что она будет бременем и помехой. А тут она приносит добычу, как раз когда он собирался продемонстрировать нам, какие мы пижоны. Ха! Ну Мэри и поставила его на место! Молодец, утерла ему нос!

— А какие это были птицы? — спросила Трисия, стараясь удержаться от смеха.

— Понятия не имею, — ответила Мэри. — Большие, длинноногие тропические птицы. Они были жирные, а это все, что мне было нужно.

— Но они могли быть ядовиты! Мэри расхохоталась:

— Что за чушь! Насколько я знаю, всякое мясо съедобно, если, конечно, вкусно.

— Бартон тоже пытался нас этим пугать, — с улыбкой вспоминал Арчи. — Мэри приготовила дичь с соусом из банок с тушенкой и какими-то листьями, которые она собрала в лесу, потому что они хорошо пахли. Бартон на ушах стоял, кричал, что они могут быть ядовиты, но Мэри посмотрела на него тем своим взглядом, от которого кровь стынет в жилах, и сказала, что по ее мнению наши носы первоначально были предназначены для того, чтобы сообщать, что съедобно, а что — нет, и ее нос говорит ей, что эти листья вполне годятся для еды. Они точно годились. Затем она начала читать ему лекцию о «глостридиум ботулинум», которые, мол, заводятся в тушенке и могут отравить в десять раз сильнее любых лесных растений. Боже, как я смеялся!

— Понравилось им твое блюдо, Мэри? — спросила Трисия.

— Это были нектар и амброзия, смешанные вместе, — Арчи пел дифирамбы, не давая Мэри говорить. — Какое это было объеденье! Мы просто чавкали, а Мэри сидела и аккуратненько ела крылышко, прическа — волосок к волоску и ни тени улыбки. Уверяю тебя, Мэри, в Виндхэме ты будешь местной легендой. Ты посрамила этого Бартона!

Трисия умирала от хохота.

— Мэри, я бы должна ужасно ревновать, но, слава Богу, я избавлена от этого! Какая другая жена не испытывает никакой ревности к секретарше мужа и в то же время может на нее полностью положиться, когда требуется вытащить его из неприятностей, в которые он сумеет угодить?

— Конечно, и я всегда могу сплавить его домой, — сказала Мэри. — Зачем мне воспитывать босса?

Трисия вскочила и взяла бутылку с шерри:

— Выпей еще бокал, Мэри, пожалуйста! Я никогда не думала, что мне будет приятно в твоем обществе, — она остановилась, прижав руку к губам. — О, Боже мой! Это звучит ужас но, правда? Я не то хотела сказать, я хотела сказать, что ты изменилась, раскрепостилась, вот и все!

— Бедная Мэри! — воскликнул Арчи.

— Нечего называть меня «бедная Мэри», мистер Джонсон! Я прекрасно понимаю, что Трисия хочет сказать, и полностью с ней согласна.

Глава 15.

Когда в первую субботу после возвращения Мэри в Сидней Тим постучался в заднюю дверь, она пошла открывать с некоторой тревогой — что будет? Как они увидятся после первой разлуки? Она поспешно открыла дверь, хотела что-то сказать, но не смогла. Спазма сжала ей горло. Он стоял в дверях, улыбаясь. Любовь и радость сияли в его прекрасных синих глазах. Она молча взяла его за руки и крепко сжала, а слезы струились по ее лицу. На этот раз он обнял ее и прижал ее голову к груди, одной рукой гладя ее по голове.

— Не плачь, Мэри, — уговаривал он, неловко проводя ладошкой по ее волосам, — Я тебя утешаю, и тебе не надо плакать. Ну, ну, ну…

Но она уже отпрянула от него, ища по карманам носовой платок.

— Я в порядке, Тим, не расстраивайся, — прошептала она, вытирая глаза. Она улыбнулась и, не в силах удержаться, легко коснулась его щеки. — Я так по тебе скучала, что теперь плачу от счастья, вот и все.

— Я тоже ужасно рад тебя видеть, но я не плачу. Мэри, я скучал по тебе. Мама говорит, что с тех пор, как ты уехала, я плохо себя вел.

— Ты завтракал? — спросила она, изо всех сил стараясь овладеть собой.

— Нет еще.

— Тогда пойдем, и посиди, пока я приготовлю что-нибудь.

Она смотрела на него, едва веря, что он тут, перед ней, и не забыл ее.

— О, Тим, как я рада тебя видеть!

Он сел за стол, но глаза его ни на секунду не отрывались от нее, когда она суетилась на кухне.

— Пока тебя не было, Мэри, я немножко как бы болел. Было так странно! Есть не хотел, а от телевизора болела голова. Даже в «Прибрежном» было плохо, и у пива стал какой-то другой вкус. Папа говорил, что я довел его до чертиков, ну нисколько не мог быть на одном месте.

— Ну, знаешь, ты ведь и по Дони скучал. Тебе без Дони и без меня было очень одиноко.

— Дони? — он медленно произнес имя, как бы раздумывая, что оно значит. — Не знаю… Я вроде забыл Донн. Но тебя я не забыл. Я думал о тебе все время, все время думал о тебе!

— Ну, я теперь здесь, и с этим все в порядке, — сказала она радостно. — Что мы будем делать в эти выходные? Как насчет того, чтобы поехать в коттедж, хотя купаться и холодно? Его лицо вспыхнуло от радости.

— О, Мэри! Вот здорово! Поехали в Госфорд сейчас же!

Она повернулась и посмотрела на него так нежно, что Арчи Джонсон просто не узнал бы ее в этот момент.

— Не раньше, чем ты позавтракаешь, мой юный друг. Ты похудел, пока меня не было, и мне надо подкормить тебя.

Жуя последний кусочек второй отбивной, Тим смотрел на нее нахмурившись и с удивлением.

— В чем дело? — спросила она, следя за ним.

— Не знаю… Когда я утешал тебя, я почувствовал себя как-то странно… — ему было трудно объяснить, в его словаре не хватало слов.

— Правда, как-то странно, — неловко закончил он, не в состоянии сказать иначе и понимая, что он так и не сумел выразить свою мысль.

— Может быть, ты себя почувствовал взрослым, как твой папа, как ты думаешь? Ведь утешают обычно взрослые.

Выражение озабоченности сейчас же исчезло, и он улыбнулся:

— Да, да, Мэри! Я чувствую себя взрослым.

— Поел? Тогда давай соберем кое-что и отправимся, теперь рано темнеет, а у нас там много работы в саду.

Только изнеженные жители Сиднея могут называть это время года зимой. Эвкалиптовый лес сохраняет свою листву, в дневные часы тепло и солнечно, растения продолжают расти, распускаются почки и цветы, природа не замирает, как это бывает в более холодном климате.

Садик у коттеджа представлял собой пышный цветник. Цвели георгины, желтофиоли. Аромат цветов пропитывал воздух на сотни ярдов вокруг. Лужайка стала много лучше и зеленее зимой, чем в другое время года. По заказу Мэри коттедж был выкрашен белым с черной окантовкой, а железная крыша вновь оцинкована и сияла серебром.

Когда она въехала на поляну, где стоял коттедж, она не могла не оценить перемен. Какая разница между тем, как здесь было шесть месяцев назад, и какая красота теперь! Она повернулась к Тиму:

— Знаешь, Тим, у тебя прекрасный вкус. Посмотри, какая прелесть! И все потому, что ты сказал, что тебе не нравится коричневый цвет, и потому что заставил меня заняться садом. И ты был прав. Насколько стало лучше! Теперь приезжать сюда просто удовольствие. Мы должны придумать что-нибудь еще.

Он весь сиял от похвалы:

— Я люблю тебе помогать, Мэри, потому что ты всегда делаешь так, что я чувствую себя полным долларом. Ты обращаешь внимание на то, что я говорю. И я начинаю думать, что я, как папа, уже вырос и стал мужчиной.

Она выключила двигатель и нежно посмотрела на него.

— Но ты действительно уже мужчина, Тим. Я о тебе по-другому и не могу думать. И почему я не должна обращать внимание на то, что ты говоришь? Твои предложения всегда дельные и интересные. И неважно, что о тебе говорит кто-нибудь другой. Я о тебе всегда буду думать как об абсолютно полном долларе.

Он откинул голову и засмеялся, затем повернулся к ней, и она увидела глаза, в которых сверкали слезы.

— О, Мэри, я так счастлив, что я почти плачу! Посмотри! Я почти плачу!

Она выпрыгнула из машины.

— Пойдем, лентяй, пора дело делать, и хватит разводить нюни! Слишком много у нас всяких сентиментальностей в это утро! Давай, снимай костюм и надевай робу. Нам до завтрака еще много надо успеть сделать.

Глава 16.

Однажды вечером, вскоре после того, как она вернулась из экспедиции с Арчи Джонсоном, Мэри прочитала в «Сидней Морнинг Геральд» статью под заглавием «Учитель года». В ней говорилось о замечательных достижениях молодого педагога, который работал с умственно отсталыми детьми. Статья заставила ее больше читать на эту тему. В местной библиотеке она набрала таких книг и занялась этим предметом всерьез.

Было трудно. Ей приходилось читать, держа рядом медицинский словарь, хотя для неспециалиста он мало помогал в прояснении сложных терминов. А многого не было даже в медицинском словаре. Она с трудом пыталась пробраться через трясину этих понятий, все больше и больше путаясь и все меньше и меньше понимая. В конце концов, она поняла, что надо встретиться с тем молодым учителем, автором статьи, неким Джоном Мартинсоном.

— Я был обыкновенным учителем начальной школы, пока не поехал в Англию и меня случайно не назначили в класс к умственно отсталым ребятишкам, — говорил Джон Мартинсон, ведя ее в школу. — Это захватило меня, но я не владел ни практикой, ни теорией, поэтому мне пришлось учить их, как я учу нормальных ребят. Конечно, это были дети с небольшим отставанием. Есть много таких, кого вообще невозможно обучить. Во всяком случае, я был поражен, как многому они научились и насколько они были отзывчивы, если к ним подходили, как к нормальным детям. Естественно, работа была ужасно трудной, требовала от меня невероятного терпения, но я упорно добивался от них нужного результата, я не отступал, и им не разрешал отступать. Я и сам начал учиться. Пошел в школу, вел исследовательскую работу, ездил, изучал методы других учителей. Я получал большое удовлетворение от моей работы.

Его глубоко посаженные темно-синие глаза смотрели на нее внимательно, но без любопытства; казалось, он воспринял ее появление спокойно и считал, что она сама все объяснит в свое время.

— Итак, вы думаете, что умеренно умственно отсталые люди могут обучаться? — сказала задумчиво Мэри.

— Без всякого сомнения. Слишком много невежественных людей обращаются с такими детьми, как с более дефективными, чем они есть на самом деле. Возможно, им так легче, ведь надо потратить огромные усилия, чтобы добиться от такого ребенка нормальных реакций.

— Возможно, многие думают, что у них нет педагогических данных для этого, — высказала предположение Мэри, думая о родителях Тима.

— Возможно. Этим ребятам необходимо одобрение, похвала, включенность в нормальную семейную жизнь, а их там часто держат в стороне, их любят, но как бы игнорируют. Любовь — это еще не все. Это обязательно, но когда имеешь дело с таким сложным явлением, как умственно отсталый ребенок, требуется еще терпение, понимание, мудрость и предвидение.

— И вы стараетесь, чтобы любовь пронизывала все это?

— Да. У нас есть свои неудачи, конечно. Их достаточно, но удач гораздо больше, чем в большинстве школ такого рода.

Он засмеялся сам над собой:

— Простите, мисс Хортон! Я не дал вам возможности вставить слово. Моя дурная привычка — заговаривать посетителя прежде, чем я пойму, зачем он пришел. Мэри откашлялась.

— Дело в том, мистер Мартинсон, что это в общем-то не моя личная проблема. Просто любопытство постороннего, но заинтересованного человека заставило меня искать с вами встречи. Я очень хорошо знакома с молодым человеком двадцати пяти лет, который является умственно отсталым в небольшой степени. Я хочу побольше узнать о его состоянии. Я читала книги по этому предмету, но не совсем понимаю специальную лексику.

— Я знаю. Ученых трудов полно, а хорошую книгу по основным проблемам для неспециалиста найти трудно.

— Дело вот в чем. С тех пор, как я начала заниматься с ним, вот уже около года, он проявил заметные признаки улучшения. Я даже научила его чуть-чуть читать и считать. Его родители заметили это и были очень рады. Однако я не знаю, чего я должна ожидать от него и до какой степени могу проявлять требовательность.

Он похлопал ее по плечу и взял под локоть, чтобы показать, что им пора идти.

— Я собираюсь показать вам классы и хочу, чтобы вы посмотрели очень внимательно на всех детей. Попытайтесь найти того, кто больше всех напомнит вам вашего молодого человека по поведению и реакциям. Мы не разрешаем посетителям беспокоить детей, поэтому мы будем наблюдать через стекло, прозрачное только с одной стороны. Пойдемте и понаблюдайте.

За всю свою жизнь Мэри видела совсем немного умственно отсталых детей, да и на них особого внимания не обращала. И теперь она удивилась тому, какие они разные. Среди них были такие, кто выглядел совершенно нормально, а были настолько уродливые, что требовалось усилие, чтобы не отвести глаза.

— У меня когда-то был класс выдающихся детей, — сказал Джон Мартинсон, стоя рядом с ней. — Ни одного с уровнем интеллекта ниже 150. Но знаете, я получаю больше удовлетворения, когда трачу целый месяц, чтобы обучить одного из этих ребятишек, как зашнуровать свои ботинки. Я думаю, им приходится прилагать для этого много усилий. Но чем труднее добиться какой-то цели, тем она дороже. И это справедливо и для умственно отсталых.

Закончив обход, Джон Мартинсон привел Мэри в свой маленький кабинет и предложил ей кофе.

— Ну, увидели кого-нибудь, кто напомнил вам вашего Тима? — спросил он.

— Нескольких, — она сказала, кого именно.

— Бывают случаи, когда мне жалко Тима до слез, — сказала она. — Он так остро ощущает свою неполноценность! Ужасно, когда приходится слышать, как бедный парень извиняется за то, что он «неполный доллар», как он это называет. «Я знаю, я неполный доллар, Мэри», — говорит он, и это разрывает мне сердце.

— Похоже, что он поддается обучению. Он работает?

— Да, разнорабочим у строителей. Полагаю, рабочие из его бригады к нему по-своему привязаны, но они также бездумно жестоки. Им нравится выкидывать с ним разные грубые шутки, например, один раз они обманом скормили ему экскременты. Он плакал в тот день не потому, что над ним издевались, а потому что не мог понять, отчего они хохочут… Он тоже хотел смеяться!

Ее лицо исказилось, и она замолчала. Джон Мартинсон ободряюще кивнул:

— Да, типичная ситуация, — сказал он. — А как насчет отца с матерью, как они с ним обращаются?

— В общем-то очень хорошо, — она рассказала об обстоятельствах жизни Тима, к своему удивлению, легко и подробно, но печально добавила: — Но они беспокоятся о нем, особенно о том, что будет с ним, когда они умрут. Его отец говорит, что он умрет от горя. Сначала я не поверила этому, но с течением времени я начала видеть, что это вполне вероятно.

— Я согласен, очень вероятно. Знаете, подобных случаев много. Такие люди, как ваш Тим, нуждаются в любви близких гораздо больше, чем мы, потому что они не могут заново приспособиться к жизни. Наш мир для них очень труден, — он посмотрел на нее серьезно. — Как я понимаю, Тим выглядит нормально?

— Выглядит нормально? — она вздохнула. — Если бы это было так! Нет, он выглядит совсем не нормально. Он, безусловно, самый красивый молодой человек из всех, кого я когда-либо видела. Как греческий бог — лучшего сравнения не подберу.

— О! — Джон Мартинсон опустил глаза и минуту смотрел на свои сложенные руки, затем вздохнул. — Мисс Хортон, я дам вам список книг, которые вам будет нетрудно понять. И увидите, они помогут вам.

Он поднялся, проводил ее до вестибюля и вежливо поклонился.

— Я надеюсь, вы приведете Тима как-нибудь на этих днях. Я бы очень хотел познакомиться с ним. Может быть, для него было бы лучше, если бы вы пришли ко мне домой, а не в школу.

Мэри протянула руку:

— Я бы очень хотела. До свидания, мистер Мартинсон, и благодарю вас за вашу доброту.

Она ушла, задумчивая и опечаленная, осознавая, что самые неразрешимые проблемы — это те, которые по самой своей природе не оставляют места для мечты.

Глава 17.

Весна в Сиднее не похожа на весну северного полушария, когда природа пробуждается, лопаются почки на деревьях, а земля покрывается новой травой и цветами. Все деревья, кроме нескольких пород, завезенных с севера, сохраняют листву и во время короткой теплой зимы, и сады в Сиднее полны цветущих растений круглый год. Самые большие изменения происходят в воздухе, появляется какая-то особая мягкость, которая наполняет сердце радостью и новыми надеждами.

Коттедж Мэри вполне мог служить образцом для всего района, если бы кто-нибудь его видел. Всю зиму она и Тим старательно работали в саду, Мэри настолько увлеклась этим делом, что купила несколько взрослых деревьев и пригласила специалиста, который их посадил. Поэтому, когда пришел весенний октябрь, цветы были повсюду, огромные массы их цвели вдоль веранды и вокруг каждого дерева. Исландские маки, гвоздики, астры, маргаритки, флоксы, душистый горошек, тюльпаны, глицинии, нарциссы, гиацинты, азалии, гладиолусы — цветы всех размеров и форм были повсюду. Их тесно растущие головки создавали ковер необыкновенной красоты, а ветер разносил аромат через девственный лес и далеко по реке.

Четыре великолепные карликовые вишни склоняли усыпанные розовым цветом ветви над гиацинтами и тюльпанами, которые росли под ними; шесть цветущих миндальных деревьев склонялись под тяжестью белых цветов, а трава вокруг была усыпана ландышами и нарциссами.

Когда Тим увидел все это великолепие, он был в восторге. Он прыгал от вишен к миндальным деревьям, поражаясь тому, как умно Мэри поступила, посадив клубни только розовых цветов вокруг вишен, а вокруг миндальных деревьев — только белых и желтых, и удивлялся, что цветы росли прямо из травы. Мэри смотрела на него, улыбаясь. Его радость была такой нежной, такой непосредственной. Он был, как Парис, который бродил по склонам горы. Сад действительно красив, думала Мэри и глазами следовала за танцующим Тимом, пытаясь понять, каким сад кажется его взгляду, что приводит его в благоговение и восторг.

Предполагается, что насекомые и животные иначе видят мир своими по-другому устроенными глазами, видят цвета и формы, которые не может видеть человеческий глаз. Возможно, его мозг воспринимает мир иным. Может быть, он слышит музыку сфер, видит формы духа и цвет луны? Если бы только возможно было это узнать! Но его мир навсегда закрыт для других. Она не может войти в него, а он не может рассказать ей о нем.

— Тим, — сказала она в этот вечер, когда они сидели в темной гостиной, а сквозь открытые стеклянные двери проникал ветер, наполненный ароматом цветов. — Тим, что ты сейчас чувствуешь? В этот момент? Как пахнут цветы? Каким ты видишь мое лицо?

Он неохотно оторвался от музыки, которую они слушали, его мечтательный, затуманенный взгляд остановился на ней, он улыбнулся мягкой, рассеянной улыбкой. Сердце ее вздрогнуло и, казалось, растаяло под этим взглядом, что-то непонятное переполняло ее, настолько грустное, что слезы навернулись на ресницы.

Он нахмурился, раздумывая, как ответить, и, наконец, сказал медленно и с сомнением:

— Чувствую? Чувствую? Ну, я не знаю! Как вроде счастья, хорошо. Да, я чувствую себя хорошо! Именно так.

— А как пахнут цветы?

Он улыбнулся, думая, что она шутит:

— Как цветы, конечно!

— А мое лицо?

— Твое лицо красивое, как у мамы или у Дони. Ты похожа на святую Терезу, как на картине.

Она вздохнула:

— Как прекрасно, что ты это сказал, Тим. Никогда не думала, что у меня может быть лицо, как у святой Терезы.

— Да, это так, — уверял он ее. — Она у меня дома на стене, над кроватью. Мама повесила ее там, потому что она мне нравится, очень нравится. Она смотрит на меня каждый вечер и каждое утро, как будто она думает, что я полный доллар, и ты тоже так смотришь на меня, Мэри. — Он вздрогнул, охваченный болезненной радостью. — Ты мне нравишься, Мэри, нравишься больше, чем Дони, нравишься, как папа и мама. — Красивые руки двигались, и их жесты говорили больше, чем его бедный язык. — Но ты мне нравишься как-то по-другому, Мэри, не так, как папа и мама. Иногда они нравятся мне больше, чем ты, а иногда ты больше, чем они.

Она резко встала и подошла к дверям:

— Я немного прогуляюсь, Тим, но хочу, чтобы ты остался здесь и слушал музыку. — Будь умницей. Я скоро вернусь.

Он кивнул и повернулся к проигрывателю, пристально следя за вращением диска, как будто это помогало ему слушать.

Аромат в саду был непереносимый, и, пройдя как тень сквозь заросли нарциссов, она направилась к берегу. На дальнем конце пляжа на песке лежал камень, достадочно большой, чтобы можно было облокотиться о него спиной. Но Мэри опустилась перед ним на колени и обхватила его руками и прижалась к нему лицом. Ее плечи сжались, а тело скорчилось от охватившего ее горя, такого неутешного и отчаянного, что какая-то часть ее души словно отделилась и взирала на нее с ужасом. Невозможно было подавить это чувство. Она плакала и стонала, как от боли.

Они с Тимом были как мотылек и яркий, обжигающий свет. Она, как мотылек, а он — свет, наполняющий весь ее мир ярким, опаляющим огнем. Он не знает, как отчаянно она бьется о стены, ограждающие его, он не может и представить глубину и силу ее желания сжечь себя ради него. Борясь с этим чувством — ведь вне его власти удовлетворить его — она сжимала зубы и отчаянно плакала.

Казалось, прошли целые века, когда она вдруг почувствовала на плече его руку.

— Мэри, что с тобой? — голос его был полон страха. — Тебе худо, Мэри? О, Мэри, пожалуйста, скажи, что все в порядке, пожалуйста, скажи!

Она с усилием прижала дрожащие руки к телу.

— Да, все в порядке, Тим, — ответила она устало, не поднимая головы, чтобы он не мог увидеть ее лицо, хотя и было темно. — Просто я почувствовала себя не совсем хорошо и вышла подышать воздухом. Я не хотела беспокоить тебя.

— Тебя тошнит? — он сел на корточки и пытался заглянуть ей в лицо, неловко гладя ее по плечам. — Тебя вырвало?

Она покачала головой, отстраняясь.

— Нет, со мной все в порядке, Тим, правда. Все прошло. — Опершись рукой о камень, она попыталась встать, но не смогла. Затекли нога и она чувствовала полное опустошение. — О, Тим, я такая старая и так устала, — прошептала она, — такая старая и так устала…

Он встал и посмотрел на нее с тревогой.

— Однажды маме было плохо, и я помню, что папа велел мне унести ее на кровать. Я унесу тебя на кровать, Мэри.

Он наклонился и без усилий поднял ее. Слишком обессиленная, чтобы протестовать, Мэри позволила ему нести себя по тропинке, но когда он вступил на веранду, она спрятала лицо на его плече, чтобы он не мог его увидеть. Он остановился, моргая от света, и с нежностью прижался щекой к ее голове.

— Ты такая маленькая, Мэри, — сказал он, потирая лицо о ее волосы. — Ты такая мягкая и теплая, как котенок.

Затем он вздохнул и пересек гостиную.

В ее спальне он никак не мог найти выключатель и, когда попытался протянуть руку дальше, она остановила его.

— Не беспокойся о свете, Тим, просто положи меня на кровать, если можешь. Я хочу немного полежать в темноте, и скоро мне будет совсем хорошо.

Он осторожно положил ее и стоял над ней в нерешительности. Она почувствовала, что он в тревоге.

— Тим, ты знаешь, что я тебе никогда не лгу?

Он кивнул:

— Да, знаю.

— Тогда поверь мне, не надо беспокоиться, я сейчас в полном порядке. Разве тебе не бывает плохо, когда ты съешь что-то, что для тебя вредно?

— Да, раз так было, после того, как я ел засахаренные фрукты, — ответил он серьезно.

— Тогда ты понимаешь, как я себя чувствую, да? Теперь я хочу, чтобы ты перестал беспокоиться обо мне и пошел спать. Я чувствую себя гораздо лучше и все, что я хочу это заснуть, но я не смогу заснуть, если я буду думать, что ты волнуешься. Обещай мне, что ты сейчас же пойдешь спать и не будешь тревожиться.

— Хорошо, Мэри, — в его голосе слышалось облегчение.

— Спокойной ночи, Тим, и спасибо за то, что помог мне. Как приятно, когда о тебе заботятся, а ты позаботился обо мне. Мне теперь никогда не надо будет беспокоиться, пока ты со мной, правда?

— Я всегда буду о тебе заботиться, Мэри, — он нагнулся и поцеловал ее в лоб так, как она иногда делала, когда он был в кровати. — Спокойной ночи, Мэри.

Глава 18.

Когда в четверг днем, после тенниса Эсме Мелвил открыла заднюю дверь, она едва смогла пройти несколько ярдов, чтобы добраться до кресла в гостиной. Ноги ее дрожали. Потребовались огромные усилия, чтобы добраться домой и чтобы никто не заметил ее состояния. Ее тошнило так, что через несколько минут пришлось отправиться в ванную комнату. Она постояла на коленях, наклонив голову над унитазом, но это не принесло облегчения, рвоты не было. Боль под левым плечом мешала двигаться. Она постояла несколько минут, пытаясь отдышаться, затем медленно с трудом поднялась на ноги, держась одной рукой за шкафчик, а другой за дверь. Лицо, отразившееся в зеркале, она с трудом признала своим — грязно-серое, покрытое каплями пота. Этот вид привел ее в такой ужас, что она немедленно отвела глаза от зеркала. С огромным трудом Эсме вернулась в гостиную и упала в кресло, задыхаясь и взмахивая руками.

Затем боль охватила ее и начала рвать, как огромный, бешеный зверь. Она наклонилась и плотно обняла себя руками. Она издавала слабые, короткие стоны каждый раз, когда боль, как острый нож пронзала ее все чаще и чаще, пока не осталось ничего, кроме боли. Прошла целая вечность, пока боль немного утихла. Казалось, что-то сидело у нее на груди и выдавливало воздух их легких, не давая возможности вздохнуть. Все было совершенно мокрым. Белое теннисное платье промокло от пота, лицо залито слезами, сиденье кресла мочой, которую было не удержать в моменты особо острых приступов. Всхлипывая и хватая воздух синими губами, она села и молилась, чтобы Рон зашел домой, прежде чем идти в «Прибрежный». Телефон в холле был от нее на расстоянии световых лет и абсолютно недосягаем.

Было семь часов, когда Рон и Тим вошли в заднюю дверь дома на Серф Стрит. Стояла странная тишина, кухонный стол был пуст и запаха приготовленной пищи не ощущалось.

— Привет, где ты, мать? — жизнерадостно воскликнул Рон, когда они вошли в кухню. — Эс, дорогая, где же ты? — позвал он. Затем пожал плечами: — Должно быть, осталась в своем клубе еще на пару сэтов, — сказал он.

Пока Рон зажигал свет в кухне и столовой, Тим прошел в гостиную. Оттуда послышался ужасный крик. Рон уронил чайник, который держал в руках, и с бьющимся сердцем бросился в гостиную. Тим стоял и плакал, ломая руки и глядя на мать, которая лежала в кресле, странно неподвижная, со сжатыми в кулаки руками.

— Боже!

Слезы брызнули из глаз Рона. Он подошел к креслу и склонился над женой, протянув дрожащую руку. Кожа ее была теплой. Едва веря своим глазам, он увидел, что грудь медленно поднимается и опускается. Он встал.

— Тим, не плачь, — сказал он. Зубы его стучали. — Я позвоню доктору Перкинсу и Дони, затем вернусь. Ты останься здесь. Если мама что-нибудь сделает, не кричи. Хорошо, дружок?

Доктор Перкинс был дома, ужинал. Он сказал, что вызовет скорую помощь и встретит их прямо в госпитале принца Уэльского. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, Рон набрал номер Дони.

Ответил Мик. В голосе его сквозило нетерпение. Это был час обеда и он терпеть не мог, когда его беспокоили в это время.

— Послушайте, Мик, это Рон, — сказал Рон, четко произнося слова. — Пожалуйста, не пугайте Дони, но дело касается ее матери. Думаю, у нее был сердечный приступ, только я не уверен. Мы увозим ее в отделение срочной помощи немедленно, так что приезжать сюда нет смысла. Лучше всего, чтобы вы и Дони встретили нас в госпитале как можно скорее.

— Я очень сожалею, Рон, — бормотал Мик.

— Конечно, Дони и я приедем немедленно. Постарайтесь не волноваться.

Когда Рон вернулся в гостиную, Тим все еще стоял и смотрел на мать, безутешно плача. Она так и не пошевелилась. Не зная, что делать, Рон обнял сына за плечи и прижал к себе.

— Ну, не плачь, Тим, мой мальчик, — сказал он тихо. — С мамой все в порядке, сейчас приедет скорая помощь и мы увезем ее в госпиталь. Они ее вылечат. Ты должен быть хорошим мальчиком, веди себя спокойно ради мамы. Ей не понравится, если она проснется и увидит, что ты стоишь и воешь, как глупое дитя.

Шмыгая носом и икая, Тим пытался перестать плакать в то время, как его отец подошел к креслу Эсме и встал на колени. Он взял ее сжатые кулаки и попытался сложить их на коленях.

— Эс! — позвал он. Лицо его выглядело старым и морщинистым. — Эс, любимая, ты слышишь меня? Это Рон, любимая, это Рон!

Лицо ее было серым и осунувшимся, но глаза открылись. Они осветились, когда она увидела Рона, Эсме благодарно пожала ему руку.

— Рон… привет, я рада, что ты пришел домой… где Тим?

— Он здесь, любимая. Не беспокойся о Тиме, и, вообще успокойся. Скорая помощь сейчас придет и мы увезем тебя в госпиталь. Как ты себя чувствуешь?

— Как будто… меня… драли звери… О, Боже, Рон, … какая боль… ужасно… Кресло мокрое…

— Не думай ты об этой чертовой мебели, Эс, это же пустяки, — он пытался улыбнуться, но лицо его исказилось. Он больше не мог себя контролировать и расплакался. — О, Эс, с тобой ничего не должно случиться, ты этого не допустишь, любимая! О, Боже, что я буду делать без тебя? Крепись, Эс, крепись, пока мы везем тебя в госпиталь!

— Я… я подержусь… не могу… оставить Тима… совсем одного… Не могу оставить Тима одного…

Через пять минут, после того, как Рон позвонил доктору Перкинсу, скорая помощь была у дверей дома. Рон попросил их подъехать к задним дверям, так как к парадной двери вело двадцать пять ступеней, а к задней — ни одной. На скорой помощи работали спокойные и приветливые люди, хорошо подготовленные профессионалы, и Рон, как и другие жители окраин Сиднея, доверял им полностью. Решение доктора Перкинса встретить их в госпитале не вызывало у него сомнений. Они быстро осмотрели Эс и положили ее на носилки. Рон и Тим последовали за медиками, одетыми в голубую форму, чувствуя себя лишними и бесполезными.

Рон посадил Тима впереди, а сам сел с другими сзади.

Один из медиков надел пластиковую маску на рот Эс и подключил ее к кислородному баллону, затем положил руку ей на пульс.

— Почему вы не включаете сирену? — спросил Рон, с тревогой оглядывая аппаратуру в машине.

Его встретил спокойный твердый взгляд.

— Успокойтесь, приятель, — сказал медик и похлопал его по спине. — Мы включаем сирену, когда едем по вызову, но очень редко, когда везем больных. Это пугает их, приносит больше вреда, чем пользы. Она в порядке, а в это время суток мы доедем быстро без сирены. Всего пару миль.

Действительно, через пять минут скорая помощь, искусно лавируя между редкими машинами, уже подъезжала к ярко освещенному корпусу срочной медицинской помощи госпиталя принца Уэльского. Как только большая блестящая машина остановилась, Эс открыла глаза и выплюнула шланг. Врач быстро взглянул на нее, но решил не вмешиваться, если не будет еще одного приступа. Может быть, она хочет что-то сказать и это важно. Бывает лучше позволить больному самому действовать, тогда он меньше волнуется.

— Рон…

— Я здесь, любимая. Ты в госпитале, и скоро тебе помогут.

— Я не знаю… Рон…

— Да, любимая? — Слезы опять текли у него по лицу.

— Это Тим… Что мы… о чем всегда беспокоились. .. что… будет… с Тимом… когда я…? Рон…

— Я здесь, любимая.

— Позаботься… Тим… Сделай то, что нужно… Тим… Бедный Тим… Бедный… Тим…

Это были ее последние слова. Пока Рон и Тим бесцельно кружили вокруг входа в больницу, бригада срочной помощи мгновенно унесла носилки. Оба Мелвила стояли и смотрели, как захлопнулись белые двери, а потом их мягко, но настойчиво отправили в зал для посетителей. Вскоре кто-то пришел и принес им чай с бисквитами, но, хотя и с улыбкой, отказался сообщить что бы то ни было.

Дони и ее муж прибыли через полчаса. Дони была уже беременна и ее муж явно беспокоился о ней. Она подошла к отцу и села между ним и Тимом на скамью. Она плакала.

— Ну, ну, милая, не плачь, — утешал Рон. — Наша старушка поправится, теперь все в порядке. Они увезли ее куда-то, и как только будут какие-то новости, они нам скажут. Подумай о ребенке, любимая, ты не должна так расстраиваться.

— А как это случилось? — спросил Мик, закуривая сигарету и стараясь не смотреть на Тима.

— Не знаю. Когда я и Тим пришли домой, она лежала без сознания в кресле гостиной. Не знаю, как долго это продолжалось. Боже, почему я не пошел прямо домой с работы, почему я пошел в «Прибрежный»? Мог бы хоть раз пойти прямо домой!

Дони высморкалась.

— Пап, не вини себя. Ты же всегда приходишь домой в такое время, как ты мог знать, что сегодня ты ей понадобишься? Ты знаешь, что она никогда не возражала против твоих привычек! Она видела, что тебе доставляет удовольствие выпить после работы пива, и ей это нравилось. К тому же это давало ей возможность развлечься и самой. Много раз я слышала, как она говорила, раз ты приходишь из «Прибрежного» не раньше семи, то у нее есть свободное время, и она спокойно может играть в свой теннис до шести и успеть приготовить ужин для тебя и Тима.

— Я должен был знать, что она стареет и чувствует себя неважно. Я должен был это сам видеть?

— Папа, нет смысла винить себя! Что сделано, то сделано. Мама не хотела другой жизни ни себе, ни тебе, и ты это знаешь. Не трать зря время и не грызи себя, ты ничего не можешь изменить. Подумай лучше о ней и Тиме.

— О Боже, я это и делаю, — в его голосе слышалось отчаяние.

Они повернулись и посмотрели на Тима. Он сидел тихо, сжав руки и сгорбившись. Он в горе всегда принимал эту позу. Он перестал плакать, а глаза были устремлены на что-то невидимое для них. Дони пододвинулась поближе к брату.

— Тим, — сказала она мягко, поглаживая его рукой по плечу.

Он вздрогнул, затем, казалось, осознал, что она здесь. Синие глаза вернулись из бесконечности и взглянули на нее.

— Дони! — сказал он, как будто удивляясь ее присутствию.

— Я здесь, Тим. Не беспокойся о маме, с ней будет все в порядке. Я обещаю.

Он покачал головой:

— Мэри говорит, что нельзя давать обещания, если не можешь их выполнить.

Лицо Дони застыло, она повернулась к Рону, а Тима для нее словно больше тут и не было.

Наступила глубокая ночь, когда доктор Перкинс вошел в зал ожидания. Лицо его было напряженным и очень усталым. Они сразу же встали, как подсудимые перед судьей.

— Рон, могу я с вами поговорить? — спросил он тихо. Коридор был пуст, яркие лампы в центре высокого потолка резко освещали изразцовый пол. Доктор Перкинс обнял Рона за плечи: — Она умерла, мой друг.

Рон вдруг почувствовал в груди ужасную, тянущую тяжесть. Он с отчаянием посмотрел в лицо пожилому доктору:

— Нет. Не может быть.

— Ничего сделать было нельзя. У нее был обширный инфаркт и затем, через несколько минут по прибытии сюда, еще один. Сердце остановилось. Мы пытались его заставить работать, но все было бесполезно. Подозреваю, что у нее и раньше сердце было не в порядке, а похолодание и теннис сделали свое дело.

— Она никогда мне не говорила, что у нее болит сердце. Я не знал. Она вообще никогда не жаловалась. — Рон попытался справиться с собой. — О, доктор, я не знаю, что делать! Там Тим и Дони. Они надеются…

— Вы хотите, чтобы я им сказал? Рон покачал головой:

— Нет, я это сделаю. Только дайте мне минуту времени. Могу я ее видеть?

— Да. Но не водите туда Тима и Дони.

— Тогда пойдем к ней сейчас, доктор. До того, как я скажу им.

Они выкатили носилки с Эс из отделения интенсивной терапии и поставили в маленькой боковой комнате, предназначенной именно для таких случаев. Вся медицинская аппаратура была уже убрана. Простыня покрывала ее с головой. Когда Рон из дверей увидел неподвижные формы под покрывалом, он пошатнулся, как будто получил сильнейший удар. Там Эс, под простыней, и она никогда не сможет больше двигаться, для нее все кончено: солнце и смех, слезы и дождь. Больше ничего не будет. Ее жизненный путь закончился здесь, в этой комнате с ослепительно белой простыней, покрывавшей ее тело. Все. Они даже не попрощались. Конец. Он подошел ближе и неожиданно почувствовал сладкий запах нарциссов, они стояли в огромной вазе на соседнем столике. Никогда впоследствии он не мог выносить запах нарциссов.

Доктор Перкинс стоял у дальнего конца узкой каталки, он быстро откинул простыню и отвернулся. Можно ли когда-нибудь привыкнуть к горю? Можно ли научиться спокойно принимать смерть?

Они закрыли ей глаза и сложили на груди руки. Рои долго смотрел на нее, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Но все уже было чужое. Эти бледные, холодные губы ничем не напоминали ему Эс. Вздохнув, он отвернулся.

В зале ожидания три пары глаз были прикованы к его лицу. Он стоял и смотрел на них, подняв плечи.

— Она умерла, — сказал он.

Дони заплакала и позволила Мику обнять себя. Тим просто сидел и смотрел на отца, как потерянный испуганный ребенок. Рон подошел к нему и нежно взял его за руку.

— Пойдем погуляем, дружок, — сказал он.

Они вышли из зала, прошли коридор и вышли на улицу. Начинало светать, восточный край неба был перламутровый с оттенками розового и золотого. Легкий утренний ветер пахнул им в лица и, вздохнув, улетел.

— Тим, я не хочу, чтобы ты думал, что мама вернется, — сказал Рон устало. — Мама умерла только что. Ее нет, дружок, нет. Она больше никогда не вернется, она ушла от нас в лучшую жизнь, для нее нет больше горя и боли. Нам придется учиться жить без нее, и это будет очень, очень трудно… Но она хотела, чтобы мы продолжали жить, она сказала, что лучше всего будет, если мы будем жить, как всегда, и не очень скучать о ней. Сначала мы будем очень скучать, но потом, когда привыкнем, так плохо уже не будет.

— Можно мне увидеть ее, пока она здесь, пап? — спросил Тим потерянно.

Его отец покачал головой и судорожно сглотнул:

— Нет, дружок. Ты не можешь ее увидеть. Но ты не должен винить ее за это, она этого не хотела. Она не хотела уйти так неожиданно, даже не попрощавшись. Но иногда все совершается помимо нашей воли, слишком быстро, и мы не поспеваем, и оказывается слишком поздно. Так мама и умерла. Слишком быстро, слишком быстро… Пришло ее время, и она не могла его отодвинуть. Понимаешь, дружок?

— Она, действительно, по-настоящему умерла, пап?

— Да, действительно и по-настоящему, Тим.

Тим поднял лицо к безоблачному небу; чайки носились кругами над их головой, ныряя к земле, затем взмывали и улетали в поисках родной водной стихии.

— Мэри сказала мне, пап, что такое смерть. Мама уснула, она будет спать в земле под одеялом из травы и будет там лежать, пока мы тоже не уйдем. Так ведь?

— Да, что-то вроде этого, дружок.

Когда они вернулись в отделение, доктор Перкинс их уже ждал. Он отослал Тима к Дони и Мику, но задержал Рона.

— Рон, надо сделать кое-какие приготовления.

Рон задрожал:

— О, Боже мой! Доктор, что я буду делать? Я не имею представления…

Доктор Перкинс рассказал ему о похоронном бюро и предложил позвонить туда сам, к своему знакомому.

— Он умелый и добрый, Рон, — объяснял доктор. — Он не возьмет с тебя больше, чем ты себе можешь позволить и сделает все, как надо, без шума и суеты. Ее надо похоронить завтра, потому что послезавтра воскресенье, а больше сорока восьми часов ждать нельзя. Климат жаркий. Не надо ее бальзамировать, зачем? Оставьте ее в покое. Я скажу Мортимеру, что вы мои старые пациенты, и он обо всем позаботится. Теперь почему бы вам не вызвать такси и не увезти семью домой?

Когда они вошли в опустевший дом, Дони, казалось, немного оживилась и занялась завтраком. Рон подошел к телефону и позвонил Мэри Хортон. Она сразу же ответила, и он успокоился. Он боялся, что придется ее будить.

— Мисс Хортон, это Рон Мелвил. Послушайте, я знаю, что затрудняю вас, но я в отчаянии… Моя жена умерла сегодня утром… все произошло неожиданно… Да, спасибо большое, мисс Хортон… Да, я вроде как оцепенел… Да, постараюсь отдохнуть… Зачем я вам звоню, это насчет Тима… да, он знает, я не вижу смысла скрывать от него, он все равно должен будет узнать когда-то, так почему не сейчас?., Спасибо, мисс Хортон, я очень рад, что и вы так думаете. Я очень благодарен вам, что вы объяснили ему про смерть… Это помогло, правда… Нет, ему не так трудно было понять, как я думал. Я думал, что я буду целый день ему втолковывать, а он понял, как вроде бы он самый нормальный… Да, он в порядке, ни слез, ни истерики. Он ее и нашел. Это было ужасно. Мисс Хортон, я знаю, что вы работаете всю неделю, но я знаю, вы очень хорошо относитесь к Тиму, поэтому я набрался смелости попросить вас, не могли бы вы приехать и повидать меня сегодня, поскорее и, может быть, взять Тима до воскресенья. Ее хоронят завтра, нельзя послезавтра, потому что воскресенье. Я не хочу, чтобы он был на похоронах… Хорошо, мисс Хортон. Я буду здесь и Тим тоже… Спасибо, спасибо огромное, я так благодарен… Да, постараюсь, мисс Хортон. Скоро увидимся. Пока и еще раз спасибо.

Дони увела Тима в сад, пока Рон разговаривал с мистером Мортимером, гробовщиком, который, действительно, оправдал рекомендации доктора Перкинса. Смерть в семье австралийского рабочего не требует больших расходов, строгие законы делают наживу за счет горя близких почти невозможной. Ни шикарных гробов, ни поминок, ни публичного прощания с телом. Все делается быстро и тихо, настолько, что часто друзья и соседи узнают о подробностях, когда похороны уже состоялись.

Вскоре после того, как ушел гробовщик, Мэри Хортон остановила свой «бентли» на улице против дома Мелвилов и поднялась по ступенькам к передней двери. Рано утром соседи уже узнали о случившемся, и на многих окнах предательски приподнялись занавески, когда Мэри дожидалась ответа на стук.

Мик, муж Дони, открыл дверь и уставился на Мэри в замешательстве. На какое-то мгновение он подумал, что это кто-то связанный с похоронным бюро, и сказал:

— О, мистер Мортимер только что ушел, минут пять назад.

Мэри посмотрела на него оценивающе:

— Вы, должно быть, муж Дон. Я Мэри Хортон и приехала забрать Тима. Но, пожалуйста, скажите потихоньку мистеру Мелвилу, что я здесь и не говорите пока Тиму о моем приезде. Я подожду.

Мик закрыл дверь и пошагал по длинному холлу. Мысли его совершенно смешались. Из того, что говорили Мелвилы, он решил, что мисс Хортон старая леди, но, хотя у женщины на террасе были совершенно седые волосы, она вовсе не была старой. Рон пытался заинтересовать Тима телевизионной программой, Мик бровями указал ему в сторону двери, и Рон сейчас же встал и, выйдя, закрыл за собой дверь.

— Дон, здесь мисс Хортон, — прошептал Мик, садясь рядом с ней.

Она посмотрела на него с любопытством:

— Ну и как?

— Она вовсе не старая, Дон! Почему ты сказала, что она одного возраста с Роном? Я не мог поверить своим глазам, когда открыл дверь! Ей не больше сорока пяти, если не меньше!

— Что это ты говоришь, Мик? Конечно же она старая! Правда я не видела ее вплотную тогда вечером у машины, но стояла достаточно близко, чтобы разглядеть, что она старая. А волосы у нее белее, чем у папы!

— Знаешь, люди могут поседеть и в двадцать. Говорю тебе, она сравнительно молодая женщина.

Дони мгновение сидела молча, затем покачала головой и криво усмехнулась:

— Хитрая лиса! Так вот в чем ее игра!

— В чем ее игра?

— В Тиме, конечно! Она спит с ним! Мик присвистнул.

— Конечно! Но разве твои родители ничего не подозревали? Они же так следят за Тимом.

— Дон.

— Мама и слова поперек слышать не хотела о своей драгоценной мисс Хортон, а папа с тех пор, как Тим стал приносить деньги от мисс Хортон за работу в саду, как кошка, которая съела сало. Ха-ха! Работает в саду, как же!

Мик бросил взгляд на Тима.

— Потише, Дон!

— О, я готова убить отца за эту слепоту! — прошипела Дони сквозь стиснутые зубы. — Все время мне казалась эта женщина подозрительной, но папа и слова не хотел слышать. Ладно, я понимаю, что мама ничего не подозревала, но отец-то должен был послушать меня! Слишком много думал о лишних деньгах!

Рон, в свою очередь, вытаращил глаза на Мэри Хортон, даже на мгновение немного оживился.

— Вы мисс Хортон?! — хрипло спросил он, голос его звучал так из-за долгих часов напряжения.

— Да, я Мэри Хортон. Вы тоже думали, что я совсем старая леди, мистер Мелвил?

— Да, думал, — он достаточно успокоился, чтобы открыть как следует дверь. — Пожалуйста пройдите, мисс Хортон. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы пройдем в спальню прежде, чем я провожу вас к Тиму.

— Конечно нет.

Она пошла за Роном, чувствуя некоторое смущение. Это была главная спальня в доме, и она думала, как Рон выдержит, если будет с ней разговаривать в том месте, где он и его жена спали долгие годы. Но он, казалось, едва замечал окружающее, он не мог оторвать взгляда от ее лица. Она совсем не была похожа на тот образ, какой он себе представлял, и в то же время точно с ним совпадала. Лицо было молодое и без морщин. Ей не могло быть больше сорока пяти, может и меньше. Но это не было алчное женское лицо, а доброе, немного суровое со следами страдания. Глаза карие, взгляд проницательный, а рот волевой и крепко сжатый. Ее волосы были совершенно белыми. Несмотря на шок, который испытал Рон, обнаружив, что она гораздо моложе, чем он думал, он доверял людям с такими лицами. Суровая, но красивая внешность, решил он про себя, подходящая для Мэри Хортон, о которой он всегда думал как о самом добром, щедром и понимающем человеке, которого он когда-либо встречал в своей жизни.

— Мистер Мелвил, у меня нет слов. Я очень сочувствую вам, и Тиму, и Дони.

— Я знаю, мисс Хортон. Пожалуйста, не надо. Я понимаю. Это ужасный удар, но мы оправимся. Мне только жаль, что Эс вас так никогда и не видела. У нас как-то не дошло до этого, правда?

— Да, и я тоже жалею об этом. Как Тим, бедняга?

— Немного не в себе. Он не совсем понимает, что происходит, кроме того, что мама умерла. Я очень сожалею, что пришлось вовлечь вас во все это, но просто не знаю, что мне еще делать. Я не могу позволить Тиму присутствовать на похоронах, а оставить его одного дома, пока мы будем там, нельзя.

— Совершенно согласна. Я рада, что вам пришло в голову позвонить мне, мистер Мелвил, и я вас уверяю, что я позабочусь о Тиме. Можете быть совершенно спокойны. Я подумала, а что если в воскресенье вечером я увезу вас с Тимом в свой коттедж и вы там побудете несколько дней, чтобы сменить обстановку. Я оставлю Тима в Сиднее сегодня, завтра и в воскресенье, а в воскресенье вечером вернусь сюда и увезу вас обоих в коттедж. Подойдет это вам?

Лицо Рона на мгновение исказилось, но он овладел собой:

— Это так любезно с вашей стороны, мисс Хортон. И ради Тима я сделаю так. Я думаю, у нас на работе не будут возражать, если мы пропустим недельку.

— Тогда договорились. Дони лучше уехать с мужем, не так ли? Ей будет гораздо легче, если она не будет думать, что вы с Тимом сидите здесь в доме в одиночестве.

— Да, правильно. Ей будет гораздо легче, тем более, что она уже на восьмом месяце беременности.

— О, я не знала! — Мэри старалась не смотреть на двуспальную кровать у стены. — Может быть, пойдем и поздороваемся с Тимом?

Маленькая группа в гостиной представляла собой странное зрелище. Мик и Дони сидели, прижавшись друг к другу на диване, а Тим сидел в своем кресле, весь съежившись и наклонившись вперед и невидящими глазами глядел на телевизионный экран. Мэри спокойно стояла в дверях и наблюдала за ним. Опять у него был тот же потерянный, беззащитный и недоуменный вид.

— Привет, Тим, — сказала она.

Он вскочил на ноги, обрадованный, но и охваченный горем одновременно, лицо его дергалось, и он протягивал к ней руки. Она подошла к нему, взяла его за руки и нежно улыбнулась.

— Я пришла забрать тебя к себе на некоторое время, Тим, — мягко сказала она.

Он резко вырвал руки и вспыхнул. В первый раз с тех пор, как Мэри познакомилась с ним, он чувствовал смущение и осознал это. Невольно его глаза обратились к Дони, он заметил ее гнев и возмущение. Теперь он был уже развит настолько, что почувствовал: Дони осуждает его за то, что он держит за руки чужую женщину. Его руки бессильно упали, и он умоляюще посмотрел на сестру. Она поджала губы и вскочила, как разъяренная кошка, глаза сверкали и смотрели то на Тима, то на Мэри. Мэри подошла к ней, протянула руку.

— Привет, Дони, я Мэри Хортон, — сказала она мягко.

Дони сделала вид, что не заметила ее руки.

— Что вы здесь делаете? — прошипела она.

Мэри старалась не замечать ее тона:

— Я приехала за Тимом, — объяснила она.

— О, еще бы нет! — сказала она с ухмылкой. — Посмотрите на себя! Мать еще не в могиле, а вы уже тут как тут и облизываетесь от предвкушения удовольствия. Бедный, глупый Тим! Почему вы обманули нас насчет своего возраста? Ну и дураков же вы из нас сделали и еще перед моим мужем!

— Ради Христа, Дони, утихни! — закричал Рон в отчаянии.

Дони яростно повернулась к нему.

— Я утихну, когда скажу, что хочу. Ты жадный старый негодяй! Продаешь своего недоумка-сына за несколько жалких долларов! Лишь бы влить в себя лишнюю кружку пива в «Прибрежном»! Подумал ты когда-нибудь о стыде? Посмотри на нее, пытается запудрить нам мозги, что ее интерес к Тиму чисто душевный! Да, мисс Хортон, — продолжала орать она, резко поворачиваясь к Мэри. — Я прекрасно понимаю вашу игру! Ловко вы обманули всех нас и заставили поверить, что вам чуть не девяносто! Интересно, сколько людей на нашей улице хохочут теперь до упаду, увидев, к кому ходит Тим по выходным? Вы сделали нас посмешищем всего района, вы, старая сука! Если уж вам нужен был мужчина, почему, черт побери, не купить нормального мужика, а не использовать моего бедного, неполноценного брата? Вы отвратительная дрянь! А ну убирайтесь вон отсюда и оставьте нас в покое!

Мэри стояла посредине гостиной, опустив руки, и два ярких пятна пылали на ее щеках. Слезы стекали по лицу, словно пытаясь защитить ее от этих ужасных обвинений. Она была так потрясена и уничтожена, что даже не могла оправдываться. У нее не было ни сил, ни желания отвечать. Рона начала сотрясать крупная дрожь. Он так крепко сжал руки, что на костяшках пальцев появились белые пятна. Тим ушел к своему креслу и упал в него, запрокинутое лицо его поворачивалось то к обвинителю, то к обвиняемой. Он ничего не понимал, но тяжело страдал и испытывал чувство стыда. Дони, как будто считает, что ему нельзя дружить с Мэри. Но почему? Почему это плохо? Что сделала Мэри? Несправедливо, что Дони так кричит на Мэри, но он не знает, что ему делать, потому что не понимает, в чем дело. Почему ему так хочется убежать и спрятаться где-нибудь в темном углу, как в тот раз, когда он стащил у мамы торт, приготовленный для теннис-клуба?

Рон дрожал, стараясь сдержать свой гнев.

— Дони, я никогда не слышал, чтобы ты говорила такие вещи, ты слышишь? Ради Бога, что с тобой, девочка? Мисс Хортон — достойная женщина. Черт побери, она не обязана стоять здесь и слушать всю эту мерзость! Ты меня опозорила, ты опозорила Тима и ты опозорила твою бедную покойную мать! И в такое время! Боже, Дони, что тебя заставляет говорить такие вещи?

— Я их говорю потому, что думаю, что это правда, — ответила Дони, прячась на груди у Мика. — Ты позволил ее грязным деньгам сделать тебя слепым и глухим!

Мэри провела дрожащей рукой по лицу, вытирая слезы. Она в упор посмотрела на Дони и ее мужа.

— Вы очень, очень ошибаетесь, дорогая, — она с трудом выдавила это из себя. — Я понимаю, как вы потрясены и расстроены всем, что произошло за эти несколько часов, я уверена, что вы по-настоящему не верите в то, что вы сейчас говорите. — Она прерывисто вздохнула. — Я не скрывала свой возраст обдуманно, просто мне это никогда не казалось важным, потому что я ни на мгновение не думала, что кто-нибудь так грязно истолкует мои отношения с Тимом. Я глубоко привязана к Тиму, но не так, как вы имеете в виду. Мне это, конечно, тяжело говорить, увы, я уже достаточно стара, и гожусь быть матерью Тима, да и вашей, знаете ли. И вы совершенно правы: если бы мне нужен был мужчина, я вполне могла себе позволить купить продажного, и даже позолоченного. Зачем нанимать для этого Тима? Скажите честно, вы видели какое-либо свидетельство сексуального пробуждения в Тиме с тех пор, как он познакомился со мной? Если бы это было так, вы бы заметили тотчас же: Тим такое скрыть не сможет. Да, мне хорошо с Тимом, но отношения наши чисты и невинны. Тим сам чистый и невинный, и в этом часть его привлекательности. И если бы даже тысячи демонов блуда терзали непрерывно мою плоть, я ни за что не связала бы свои желания с Тимом. А теперь вы все испортили, испортили для нас обоих, потому что, если Тим и не понимает, он может почувствовать, что все изменилось. Наши отношения были совершенны. Были. Понимаете, были. Они больше не смогут быть такими. Вы сделали так, что я буду думать о том, что прежде мне и в голову не приходило, вы сделали так, что Тим будет чувствовать неловкость, выражая по отношению ко мне нормальную привязанность.

Мик откашлялся:

— Но, мисс Хортон, вы, конечно, должны были представлять себе, что будут думать другие люди. Мне трудно поверить, что вы, зрелая и ответственная женщина, могли месяц за месяцем проводить все свое свободное время с молодым и очень красивым человеком и вам ни разу не пришло в голову, что будут думать окружающие?

— Вот в чем дело! — заорал Рон, срывая Мика с дивана и держа его за лацканы пиджака. — Я должен был догадаться, что моя девочка Дони не придумывает все это вонючее дерьмо без твоей помощи! А ты действительно ловкач, дружочек! За те десять минут, которые прошли от звонка мисс Хортон в дверь и до того, как она сюда вошла, ты умудрился напичкать голову моей дочери грязными намеками и так крепко, что она опозорила всех нас! Боже, и почему Дони не вышла замуж за нормального парня, а выбрала тебя слюнявого, надутого пижона! Мне следовало тебе морду расквасить, ты поганая задница!

— Папа! — ахнула Дони, хватаясь за живот. — О, папа! — она разразилась слезами, топая каблуками об пол.

И вдруг Тим поднялся, да так неожиданно, что все остальные несколько секунд не могли понять, что произошло. Он развел Рона и Мика. Посадил Мика на диван, а Дони и Рона втолкнул в кресла. И все это не произнося ни слова. Затем, повернувшись спиной к Мику, легко прикоснулся к плечу отца.

— Пап, не разрешай ему тебя сердить, — сказал он серьезно. — Мне он тоже не нравится, но мама сказала, что мы должны обращаться с ним хорошо, даже если он нам и не нравится. Теперь Дони принадлежит ему, так сказала мама.

Мэри начала смеяться, дрожа и захлебываясь. Тим подошел к ней и обнял ее одной рукой.

— Ты смеешься или плачешь, Мэри? — спросил он, заглядывая ей в лицо. — Не обращай внимания на Дони и Мика, они расстроены. А почему мы не можем ехать сейчас? Можно я соберу вещи?

Рон смотрел на сына с удивлением и пробуждающимся уважением.

— Иди и собери вещи, дружок, иди сейчас же и собери вещи. Мэри через минуту придет и поможет тебе. И знаешь что, дружок? Ты молодец, ты, настоящий парень!

Красивые глаза Тима сияли, и в первый раз с тех пор, как он нашел Эс в гостиной, сверкнула его улыбка.

— Ты мне тоже нравишься, пап, — он усмехнулся и пошел собирать чемодан.

После того, как он ушел, воцарилось напряженное молчание. Дони сидела и смотрела куда угодно, только не на Мэри, а Мэри продолжала стоять посредине комнаты не зная, что ей делать.

— Я думаю, что ты должна извиниться перед мисс Хортон, Дони, — сказал Рон, строго глядя на дочь.

Она напряглась, а пальцы согнулись, как когти.

— Черта с два, я извинюсь! — отрезала она. — После всего, что с нами тут сделали, считаю что это перед нами с Миком должны извиняться! Чуть не избили моего мужа! Рон грустно посмотрел на нее:

— Я рад, что мамы нет здесь, — сказал он. — Она всегда говорила, что ты изменишься, что нам придется уйти из твоей жизни, но, черт побери, она все-таки никогда не думала, что ты до такого дойдешь. Ты слишком задрала нос, моя девочка, а тебе, не говоря уж о твоем размазне-муже, не худо бы взять несколько уроков хороших манер у мисс Хортон!

— О, пожалуйста, — воскликнула в отчаянии Мэри, — я ужасно жалею, что причинила все эти неприятности. Если бы я знала, что случится, я бы никогда не пришла. Пожалуйста, не ссорьтесь из-за меня. Мне страшно думать, что я внесла раскол в семью Тима. Если бы я не думала, что я ему сейчас нужна, я ушла бы навсегда. Я даю слово, что как только Тим оправится после смерти матери, я это сделаю. Я никогда больше не увижу его и не причиню никому из вас больше горя и стыда.

Рон поднялся со стула, куда посадил его Тим.

— Чепуха! Ну и прекрасно, что все вышло наружу! Это все равно случилось бы рано или поздно. Что касается меня и его матери, то для нас был важен только Тим, а Тиму всегда будете нужны вы, мисс Хортон. Последние слова ма были: «Бедный Тим, сделай то, что нужно для Тима, бедный, бедный Тим». Вот я и собираюсь это самое сделать, мисс Хортон. И если эта парочка там, на диване, не согласна со мной, тем хуже для них, черт побери! Я уважаю желание мамы, особенно если ее уже нет.

Его голос дрогнул, но он поднял подбородок, сглотнул несколько раз и сумел продолжить:

— Знаете, мама и я не всегда были вежливы друг с другом, но мы уважали друг друга. Мы прожили вместе хорошие годы, и я буду вспоминать о них с радостью. Он не поймет — кивок в сторону дивана — но ма была бы разочарована, если бы я не поднимал за нее тост каждый день в «Приморском».

Мэри с трудом сдержала порыв, ей хотелось подойти к старику и обнять его. Но только ее залитое слезами лицо и дрожащая улыбка сказали ему, как она его понимает.

Глава 19.

Всю дорогу до Артармона Тим молча сидел в машине. В ее доме в Сиднее он ночевал редко: комната, которую он там занимал, показалась ему чужой, совсем не такой, как в коттедже. Он совершенно не знал, что делать, когда она приготовилась уйти, чтобы он смог переодеться и отдохнуть. Тим стоял посреди комнаты и глядел на нее умоляюще. Этого выражения Мэри никогда не могла выдержать. Она вздохнула и подошла к нему:

— Почему ты не наденешь пижаму и не постараешься немного поспать, Тим? — спросила она.

— Но сейчас не ночь, а полдень! — запротестовал он, и страдание послышалось в его голосе.

— Ну что об этом волноваться, дорогой? — ответила она. — Я думаю, ты уснешь, если я задерну шторы, и в комнате будет темно.

— Меня тошнит, — сказал он, хватая ртом воздух.

— О, бедный Тим! — воскликнула она, вспомнив, как он боялся, что на него будут ворчать, если он что-то испачкает. — Пошли, я подержу тебе голову.

Его начало рвать, как только они вошли в ванную комнату. Она прижала ладонь к его лбу, тихо приговаривая и поглаживая его по спине, пока он корчился и задыхался.

— Ну все? — спросила она мягко и, когда он кивнул, посадила его на стул и пустила теплую воду в ванну. — Ты сильно выпачкался, и я думаю, тебе надо снять одежду и залезть в ванну, хорошо? И ты сейчас же почувствуешь себя гораздо лучше.

Она намочила губку и обтерла его лицо и руки, сняла с него рубашку, аккуратно сложила ее и вытерла испачканный пол. Он следил за ней безучастно, бледный и дрожащий.

— Прос… прости, Мэри, — выдохнул он. — Я… я… я все и…и…испачкал и ты… ты… очень сердишься.

Она улыбнулась, подняв голову и все еще стоя на коленях на изразцовом полу в ванной.

— Никогда, Тим, никогда я не буду сердиться! Ты же ничего не мог поделать, и ты так старался добежать до ванной вовремя, ведь так? И это самое главное, мой дорогой.

Его бледность и слабость встревожили ее, казалось, что он все еще не может оправиться, и она не удивилась, что его снова начало рвать.

Когда он успокоился, она спросила:

— Ну, как насчет ванны?

— Я устал, Мэри, — прошептал он, схватившись руками за сиденье.

Она боялась оставить его одного. Спинка у стула была прямая, подлокотников не было, и если он потеряет сознание, ему не удержаться. Лучше всего ему было бы в теплой воде, где он мог бы расслабиться и как следует прогреться. Стараясь изгнать из памяти горькие слова Дони и вознося молитвы, чтобы он никогда не упомянул об этом дома, она раздела его и помогла забраться в ванну, крепко держа его за талию и положив его руку себе на плечи.

Тим погрузился в воду со вздохом благодарности. Мэри с облегчением увидела, что краска возвращается на его лицо. Пока он сидел в воде, она закончила приводить в порядок пол. Запах рвоты держится долго, поэтому она открыла дверь и окно, чтобы впустить прохладный осенний воздух. Только тогда она повернулась к ванне и посмотрела на него.

Тим сидел, как ребенок, нагнувшись вперед и улыбаясь. Он внимательно следил, как струйки пара поднимались над поверхностью воды, его густые золотистые волосы лежали мокрыми завитками. Такой красивый, такой красивый! «Обращайся с ним, как с ребенком»» — приказала она себе и взяла кусок мыла. — «Он ребенок, и так и следует с ним обращаться, не смотри на него и не воспринимай его как мужчину». Но, несмотря на это самовнушение, ее глаза окинули его тело в прозрачной воде. Он теперь лежал, откинувшись, и что-то бормотал с чувством удовлетворения. Обнаженное тело на картинках в книге никогда не волновало и не возбуждало ее. Но тут было другое дело. Она заставила себя посмотреть в сторону, но невольно взгляд ее опять обратился на него, и тут она обнаружила, что Тим закрыл глаза. Тогда она посмотрела на его тело с удивлением и сдержанной жадностью.

Вдруг что-то заставила ее взглянуть ему в лицо, и она увидела, что он с любопытством следит за ней. Она покраснела и ожидала, что он что-то скажет, но он промолчал. Бочком она присела на край ванны и начала намыливать ему грудь и спину, ее пальцы скользили по его безукоризненной коже, гладкой, как шелк, и как бы случайно она старалась потрогать его запястье, чтобы проверить пульс. Но хотя он все еще был слаб, ему действительно станови|лось лучше, и он засмеялся, когда Мэри облила его водой с головой и заставила нагнуться, чтобы намылить волосы. Как только он был тщательно вымыт, она заставила его встать, включила душ и выпустила воду из ванны. Ей было забавно наблюдать его наивную радость по поводу огромного банного полотенца, которое она ему вручила, когда он вылез, но она сохраняла серьезность, когда он уверял ее, что раньше никогда не видел такой громадной махровой простыни и как интересно ему завернуться в нее целиком, как ребенку.

— Как хорошо, Мэри, — признался он, лежа в кровати и натянув одеяло до подбородка. — Я думаю, мама купала меня, когда я был малышом, но я не помню этого. Мне так понравилось, гораздо лучше, чем когда моешься сам.

— Очень рада, — улыбнулась она. — А теперь повернись на бок и немного поспи, ладно?

— Ладно, — засмеялся он, — но я не могу сказать «спокойной ночи, Мэри», потому что сейчас день.

— Как ты себя чувствуешь, Тим? — спросила она, задергивая шторы и погружая комнату в сумрак.

— Очень хорошо, но я ужасно устал.

— Тогда спи, дорогой. Когда проснешься, приходи и найди меня, я буду здесь, в доме.

Выходные прошли спокойно; Тим вел себя тихо, его силы еще не восстановились, но было незаметно, чтобы он остро скучал по матери. Днем в воскресенье она посадила его на переднее сиденье своего «бентли» и поехала на Серф Стрит за Роном.

Он ждал их на террасе в передней части дома и, когда увидел машину, сбежал по ступенькам вниз, держа в руках чемодан. «Сколько ему лет?» — подумала Мэри, поворачиваясь, чтобы открыть заднюю дверцу. Несмотря на свою хорошую физическую форму и мальчишескую подвижность, он вовсе не был молодым. Его вид встревожил ее. Она не могла не подумать и том, что будет с Тимом, если он лишится и отца. После выходки Дони в пятницу маловероятно было, что она сможет или захочет их заменить; ее муж стал главной ее заботой. Возможно, для Дони это и хорошо, но для Тима это ничего хорошего не сулило. А она, Мэри Хортон, сможет взять Тима, если с его отцом что-нибудь случится? На каком основании? И если сейчас уже все, по-видимому, подозревают самое худшее, что же они будут думать, если Тим поселится у нее постоянно? Одна мысль об этом приводила ее в ужас. Только Рон, Арчи Джонсон, соседка Эмили Паркер и сам Тим считали их отношения безупречными. Она боялась даже помыслить, что Дони скажет, а возможно, и сделает. Будет, конечно, скандал, а возможно, и судебное разбирательство. Но что бы ни случилось, Тима надо уберечь от насмешек и горя. В общем-то неважно, что будет с ней или с Дони. Имел значение только Тим.

Несмотря на шок и горе, Рона по дороге в Госфорд очень развлекало, что Тим сидит, приклеив нос к стеклу и смотрит в восторге на проносящийся пейзаж. Мэри, взглянув в зеркало заднего вида, поймала выражение лица Рона и улыбнулась.

— Ему никогда не надоедает, мистер Мелвил. Просто поразительно, как он получает от каждой поездки такое же удовольствие, как от первой.

Рон кивнул:

— Правильно, мисс Хортон! Я никогда не думал, что ему так понравится ездить. Мы брали его несколько раз прокатиться в машине, но, насколько я помню, его тут же укачивало. Ужас! Было так стыдно, машина ведь не наша. Если бы я знал, что у него это прошло, я бы купил машину и покатал бы его. Я не знаю, что с собой готов сделать за это!

— Знаете, мистер Мелвил, я бы не расстраивалась по этому поводу. Тим всегда счастлив, если все идет хорошо. А поездка на машине — это вид счастья для него, вот и все.

Рон не ответил, его глаза наполнились слезами, и ему пришлось отвернуться и уставиться в свое окно.

После того, как она высадила их у коттеджа, Мэри приготовилась вернуться в Сидней. Рон посмотрел на нее в ужасе.

— Вы что, мисс Хортон, уезжаете? Я думал, вы собирались с нами остаться.

Она покачала головой:

— К сожалению, не могу. Я завтра должна быть на работе. На этой неделе у моего босса очень важные встречи, и я должна быть при нем. Я думаю, что вы найдете все, что вам понадобится. Тим знает, где что находится, и поможет, если будут какие-то затруднения. Я хочу, чтобы вы чувствовали себя как дома, делали все, что и когда хотите. Запасов всякой еды достаточно. Если вы захотите поехать в Госфорд, то номер вызова такси в телефонной книжке. И я прошу вас, пусть все это будет за мой счет.

Рон встал, так как она уже натягивала перчатки, готовая уехать. Он крепко пожал ей руку и улыбнулся.

— Почему вы не называете меня Рон, мисс Хортон? Тогда я смогу называть вас Мэри. Как-то глупо продолжать называть друг друга мистер и мисс.

Она засмеялась и на минуту положила ему руку на плечо:

— Да, я согласна, Рон. Пусть теперь будет Рон и Мэри.

— Когда мы увидим вас, Мэри? — спросил Рон, не зная, должен ли он, как гость, проводить ее до границ ее владений или надо просто вернуться в кресло, где он сидел.

— Вечером в пятницу, но не ждите меня с ужином. Возможно, мне придется остаться в городе и пойти на ужин с моим боссом.

Проводил ее до машины Тим. С удивлением Рон понял, что его сын обиделся, что его забыли. Рон понял это и уселся, взяв в руки газету, а Тим пошел с Мэри.

— Жаль, что ты уезжаешь, Мэри, — сказал Тим, и взгляд у него был такой, какого она раньше у него никогда не видела, и который не смогла истолковать.

Она улыбнулась, похлопав его по плечу.

— Я не могу не поехать, Тим, правда. Но это значит, что я полагаюсь на тебя и надеюсь, что ты позаботишься об отце, потому что он не знает ни дома, ни сада, а ты знаешь. Будь к нему внимателен, хорошо?

Он кивнул:

— Я позабочусь о нем, Мэри, обещаю, я позабочусь о нем.

Он стоял, пока машина не исчезла среди деревьев, затем повернулся и вошел в дом.

Глава 20.

Как Мэри и ожидала, неделя была очень трудной. Из нескольких встреч, которые проводило правление компании «Констэбл Стил энд Майнинг» в течение года, эта была самой важной. На встречу прибыли три представителя центрального отделения компании из Нью-Йорка. На секретаря свалилась куча обычных проблем, связанных с жалобами на неудобные отели, недостаточно разнообразное питание и так далее. Скучающие жены высказывали свои претензии, кто-то ворчал на сбои в программе — словом, все было, как обычно. Когда подошел вечер пятницы, Мэри и Арчи Джонсон вздохнули, наконец, с облегчением. Они сидели в офисе на верхнем этаже небоскреба, положив ноги повыше, и смотрели на панораму огней, раскинувшуюся до усыпанного звездами горизонта.

— Елки-палки, Мэри, как я рад, что все кончилось, — воскликнул Арчи, отодвигая от себя пустую тарелку. — Ты хорошо придумала, что заказала прислать сюда китайскую еду, молодец.

— Я подумала, что тебе понравится, — она с наслаждением шевелила пальцами ног. — Как в колодках. Целый день умирала, хотела снять туфли. Думала, что миссис Хичам Шварц так и не найдет свой паспорт и опоздает на самолет. Передо мной уже маячила ужасная перспектива возиться с ней в выходные.

Арчи усмехнулся. Туфли его образцовой секретарши валялись в дальнем конце комнаты, а сама она, почти исчезнув в надувном кресле, положила ноги в одних чулках на высокую кушетку.

— Ты знаешь, Мэри, тебе следовало усыновить умственно отсталого ребенка много лет назад. Провалиться мне на месте, как ты изменилась! Я никогда не мог обойтись без тебя, но, признаюсь, мне гораздо интереснее работать с тобой сейчас. Я никогда не думал, что наступит день, когда я скажу, что я просто получаю удовольствие от твоего общества, старая ты крыса! Думаю, что ты все это держала внутри и никогда не решалась показать. И не стыдно тебе, дорогая?

Она вздохнула:

— Возможно. Но знаешь, Арчи, все происходит в свое время. Встреть я Тима в молодые годы, я бы им никогда не заинтересовалась. Некоторым нужна чуть не вся жизнь, чтобы, наконец, пробудиться.

Он закурил сигару и с удовольствием попыхивал ею.

— Мы были так заняты, что я даже не смог тебя спросить, что же произошло в прошлую пятницу? Его мать умерла?

— Да. Было ужасно, — она содрогнулась. — Я увезла Тима и его отца в мой коттедж в прошлое воскресенье и оставила их там. Собираюсь поехать к ним сегодня вечером. Надеюсь, что все в порядке, потому что иначе они позвонили бы мне. Тим еще не осознал того, что случилось. Он знает, что его мать умерла, но он еще не начал тосковать о ней. Рон говорит, что он справится с этим быстро, и я надеюсь, что так и будет. Мне жаль Рона. Его дочь устроила сцену, когда я приехала за Тимом в пятницу.

— Да?

— Да, — Мэри встала и подошла к бару. — Выпьешь бренди или что-нибудь другое?

— После китайской еды? Нет, спасибо. Вот если чашечку чая, то пожалуйста.

Он следил за тем, как она зашла за стойку бара и направилась к раковине и маленькой плите.

— А что за сцена?

Ее голова склонилась над чайником.

— Даже неловко говорить. Отвратительная сцена, лучше не вспоминать об этом. Она… О, в общем, неважно…

Послышалось звяканье чашек.

— Она — что? Давай, Мэри, выкладывай! Ее глаза смотрели на него с вызовом и уязвленной гордостью.

— Она намекала, что Тим — мой любовник.

— Вот говно собачье! — он откинул голову и расхохотался. — Ну и сказанула! Я бы ей выдал, если бы она при мне такое сморозила.

Он с трудом встал, подошел к стойке бара и облокотился на нее.

— Не позволяй себе расстраиваться, Мэри. Ну, должно быть, и дерьмо эта девка!

— Да нет, она не дерьмо. Она за такого замуж вышла, и он ее превращает в дерьмо. Я, честно говоря, думаю, она просто повторяет, как попугай, то, что шепчет ей в ухо эта семейка. Вообще-то она очень привязана к Тиму и старается его оберегать.

Она наклонилась, ее голова исчезла за стойкой бара, и слова долетали приглушенно:

— Видишь ли, они все думали, что я гораздо старше, чем я есть, поэтому, когда я приехала за Тимом, для них всех это был просто шок.

— Почему это они вообразили, что ты стара?

— Тим сказал им, что у меня седые волосы и он решил, что я старая, по-настоящему старая. Он сказал им это.

— Но разве ты с ними не встречалась до того, как умерла мать? Не похоже на тебя, Мэри, пытаться идти окольными путями! Почему ты не исправила этого заблуждения?

Она сильно покраснела.

— Я честно не знаю, почему я не представилась его родителям. Если я и побаивалась, что они пресекут мою дружбу с Тимом, если узнают мой возраст, уверяю тебя, эти страхи были подсознательными. Я знала, что Тиму со мной ничто не угрожает. Я очень любила, когда он рассказывал мне о своей семье и, думаю, как-то откладывала эту встречу, потому что боялась, что они окажутся совсем не такими, как говорил Тим.

Он протянул руку через стойку и похлопал ее по плечу.

— Ну не огорчайся. Ты говорила, что сестра Тима очень привязана к нему?

— Да и Тим к ней. Все было хорошо, пока она не вышла замуж. Ему казалось, что она его бросила, хотя я и пыталась все ему разъяснить. Из того, что он говорил, я поняла, что она разумная, здравомыслящая и добрая девушка. Блестящего ума. Странно, правда?

— Не знаю. А что ты сделала?

Опять она опустила голову.

— Я была в отчаянии. Я даже плакала. Можешь меня представить плачущей?! — она подняла голову и попыталась улыбнуться. — Не хватает воображения, не так ли? — Затем она вздохнула. Ее лицо было задумчивым и грустным.

— Но за последнее время я немало поплакала, Арчи, немало. Наверстала упущенное.

— Да, представить себе трудно. Тем не менее, мы должны плакать время от времени. Я и сам плакал, — признался он величественно.

Она вздохнула с облегчением:

— Ох, Арчи…

Он следил за тем, как она разливает чай, во взгляде его читалось сочувствие. Какой удар для ее гордости, думал он, когда такой прекрасный душевный порыв истолковывают так примитивно и оскорбительно. Для нее ведь сама мысль о физической стороне их отношений унижала ее достоинство, она была монашка в душе. Она вела странную, одинокую, отделенную от остального мира жизнь. Мы то, что мы есть, думал он, и что сделали из нас обстоятельства.

— Спасибо, дорогая, — сказал он, беря чай. Вернувшись в кресло у окна, он заговорил: — Я хотел бы встретиться с Тимом, если можно, Мэри.

Последовало долгое молчание, затем он услышал тихий ответ:

— На днях.

Голос, казалось, звучал откуда-то издалека.

Глава 21.

Только после полуночи Мэри остановила свой «бентли» у коттеджа. В гостиной все еще горел свет, и Тим, выскочив, бросился открывать дверцу машины. Он дрожал от радости, увидев ее, почти поднял и чуть не задушил в объятиях. В первый раз его эмоции при встрече с ней проявились так открыто, и это сказало ей больше, чем что-нибудь другое, какой тяжелой для него была эта неделя.

— О, Мэри, как я рад тебя видеть! Она высвободилась из его объятий:

— Боже мой, Тим, ты сам не знаешь, какой ты сильный! Я думала, что ты уже лег спать.

— Но не раньше, чем ты приедешь. Я должен был дождаться тебя. О, Мэри, как я рад! Ты мне так нравишься, так нравишься!

— И ты мне тоже, и я тоже рада тебя видеть. Где твой папа?

— В доме. Я не разрешил ему выйти, я хотел увидеть тебя первым, — он танцевал вокруг нее, но она все же почувствовала, что его радости что-то мешало, что она каким-то образом не оправдала его ожиданий. Если бы только она могла понять, в чем дело!

— Мне тут не нравится без тебя, Мэри, — продолжал он. — Мне нравится тут, когда ты тоже здесь.

К тому времени, как они вошли в дом, он успокоился, и Мэри пошла поздороваться с Роном. Она протянула ему руку:

— Как дела? — мягко спросила она.

— Все в порядке, Мэри. Рад вас видеть.

— Я рада, что приехала, наконец.

— Вы уже ели?

— Да, но, тем не менее, приготовлю чаю. Будете пить?

— Спасибо, выпью.

Мэри повернулась к Тиму, который стоял на некотором расстоянии от них. У него опять был потерянный вид. «В чем дело, — спрашивала она себя опять. — Что я сделала, что он так смотрит, или чего я не сделала?».

— В чем дело, Тим? — спросила она, подходя к нему.

Он покачал головой:

— Ни в чем.

— Ты уверен?

— Да.

— Боюсь, тебе пора ложиться спать, друг мой.

Он кивнул с несчастным видом:

— Я знаю.

У дверей он оглянулся, в глазах его была мольба.

— Ты придешь укрыть меня как следует? Пожалуйста, приходи!

— Конечно, непременно, так что поспеши! Я приду через пять минут.

Когда он ушел, она посмотрела на Рона.

— Ну, как тут было?

— И хорошо, и плохо. Он много плакал о своей матери. И плачет он не так, как раньше, а тихо. Он просто сидит, а слезы текут по лицу ручьями, и его невозможно ничем отвлечь.

— Пойдемте на кухню. Вам, наверное, было очень трудно. Жаль, что я не смогла быть здесь и снять хоть часть груза с ваших плеч.

Она наполнила чайник, потом посмотрела с тревогой на часы:

— Я должна пойти и сказать Тиму «спокойной ночи». Я скоро вернусь.

Тим был уже в кровати и напряженно смотрел на дверь. Она подошла к нему, повозилась с покрывалами, пока они не легли ровно и не закрыли его до подбородка, потом туго подоткнула вокруг. Затем наклонилась и поцеловала его в лоб. Он начал отчаянно возиться, пока не вытащил руки. Он обнял ее за шею и нагнул вниз так, что она была вынуждена сесть на край кровати.

— О, Мэри, я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказал он, прижавшись лицом к ее щеке.

— Я тоже не хотела уезжать. Но теперь все в порядке, Тим. Теперь я здесь. И всегда буду здесь с тобой, когда смогу. Я больше всего на свете люблю быть с тобой. Ты скучал по маме, да?

Руки на ее шее сжались.

— Да. О, Мэри, как тяжело знать, что она никогда не придет! Иногда я забываю, а потом вспоминаю опять, и я так хочу, чтобы она вернулась, и знаю, что она не может вернуться, и все это так спутано у меня в голове. Но я хочу, чтобы она вернулась, я так хочу, чтобы она вернулась!

— Я знаю… я знаю. Но скоро, мой дорогой, будет немного легче. Так плохо тебе не будет всегда, печаль отойдет. Мама будет все дальше и дальше, и ты привыкнешь к этому и не будешь так страдать.

— Но мне больно, когда я плачу, Мэри! Мне так больно, и это не проходит!

— Да, я знаю. У меня тоже так бывает. Как будто бы из груди вырвали целый кусок.

— Да, именно, именно так! — он неловко водил руками по ее спине. — О, Мэри, я так рад, что ты здесь! Ты всегда обо всем знаешь и можешь мне рассказать, и я чувствую тогда себя лучше. Без тебя мне ужасно!

Ее нога, прижатая к кровати, затекла, и ее свело сильной судорогой. Мэри вытащила голову из его рук.

— Я здесь теперь, Тим, и буду здесь все выходные. Потом мы все вместе поедем в Сидней. Я тебя здесь одного не оставлю. Ну, теперь повернись на бок и спи, потому что у нас завтра в саду много работы.

Он послушно повернулся.

— Спокойной ночи, Мэри. Ты мне нравишься, ты мне нравишься больше всех, кроме папы.

Рон уже приготовил чай и нарезал кекс с тмином. Они сели друг против друга за кухонный стол. Хотя Мэри встретилась с Роном только после смерти Эсме, она инстинктивно поняла, что за последнюю неделю он постарел и как-то высох. Рука, когда он подносил чашку ко рту, дрожала. Жизнь как бы ушла из его лица. Появилась какая-то прозрачность, потерялась живость. Она положила свою руку на его руку.

— Как, наверное, вам было тяжело. Приходилось скрывать свое горе и еще следить за Тимом. О, Рон, если бы я могла что-то сделать! Почему люди умирают?

Он покачал головой:

— Не знаю. Это самый трудный вопрос из всех, какие есть. Я никогда не мог найти на него ответа. Жестоко поступит Бог, дав нам любимых, сделав нас по своему образу и подобию, чтобы мы могли любить их, и затем отнял их от нас. Ему бы лучше придумать по другому, как вам кажется? Я знаю, что мы не ангелы, мы — что-то вроде червяков для Него, но большинство из нас делает, что может, большинство из нас не так уж плохи. Почему мы должны так страдать? Тяжело, Мэри, ужасно, ужасно тяжело.

Рон прикрыл рукой глаза: он плакал. Мэри сидела беспомощно, сердце ее разрывалось от жалости. Если бы она могла как-то помочь! Ужасно было сидеть и смотреть на горе человека и быть не в состоянии облегчить его. Он плакал долго, приступами, и казалось, вся душа его раздиралась от горя. Когда он уже не мог больше плакать, он вытер глаза и высморкался.

— Выпьете еще чашечку? — спросила Мэри.

На какое-то мгновение ей показалось, что на его лице мелькнула улыбка Тима.

— Да, спасибо, — он вздохнул. — Я никогда не думал, что все будет так, Мэри. Не знаю, может быть, потому что я старый. Никогда не думал, что, если она уйдет, останется такая огромная пустота. Даже Тим, кажется, не так важен для меня теперь, только она, только она. Все по-другому, даже то, что никто не ругается и не ворчит, что я долго задерживаюсь в «Прибрежном» и наливаюсь пивом, как она любила говорить. У нас с Эс была хорошая жизнь, мы были вместе. Все дело в том, что с годами вы прирастаете друг к другу, вы — как пара старых ботинок, теплых и удобных. И вдруг все порвалось! Я чувствую, как будто от меня оторвалась половина, ну вроде как если парень теряет ногу или руку, понимаете, что я хочу сказать? Он думает, что все в порядке и протягивает руку, чтобы почесать это место, а там ничего нет, только шов. Я вспоминаю о чем-то, что должен ей сказать, или хочу рассказать анекдот, которые ее всегда смешили. Так тяжело, Мэри, не знаю, что делать.

— Да, я понимаю, — медленно сказала Мэри. — Духовная ампутация…

Он поставил чашку:

— Мэри, если со мной что-нибудь случится, вы присмотрите за Тимом?

Она не протестовала, даже не попыталась сказать ему, что это неудобно или глупо. Она просто кивнула и сказала:

— Да, конечно. Не беспокойтесь о Тиме.

Глава 22.

За эту долгую и печальную зиму, которая последовала за смертью матери Тима, он очень изменился. Он был похож на тоскующее животное; бродил с места на место, ища что-то, чего там не было, глаза беспокойно останавливались на каком-нибудь предмете, затем разочарованно отворачивались. Казалось, он ожидал, что произойдет что-то невозможное, и удивлялся, почему это не происходит. Даже Гарри Маркхэм и его бригада ничего от него не могли добиться, рассказывал в отчаянии Рон Мэри. Он ходил на работу аккуратно, каждый день, но все грубые выходки парней не оказывали на него никакого впечатления. Он выносил их жестокий юмор так же терпеливо, как и все остальное. Казалось, он ушел из реального мира, думала Мэри, ушел в место, где он был совсем один, и навсегда закрылся от всех других.

Она и Рон вели бесконечные и бесполезные разговоры о Тиме, сидя в коттедже долгими вечерами, а на улице шел дождь, и среди деревьев выл ветер. Тим же уходил куда-то один или шел спать. После смерти Эсме Мэри настаивала на том, чтобы Рон ездил с ними в коттедж на выходные. Она не могла вынести мысли, что увезет в пятницу Тима и оставит старика сидеть перед камином в одиночестве.

Для них это были тяжелые, печальные, медленно текущие месяцы. Мэри, которая делила свои свободные часы с Тимом, было немного легче; для Рона была только пустота, а что было в душе у Тима, никто не знал. Это было ее первое столкновение с горем, такого раньше она даже не могла себе представить. И самое тяжелое состояло в том, что она была бессильна помочь. Что бы она ни сказала, что бы ни сделала — все это не имело никакого значения. Ей приходилось мириться с долгими периодами молчания, потихонечку убегать, чтобы выплакаться и погоревать в одиночестве.

Она начала привязываться и к Рону, потому что он был отцом Тима и потому, что он был так одинок, но никогда не жаловался. С течением времени он все больше стал занимать ее мысли. Когда самое холодное время года приближалось к концу, она заметила, что его силы тают. Иногда, когда они сидели во дворе и он протягивал руку к солнцу, ей казалось, что оно просвечивает сквозь покрытую венами и старческими пятнами кисть, и становятся видны очертания костей. Он начал сильно дрожать, и его когда-то твердая энергичная походка стала неуверенной. И как бы плотно она его ни кормила, он непрерывно терял в весе. Казалось, он тает на глазах. Неприятности окружали ее, как невидимая армия врагов. Казалось, она проводила свои дни, бродя по пустынной долине и не зная, куда идти. Единственной реальностью был Арчи Джонсон. Только на работе она опять становилась сама собой и думала не о Роне и Тиме, а о конкретных делах. Это было единственное, что давало ей силы. Она начала бояться пятниц и радоваться понедельникам. Рон и Тим стали для нее словно камень на шее, ибо Мэри не знала, что делать, чтобы избежать катастрофы, и чувствовала, что она приближается.

Однажды утром в субботу ранней весной она сидела на террасе коттеджа и смотрела на берег. У края воды стоял Тим и глядел через широкую реку. Что он видел? Искал ли он там мать, или ответ на вопросы, который она не могла ему дать? Именно этот разлад с Тимом деморализовал ее больше всего: она чувствовала, что является главной причиной его странной замкнутости. С той самой ночи, когда она вернулась в коттедж, где Тим и Рон провели неделю одни, Мэри поняла, что Тим считает, будто она предала его. Но разговаривать с ним было невозможно: он, казалось, не хотел ее слушать. Бесконечное количество раз она пыталась коснуться этой темы, предпринимая уловки, которые раньше действовали безотказно. Но все было бесполезно, тем более что он оставался, как всегда, вежлив, охотно работал в саду и по дому, не высказывая вслух недовольства. Просто он ушел.

Рон вынес на террасу поднос, где был сервирован утренний чай, и поставил его на стол около ее стула. Его глаза проследовали за ее взглядом, и, посмотрев на неподвижную, как у часового, фигуру на берегу, он вздохнул.

— Выпей чашечку, Мэри. Ничего ты не ела на завтрак, дорогая. Я вчера испек такой хороший кекс с тмином, но почему тебе не съесть кусочек с чаем? А?

Она оторвала мысли от Тима и улыбнулась:

— Честное слово, Рон, ты за последние несколько месяцев превратился в настоящего повара.

Он прикусил задрожавшую губу.

— Эс любила кекс с тмином. Я читал в «Геральде», что в Америке едят хлеб с тмином, но не кладут его в кексы. Идиоты! Ничего не представляю себе хуже, чем тмин в хлебе, а вот в пышном сладком кексе — в самый раз.

— Обычаи бывают разные, Рон. Наверное, они скажут как раз обратное, если прочитают в их газетах, что австралийцы не кладут тмин в хлеб, а едят его в кексе. Хотя, честно говоря, если зайти в некоторые булочные в Сиднее, то теперь можно там купить ржаной хлеб с тмином.

— Да, эти чертовы бродяги все что угодно сделают, — сказал он с присущим старым австралийцам презрением к новым европейским эмигрантам. — Ну, неважно. Съешь кусочек кекса, Мэри, давай!

Съев ломтик, Мэри поставила тарелку:

— Рон, что с ним происходит?

— Елки-палки, Мэри, мы эту тему обсосали до костей уже давным-давно! — резко ответил он, затем повернулся и, раскаиваясь, сжал ее руку, — Прости, дорогая моя, я не хотел тебе хамить. Я знаю, что ты о нем беспокоишься, и только поэтому и спрашиваешь. Не знаю, милая, не знаю. Никогда не думал, что он будет так тосковать о матери, не думал, что так долго. У меня просто сердце разрывается!

— И у меня тоже. Не знаю — что, но я должна что-то сделать, и как можно скорее. Он уходит от нас, Рон, уходит все дальше и дальше, и если мы не вернем его, мы можем потерять его навсегда.

Он подошел и сел на ручку ее кресла.

— Если бы я знал, что делать, Мэри, дорогая, но я не знаю. Самое ужасное, что я уже не так страдаю о нем, как раньше. Я не хочу волнений. Даже о сыне. Это звучит ужасно, но это так. Подожди здесь.

Он исчез в доме, но через минуту опять появился, держа под мышкой плоскую папку. Он бросил ее на стол рядом с подносом. Мэри подняла на него глаза, удивленная и встревоженная. Рон взял другой стул, подтянул его к столу и сел против нее, прямо глядел ей в лицо. Его глаза странно блестели.

— Вот все документы, касающиеся Тима, — сказал он. — Здесь мое завещание, все банковские счета, страховые полисы и ежегодная рента. Все это даст возможность Тиму быть в денежном отношении независимым до конца жизни. — Он оглянулся в сторону пляжа, и Мэри уже не видела его лица.

— Я умираю, Мэри, — продолжил он медленно. — Я не хочу жить, не могу себя заставить жить. Я, как заводная обезьянка, у которой кончается завод — знаешь, ну те, что бьют в барабан и маршируют взад вперед, а затем их движение замедляется, а потом и вовсе останавливаются, ноги перестают шагать, а барабан бить. Вот и я такой. Кончается завод, и я ничего не могу сделать. И, знаешь, Мэри, я этому рад! Если бы я был молодым, я бы так не чувствовал ее смерти, но возраст делает свое дело. Она оставила такую пустоту в моей душе, которую ничто не заполнит, даже Тим. Все, что я хочу, это лежать там, под землей, рядом с ней. Мне все кажется, что ей так холодно и одиноко. Иначе и быть не может, после того, как она проспала все эти годы рядом со мной.

Его голова была все еще повернута к берегу и она не видела его лица.

— Я не могу, — продолжал он, — вынести мысль, что ей там холодно и одиноко, не могу. После ее смерти ничего не осталось, я не могу даже сосредоточиться на Тиме. Вот поэтому я на этой неделе пошел к адвокату и все оформил. — Я не оставляю тебе ничего, кроме неприятностей, но почему-то с самого начала я всегда чувствовал, что тебе очень дорог Тим, и ты не будешь возражать. Это эгоизм, но ничего не могу поделать. Я оставляю Тима тебе Мэри, и вот все его бумаги. Возьми. Я предоставил тебе полномочия распоряжаться финансовыми делами Тима, пока ты жива. Я не думаю, что Дони будет стараться причинить тебе неприятности, потому что Мик не хочет брать на себя заботы о Тиме. Но на всякий случай я оставил пару писем, одно для Дони и одно для этого пижона Мика. А на работе я сказал боссу, что ухожу на пенсию. Буду сидеть дома и ждать… Если ты не возражаешь, то буду ездить с Тимом сюда. Но это будет не долго.

— О, Рон, о Рон! — Мэри неожиданно для себя заплакала; из-за слез очертания стройной фигуры на берегу расплылись. Она протянула руки к отцу Тима.

Они встали и прижались друг к другу, каждого мучила своя боль. Через некоторое время Мэри заметила, что это принесло ей больше утешения, чем Рону; она успокоилась и почувствовала в его нежности и сочувствии настоящую мужскую защиту. Она теснее прижалась к нему, уткнув лицо в его худую, морщинистую шею и закрыла глаза.

Вдруг ей показалось, что что-то нарушило эту атмосферу доверия, по спине у нее пробежал озноб и она, вздрогнув, открыла глаза, Тим стоял в нескольких шагах от них, и в первый раз за долгие месяцы их дружбы, она увидела его разгневанным. Он дрожал, глаза сверкали и стали темными, кулаки сжимались и разжимались. В ужасе она отпустила Рона и отступила так резко, что тот покачнулся и едва удержался на ногах. Повернувшись, он увидел Тима. Они с минуту молча смотрели друг на друга, затем Тим повернулся и побежал по тропинке к берегу.

— Что с ним такое? — прошептал Рон в ужасе. Он сделал движение последовать за сыном, но она схватила его и остановила.

— Нет, нет!

— Но я должен узнать, что с ним, Мэри! Что он сделал? Почему ты так вздрогнула и так испугалась? Пусти меня!

— Нет, Рон, пожалуйста! Позволь мне пойти за ним, а ты останься здесь, пожалуйста! О, Рон, не спрашивай почему, просто разреши мне самой найти его!

Он неохотно уступил, отойдя от края террасы.

— Ну хорошо, дорогая. Ты так добра к нему и, может быть, тут как раз нужна женщина. Если бы мама была жива, я, бы послал ее. Иди!

Никаких следов Тима на берегу не было. Мэри остановилась у кромки песка и прикрыв глаза рукой внимательно всматривалась то в один, то в другой конец пляжа, но и там его не было. Она повернулась и пошла к деревьям, направляясь к маленькой полянке, где, как она знала, он в последнее время любил бывать один. Он был там. Вздохнув с облегчением, Мэри оперлась о ствол дерева и молча следила за ним. Вид его страдания потряс ее; все линии его прекрасного тела говорили о невыразимой душевной боли, его чистый профиль весь исказился. Она подошла к нему так тихо, что он не заметил ее присутствия, пока она не коснулась его руки. Он отскочил, как будто ее пальцы обожгли его, и ее рука упала.

— Тим, что? Что я сделала?

— Ничего, ничего!

— Не скрывай от меня, Тим! Что я сделала?

— Ничего! — пронзительно крикнул он.

— Но я сделала! О, Тим, я знаю уже давно, что я сделала тебе что-то плохое, но я не знаю что! Скажи мне, скажи мне!

— Уходи!

— Нет, не уйду! Не уйду, пока ты не скажешь мне, в чем дело! Мы с твоим отцом голову потеряли от беспокойства за тебя. Но сейчас там, на террасе, ты смотрел на нас так, как будто ты нас ненавидишь. Ненавидишь нас, Тим!

Она подошла и положила руки ему на плечи.

— Не трогай меня! — он вырвался и повернулся ней спиной.

— Почему, Тим? Что я сделала, что не могу дотронуться до тебя?

— Ничего!

— Я тебе не верю! Тим, я никогда не думала, что будешь мне лгать, но ты лжешь! Пожалуйста, скажи мне, в чем дело, пожалуйста!

— Не могу! — прошептал он в отчаянии.

— Но ты можешь, конечно, можешь! Ты всегда мог говорить мне все! О, Тим, не отворачивайся, не закрывайся! Ты убиваешь меня, я вне себя от беспокойства, и не знаю, что делать! — она начала плакать, вытирая слезы ладонью.

— Не могу, не могу! Я не знаю! Я чувствую так много разного, что не могу думать, я не знаю, что это значит!

Он резко обернулся к ней, терпению его, казалось, пришел конец. Она резко отступила. Чужой человек смотрел на нее расширенными глазами, казалось, в нем не осталось ничего близкого, ничего знакомого.

— Я знаю только одно: что я тебе больше не нравлюсь! Вот и все! Тебе теперь больше нравится папа, а я тебе совсем не нравлюсь! С тех пор, как ты встретила папу, я тебе уже не нравлюсь, и я знал, что так будет, я знал, что так будет! Как могу я тебе нравиться больше, чем он, когда он полный доллар, а я — нет? И мне он тоже нравится больше, чем я — сам себе.

Она протянула к нему руки.

— О, Тим! О, Тим! Как ты мог так подумать? Это неправда! Ты мне нравишься, как всегда, ни на капельку не меньше! Как могла бы я перестать любить тебя?

— Но ты перестала, когда встретила папу!

— Нет, нет! Это неправда, Тим! Пожалуйста, верь мне, это неправда! Мне нравится твой папа, но я не могу его любить, как тебя.

Если уж хочешь знать, мне нравится твой отец потому, что он твой отец. Он тебя создал, — она пыталась говорить спокойно, надеясь, что это его успокоит.

— Ты неправду говоришь, Мэри! Я чувствую! Я всегда думал, что ты думаешь, что я — взрослый, но теперь я знаю, что нет. Теперь, когда я видел тебя и папу! Я тебе больше не нравлюсь теперь, тебе нравится он, папа! Ты не мешаешь папе обнимать тебя! Я видел, что ты обнимаешь и утешаешь его все время! А мне ты не разрешаешь обнимать тебя, и ты не утешаешь меня! Ты только подтыкаешь мне одеяло, а я хочу, чтобы ты обняла и утешила меня, но ты не хочешь! А папу утешаешь! Что я сделал, почему ты меня больше не любишь? Почему ты изменилась, когда папа стал приезжать сюда? Почему всегда я остаюсь один? Говорю тебе: я тебе не нравлюсь, а нравится тебе папа!

Мэри стояла совершенно неподвижно. Сердце ее рвалось ответить на эту отчаянную, безнадежную мольбу о любви, но она была слишком ошеломлена неожиданностью. Он ревновал! Он ревновал яростно, эгоистически! Он смотрел на своего отца, как на соперника, эта ревность не была ревностью ребенка. Тут был мужчина: примитивный, эгоистичный, сексуальный мужчина. Слова утешения здесь не помогут. Ей нечего было сказать.

Они стояли и смотрели друг на друга в упор, непреклонные в своей ярости. Затем Мэри почувствовала, что у нее дрожат ноги, дрожат так, что она едва может стоять. Она опустилась на землю, но взгляда от Тима она не оторвала.

— Тим, — сказала она, пытаясь подбирать слова с особой осторожностью. — Тим, ты знаешь, я никогда тебе не врала, никогда! Я не могу тебя обманывать, я тебя слишком люблю для этого. То, что я собираюсь тебе сказать, я не могла бы сказать ребенку, а только взрослому мужчине. Ты уверил меня, что ты уже вырос, поэтому тебе придется принимать и все тяжести, что сопровождают жизнь взрослого человека. Я не могу тебе как следует объяснить, почему я позволила твоему отцу обнять меня, а тебе не позволила. Но не потому, что ты для меня — ребенок, а потому, что он — старик. Ты понял это как раз наоборот, понимаешь? Тим, тебе придется быть готовым к еще одному удару, такому, как смерть твоей мамы, и ты должен быть сильным. Ты должен быть настолько взрослым, чтобы уметь хранить в секрете то, что я тебе скажу. Особенно от твоего папы. Он ни за что не должен знать, что я тебе это рассказала.

Ты помнишь, уже давно я тебе объясняла, что случается с людьми, когда они умирают, почему они умирают, что они становятся слишком старыми и усталыми, чтобы жить дальше, что у них, как у часов, если их не завести, кончается завод, и сердце их перестает биться? Так вот, так происходит с твоим папой. Когда умерла твоя мама, он начал быстро истощаться и уставал все больше и больше с каждым днем. Он не может жить без нее.

Он все еще стоял над ней и дрожал. Однако она не знала, от гнева ли, или это реакция на ее слова. Она с трудом продолжала говорить:

— Я знаю, Тим, что ты тоже очень скучаешь о маме, но не так, как он, потому что ты молодой, а он — старый. Папа хочет умереть, он хочет лежать под землей рядом с мамой и спать так, как они спали, когда она была жива. Он хочет быть с ней. Они принадлежат друг другу, понимаешь, он не может без нее. И вот, когда ты вошел на террасу, он как раз и сказал мне, что знает, что скоро умрет. Он больше не хочет ходить, разговаривать, потому что он старый, и он не хочет привыкать жить без нее. Вот почему я обнимала его, мне было так грустно, и я плакала. По настоящему-то это он меня утешал, а не я. Ты все перепутал.

Резкое движение Тима заставило ее поднять голову. Он плакал.

— Нет, не плачь, Тим! Успокойся, ты должен быть очень храбрым и сильным. Нельзя, чтобы он увидел, что ты плакал. Я знаю, я уделяла твоему папе много внимания, которое, как ты считаешь, по праву принадлежит тебе, но у него осталось времени мало, а у тебя вся жизнь впереди. Разве плохо, что я хочу дать ему капельку счастья, чтобы облегчить дни, которые у него остались? Дай ему эти дни, Тим, не будь эгоистом! Он так одинок! Он так ужасно скучает по маме, дорогой наш старик, он скучает о ней так, как я бы скучала о тебе, если бы ты умер. В мире, в котором он живет, почти нет света.

Тим так никогда и не научился владеть своим лицом. Черты его отражали все эмоции, которые проносились в нем, и было ясно, что он понял достаточно много.

Она устало вздохнула.

— И все эти месяцы мне было нелегко заботиться о вас двоих, а не только о тебе. Много, очень много раз я хотела быть только с тобой. Но когда я себя ловила на этой мысли, Тим, мне было стыдно. Понимаешь, не всегда бывает так, как мы хотим. Жизнь редко бывает идеальна, и нам надо учиться мириться с тем, что есть. Теперь нам надо думать прежде всего о папе. Ты знаешь, какой он хороший и добрый, и если ты будешь справедлив, то ты никогда не скажешь, что он обращался с тобой, как с ребенком, ведь так? Он отпустил тебя в мир одного, чтобы ты совершил свои собственные ошибки, он любит бывать вместе с тобой в «Прибрежном», он был тебе самым лучшим и верным товарищем, он заменял тебе друзей твоего возраста, которых ты сам не мог завести. И все же у него была своя собственная жизнь, но не потому, что он эгоистичен; он всегда думал о тебе, и маме, и Дони, и эта мысль утешала и согревала его. Тебе повезло, Тим, что ты имеешь такого отца, как Рон, так что разве мы не должны вернуть ему немного из того, что он отдавал тебе так щедро все эти годы?

Теперь, Тим, я хочу, чтобы ты был очень добр с отцом, и со мной тоже. Ты не должен огорчать его и уходить один, как ты это делал, и никогда не должен ему рассказывать, в чем дело. Когда папа рядом, я хочу, чтобы ты пел, разговаривал, смеялся, как будто ты счастлив, по-настоящему счастлив.

Как дождь и солнце, горе и радость вместе отразились в его глазах, затем они закрылись, и он опустил голову ей на колени. Она сидела, гладила его по голове и говорила. Говорила, водя кончиком пальца по его шее, уху, и опять, и опять кругами.

Наконец он поднял голову и посмотрел на нее, стараясь улыбнуться, но не смог. Затем выражение его лица изменилось, опять появился тот же потерянный, удивленный взгляд. Морщинка с левой стороны рта стала более заметной, и он вновь обратился в гадкого утенка среди лебедей.

— О, Тим, не смотри так на меня! — попросила она.

— На работе ребята называют меня «голова садовая», — сказал он, — но если я очень постараюсь, я все-таки могу немного думать. И с тех пор, как ушла мама, я все время пытался придумать, как я покажу тебе, что ты мне нравишься, потому что я думал, что папа тебе нравится больше. Мэри, я не знаю, что ты со мной делаешь, я только чувствую это, а сказать не могу, не нахожу слов… Но в фильмах по телевизору мужчина обнимает девушку и потом целует, и тогда она знает, как сильно она ему нравится. О, Мэри, ты мне так нравишься! Ты мне нравилась даже тогда, когда я думал, что ты меня больше не любишь. Ты мне нравишься, ты мне так нравишься!

Он схватил ее за плечи и поднял на ноги, его неумелые руки обхватили ее слишком сильно, и она подняла голову, чтобы не задохнуться. Прижавшись щекой к ее щеке, он пытался найти ее рот. Совершенно растерявшись, так как его последние слова и действия были слишком быстры и неожиданны, Мэри отчаянно попыталась высвободиться. Затем это как-то перестало иметь значение, осталось только ощущение прекрасного, юного тела и нетерпеливых, но неумелых губ. Такая же неопытная, как и он, Мэри все же инстинктивно почувствовала, что ему нужна помощь и одобрение. Она не могла предать его, не могла нанести удар его гордости, унизить, отвергнуть его. Он немного ослабил объятие, и она, высвободив руки, подняла их и стала гладить его лоб, закрыв ему глаза, чувствуя под пальцами шелковые ресницы и втянутые щеки. Он поцеловал ее так, как он думал, это делается — с крепко сжатыми губами, но поцелуй не удовлетворил его. Она немножко отодвинулась и слегка пальцем приоткрыла его нижнюю губу, затем притянула его голову вниз. На этот раз он был удовлетворен и задрожал от восторга. Это передалось и ей.

Раньше она прикасалась к нему, как к ребенку, и никогда — как к мужчине, и теперь, когда она обнаружила в нем мужчину, она испытала шок. Отдаться его объятиям, чувствовать его рот, гладить его шею и мускулистую грудь — она открыла в себе потребность в этом, почувствовала мучительное удовольствие от его прикосновений. Он дотронулся до ее груди, прикрытой одеждой, затем рука скользнула за воротник ее платья и обхватила голое плечо.

— Мэри! Тим! Мэри! Тим! Где вы? Слышите меня? Это Рон! Отвечайте!

Она вырвалась, взяла его за руку и потащила за собой под укрытие деревьев. Они бежали до тех пор, пока голос Рона не стал еле слышен. Затем остановились. Сердце Мэри билось так, что она едва могла дышать и на мгновение подумала, что потеряет сознание. Хватая ртом воздух, она прижималась к руке Тима, пока ей не стало лучше. Затем, почувствовав неловкость, она отошла немного.

— Ты смотришь на глупую старую дуру, — сказала она, поворачиваясь к нему лицом.

Он улыбнулся ей, как раньше, нежно и с любовью, но была и разница — появилось восторженное удивление, как будто бы в его глазах она получила новое измерение. Это отрезвило ее как ничто другое. Она приложила руку ко лбу, пытаясь сосредоточиться. Как это произошло? И как ей теперь поступить, как она может вернуться к старым отношениям, не обидев его?

— Тим, мы не должны были это делать, — сказала она медленно.

— Почему? — Его лицо сияло от счастья. — О, Мэри, я не знал, как это хорошо! Мне понравилось, мне это понравилось гораздо больше, чем утешать тебя!

Она энергично затрясла головой:

— Неважно, Тим! Мы не должны были этого делать. Есть вещи, которые нам делать нельзя, и это одно из них. Очень плохо, что нам понравилось, потому что больше этого не будет. Этого никогда не должно быть. И не потому, что мне не понравилось, а потому что этого делать нельзя. Ты должен поверить мне, Тим, нам это делать не разрешается! Я отвечаю за тебя, я должна заботиться о тебе так, как хотели бы твои мама и папа, и это значит, мы не можем целоваться, просто не можем.

— Но почему, Мэри? Что в этом плохого? Мне так понравилось! — Весь свет исчез из его глаз.

— Тим, в самом поцелуе нет ничего дурного. Но между тобой и мной это запрещено. Это грех. Ты знаешь, что такое грех?

— Конечно знаю. Это когда делаешь то, что не нравится Богу.

— Ну так Бог не хочет, чтобы мы целовались.

— Но почему Он не хочет? Мэри, я никогда так себя не чувствовал. Я чувствовал, как будто я почти полный доллар! Почему Бог должен возражать? Это несправедливо, несправедливо.

Она вздохнула:

— Нет, Тим, это справедливо. Но иногда нам трудно понять цели Бога. Есть много вещей, которые нам приходится делать, а почему, мы не понимаем, правда ведь?

— Да, наверное, так, — ответил он, надувшись.

— Так вот, когда дело касается понимания Божественных целей, мы все не полные доллары — ты не полный доллар, и я не полный доллар, и твой папа не полный доллар, даже премьер-министр Австралии не полный доллар, даже королева. Тим, ты мне должен поверить, — умоляла она. — Ты должен мне поверить, потому что если ты не поверишь, мы не сможем быть друзьями, мы должны перестать видеть друг друга. Мы не можем обнимать и целовать друг друга потому, что это в глазах Бога — грех. Ты — молодой человек, а я становлюсь старой. Я гожусь тебе в матери, Тим!

— Но какое это имеет значение?

— Богу не нравится, что мы обнимаемся и целуемся, когда между нами такая разница в возрасте, Тим. Ты мне нравишься, ты мне нравишься больше всех в мире, но я не могу обнимать и целовать тебя. Это не разрешается. Если ты попытаешься опять поцеловать меня, Бог запретит мне видеть тебя, а я этого не хочу.

Он печально думал некоторое время, затем вздохнул, признав поражение.

— Хорошо, Мэри, мне это понравилось, но лучше я буду тебя видеть, чем поцелую и больше не буду видеть.

Она в восторге хлопнула в ладоши:

— О, Тим, я так горжусь тобой! Ты говорил, как мужчина, настоящий полный доллар. Я очень горжусь тобой.

Он засмеялся неуверенно:

— Я все равно думаю, что это несправедливо, но мне нравится, когда ты гордишься мной.

— Ну, теперь тебе лучше, когда ты знаешь все?

— Гораздо лучше! — он сел под дерево и похлопал рукой по земле рядом с собой. — Садись, Мэри. Обещаю, что не поцелую тебя.

Она присела рядом, взяла его руку и сплела свои пальцы с его.

— Только так мы можем касаться друг друга, не больше. Я знаю — ты не поцелуешь меня, и я не волнуюсь, что ты можешь нарушить обещание. Но ты должен обещать мне еще кое-что.

— Что? — свободной рукой он сорвал несколько травинок.

— То, что случилось, я имею в виду поцелуй, должно быть нашим маленьким секретом. Мы никому не должны говорить об этом, Тим.

— Хорошо, — ответил он послушно. Он опять возвращался к состоянию ребенка, принимая эту роль без недовольства и с желанием сделать приятное. Через некоторое время он повернулся и посмотрел на нее, его большие синие глаза излучали такую любовь, что у нее перехватило дыхание, она рассердилась и огорчилась. Он был прав. Это было совсем не справедливо.

— Мэри, то что ты сказала про папу, что он хочет спать рядом с мамой под землей. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Если бы ты умерла, я бы тоже хотел умереть, я бы не хотел ходить, разговаривать, смеяться или плакать, честно. Я бы хотел быть с тобой, спать под землей. Мне не нравится, что папа уйдет отсюда, но я понимаю, почему он этого хочет. Она дотронулась рукой до его щеки.

— Всегда легче что-нибудь понять, когда поставишь себя на место другого, не так ли? Слышишь, нас зовет папа? Ты сможешь с ним разговаривать и не плакать?

Он спокойно кивнул:

— Да, я буду в порядке. Мне очень нравится папа, после тебя я люблю его больше всех. Но он вроде бы принадлежит маме, правда? А я принадлежу тебе, поэтому я уже не так переживаю. Теперь я принадлежу тебе. А принадлежать — это не грех? А, Мэри?

Она покачала головой:

— Нет, Тим. Это не грех.

Голос Рона послышался ближе. Мэри крикнула, чтобы он знал, где они, и осталась на месте.

— Мэри?

— Да, Тим?

Все еще лежа на земле, он поднял голову, и в его глазах появилось такое выражение, будто он что-то вдруг понял:

— Я сейчас придумал, Мэри. Ты помнишь тот день, когда мама умерла, и ты пришла забрать меня?

— Да, конечно, помню.

— Так вот, Дони говорила тебе что-то ужасно сердитое, а я не понимал, почему она так сердится. Когда она кричала на тебя, я представил, что она думает, будто мы сделали что-то ужасное. Теперь я знаю! Она думала, что мы целовались?

— Что-то вроде этого, Тим.

— О! — он задумался несколько секунд. — Тогда я верю тебе, Мэри, Я правда верю, что нам нельзя целоваться. Я раньше никогда не видел Дони такой, и с тех пор она была неприветлива к папе и ко мне. Она очень ругалась с папой, чтобы я не ездил к тебе на выходные, и теперь она к нам больше не приходит. Так что я верю, что это — грех, а то бы Дони так себя не вела. Но почему она думала, что ты позволяешь нам целоваться все время? Ей бы следовало знать, что ты лучше, чем она думает, Мэри. Ты бы никогда не позволила, чтобы мы делали что-нибудь дурное.

— Да, я согласна, но иногда люди слишком расстроены, чтобы думать правильно, и, кроме того, она не знает меня так хорошо, как ты или папа.

Он пристально смотрел на нее.

— Но папа принял твою сторону, а он тогда тебя совсем не знал, — разумно заметил он.

Рон, отдуваясь, шел к ним между деревьями:

— Все в порядке, Мэри, дорогая? Она улыбнулась и подмигнула Тиму;

— Да, Рон, все в порядке. Мы с Тимом поговорили и все объяснили друг другу. Больших проблем не было, поверь, просто недоразумение.

Глава 23.

Но не все было в порядке. Сказано: «Не буди спящего пса», но пса разбудили. Мэри имела все основания радоваться, что Рон теряет силы, так как если бы он был полностью здоров, он непременно бы заметил изменения в Тиме. А так веселый добрый юмор, который вернулся в их отношения, вполне его удовлетворял, а глубже он не смотрел. Одна Мэри понимала, что Тим страдает. Десятки раз в день она ловила на себе его жадный сердитый взгляд, и тогда он сразу же выходил из комнаты с виноватым видом.

«Почему все должно меняться? — спрашивала она себя. — Почему что-то прекрасное и совершенное не может оставаться таким всегда?».

«Потому что мы — люди, — давал ответ ее разум. — Потому что мы так сложны и порочны, потому что если с нами происходит что-то приятное, мы хотим повторения. А при повторении все меняется. Меняется форма и сущность того, что было раньше». Нельзя вернуться к первой фазе их дружбы, поэтому остается либо идти дальше, либо пытаться оставаться на месте. Но ни то, ни другое не подходит. Если бы Тим был умственно нормален, она бы попыталась поговорить с ним еще раз. А так — что это может дать?.. «Это — тупик», думала она, и в отчаянии качала головой.

Сначала она хотела поговорить с Арчи Джонсоном, но отвергла эту идею. Он был добрый человек, но он никогда не поймет все нюансы ситуации. Эмили Паркер? Хорошая старушенция, да и наблюдала она их с Тимом отношения с самого начала с интересом и симпатией. Но что-то мешало Мэри поделиться с этой энергичной представительницей пригородного матриархата. В конце концов, она позвонила Джону Мартинсону, учителю в школе для умственно отсталых детей. Он тотчас же вспомнил ее.

— Я часто думал, куда вы делись, — сказал он. — Как дела, мисс Хортон?

— Не слишком хорошо, мистер Мартинсон. Мне крайне необходимо поговорить с кем-нибудь, и я подумала, что вы — именно тот человек. Прошу прощения, что вешаю на вас свои проблемы, но я просто не знаю, что делать, и мне нужна квалифицированная помощь. Могла бы я привезти к вам Тима?

— Конечно. Как насчет того, чтобы поужинать у меня завтра вечером?

Мэри записала адрес, затем позвонила в дом Мелвилов.

— Это Мэри, Рон.

— О, добрый день, дорогая. Что-то случилось?

— Ничего особенного. Я подумала, не могу ли я взять Тима с собой в гости завтра вечером?

— А почему бы и нет? Кто это?

— Учитель в школе для умственно отсталых детей. Удивительный человек. Я думаю, он сможет оценить Тима и дать нам советы, как обучать его.

— Прекрасно, Мэри! До завтра.

— Отлично. Кстати, я была бы благодарна, если бы ты не очень говорил об этом Тиму. Я хочу, чтобы он встретился с этим человеком без подготовки.

— Заметано! Привет, милая.

Джон Мартинсон жил недалеко от школы, которая находилась в пригороде Сиднея, как раз у подножия Голубых гор. Тим, привыкший ездить в северном направлении, был очень рад поездке в другую сторону. Он приклеил нос к стеклу и разглядывал ярко освещенные витрины магазинов, рестораны, работающие круглые сутки, и огромные открытые кинотеатры, куда зрители въезжали прямо на машинах.

Дом Мартинсонов был большой, но без всяких излишеств, построенный из досок, выкрашенных в бледно-розовый цвет. Звонкие голоса детей доносились из комнат.

— Почему вы не прошли через заднюю веранду? — спросил Джон Мартинсон, когда он открыл дверь на звонок Мэри. — Я из нее сделал кабинет, и нас там никто не побеспокоит.

Он представил их жене и трем своим старшим детям, а потом сразу провел через дом в свой кабинет.

Джон Мартинсон с любопытством и явным восхищением смотрел на Тима. Он вытащил две бутылки пива и налил себе и Тиму. Они разговаривали, сидя в больших креслах с каждой стороны его рабочего стола. В течение получаса, пока мужчины непринужденно беседовали, Мэри не сказала ни слова. Тиму учитель понравился, и он не испытывал никакого напряжения, болтая о коттедже, о саде, о своей работе у Гарри Маркхэма. Он совершенно не осознавал, что все это — беседа специалиста с пациентом.

— Вы любите вестерны, Тим? — спросил , наконец, Джон Мартинсон.

— Да, я их очень люблю!

— Хорошо, у меня тут есть кое-какие дела, которые мы должны обсудить с мисс Хортон и которые, я думаю, вам будет скучно слушать. Почему бы вам не пойти и не посмотреть с моими ребятами кино? Через несколько минут по телевизору будут показывать замечательный вестерн.

Тим с удовольствием отправился с учителем вглубь дома, а когда хозяин вернулся, Мэри услышала, как где-то вдалеке смеется Тим.

— С ним будет все в порядке, мисс Хортон. Моя семья привыкла к таким людям, как Тим.

— Я не волнуюсь.

— Ну, так в чем дело, мисс Хортон? Можно я буду звать вас Мэри?

— Да, конечно.

— Хорошо! Зовите меня Джон. Кстати, я теперь вижу, что вы имели ввиду, когда назвали Тима красавцем. Я никогда не видел человека с такой внешностью, даже в кино. — Он засмеялся, посмотрев на свое слишком худое тело. — Я против него просто слабак.

— Я думала, что вы собираетесь сказать, что это просто несчастье, когда такой красивый человек и умственно отсталый.

Он удивился.

— Почему я так должен думать? В каждом из нас есть что-то красивое и что-то некрасивое. Я признаю, что черты лица Тима и его тело великолепны, но не кажется ли вам, что эта совершенно потрясающая красота в большей степени отражение его души?

— Да, — сказала благодарно Мэри и подумала, что правильно сделала, приехав сюда.

— Я сразу увидел, что он очень хороший. Один из самых добрых, я… Вы хотите, чтобы его протестировали специалисты?

— Нет, я пришла совсем не за этим. Я пришла потому, что обстоятельства поставили меня в весьма затруднительное положение, и я не знаю, как поступить. Самое ужасное, что в любом случае, Тиму будет нанесен удар, возможно, очень тяжелый.

Темно-синие глаза не отрывались от ее лица:

— Звучит неутешительно. Что же случилось?

— Ну, все началось девять месяцев назад, когда умерла его мать. Не помню, говорила ли я вам, что ей было семьдесят. Рон, его отец, того же возраста.

— Понятно, во всяком случае, я думаю, что понятно. И Тим скучает о ней?

— Не совсем так. О ней скучает отец Тима и настолько сильно, что я думаю, он долго не протянет. Он хороший старик, но когда его жена умерла, весь свет, кажется, ушел из его жизни. Я вижу, как он тает на глазах. На днях он мне сам сказал, что долго не протянет.

— И когда он умрет, Тим останется один?

— Да.

— Тим это понимает?

— Да, мне пришлось сказать ему. Он принял это очень серьезно.

— Есть у него какие-нибудь средства?

— Вполне достаточные. Семья вложила, почти все, чтобы обеспечить его будущее.

— Ну, и при чем тут вы, Мэри?

— Рон, отец Тима, попросил меня, чтобы я взяла Тима, когда он останется один, и я согласилась.

— Вы понимаете на что себя обрекли?

— О, да. Но возникли непредвиденные обстоятельства, — она посмотрела на свои руки. — Как я могу взять его, Джон?

— Вы хотите сказать, что скажут люди?

— Да. Хотя дело не только в этом. Я не могу усыновить его, он уже взрослый, но Рон предоставил мне полномочия относительно дел Тима, да, кроме того, у меня самой есть средства. Деньги Тима мне не нужны.

— Ну, тогда что же?

— Тим всегда был ко мне очень привязан, не знаю почему. Это странно… Я понравилась ему с самого начала, как будто он видел во мне что-то, чего даже я сама не видела. Прошло почти два года с тех пор, как я его встретила. В те дни все было просто. Мы были друзьями, такими добрыми друзьями. Затем, когда умерла его мать, я поехала к ним, и сестра Тима Дони, очень умная и любящая Тима, бросила мне ужасные и совершенно несправедливые обвинения. Она намекала, что я любовница Тима и что я воспользовалась его неполноценностью и совратила его.

— Понятно. Это был для вас шок, не так ли?

— Да. Я была в ужасе, потому что это все неправда. Тим присутствовал при этом, но, к счастью, ничего не понял. Однако для меня она все испортила, а, следовательно, и для него тоже. Мне было стыдно. Там был отец Тима, но он взял мою сторону. Странно, правда? Он не поверил ни слову из того, что Дони сказала и вроде бы все должно было остаться по-старому. Но все изменилось. Почему? Я не знаю. Мне стало трудно чувствовать себя непринужденно с Тимом. И, кроме того, я так жалела Рона, что стала приглашать и его в мой коттедж с нами на выходные. Так продолжалось почти полгода, и за это время Тим изменился. Он ушел в себя, молчал и не хотел иметь с нами дела. Мы очень тревожились. Затем, однажды утром Тим устроил мне ужасную сцену и все открылось. Он ревновал к отцу, он думал, что в моем сердце Рон занял его место. Вот почему мне пришлось сказать, что его отец умирает!

— И? — подтолкнул ее Джон Мартинсон, когда она заколебалась. Он наклонился вперед и пристально следил за ней.

Странно, но этот его интерес придал ей мужества и она продолжала:

— Тим был вне себя от радости, когда понял, что мои чувства к нему не изменились, что он по-прежнему мне нравится. «Нравится» — это его любимое слово. Он говорит, что любит вестерны или джемовый пудинг, но если он говорит о людях, к которым привязан, то всегда говорит «нравится» и никогда не говорит «любит». Странно, да? Его разум так чист и прямолинеен, что он воспринял эти слова буквально. Он слышал, как люди говорят, что они любят еду или развлечения, но он заметил, что когда они говорят о других людях, они говорят «нравится». И он так и говорит. Возможно, в этом он прав.

Ее руки дрожали. Она остановила дрожь, сжав их у себя на коленях.

— Очевидно за это время, когда он думал, что мне нравится Рон больше его, он пришел в такое замешательство, что сидел и изобретал способ, как доказать мне, что его чувства сильны и постоянны. Ответ дал ему телевизор. Он рассудил, что когда мужчине нравится женщина, то он показывает это ей, целуя ее. Нет сомнения, что он так же заметил, что такие действия в фильмах обычно ведут к счастливому концу. — Она слегка вздрогнула.

— По-настоящему виновата я. Будь я на страже, я, возможно, и предотвратила бы это, но я была слишком не внимательна, чтобы заметить все во время. Идиотка!

У нас была ужасная сцена, он обвинял меня в том, что Рон мне нравится больше, и так далее. Мне пришлось объяснять ему, почему я уделяю так много внимания Рону, что Рон умирает. Можете себе представить, как он был потрясен. Мы оба были вне себя, расстроены и возбуждены. Когда шок от этого известия немного прошел, он понял, что он мне по-прежнему нравится. Он вскочил на ноги и схватил меня так быстро, что я не сообразила, что он делает, пока не было слишком поздно. — Она смотрела на Джона Мартинсона умоляюще. — Я не знала, как лучше поступить, но, в общем-то, я не могла и оттолкнуть его.

— Очень хорошо понимаю, Мэри, — сказал он мягко. — Итак, вы ответили, так я понял?

Она вспыхнула от стыда, но сумела ответить спокойно:

— Да. Тогда казалось, что это лучший выход, что важнее было уступить ему, чем оттолкнуть. Кроме того, я… я сама была в таком состоянии, что ничего не могла сделать. Он поцеловал меня, но, к счастью, мне не пришлось иметь дело с чем-нибудь более серьезным, потому что в этот момент мы услышали, что Рон зовет нас, и это дало мне возможность высвободиться.

— Как Тим прореагировал на поцелуй?

— Не так, как хотелось бы. Он ему слишком понравился, возбудил его. И с тех пор я могу сказать, что он видит меня по-другому, что он стремится к этим новым переживаниям. Я объясняла ему, что это плохо, запрещено и, хотя может происходить у многих других людей, но не у нас. И он понял! Он действительно подчинился этому. Больше таких вещей не случалось и не случится в будущем.

Взрыв смеха раздался в доме. Мэри вздрогнула от неожиданности и потеряла нить рассуждений. Открывая и закрывая замок сумки, она сидела, бледная и бессловесная.

— Продолжайте! — сказал он. — Больше такого не случалось и не случится в будущем…

— Я думаю, что для Тима как будто открылась дверь в новый мир, но войти туда он не может. Дверь стоит открытая, и за ней новый прекрасный мир… Мне его так жаль, но его не излечить. Я причина его несчастья. Он больше не сделает этого, но и забыть не может. Рон держал его в полном неведении об этой стороне жизни, и поскольку он о ней не слышал, то и не ощущал такой потребности. А теперь вот прикоснулся, и запрет грызет его.

— Конечно, — вздохнул он. — Это неизбежно, Мэри.

Она смотрела поверх его головы на крошечного паука, который полз вниз по стене.

— Естественно я не могу сказать Рону, что произошло, почему все изменилось. Как я смогу его взять, когда Рон умрет? Если бы Рон знал, я уверена, он никогда бы не попросил меня заботиться о Тиме. Теперь я не могу его взять, это сведет меня с ума! Сейчас мне кое-как удается справляться с ситуацией, но мы видимся два дня в неделю, да и Рон всегда присутствует. Но, что будет, если мы будем вдвоем все время жить вместе? О, Джон, я не знаю, что делать! Если бы я верила, что есть какой-то шанс, что Тим забудет, то все было бы по-другому, я бы нашла в себе силы. Но я знаю, что он не забудет. Я замечаю, как он смотрит на меня, я… Тим не такой уж абсолютный простак, он помнит события, если они произвели на него большое впечатление. Каждый раз, когда он смотрит на меня, он вспоминает, что произошло между нами, но он недостаточно умен, чтобы уметь скрыть свои мысли. Он сердится, он обижен и негодует, и хотя понимает, что больше так не случится, он не понимает — почему.

— Вы придумали, как разрешить ситуацию, Мэри?

— Не совсем. Есть ли какое-нибудь заведение, где люди, подобные Тиму, могут жить, если остались одни и у них нет семьи? Если бы он жил в таком месте, я бы могла брать его на выходные. Я бы сумела тогда владеть ситуацией.

— А еще что-нибудь приходит вам в голову?

— Вообще не видеть его! Но как я могу это сделать, Джон? Ему не поможет, если он перейдет к Дони. Может быть, это вообще с моей стороны эгоизм? Действительно ли я так много для него значу, как я думаю, или это просто самообман? Может быть, он забудет меня, как только окажется в доме Дони. Но мне кажется, что для них главное — их собственная жизнь, а не Тим. У Дони много обязанностей, и она не может целиком посвятить себя Тиму так, как я!

— Есть еще выход.

— Есть? — она нетерпеливо наклонилась вперед. — О, если бы вы только знали, как я хочу его услышать!

— Почему бы вам не выйти замуж за Тима?

Мэри вытаращила глаза. Она была так потрясена, что несколько минут не могла говорить.

— Вы шутите!

Кресло показалось ей слишком жестким и тесным. Она вскочила и прошла в другой конец комнаты, затем вернулась и встала перед ним.

— Вы шутите? — повторила она уже с вопросительной интонацией.

Курительная трубка лежала на столе, он взял ее и начал набивать, медленно и тщательно утрамбовывая табак. Казалось, он концентрирует на этом внимание специально, чтобы сохранить спокойствие.

— Нет, я не шучу, Мэри. Это единственный логичный выход.

— Логичный выход?! Боже мой, Джон! Это вообще не выход! Как я могу выйти замуж за умственно отсталого, который к тому же годится мне в сыновья? Это преступление!

— Абсолютная чушь! — он яростно начал сосать трубку, прикусив мундштук. — Будьте благоразумны, женщина! Что еще можно сделать, кроме того, как выйти за него? Я могу понять, что вы не подумали об этом сами, но теперь, когда эта мысль вложена вам в голову, уже нет никаких причин отбрасывать ее! Вот это и было бы преступление, если вам так нравится такое слово. Выходите за него, Мэри Хортон, выходите за него замуж!

— Ни при каких обстоятельствах! — Она вся сжалась от гнева.

— В чем дело? Боитесь, что скажут люди?

— Вы знаете, что нет! Я не могу выйти за Тима замуж! Это какая-то фантасмагория!

— Чушь и ерунда! Конечно, можете.

— Нет, не могу. По возрасту я гожусь ему в матери, я унылая, некрасивая старая дева, совсем не подхожу для Тима!

Он встал, подошел к ней, взял ее за плечи и потряс, пока у нее не закружилась голова.

— Теперь послушайте меня, мисс Мэри Хортон! Зачем это благородное самопожертвование? Я не выношу самопожертвования, оно только приносит всем страдания. Я сказал, что вам следует выйти за него замуж, да, я в этом уверен. Хотите знать почему?

— О, безусловно!

— Потому, что вы не можете жить друг без друга, вот почему! Господи, женщина, за версту видно, что вы от него без ума, и он от вас тоже! Это не платоническая дружба и никогда она такой не была! Что случится, если вы прекратите с ним видеться? Тим переживет своего отца не больше, чем месяцев на шесть. И вы знаете это! А вы проживете, возможно, весь отпущенный вам срок, но это будете не вы, а ваша тень, и в таком сером и полном слез мире, что вы тысячу раз предпочтете умереть, чем тянуть эти бесконечные дни. Что касается первого варианта, то такого заведения нет, а в те, что есть, надо стоять в очереди годы. Тим не доживет до этого. Этого вы хотите? Убить Тима?

— Нет, нет! — она схватила носовой платок.

— Послушайте меня! Вы должны прекратить считать себя унылой, некрасивой старой девой. Кто-нибудь может объяснить, что один человек видит в другом? Что бы вы ни думали о себе, Тим видит вас совсем другой — прекрасной и желанной. Ну и будьте благодарны! Почему гордость заставляет вас отвергать любовь и восхищение Тима? Это самопожертвование бесполезное и жестокое! Вы думаете, он изменится, и вы ему надоедите? Не надо детских глупостей! Это ведь не светский красавец, это бедное, неумное существо, простое и верное, как собака! Ах, вам не нравится, что я так говорю? Ну, так сейчас не время подбирать выражения, Мэри Хортон. Сейчас нужна только правда, простая и неприкрашенная. Мне неважно, почему Тим сосредоточил именно на вас свою привязанность, меня интересует только сам факт. Он вас любит, вот и все. Он любит вас! Как бы это ни казалось необъяснимым, но он вас любит. Я это понимаю не больше, чем вы, но это факт. А как, черт подери, вы в состоянии даже подумать о том, чтобы отбросить эту любовь?

— Вы не понимаете, — плакала Мэри, закрыв голову руками и растрепав свои всегда так аккуратно причесанные волосы.

— О, я понимаю лучше, чем вы думаете, — сказал он более мягко. — Тим любит вас всем своим существом. Из всех людей, которых он знал, он сосредоточил свою любовь на вас, и она останется навсегда. Вы ему никогда не надоедите. Он никогда не пресытится вами, не бросит вас ради более молодой и хорошенькой женщины и через десять лет. Ему не нужны ваши деньги. А красота?.. У него достаточно красоты на вас обоих.

Она подняла голову и попыталась улыбнуться:

— Вы очень искренни…

— Да, другого выхода я не вижу. Но ведь это только половина дела, не так ли? Не говорите мне, что вы не признавались себе, что любите его так же, как он — вас.

— Да, признавалась, — ответила она, отводя глаза.

— Когда? Недавно?

— Очень давно, еще до смерти его матери. Он сказал мне как-то, что я похожа на святую Терезу на картине, и эти слова почему-то выбили меня из колеи. Я полюбила его с того момента, как увидела, но призналась себе в этом именно тогда.

— Он может вам надоесть?

— Надоесть? Тим? Нет, нет.

— Тогда почему не выйти за него замуж?

— Потому что по возрасту я гожусь ему в матери и потому, что он такой красивый.

— Это неубедительно, Мэри. Что касается внешности, все это чепуха, и я не буду тратить времени на доказательство. Что касается возраста, то тут стоит поговорить. Вы ведь не его мать, Мэри! Вы не чувствуете себя его матерью, и он вас так не воспринимает. Ваша ситуация необычна. Вы ведь не просто двое взрослых людей с разницей в возрасте, что бросило бы тень на искренность вашей связи. Вы и Тим абсолютно уникальны. Я не хочу сказать, что старые девы за сорок никогда не выходили замуж за мужчин, годившихся им в сыновья, даже за умственно отсталых. Я хочу сказать, что вы совершенно исключительная пара со всех точек зрения, и вы должны принять эту свою исключительность. У вас ничего нет общего, кроме любви друг к другу, ведь так? Есть разница в возрасте, внешности, уме, богатстве, социальном положении, в воспитании, в характере — я бы мог продолжать и продолжать. Но эмоциональная связь между вами и Тимом сильна настолько, чтобы легко преодолеть эти существенные различия. Я думаю, что никто на свете, включая вас самих, не смог бы обнаружить, почему вы так подходите друг другу. Так оно есть, и все. Поэтому, Мэри Хортон, выходите за него замуж. Вам придется перенести многое: насмешки, пересуды, но по-настоящему это все не имеет значения, не так ли? Я бы сказал, что у вас и так все это было. Почему бы не дать старым сплетницам реальную причину посудачить? Выходите за него!

— Это… это неприлично, почти порочно!

— Уверен, что именно так и будут говорить. Она подняла подбородок:

— Меня не заботит, что скажут другие люди, я беспокоюсь только о том, какое влияние это окажет на Тима, как с ним будут обращаться, если он на мне женится.

Джон Мартинсон пожал плечами:

— Он перенесет сплетни гораздо легче, чем разлуку, уверяю вас.

Руки ее лежали, стиснутые, на коленях, и он положил на них свою руку.

— Думайте об одном, Мэри. Почему нельзя выйти за Тима? Что в нем такого особенного? Вы можете утверждать сколько угодно, что вы прежде считали его мужчиной, но это не так. Именно в тот момент, когда вы увидели в нем мужчину, вы чуть не умерли от страха, правда? Это потому, что вы сделали ошибку, которую делают все, кто имеет дело с умственно отсталыми. У вас в уме сложился образ Тима как ребенка. Но он — не ребенок, Мэри! Подобно нормальным людям, дефективные растут и меняются с возмужанием. В определенном пределе их физического развития они перестают быть детьми. Тим — взрослый, со всеми физическими особенностями взрослого человека, и с совершенно нормальной гормональной деятельностью. Если бы он повредил ногу, он бы хромал, но так как у него поврежден мозг, он хромает умственно, и этот недостаток мешает ему быть мужчиной не больше, чем искалеченная нога.

Почему Тим должен жить, лишенный возможности удовлетворять одну из наиболее существенных потребностей, которые знают душа и тело? Почему он должен быть лишен своего мужества? Почему его надо укрыть и отгородить от его тела? О, Мэри, он и так лишен многого! Очень, очень многого! Почему его и этого лишать? Разве он не человек, имеющий право на свой пол? Уважайте в нем человека, Мэри Хортон! Выходите за него замуж!

— Да, я понимаю, — она некоторое время сидела и думала, затем подняла голову: — Хорошо. Если вы думаете, что при создавшихся обстоятельствах это лучший выход, я выйду за него.

— Молодец! — его лицо смягчилось. — Вы оба получите гораздо больше, чем предполагаете.

Она нахмурилась:

— Но сколько же нас ждет трудностей!

— Его отец?

— Думаю, нет. Думаю, Рон будет даже рад, но только он один. И я, и Тим — оба неопытны, и я не уверена, что смогу как надо решить все проблемы.

— Не надо напрасно беспокоиться. Беда, что вы слишком думающий человек, вы пытаетесь анализировать то, что обычно разрешается само собой, когда приходит время. Я бы сказал, что размышлять тут нечего. Там, где дело касается потребностей Тима, вы подходите идеально.

Подавив смущение, Мэри сумела показаться спокойной.

— Я ведь не должна иметь детей, правда?

— Да, не должны. Не потому, что недостатки Тима наследственные, тут, кажется, вероятность небольшая. Но вы уже в том возрасте, когда детей не успеть поставить на ноги. А Тиму это будет не под силу сделать одному, если с вами что-то случится. Кроме того, вы уже не молоды, и можете повторить несчастье его матери. А если так случится, вас ожидает величайшая насмешка судьбы. Статистически, если родить первенца после тридцати пяти, вероятность иметь нормального ребенка уменьшается, и чем старше женщина, тем меньше на это шансов.

— Я знаю.

— Вы будете сожалеть, что у вас нет детей?

— Нет.

— Почему?

— Я никогда не собиралась выходить замуж и не стремилась к этому. Мне вполне достаточно одного Тима.

— Будет нелегко, я знаю.

Джон положил трубку и вздохнул:

— Ну, Мэри, я от всей души желаю вам счастья. Теперь все зависит от вас.

Она поднялась, взяла сумку и перчатки.

— Я благодарю вас, Джон. Я вам бесконечно обязана, и даю вам слово, что, как смогу, буду помогать вашему делу.

— Ничем вы мне не обязаны. Я буду вполне доволен, если узнаю, что Тим счастлив. Это мне будет лучшей наградой. Навещайте меня время от времени.

Вместо того, чтобы просто оставить Тима у дома на Серф Стрит, Мэри зашла вместе с ним повидать Рона. Он сидел в гостиной перед телевизором, который орал о последних спортивных событиях.

— Привет, Мэри! Не ожидал, что ты зайдешь так поздно.

Она села на диван.

— Я хочу поговорить с тобой, Рон. Это важно. Я хотела бы покончить с этим, пока у меня еще сохраняется мужество.

— Правильно, дорогая! Как насчет чашечки чая и кремового пудинга?

— Звучит заманчиво, — она посмотрела на Тима и улыбнулась. — Я не хочу тебя гнать, но думаю, что тебе пора спать, милый. Нам с твоим папой надо кое о чем поговорить, но это не секрет. Я расскажу тебе обо всем в выходные, ладно?

— Ладно. Спокойной ночи, Мэри.

В доме Эсме он никогда не просил ее подоткнуть одеяло.

Пока кипел чайник, Рон расставлял на кухонном столе чашки, блюдца, тарелки и уголком глаза следил за Мэри.

— Ты выглядишь очень измученной, дорогая, — заметил он.

— Так и есть. У меня был трудный вечер.

— Что этот учитель сказал про Тима?

Ее чашка была надколота, и она сидела, водя кончиком пальца по неровности и раздумывала, как лучше подойти к делу. Когда Мэри подняла голову, она казалась постаревшей.

— Рон, я сказала не совсем правду о том, почему я водила Тима к Джону Мартинсону.

— Да?

— Да, — она продолжала водить пальцем по краю чашки, не имея сил взглянуть в его широко открытые голубые глаза, такие похожие на глаза Тима, и такие непохожие по выражению. — Мне очень трудно говорить, потому что ты не имеешь ни малейшего понятия, о чем я собираюсь сказать. Рон, тебе когда-нибудь приходило в голову, что мне будет трудно взять Тима, если с тобой что-нибудь случится?

Рука, державшая чайник, задрожала, и чай расплескался по столу.

— Ты изменила свое решение?

— Нет, я этого не сделаю, Рон, если только тебя не смутит мое предложение, — она сложила руки на столе и, собравшись с силами, посмотрела ему прямо в глаза. — У нас с Тимом были всегда особые отношения. Ты знаешь это. Из всех людей, с которыми он встречался, я нравилась ему больше всех. Не знаю, почему, и я уже бросила биться над этой загадкой. Правильнее будет сказать: он просто любит меня.

— Да, именно так. Он любит тебя, Мэри. Именно поэтому я и просил тебя взять его после моей смерти.

— Я его тоже люблю. Я полюбила его с того первого мгновения, когда увидела, как он стоит на солнце и смотрит, как цемент из цистерны выливается прямо на олеандры Эмили Паркер. Я тогда не знала, что он умственно отсталый, но когда узнала, это ничего не изменило. Фактически я стала любить его еще больше. Долгое время я не придавала значения тому, что он мужчина, а я — женщина, пока сначала Эмили Паркер, а затем твоя дочь не бросили довольно грубо мне это в лицо. Ты ведь всегда оберегал Тима от этих вещей, правда?

— Мне приходилось это делать, Мэри. Так как мы с Эс были уже старые, я знал, что, скорее всего, когда Тим вырастет, нас уже не будет. Поэтому мы поговорили о том, что нам делать, когда он был еще подростком. Он такой красивый, и без нас он очень даже мог попасть в большие неприятности, если бы узнал, зачем существуют женщины. Все было просто, пока не пришла пора работать, но как только он начал работать, я знал: начнутся трудности. Поэтому я пошел и поговорил с Гарри, сказал ему, что я не хочу, чтобы кто-нибудь из парней начал просвещать его насчет птичек и пчелок. Я предупредил Гарри, что если они попытаются сделать что-нибудь такое, я напущу на них полицию за совращение малолетнего, да к тому же еще такого, который неполный доллар. Это единственное, о чем я их просил, и они выполнили просьбу, но, я полагаю, что они наверстали упущенное в других отношениях, мучили его и развлекались, как хотели. Но должен сказать, что касается секса, они вели себя хорошо, даже следили за ним и оберегали от женщин. Билл Несмит обычно ехал вместе с Тимом с работы и на работу, потому что он живет тут, наверху, на Бей Роуд. Конечно, нам везло. Хоть всегда есть опасность, но пока обходилось.

Мэри почувствовала, как кровь прилила ей к лицу.

— Почему ты так тверд в этом вопросе, Рон? — спросила она, пытаясь как-то отложить момент признания.

— Ну, Мэри, приходится взвешивать, что важнее — удовольствие или страдание, правда ведь? И нам с Эс казалось, что бедняга Тим, занимаясь сексом, получит страданий гораздо больше, чем удовольствия. Мама и я думали, что лучше ему ничего не знать. Это ведь правда, что чего не знаешь, того и не нужно. И так как он много работает, и работа у него тяжелая, ему трудно не было. Может, это жестоко, но мы думали, что делаем правильно. Как ты считаешь, Мэри?

— Я уверена, что вы действовали в интересах Тима, Рон. Как всегда.

Ему показался ее ответ уклончивым, и он пустился в дальнейшие объяснения.

— К счастью, у нас под самым носом был хороший пример. Когда Тим был еще маленьким, недалеко жила слабоумная девочка. Она была хуже, чем Тим. Я скажу, в ней от доллара было пенса четыре, и к тому же она была очень некрасивая. Когда ей было пятнадцать, какой-то подонок заинтересовался ею. Она была толстая, прыщавая, пускала слюни, но есть мужчины, которым все равно. И она забеременела, и продолжала беременеть все время, и рожала детей то одноглазых, то с заячьей губой, то еще каких-то, пока ее не забрали в специальное заведение. Здесь закон несправедлив, Мэри. В этом случае надо разрешать аборты. Даже в государственном институте к ней продолжали приставать, и, в конце концов, они перевязали ей трубы. И именно ее мама говорила нам, чтобы мы ни за что не посвящали Тима в проблемы секса.

Не обращая внимания на утешительные слова Мэри, он встал и начал в беспокойстве ходить по комнате. Ясно было, что решение, которое он принял годы назад, продолжало мучить его.

— Есть подонки, и мужики, и бабы, которым все равно — нормальное дитя или нет, им бы только поразвлечься. Им даже удобно, что дитя — неполноценное. Когда надоест, то и беспокоиться не надо, привлечь к ответственности такие не могут. Чего им волноваться? Они считают, что безмозглое дитя не может чувствовать так, как мы, обычные люди. Они пнут его, как собаку, и ухмыляются во весь рот, когда глупый недоумок, виляя хвостом, приползет на брюхе и попросит еще.

Но слабоумные, как Тим или эта девчонка с нашей улицы, чувствуют. Да, Мэри, тут они не так далеки от полного доллара, особенно Тим. Господи Боже, даже животное чувствует! Никогда не забуду, когда Тим был еще маленьким, ему было лет семь или восемь, он принес какого-то паршивого котенка, и Эс разрешила его оставить. Но вскоре котенок обратился в кошку, и мы оглянуться не успели — появились котята. Она окотилась за трубой камина в нашей спальне, и я решил добраться до них, пока Тим ничего не знал. Мне пришлось разобрать кладку, чтобы достать их. Не представляю, как она туда забралась? Там она и была, вся покрытая сажей, и котята тоже, а Эс стояла у меня над головой и хохотала вовсю, и говорила, что хорошо, что кошка черная, сажа будет незаметна. Ну, я схватил котят, унес на задний двор и утопил в ведре. И никогда в жизни я так не раскаивался за свои поступки! Бедная кошка целые дни ходила по дому, плакала и искала котят. Она смотрела на меня своими большими зелеными глазами с таким доверием, как будто думала, что я могу вернуть ей котят. И она плакала, Мэри, плакала настоящими слезами. Они катились по ее мордочке, как будто она была настоящая женщина. Я никогда не думал, что животные могут плакать настоящими слезами. Господи! Да временами мне хотелось сунуть голову в газовую духовку. Эс не разговаривала со мной неделю из-за этого. И каждый раз, как плакала кошка, плакал и Тим.

Поставив стул ближе к столу, он опять сел и положил на стол руки. В старом доме было тихо. Слышно было только тиканье старинных часов и звук дыхания Рона. Прежде, при Эс, на кухне царила совсем другая атмосфера, и неудивительно, что теперь Рону было здесь так плохо.

— Так что видишь, Мэри, — продолжал Рон, — если кошка может иметь чувства, то их может иметь и слабоумный Тим, и еще больше, потому что Тим не такой уж слабоумный. Может, он пороха и не выдумает, но у него есть сердце, Мэри, большое, горячее сердце, полное любви. Если он сойдется с женщиной, он ее полюбит, но как ты думаешь, полюбит ли она его? Он ей будет только обузой, и Тим будет страдать. Нет, я не могу этого допустить! У Тима по-настоящему красивое лицо и тело, и бывали женщины, да и мужчины, которые гонялись за ним еще с двенадцати лет. А когда его бросят, что с ним случится, как ты думаешь? Он будет смотреть на меня, как эта бедняга-кошка, и ожидать, что я верну ему подружку, и не сможет понять, почему я и не пытаюсь это сделать.

Воцарилось молчание. Где-то внутри дома хлопнула дверь. Рон поднял голову и, казалось, вспомнил, что с ними в доме был Тим.

— Извините, Мэри, минуточку.

Она сидела и слушала монотонное тиканье часов, пока он не вернулся, улыбаясь про себя.

— Типичный австралиец, этот парень. Если бы была возможность, вообще ходил бы, в чем мать родила. У него есть дурная привычка выходить из ванны после душа и расхаживать по дому в костюме Адама, и я подумал, что лучше уж проверю, чтоб он. не пришел сюда за чем-нибудь. — Он резко взглянул на нее:

— Надеюсь, он вел себя как следует, когда оставался у вас?

— Он ведет себя прекрасно, — ответила она с некоторой неловкостью.

Рон опять сел:

— Я думаю, что истинное благословение, что мы из рабочего класса, Мэри. Нам легче было уберечь Тима, чем если бы мы принадлежали к людям вроде Мика. Этих надутых снобов труднее понять, они хитрее, особенно мужчины. И вместо того, чтобы пить пиво с простыми парнями в баре «Прибрежного», он сидел бы где-нибудь в шикарном месте с бездельничающими женщинами и шепелявыми голубыми. В нашей среде все проще и лучше, спасибо небу. Черное есть черное, а белое — белое и никакого серого между ними. Я надеюсь, ты понимаешь, Мэри, почему мы так оберегали Тима?

— Понимаю. Действительно понимаю. Беда в том, что Тим все-таки пробудился, может, благодаря телевизору. Он следил за любовными сценами и решил, что это очень хороший способ показать мне, как я ему нравлюсь.

— О, Боже! — Рон упал на стул. — Я думал, что мы достаточно запугали его и такого страху нагнали, что он никогда не попытается попробовать.

— Вы, возможно, хорошо делали, что пугали его, но понимаешь, он не связывает то, что он сделал, с тем, против чего вы его предостерегали. В его уме не было ничего сексуального. Он просто хотел показать мне, что я ему очень нравлюсь. Но, к несчастью, при самом действии он обнаружил, как сильно ему это понравилось. Рон был в ужасе.

— Ты хочешь сказать, что он изнасиловал тебя? Я этому не верю!

— Конечно нет! Он поцеловал меня, вот и все. Но ему понравилось, и с тех пор это мучает его. Мне удалось его убедить, что между нами это запрещено, но он проснулся, Рон, он проснулся! Это случилось только раз, большего я не допустила, но как ты или я можем вычеркнуть это из его памяти? Что сделано, то сделано. Пока не было правды в том, что думала Дони или Эмили Паркер или кто-то еще, все это не имело значения, но с тех пор, как Тим поцеловал меня, я почти сошла с ума, ломая голову, что мне делать с ним, если что-то случится с тобой.

Рон несколько расслабился.

— Да, понимаю.

— Ну, я не знала, к кому обратиться, с кем поговорить. Поэтому я и повезла Тима к Джону Мартинсону сегодня. Я хотела, чтобы он познакомился с Тимом и честно сказал мне свое мнение обо всей этой ситуации.

— Почему ты не поговорила со мной, Мэри? — резко спросил он, обидевшись.

— Как я могла поговорить с тобой, Рон? Ты же отец Тима, ты слишком ему близок, чтобы посмотреть со стороны. Если бы я сначала поговорила с тобой, мне нечего было бы сказать сейчас, кроме фактов, и я бы не знала, что делать и как решить проблему. Если бы я сначала поговорила с тобой, мы, возможно, пришли бы к выводу, что ничего сделать нельзя, кроме как разлучить нас с Тимом. Я поехала к Джону Мартинсону, потому что у него большой опыт работы с умственно отсталыми и он искренне сострадает им. Я подумала, что из всех людей, кого я знаю, он единственный, кто сможет, прежде всего, думать о Тиме, а мне нужен был именно такой человек, кто может дать, совет исключительно в интересах Тима.

— Хорошо, Мэри. Я понимаю. Так что же он сказал?

— Он предложил мне одно решение и заставил меня поверить, что такой выход был бы самым разумным. Он сказал, что ты, наверное, сочтешь такой выход разумным, но признаюсь, я не уверена в этом сейчас, хота и согласилась с Джоном Мартинсоном. И чтобы ты ни сказал или ни подумал, уверяю тебя, я это все уже сказала и подумала сама, поэтому меня ничто не удивит и не обидит. — Она протянула чашку, чтобы он налил еще. Ей хотелось чем-нибудь себя отвлечь. — Мне сорок пять лет, Рон, по возрасту я гожусь Тиму в матери, я не красивая, не элегантная женщина, и привлекательности для мужчин во мне нет. Что Тим во мне находит, я понять не могу, но он что-то видит тем не менее. Джон Мартинсон сказал, что я должна выйти за Тима замуж.

— Так он сказал? — лицо Рона было до странного неподвижно.

— Да, сказал.

— Почему?

— Главное потому, что Тим меня любит, и потому, что Тим мужчина, а не ребенок. Когда он мне это сказал, я была поражена и, поверь мне, доказывала обратное. Это как скрестить породистую собаку с дворняжкой, связать юность и красоту Тима со мной, и я сказала ему это. Прости то, что я скажу, но он ответил, что на это можно посмотреть и с другой стороны, что связать мой интеллект и слабоумие Тима так же плохо. Слова его были другими. Он сказал: « Если вы не годитесь для Тима, то и он не годится для вас.» Он хотел подчеркнуть, что ни Тим, ни я не являемся образцом для супружества и поэтому что тут такого ужасного? Я все же возражала, в основном потому, что слишком уж велика разница в возрасте. Но он отбросил и это возражение. Тиму нравлюсь я, а не соседская девочка или дочка одного из рабочих. Что меня убедило в правоте Джона Мартинсона, так это то, что мне совсем не приходило в голову, и я уверена, что и тебе так же. Мы слишком близки к Тиму, чтобы увидеть. — Она покачала головой. — Тим — взрослый человек, Рон, и в этом отношении совершенно нормален. Джон был до грубости откровенен, он схватил меня за плечи и начал трясти так, что зубы у меня застучали, вот как он был зол, что я не понимаю и не сочувствую Тиму. Он спрашивал, как я могу отказать Тиму в его праве быть мужчиной? Почему Тим не должен получить от жизни то, что он может? Я никогда не смотрела на проблему с этой точки зрения. Меня беспокоило, что подумают другие, как будут над ним смеяться, дразнить его, мучить за то, что он женился на богатой старой деве, годящейся ему в матери. Но я совершенно не принимала во внимание тот факт, что он имеет право получить от жизни то, что может.

Она опять стала водить пальцем по краю чашки. Рон никак не проявлял своего отношения к услышанному. Она понятия не имела, что он думает. И как бы для того, чтобы смутить ее еще больше, он взял чайник и опять наполнил ее чашку.

— Мы все слышали о противоположных случаях. Я помню, как я была зла, когда одна из девушек у нас в офисе влюбилась в паралитика, а он отказался жениться на ней. Арчи достаточно хорошо знал эту девушку, чтобы понимать, что другого мужчины в ее жизни не будет. Он отправился к этому парню и сказал ему, чтобы тот не лишал себя и ее шанса на счастье. И мы все согласились, что Арчи сделал правильно. Арчи сказал, что в жизни есть многое другое, а не только секс. Действительно, в жизни есть и многое другое, Рон. Но как насчет Тима? Есть ли у нас право лишать Тима всего, что ему положено как человеческому существу? В этом была суть доказательств Джона Мартинсона.

— Да, рассудил он здорово, правда? — Рон провел руками по волосам. — Я никогда сам об этом не думал.

— Ну, я согласилась с тем, что в его словах есть правда, вынуждена была согласиться. Но спросила, почему я? Тим, конечно, мог найти кого-нибудь лучше. Но мог ли? Действительно, мог ли? Какая бы я ни была, но Тим любит меня. И какой бы ни был Тим, но я люблю его. Со мной он будет в безопасности, Рон, и если, выйдя за него, я смогу обогатить его жизнь настолько, насколько ее можно обогатить, я выйду за него и плевать мне, что скажут люди, включая тебя.

По мере того, как она говорила, ощущение, что она стоит на краю пропасти исчезло. Рон смотрел на нее с любопытством. Он уже несколько раз видел ее взволнованной, отбросившей обычную маску спокойствия и уверенности в себе. Но такой воодушевленной он не видел ее еще никогда. Ее и прежде нельзя было назвать тихой мышкой, так как ее некрасивое, но приятное лицо всегда носило печать достоинства и силы характера. Теперь же оно светилось особой красотой, которая, казалось, исчезнет, как только пройдет порыв. И он вдруг подумал, а что это замужество может дать ей. Он был гораздо старше и гораздо опытнее Мэри, и знал, что легкого ответа на этот вопрос нет.

Она продолжала:

— Женщины обычно живут дольше, чем мужчины, поэтому есть все шансы за то, что я буду с ним еще долгие годы. Он не побежит искать молоденькую и хорошенькую женщину, потому что его жена старая и увядшая. Я старая и увядшая теперь, но, Рон, его это ни мало не беспокоит. Можно и просто жить с ним. Но Джон Мартинсон прав. Женитьба лучше. Если мы поженимся, у меня будет полное законное право на его жизнь. Дони никогда не сможет отобрать его. Видишь ли, Дони уже давно беспокоит меня. Я думаю, тебе не приходило в голову, как легко она может забрать Тима из под моей опеки, как только с тобой что-нибудь произойдет. И это естественно. Она твоя дочь, и ты очень любишь ее. Но меня она совсем не любит и никогда не согласится, что Тиму со мной лучше, чем с ней. Твои письма к ней и Мику и переданные тобой мне полномочия ничего не будут значить, если Дони действительно захочет наделать неприятностей. После твоей смерти Дони станет законным опекуном Тима в глазах любого суда страны, вне зависимости от указаний, какие ты оставишь. Я не его родственница, даже знаю его не так уж давно, и наша связь весьма подозрительна.

Когда ты в первый раз попросил меня взять Тима, я думала только о том, какое высокое доверие ты мне оказал. Но мне кажется, ты все-таки в силах посмотреть на Дони со стороны и увидеть ее в истинном свете. Она любит Тима, но ненавидит меня гораздо больше, и Тим окажется жертвой на ее алтаре. Джон Мартинсон не знал о силе ее неприязни, но, несмотря на это, он предложил единственно возможное решение. Мы должны пожениться.

Рон грустно рассмеялся:

— Разве жизнь не забавна? Ты права в одном, Мэри. Люди бы легче поняли, если бы ты просто жила с ним, чем твое замужество. Тут такая странная ситуация, что женитьба выходит как бы преступление.

— Эти самые слова я говорила Джону Мартинсону. Преступление.

Рон встал обошел стол и положил руку ей на плечо, затем наклонился и поцеловал ее в голову.

— Ты прекрасный человек, Мэри. Я по настоящему рад, что ты выходишь замуж за моего сына. Ни я, ни Эс не могли бы для него желать лучшего, и я думаю, что она шлет тебе свои поздравления. Но это надо сделать скоро, Мэри, очень скоро. Если я доживу, я оставлю свидетельство, что я одобряю брак, тогда Дони мало что сможет сделать. Если это будет после моей смерти, то опереться тебе будет не на что. Мне следовало самому все это понять, но человек слеп, особенно когда дело касается его собственных детей.

— Именно поэтому я и должна была поговорить с тобой сегодня вечером. Мне придется лечь в больницу на несколько дней. Необходима операция, чтобы у меня не было детей, но думаю бракосочетание должно состояться как можно скорее.

— Ага! В следующий понедельник поедем в город получить лицензию и в конце недели, думаю, сможете пожениться.

Она с любовью погладила его по шершавой щеке:

— Я не могла бы себе желать лучшего свекра, чем ты, Рон. Спасибо за понимание и согласие.

Глава 24.

В конце концов они решили поставить Дони в известность только после того, как событие состоится. Но на следующий день после разговора с Роном Мэри рассказала обо всем Арчи Джонсону.

— Ну, гром среди ясного неба! Ты шутишь! Потребовалось некоторое время, чтобы убедить его, что она говорит серьезно. И когда он немного успокоился и овладел собой, он искренне ее поздравил.

— Мэри, дорогая, я очень рад за тебя. После Шопена и Жорж Санд это самый странный брак, но если на нашем шарике кто-то и знает, что он делает, так это ты. Я не собираюсь портить тебе жизнь и выдвигать всякие возражения, потому, черт подери, что уверен, что ты сама обо всем этом подумала. Единственное, о чем я жалею, так это то, что после всех этих лет, когда я был за тобой, как за каменной стеной, я тебя потеряю. Тут я готов заплакать.

— Почему это ты должен меня терять?

— Но разве тебе не придется отказаться от работы, чтобы присматривать за Тимом?

— Боже мой, нет, конечно! Мне действительно придется месяца на три взять отпуск, о чем я очень сожалею, но я не собираюсь бросать работу, и Тим тоже. Я думаю, что нам обоим будет полезнее находиться среди обыкновенных людей. Если мы перестанем работать и никого не будем видеть, кроме самих себя, мы деградируем.

— Я бы хотел быть на бракосочетании, Мэри. Я люблю тебя, Мэри, и хотя я никогда не видел Тима, я тоже его люблю, потому что он так изменил твою жизнь.

— Я бы хотела, чтобы ты и Трисия присутствовали в следующую пятницу.

— Тогда почему тебе не начать свой отпуск прямо сейчас? Если уж мне придется три месяца работать с Селестой Мерфи, так уж лучше начать прямо сейчас.

— Нет, благодарю. До следующей среды я возьму Селесту себе под крыло. Ждать ведь недолго.

Эмили Паркер встретила новость с ликованием. Мэри пригласила ее к себе вечером после обеда и рассказала ей все.

— О, Боже, душечка, дорогая моя, это то, что вам обоим надо! Я просто в восторге! За ваше здоровье, и живите счастливо.

— Вы придете на регистрацию?

— Да уж ни за что не пропущу такое событие! Желаю вам счастья, мисс Хортон, я просто горжусь вами!

Мэри также поехала повидать Гарри Маркхэма после того, как ей удалось выпроводить Эмили Паркер за пограничные лавры. Гарри с любопытством смотрел на посетительницу, уверенный, что где-то видел ее раньше, но вспомнить не мог.

— Вы помните, что вы делали достройки в доме миссис Эмили Паркер в Артармоне два года назад, мистер Маркхэм?

— Да, конечно.

— Я — Мэри Хортон, соседка миссис Паркер.

Его лицо прояснилось.

— О, да, да! Я так и думал, что видел вас где-то.

— Я пришла не по делу, мистер Маркхэм. Я пришла поговорить о Тиме Мелвиле.

— О Тиме Мелвиле?

— Да, правильно, о Тиме Мелвиле. Может быть, вас это поразит, мистер Маркхэм, но в следующую пятницу я выхожу замуж за Тима.

Бедный Гарри разинул рот и целую минуту не мог произнести ни слова. Затем сумел выдавить из себя:

— Выходите замуж за слабоумного Тима?..

— Совершенно верно. В следующую пятницу. Вообще-то, узнав от миссис Паркер, какие шуточки вы любите выкидывать, я бы постаралась убедить его найти другого хозяина, но ему нравится работать с вами и с вашими людьми, поэтому я буду вполне довольна, если он останется у вас.

Глаза Гарри скользнули мимо нее к огромному «бентли», стоявшему у обочины. Он вспомнил, что о ней говорили как о самой богатой женщине в Артармоне, и решил, что ее стоит умиротворить.

— Ну, вы меня, как обухом по голове! Ну и новость, я скажу!

— Уверена, что это так и есть, мистер Маркхэм. Однако у меня мало времени, и я бы хотела быть краткой. Есть пара вопросов, которые мы должны сейчас решить. Первое: хотите ли вы сохранить за Тимом место, если он будет отсутствовать три месяца, начиная со следующей среды? И во-вторых, если он будет продолжать у вас работать, готовы ли вы держать ваших людей в узде относительно Тима?

Все еще в полном замешательстве Гарри потряс головой, словно надеясь этим прояснить себе мозги.

— Черт-те что, мисс Хортон, не знаю, что сказать.

— Пожалуйста, решайте, мистер Маркхэм. Я не могу стоять здесь всю ночь.

Он подумал немного:

— Ну, честно скажу вам, мисс Хортон, мне нравится Тим, и бригада тоже его любит. Сейчас такое время, что мы можем обойтись три месяца без него, потому что скоро лето, и я всегда могу найти одного-двух студентов на место чернорабочего, хотя мало кто может заменить Тима. Все они бездельники и шалопаи. Тим работал со мной двенадцать лет, он очень хороший рабочий. И мне придется искать не три месяца, а гораздо дольше, чтобы найти рабочего, такого же веселого, надежного и старательного, как Тим. Так что если вы не против, я бы сохранил парня.

— Прекрасно. Теперь о втором. Я надеюсь, вы понимаете, что будет очень плохо для Тима, если его начнут дразнить по поводу его женитьбы. Пожалуйста, можете продолжать все ваши шутки и розыгрыши. Тим к этому привык и не возражает. Но тема женитьбы должна быть абсолютно запретной, и я даю вам слово, что если я когда-либо узнаю, что вы пытались смутить или унизить его за то, что он женился на богатой старой деве, я расшибу вас и всех членов вашей бригады на мелкие кусочки морально и финансово. Конечно, я не могу запретить вам обсуждать это между собой, и даже не помышляю об этом, так как понимаю, что очень забавно посплетничать на эту тему. Но когда близко Тим, никаких упоминаний об этом не должно быть. Понятно?

Мэри Хортон была более сильной стороной, и Гарри Маркхэм уступил без борьбы:

— Да, конечно, мисс Хортон. Как скажете, мисс Хортон.

Мэри протянула руку:

— Благодарю вас, мистер Маркхэм, я ценю ваше понимание. Всего хорошего.

Следующим в списке Мэри был гинеколог. Приняв окончательное решение, Мэри устраняла препятствия одно за другим и получала от этого большее удовлетворение, чем могла бы предположить. Смыслом ее жизни было всегда делать дело. И сейчас, когда решение было принято, ее не одолевали сомнения. Она действовала.

В кабинете гинеколога она спокойно объяснила ситуацию.

— Я не могу позволить себе риск забеременеть, сэр; думаю, вы понимаете, почему. Полагаю, что вам придется госпитализировать меня, чтобы перевязать трубы, поэтому я подумала, что пока вы этим всем будете заниматься, вы могли бы помочь и в другом. Дело в том, что я девственница и не могу подвергать опасности мои взаимоотношения с мужем, что случится, если я проявлю малейшие признаки боли. А начинать сексуальную жизнь в моем возрасте, как я понимаю, очень болезненно.

Гинеколог быстро прикрыл лицо рукой, чтобы скрыть невольную улыбку. По своей профессии он очень хорошо был знаком с этим типом женщин, ибо много таких Мэри Хортон работало в госпиталях Австралии. Преданные своему делу, старые девы, они везде одни и те же, подумал он. Быстрые, практичные, раздражающе уравновешенные, и, тем не менее, где-то в глубине души все-таки женщины — гордые, чувствительные и до странного мягкие. Справившись, наконец, с собой, он сидел, постукивая пером по столу.

— Думаю, я согласен, мисс Хортон. А теперь будьте добры, пожалуйста, пройдите за ширму и разденьтесь. Сестра принесет вам специальную одежду.

К субботе Тим оставался единственным, кто не был посвящен в ее планы. Она попросила Рона ни словом не упоминать об этом, но отказалась ехать в коттедж с одним Тимом.

— Конечно, ты поедешь с нами, Рон, — сказала она твердо. — Почему должно быть по другому? Мы еще не женаты. А я смогу пойти с ним куда-нибудь и все ему рассказать.

Случай представился днем. Рон решил прилечь и, подмигнув Мэри, удалился в спальню.

— Тим, почему бы нам не пойти на берег и не посидеть на солнце?

Он сейчас же вскочил, сияя во весь рот.

— О, как хорошо, Мэри. Тепло, и можно поплавать, а?

— Не думаю, но это неважно. Я хочу поговорить с тобой, а не плавать.

— Я люблю говорить с тобой, Мэри, — признался он. — Так давно мы с тобой не говорили.

Она засмеялась:

— Не преувеличивай. Мы все время говорим.

— Но не так, как тогда, когда ты говоришь: «Тим, я хочу поговорить с тобой». Это лучше всего, и это значит, что ты собираешься сказать что-то действительно хорошее.

Ее глаза широко открылись.

— А ты догадливый! Ну пошли, дружок, не теряй времени!

Трудно было отделаться от делового ритма последних дней, и некоторое время она сидела на песке и молчала. Без деловитой четкости и энергии ей не удалось бы справиться со всеми возникшими проблемами. Ведь заметь она в себе малейшие признаки робости и смущения, все кончилось бы катастрофой. Сейчас же твердость была совсем не нужна.

— Тим, ты знаешь, что такое женитьба?

— Я думаю, да. Это как мама и папа, или то, что сделала моя Дони.

— Можешь еще что-нибудь об этом сказать?

— Ну-у, я не знаю! — он запустил пальцы в свои густые золотистые волосы. — Это значит, ты всегда живешь с кем-то, с кем раньше не жил, правда?

— Отчасти, — она повернулась к нему. — Когда ты становишься взрослым, то в конце концов встречаешь кого-то, кто тебе так нравится, что ты хочешь жить с ним, а не с мамой и папой. И если этому человеку ты нравишься так же, вы оба идете к священнику или к судье и там женитесь. Вы оба подписываете бумагу, и это значит, что вы поженились и можете жить вместе до конца жизни, не оскорбляя Бога.

— Это действительно значит, что можно жить вместе до конца жизни?

— Да.

— Тогда почему я не могу жениться на тебе, Мэри? Я хочу жениться на тебе, я хочу видеть тебя одетой, как принцесса, в белое длинное платье, как Дони или как мама на ее свадебной фотографии на туалете в спальне.

— Многие девушки действительно надевают длинные белые платья, когда они выходят замуж, Тим, но не длинное белое платье делает тебя женатым, а подписанный документ.

— Но мама и Дони были в длинных белых платьях! — упорно утверждал он, зачарованный этой идеей.

— Ты действительно хотел бы жениться на мне, Тим? — спросила Мэри, пытаясь увести его от мысли о длинном белом платье.

Он энергично кивнул, улыбаясь ей:

— О, да, я очень хочу жениться на тебе, Мэри. Я смогу жить с тобой все время, мне не надо будет идти домой в воскресенье вечером.

Река текла вниз к морю, журча и плеща о берег; Мэри отогнала от лица назойливую муху.

— Ты больше хотел бы жить со мной, чем с твоим папой?

— Да, папа принадлежит маме, он только ждет, когда уйдет и будет спать с ней под землей, правда? А я принадлежу тебе, Мэри.

— Твой папа и я говорили о тебе тогда вечером, после того, как мы вернулись с тобой от мистера Мартинсона. И мы решили, что будет хорошо, если мы с тобой поженимся. Мы очень беспокоились о том, что будет с тобой, а в целом мире нет никого, кто был бы нам больше дорог, чем ты.

Блеск воды отражался в синих глазах Тима, и они светились и сияли…

— О, Мэри, ты так думаешь? Ты правда так думаешь? Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, Тим, выйду.

— И тогда я смогу жить с тобой, я смогу принадлежать тебе?

— Да.

— Можно, мы сегодня поженимся?

Она неподвижно смотрела на реку, вдруг опечалившись.

— Не сегодня, дорогой, но очень скоро. В следующую пятницу.

— А папа знает, когда?

— Да, знает. Все уже подготовлено.

— И у тебя будет длинное белое платье, как у мамы и у моей Дони?

Она покачала головой:

— Нет, Тим. Я не смогу. Ради тебя я бы хотела надеть длинное белое платье, но чтобы его сшить, уйдет много времени, а твой отец и я не хотим ждать так долго.

Разочарование на мгновение согнало улыбку с его лица, но вскоре оно опять засияло.

— И после этого мне не надо будет идти домой?

— Некоторое время придется, потому что я ложусь в госпиталь.

— Нет, Мэри, нет! Ты не можешь идти в госпиталь! Пожалуйста, пожалуйста не ходи в госпиталь! — глаза его наполнились слезами. — Ты умрешь, Мэри, уйдешь от меня и будешь спать под землей, и я тебя больше не увижу!

Она потянулась и взяла его за руку, сжав ее крепко и энергично.

— Ну, ну, Тим! Если я ложусь в госпиталь, это не значит, что я умру! То, что твоя мама умерла, когда она пошла в госпиталь, не значит, что я тоже умру, понимаешь? Много, очень много людей ложатся в госпиталь и выходят опять и не умирают. Госпиталь — это место, куда ты идешь, когда болен и хочешь поправиться. Иногда мы так больны, что не можем поправиться, но я не так больна, как твоя мама, правда. Я ведь не слабая, и у меня ничего не болит. Но я была у доктора, и он хочет немного подлечить меня, чтобы все было в порядке опять, и он хочет сделать это до того, как ты придешь ко мне жить навсегда.

Трудно было заставить его понять такое, но спустя некоторое время он успокоился и, казалось, принял на веру факт, что она в госпитале не умрет.

— Ты уверена, что ты не умрешь?

— Да, Тим, я уверена, что не умру. Пока я не имею права умереть. Я этого ни за что не допущу!

— Й мы поженимся до того, как ты пойдешь в госпиталь?

— Да, мы договорились на следующую пятницу.

Он откинулся на спину и счастливо вздохнул, затем покатился вниз по склону и, смеясь, плюхнулся в воду.

— Я женюсь на Мэри, я женюсь на Мэри! — пел он, брызгая на нее, когда она тоже спустилась к берегу.

Глава 25.

В честь такого события на Мэри был персикового цвета костюм из индийского шелка, маленькая шелковая шляпа того же цвета, и на лацкане — букет чайных роз. Все, кто должен был присутствовать, договорились встретиться на площади Виктории со стороны Гайд Парка. Мэри поставила машину на подземной стоянке и по движущейся дорожке подошла к выходу на Колледж Стрит, затем прошла через парк. Арчи предлагал подвезти ее, но она отказалась.

— После регистрации я должна сразу же поехать в госпиталь, так что лучше я сама поведу машину.

— Но, дорогая, разреши мне это сделать! — протестовал он. — Ты что, сама поведешь машину, когда выйдешь из госпиталя?

— Конечно. Это большой частный госпиталь типа отеля, я там задержусь до окончательного выздоровления, поэтому буду вполне в форме, когда приеду домой. Я не хочу разочаровывать Тима, если вернусь домой, а ему придется еще жить у себя.

Он взглянул на нее, удивленный:

— Ну, я думаю, ты знаешь, что делаешь, потому что ты всегда это знаешь.

Она ласково взяла его за руку.

— Дорогой мой Арчи, твоя вера в меня трогательна.

Итак, на церемонию она поехала одна и пришла первой. Вскоре прибыли Арчи и Трисия. Миссис Паркер, запыхавшись, спешила за ними. На ней был невероятный туалет из шифона вишневого и ярко-синего цветов. И затем из ближайшего выхода метро появились Тим и Рон. На Тиме был тот же костюм, который он надевал на свадьбу Дони, а на Роне — тот же, что был на нем на похоронах Эсме. Они стояли на ярком солнце и, немного смущаясь, разговаривали. Затем Тим сунул Мэри маленькую коробочку, стараясь это сделать быстро, пока никто не видел. Видно было, что он нервничал и был не очень уверен в себе. Мэри отвела его в сторонку и, повернувшись ко всем спиной, сняла обертку.

— Папа помог мне выбрать, потому что я хотел подарить тебе что-нибудь, и папа сказал, что так и надо сделать. Мы пошли в банк, и я взял две тысячи долларов, и мы пошли в большой ювелирный магазин на Гастелеграф Стрит, у отеля «Австралия».

В коробке лежала маленькая брошь с великолепным черным опалом в центре, окруженным бриллиантами в виде цветка.

— Она напоминает мне твой сад в коттедже, Мэри, разноцветные цветы и солнце, которое освещает все.

Она сняла с лацкана розы, и они упали на горячий асфальт и остались там лежать, незамеченные, а брошку Мэри вынула из бархатного футляра и протянула ее Тиму, улыбаясь ему сквозь слезы.

— Это теперь не мой сад, Тим, это наш сад. Когда люди женятся, то все, что раньше принадлежало одному, теперь принадлежит и другому, поэтому мой дом, и моя машина, и мой коттедж, и мой сад принадлежат тебе так же, как и мне. Приколи мне брошку, пожалуйста.

Руки у Тима всегда были ловкими. Он взял краешек лацкана пальцами и легко проткнул его острой булавкой, застегнул застежку и закрепил ее.

— Тебе нравится, Мэри? — спросил он озабоченно.

— О, Тим, ужасно нравится! Никогда в жизни у меня не было ничего такого красивого, и никто раньше не дарил мне драгоценностей. Я ее буду хранить всю жизнь. И у меня есть для тебя подарок.

Это были очень дорогие тяжелые золотые часы, и он пришел в восторг.

— О, Мэри, обещаю, обещаю тебе не потерять их, правда, я постараюсь! Теперь я буду знать, сколько времени. Как замечательно иметь свои часы. Они такие прекрасные!

— Если потеряешь, купим еще одни. Тебе не надо беспокоиться по этому поводу, Тим.

— Я не потеряю, Мэри. Каждый раз, как я буду на них смотреть, я буду вспоминать, что это ты мне их подарила.

— Пойдем, Тим, время.

Арчи взял ее под руку и повел через улицу.

— Мэри, ты мне не говорила, что у Тима такая потрясающая внешность.

— Да, не говорила. Это как-то неловко. Я чувствую себя одной из этих пьяных старых женщин, которые бродят вокруг туристических центров в надежде подцепить великолепных молодых мужчин. — Рука, которую он поддерживал, дрожала. — Арчи, для меня это тяжкое испытание. Первый раз я оказалась под любопытными взглядами публики. Можешь себе представить, что они подумают, когда увидят жениха и невесту. Рон кажется более подходящим мужем для меня, чем Тим.

— Да не думай ты об этом, Мэри, Мы здесь, чтобы поддержать тебя, и мы тебя поддержим. Мне, кстати, нравится эта старушенция — твоя соседка. Я должен сесть с ней рядом за обедом, у нее такие цветистые выражения, каких я не слышал уже давно. Посмотри на нее и на Трисию. Болтают, как старые подружки!

Мэри взглянула на него с благодарностью.

— Спасибо, Арчи, прости, что я не смогу присутствовать на свадебном обеде, но я хочу как можно скорее покончить с этими больничными делами, а если я задержусь сегодня, врач не внесет меня в список на завтрашнюю операцию. А это означает ждать целую неделю, так как он оперирует только по субботам.

— Все в порядке, дорогая, мы выпьем твою долю шампанского и съедим твою долю ростбифа.

Так как свидетели на церемонии были все свои, то только одна пара глаз с удивлением разглядывала странную пару, и глаза эти принадлежали официальному представителю закона ее величества, Все быстро закончилось. Тим с готовностью отвечал на вопросы, благодаря стараниям отца, который его как следует натаскал, а вот Мэри запиналась. Они подписали все необходимые документы и ушли, совершенно не подозревая, что пожилой человек, который их поженил, и представления не имел, что Тим — умственно отсталый. Брак ему не показался странным. Многие красивые молодые люди женились на женщинах, годящихся им в матери. Странным ему показалось лишь то, что молодые не обменялись поцелуем.

Мэри оставила их на том же углу, где присоединилась к ним. Она дернула Тима за рукав:

— Теперь ты терпеливо подожди меня и не беспокойся, обещаешь? Со мной будет все в порядке.

Он был так счастлив, что Трисия Джонсон и Эмили Паркер, глядя на его лицо, готовы были плакать. Даже внезапный отъезд Мэри не мог огорчить его надолго. Он подписал бумагу, и поэтому у него теперь была Мэри, они принадлежали друг другу и, если так надо, он мог ждать долго до того, как ему можно будет переехать к ней жить.

Операция для Мэри была болезненна, но она выдержала ее хорошо, даже лучше, чем ожидал гинеколог.

— Вы — крепкая старушенция, — заявил он ей, снимая швы. — Мне следовало знать, что вы быстро оправитесь. Таких, как вы, не убьешь топором. Что касается меня, то вы можете отправляться домой хоть завтра, но если хотите, можете остаться. Это же не госпиталь, а дворец. Я подпишу бумаги, можете уйти, когда захотите. Но я буду заглядывать сюда на случай, если вы еще тут.

Глава 26.

В конце концов, Мэри осталась на пять недель, наслаждаясь тишиной и покоем старого дома на побережье Розового Залива и страшась встречи с Тимом. Единственный человек, кто знал, где она находится, был сухонький маленький человечек, который вел все ее дела, и открытки, старательно написанные Тимом, передавались ей каждый день именно через контору этого присяжного поверенного. Наверно, Рон помогал Тиму с этими открытками, но почерк и текст принадлежали Тиму. Она тщательно их укладывала в маленький портфель. Последние две недели она много плавала в бассейне госпиталя и играла в теннис на его кортах, старательно восстанавливая свои силы. Когда, наконец, она уехала из госпиталя, она чувствовала себя так, как будто с ней ничего не произошло, и путь на машине домой оказался совсем не труден.

Дом в Артармоне сиял огнями, когда она поставила машину в гараж и прошла через парадный вход. Эмили Паркер сдержала свое слово, думала довольная Мэри. Старушенция обещала держать дом так, как будто в нем жили. Она поставила чемодан и сняла перчатки, бросив их и сумку на столик в передней, затем прошла в гостиную. Телефон там манил ее, как магнит, но она не позвонила Рону сообщить о своем приезде. Времени еще много.

Может быть, завтра или через день-два…

Гостиная была по-прежнему в серых тонах, но рубиново-красные пятна, рассыпанные по всей комнате, оживляли ее. Ваза рубинового стекла из Швеции стояла на гладкой каминной полке, рубиновый пушистый коврик лежал поверх жемчужно-серого ковра. Как приятно быть снова дома, подумала она, оглядываясь на эти доказательства ее богатства и вкуса. Скоро она будет делить это все с Тимом, он тоже внес свою лепту в красоту этого дома. Скоро, скоро… "Но хочу ли я делить все это с ним? " — спрашивала она себя, беспокойно ходя по комнате. Как все странно. Чем ближе она была к тому, что он появится здесь, тем больше ее это страшило.

Солнце село уже час назад, и небо на западе потемнело, как и все в мире. Под низкими тяжелыми тучами только огни города пульсировали красным. Но дождь прошел западнее, оставив нетронутой пыль, покрывающую Артармон. «А жаль, — думала она, — нам бы дождь не повредил, саду так нужна поливка». Она зашла в неосвещенную кухню и стояла, глядя в окно и не зажигая света ни в кухне, ни во внутреннем дворике. Она пыталась увидеть, горит ли свет в доме Эмили Паркер, но высокие лавры скрывали дом. Придется выйти во дворик, чтобы увидеть.

Глаза ее уже привыкли к темноте, когда она бесшумно вышла через заднюю дверь. Она стояла там, с наслаждением вдыхая аромат цветов раннего лета и далекий землистый запах дождя. Как хорошо дома, было бы совсем хорошо, если бы где-то на пороге сознания не стоял образ Тима.

И вдруг, как будто она придала плоть этому образу, возник его силуэт на фоне неба. Он сидел на балюстраде, голый, покрытый каплями воды, видимо, после вечернего душа, лицо было поднято к беззвездному небу, казалось, он слушал чудесную музыку, которая не воспринималась ее земным слухом. Свет, какой еще оставался, сфокусировался на его волосах и слабой светящейся линией шел вдоль контуров его лица и тела там, где блестящая кожа туго обтягивала застывшие в неподвижности мышцы. Видны были даже веки, опущенные, чтобы нельзя было угадать его мысли.

Целый месяц, больше, чем месяц, думала она. Прошло больше месяца с тех пор, как я видела его в последний раз, и вот он здесь как плод моего воображения, как Нарцисс, сидящий над озером и охваченный мечтой. Почему его красота всегда так действует на меня, когда я вижу его?

Она тихо прошла по плитам балкона и встала позади его. Она смотрела сбоку на его блестящую загорелую шею, пока соблазн дотронуться до него не возобладал. Она положила руки на его голые плечи и уткнула лицо в сырые волосы, легко дотронувшись губами до его уха.

— О, Тим, как хорошо, что ты меня ждешь, — прошептала она.

Он не вздрогнул и не шевельнулся. Как будто он чувствовал ее присутствие в тишине и знал, что она стоит сзади. Через некоторое время он откинулся немного, ее рука скользнула с плеча на грудь и обняла его голову, прижав к себе. Другая рука скользнула вниз на живот, она все крепче и крепче прижимала его спиной к себе. Мышцы живота дрогнули, затем замерли, как будто он перестал дышать. Он повернул голову так, чтобы смотреть ей в лицо. Во всем его существе было какое-то отстраненное спокойствие, а глаза смотрели серьезно, как сквозь серебристую завесу, которая, как это бывало всегда, и отгораживала ее от него, и одновременно связывала их.

Он поднял руки, обнял ее и наклонил к себе. Их губы встретились. Этот поцелуй, отличался от их первого поцелуя. В нем был оттенок чувственности. Мэри показалось, что в нем было что-то чарующе сверхъестественное, как если бы существо, которое она нашла сидящим на балюстраде, было вовсе не Тимом, а духом летней ночи. Встав, он без страха и колебания поднял ее на руки.

Он отнес ее вниз по ступеням, короткая трава шуршала под его босыми ногами. Мэри, которая сначала хотела протестовать и заставить его вернуться домой, прижалась лицом к его шее и заставила себя молчать. Он посадил ее на траву у лавровых деревьев и встал на колени, слегка дотрагиваясь пальцами до ее лица. Она была настольно переполнена любовью, что, казалось, ничего не видела и не слышала.

Он распустил ей волосы, и они упали по плечам, а руки опустились ему на бедра. От волос он перешел к одежде, снимая одну вещь за другой, как ребенок, раздевающий куклу, и складывая все аккуратно в сторонку. Мэри робко съежилась и закрыла глаза. Каким-то образом их роли поменялись; он, непонятно как, стал главным в их дуэте.

Закончив ее раздевать, он положил ее руки себе на плечи и прижал целиком к себе. Мэри охнула и открыла глаза, в первый раз в жизни она почувствовала голое тело, прижатое целиком к ее телу; сделать что-нибудь было невозможно, кроме как отдаться этому чувству, теплому, незнакомому и живому. Ее похожее на сон состояние перешло в сон, более реальный, чем весь мир здесь в темноте под лаврами. Вдруг она как бы по-новому ощутила Тима, его шелковистую кожу. Он был единственным под солнцем, жизнь подарила ей только одно — это ощущение Тима в ее объятиях, то, как он прижимал ее к земле. Она ощущала боль на шее от его подбородка, его руки, вцепившиеся в ее плечи, его пот, стекавший по ее бокам. Она почувствовала, как он дрожит. Безумный восторг, наполнявший его, был дан ею, и неважно, была ли ее кожа кожей молодой девушки или немолодой женщины. Тим был тут, в ее объятиях, в ней самой. Это она, Мэри, могла дать ему такое чистое, находящееся вне рассудка счастье, которому он мог отдаться, свободный от цепей, которые всегда, увы, сковывали ее. Когда ночь была на исходе, и далеко на западе дождь уже унесло за горы, она оттолкнулась от него, собрала кучку одежду и склонилась над ним.

— Мы должны идти в дом, мой дорогой, — прошептала она, ее волосы упали ему на руку, где только, что лежала ее голова, — Пока еще темно, но скоро рассветет, мы должны идти.

Он поднял ее и внес в дом. В гостиной все еще горел свет. Пока он шел в спальню, она протянула руку над его плечом и выключила все лампы по очереди. Он положил ее на кровать и оставил бы одну, если бы она не притянула его к себе.

— Куда ты идешь, Тим? — спросила она и подвинулась, чтобы дать ему место. — Это теперь твоя кровать.

Он растянулся рядом, подсунув руку ей под спину. Она положила голову ему на плечо, а рукой слегка поглаживала, засыпая, его грудь. Вдруг она вся замерла и широко открыла от страха глаза. Она больше не могла этого вынести и, поднявшись на локоть, протянула через него руку к лампе на столике.

С момента их встречи он не произнес ни слова! Единственное, что она хотела сейчас услышать — это его голос. Если он будет молчать, то ей станет ясно, что Тим вовсе не с ней!

Он лежал с широко открытыми глазами и смотрел на нее, не моргая. Лицо его было печальным и немного суровым, у него появилось новое выражение зрелости, которого она никогда не замечала. Или она была раньше слепа, или изменилось его лицо. Его тело больше не было ей чужим или запретным, она могла смотреть на него свободно, с любовью и уважением, оно вмещало существо, такое же живое и совершенное, как и она сама. Какие синие у него глаза, как изысканно очерчены губы, как трагична морщинка с левой стороны рта! И какой он молодой, какой юный!

Наконец он поморгал, глаза его вернулись из бесконечности и обратились на ее лицо. Он посмотрел на морщинки, на ее прямой сильный рот с распухшими от его поцелуев губами. Он поднял руку и провел пальцами по ее твердой, круглой груди.

Она сказала:

— Тим, почему ты не говоришь со мной? Что я сделала? Я разочаровала тебя?

Его глаза наполнились слезами, они текли по щекам и падали на подушку, но появилась нежная, любящая улыбка, и рука его крепче сжала ее грудь.

— Ты мне сказала, что когда-нибудь я буду так счастлив, что заплачу. И посмотри! О, Мэри, я плачу! Я так счастлив, что плачу!

Она упала ему на грудь, и так велико было ее облегчение, что все силы ушли из нее.

— Я думала, что ты сердишься на меня.

— На тебя? — его рука охватила ей затылок, пропустив волосы сквозь пальцы. — Я не могу сердится на тебя, Мэри. Никогда. Я не сердился даже тогда, когда думал, что я тебе не нравлюсь.

— Почему ты со мной сегодня не говорил?

Он удивился:

— Разве мне надо было говорить? Я думал, мне не надо говорить. Когда ты пришла, я не мог придумать, о чем говорить. Все, что я хотел, это сделать то, что говорил папа, пока ты была в госпитале, и я должен был это сделать, а говорить уже не мог.

— Твой папа сказал тебе?

— Да, я спросил его, будет ли грехом поцеловать тебя, если мы будем женаты. Он сказал, что когда будем женаты, то это совсем не грех. И он рассказал мне еще массу других вещей, которые я тоже могу делать. Он сказал, что я должен знать, что делать, потому что если я не сделаю этого, ты обидешься и будешь плакать. Я не хотел обижать тебя и заставлять плакать, Мэри. Я ведь не обидел тебя и не заставил плакать, правда?

Она засмеялась и крепко его обняла.

— Нет, Тим, ты не обидел меня, и я не плакала. Я просто окаменела, потому что думала, что мне придется все это делать самой, а я не знала, смогу ли я.

— Я действительно не обидел тебя, Мэри? Я забыл, что папа говорил, чтобы я не обидел тебя.

— Ты был прекрасен, Тим. Ты прекрасно справился. Я так тебя люблю!

— Это слово лучше, чем «нравится», да?

— Когда употребляется правильно.

— Я буду говорить так только тебе, Мэри. Всем остальным я буду говорить, что они мне нравятся.

— Так и должно быть, Тим.

Когда рассвет проник в комнату, осветил ее и пришел новый день, Мэри крепко спала. Не спал Тим. Он лежал и смотрел в окно, боясь шевельнуться и побеспокоить ее. Она была такая маленькая и мягкая, так хорошо пахла, и приятно было держать ее в руках. Когда-то у него был плюшевый мишка, и он любил его держать так же у груди, но Мэри была живая и сама могла держать его, а это было много приятнее. Когда от него забрали мишку и сказали, что он уже большой и больше ему нельзя спать с мишкой, он плакал долгие недели и прижимал к себе пустые руки. Он так горевал об ушедшем друге, что у него болела грудь. Он знал, что мама не хотела забирать от него мишку, но после того, как он пришел с работы в слезах и рассказал, как Мик и Билл смеялись над ним за то, что он спит с плюшевым мишкой, она заставила себя отобрать его у Тима и выбросила в мусорное ведро в тот же вечер. О, та ночь была такая долгая и темная и полна теней, которые двигались и превращались в когти, клювы и длинные, острые зубы. Пока с ним был мишка, он мог уткнуться в него лицом, и они не осмеливались подойти ближе, они были только у дальней стены. И прошло много времени, прежде чем он привык к тому, что они здесь, близко, и лицо его беззащитно, и они пытаются схватить его. Стало лучше, когда мама оставляла гореть ночник, но до этого дня он ненавидел темноту. Она была опасна и полна прячущихся врагов.

Забыв, что он не собирался двигаться, чтобы не разбудить ее, он повернулся так, чтобы смотреть на нее сверху, затем переложил свою подушку так, чтобы он был гораздо выше, чем она. Очарованный, он долго смотрел на нее, как бы вбирая ее в себя. Ее грудь ошеломляла его, он не мог оторвать от нее глаз. Сама мысль о ее груди вызывала в нем волнение, а что он чувствовал, когда он прижимал ее своей грудью, невозможно описать. Ему казалось, что все то, что в ней было по-другому, было создано для него специально. Он не думал, что она была точно такая же, как все другие женщины. Она была Мэри, и ее тело принадлежало ему так же абсолютно, как и его плюшевый мишка. Только он, он один мог держать ее, и все страхи ночи, весь ужас и одиночество отступали.

Папа сказал, что никто никогда не касался ее, то, что он ей принесет, ей незнакомо и чуждо, и он понял всю величину своей ответственности даже лучше, чем разумный человек. В слепой страсти, подчиняясь инстинкту и желанию, он не все помнил, что говорил ему папа, но в следующий раз он постарается вспомнить все. Его преданность Мэри была абсолютно самоотверженна. Казалось, она шла откуда-то извне и состояла из благодарности, любви и глубокого, успокаивающего чувства безопасности. «Как она красива», — думал он, видя и морщины, и немолодую кожу, но вовсе не находя их некрасивыми. Он смотрел на нее через призму огромной, безграничной любви и поэтому считал, что все в ней было прекрасно.

Сначала папа сказал ему, что он должен поехать в дом в Артармоне и ждать там один, когда Мэри вернется. Он не хотел этого, но папа заставил его и не разрешал ему вернуться на Серф Стрит. Целую неделю он ждал, кося траву, выпалывая клумбы и подрезая кусты. Это днем, а по ночам бродил по пустому дому, пока не уставал настолько, что засыпал. Все лампы в доме горели, чтобы изгнать демонов, которые таились в бесформенной темноте. Он больше не принадлежал дому на Серф Стрит, так папа сказал, и когда он умолял папу пойти с ним, он встречал твердый отказ. Думая об этом теперь, при восходе солнца, он решил, что папа точно знал, что случится. Папа всегда все знал.

В прошлую ночь с запада доносились раскаты грома, а воздух был пропитан запахом дождя. Гроза так пугала его, когда он был еще маленьким мальчиком, что папа показал ему, как быстро исчезнет его страх, если он выйдет на улицу и посмотрит, как кругом красиво, как яркие молнии пронизывают черное небо и грохочет гром. Поэтому, приняв душ, он вышел во внутренний дворик. Если бы он одевался в доме, то демоны бросались бы на него из каждого угла, а здесь, на открытом месте, где ветерок обвевал его голые плечи, они были бессильны. И постепенно ночь успокоила его и, подобно неразумным созданиям земли, он слился с природой в одно целое. Как будто он мог видеть каждый лепесток каждого цветка, и как будто окружающий мир наполнил его беззвучной музыкой.

Сначала он как бы смутно ощутил ее присутствие, пока любимые руки не легли ему на плечи и не наполнили его болью, которая не была болью. Ему не нужно было осмысливать происшедшие в ней изменения, понять, что она тоже стремится прикоснуться к нему, как и он жаждал прикоснуться к ней. Он отклонился, чтобы спиной чувствовать ее грудь, ее рука на его животе была как удар электрического тока, он не мог дышать от страха, что она может ее убрать. Их первый поцелуй оставил в нем ненасытное стремление, которое он все эти месяцы не знал, как удовлетворить. Но этот второй поцелуй дал ему странную ликующую силу, и он знал, что делать, папа сказал ему. Он хотел почувствовать ее кожу, но одежда мешала ему, и он нашел в себе силы сдержать себя и снять эту одежду осторожно, чтобы не испугать ее.

Он пошел вниз, в сад, потому что он боялся дома в Артармоне, дом был чужой, не то, что коттедж. Только в саду он чувствовал себя хорошо, и в сад он ее и унес. И в саду, наконец, он почувствовал ее грудь, в саду, где он был одним из миллионов других созданий, он мог забыть, что он — неполный доллар, мог раствориться в сладком, пронизывающем тепле ее тела. И он растворился, растворился на долгие часы, чувствуя невыразимое блаженство и зная, что она с ним каждой своей частицей.

Печаль пришла, когда она велела ему вернуться в дом, и он понял, что они должны расстаться. Он прижимался к ней так долго, как мог, неся ее маленькое тело и страдая при мысли, что он должен отпустить ее. Ужасен был момент, когда он положил ее в кровать и повернулся, чтобы идти к себе. Когда она притянула его к себе и заставила лечь рядом, он сделал это в немом удивлении, потому что ему не пришло в голову спросить у папы, будут ли они с Мэри вместе спать всю ночь, как его мама и папа.

Затем был момент, когда он понял, что действительно принадлежит ей, что может уйти под землю в последнем бесконечном сне, спокойный и свободный от страха, потому что она будет с ним там, в темноте, всегда. Он больше ничего не будет бояться, он победил ужас, открыв для себя, что он никогда не будет один. Ибо его жизнь всегда была одинокой, он всегда стоял вне думающего мира, всегда где-то вне, всей душой стремясь войти в этот мир и не имея такой возможности. Но теперь это не имело значения. Мэри соединилась с ним. Это были самые тесные, надежные узы, и он любил ее, любил ее, любил ее… Скользнув вниз вдоль кровати он поместил лицо между ее грудями, чтобы почувствовать их мягкость, а пальцы одной руки очерчивали круг около твердого дразнящего соска. Она проснулась и замурлыкала, как котенок, обняв его. Он хотел поцеловать ее опять, очень хотел поцеловать ее, но вместо этого вдруг засмеялся.

— Что ты смеешься? — спросила она, сонно потягиваясь и просыпаясь окончательно.

— О, Мэри, ты гораздо лучше, чем мой плюшевый мишка! — ответил он сквозь смех.

Глава 27.

Когда Мэри позвонила Рону, чтобы сказать, что она дома и что с Тимом все хорошо, ей показалось, что его голос звучал устало.

— Почему тебе не приехать и не пожить с нами несколько дней? — спросила она.

— Нет, спасибо, дорогая. Думаю, нет. Вам будет гораздо лучше, если я там не буду болтаться.

— Это неправда, ты знаешь. Мы беспокоимся о тебе, скучаем и хотим тебя видеть. Пожалуйста, приходи, Рон, или я подъеду на машине и заберу тебя.

— Нет, не хочу, — голос его звучал упрямо, он хотел настоять на своем.

— Тогда, может быть, мы приедем к тебе?

— Когда выйдете на работу, можете приехать как-нибудь и переночевать, а до этого я не хочу вас видеть, ладно?

— Вовсе не ладно, но если ты так хочешь, то я ничего не могу поделать. Я понимаю, ты думаешь, что поступаешь правильно, что мы должны оставить тебя одного, но ты неправ. Тим и я были бы очень рады видеть тебя.

— Когда вернетесь на работу, не раньше.

Последовала короткая пауза, затем его голос зазвучал опять, слабее и дальше.

— Как Тим, дорогая? С ним все в порядке? Он, правда, счастлив? Мы правильно сделали, и он действительно почувствовал себя, как будто он — полный доллар? Был мистер Мартинсон прав или нет?

— .Да, Рон, он был прав. Тим очень счастлив. Он совсем не изменился, и в то же время ужасно изменился. Он стал увереннее в себе, удовлетвореннее, не таким уязвимым и отчужденным.

— Это я и хотел услышать, — его голос упал до шепота. — Спасибо, Мэри. Увидимся.

Тим был в саду и занимался пересаживанием цветов. Быстрой живой походкой, слегка покачиваясь, что было новым для нее, Мэри пошла через газон к Тиму. Она улыбалась. Тим повернул голову и улыбнулся в ответ, затем опять склонился над хрупкими растениями, обрезая ломкие черные стебли ниже того места, где веточки побледнели и выглядели нездоровыми. Сев на траву рядом с ним, она приложила щеку к его плечу и вздохнула.

— Я только что говорила с папой.

— Ой, хорошо! Когда он приедет?

— Он говорит, что приедет только, когда мы вернемся на работу. Я пыталась убедить его, чтобы он приехал скорее, но он не хочет. Он думает, что нам следует побыть одним, и это очень мило с его стороны.

— Да, наверное, так. Но ему не надо так делать, правда? Нам ведь не мешают гости. Миссис Паркер часто заходит, и нам это не мешает, да?

— Как ни странно, Тим, не мешает. Она хорошая старушенция.

— Мне она нравится, — он положил растение и обнял ее за талию. — Почему ты теперь всегда такая хорошенькая, Мэри?

— Потому что у меня есть ты.

— Я думаю, потому, что ты теперь не всегда одеваешься так, как будто едешь в город. Мне ты нравишься больше без туфель и без чулок, и когда волосы у тебя распущены.

— Тим, как тебе понравится, если мы поедем в коттедж на пару недель? Здесь хорошо, но там еще лучше.

— О, да, очень понравится! Я не любил этот дом раньше, но он оказался хорошим после того, как ты вернулась сюда из госпиталя. Теперь я чувствую, что принадлежу ему. Но коттедж — мой самый любимый дом во всем мире.

— Я знаю это. Поедем сейчас же, Тим, здесь нас ничего не держит. Я только ждала, что вдруг папа захочет поехать, но он пока предоставил нас самим себе, поэтому мы можем ехать.

Им даже не пришло в голову отправиться куда-нибудь еще. Грандиозные планы Мэри повезти Тима на Большой Барьерный Риф или в пустыню испарились как туман.

Они переехали в коттедж в тот же вечер, и очень забавлялись, решая, где они будут спать. Наконец они передвинули кровать Мэри в его комнату, а ее комнату, всю белую, как больничная палата, закрыли до тех пор, пока не придумают, как ее перекрасить в другие тона.

В саду было мало работы, а в доме еще меньше, и они гуляли в лесу часами, обследовали чудесные нетронутые места, сидели, склонив голову, над муравейником, наблюдая оживленную суету его обитателей, или следили, как петух птицы-лиры танцевал свой замысловатый свадебный танец. Если они оказывались слишком далеко от коттеджа и их заставала ночь, они оставались, где были, разложив одеяла поверх папоротника, и спали под звездами. Иногда они спали днем, а поднимались с заходом солнца и шли к берегу зажечь костер, радуясь обретенной свободе быть наедине с миром и друг с другом. Они сбрасывали с себя одежду, не боясь быть увиденными с реки в темноте, и плавали голые в спокойной черной воде, пока на берегу догорал костер и угли покрывались серым пеплом. После этого он клал ее на одеяло, лежащее на песке, не в силах дольше сопротивляться любовной жажде, а она поднимала руки и притягивала его к себе, испытывая такое счастье, которого не могла ранее и представить себе.

Однажды ночью Мэри очнулась от глубокого сна на песке и лежала несколько мгновений, не понимая, где она, пока не ощутила, что лежит в объятиях Тима. Ей пришлось привыкнуть к этому: он никогда не выпускал ее ночью. Любая попытка двинуться немедленно будила его, он начинал шарить руками, пока не находил ее, и опять притягивал к себе со страхом и вздохом облегчения. Казалось, он думал, что нечто, возникшее из темноты, выхватит ее и унесет, но он никогда не говорил ей об этом, а она не настаивала, надеясь, что когда придет время, он расскажет все сам.

Лето было в разгаре, и погода была превосходная. Дни стояли сухие и жаркие, а ночью морской бриз навевал чудесную прохладу. Мэри смотрела на небо, замерев в благоговейном изумлении. Широкий пояс Млечного пути пересекал середину неба от горизонта до горизонта, а мириады звезд горели так, что даже там, где их не было, чувствовалось смутное легкое свечение. Ничто не закрывало звездного неба, не было ни тумана, ни отсвета городских огней. Южный Крест протянул свои четыре конца по четырем направлениям ветра, пятая звезда сверкала, как алмаз, а шар полной луны заливал серебряным светом все вокруг. Река напоминала движущееся серебро, а песок — море крошечных бриллиантов.

И вдруг на какое-то мгновение Мэри показалось, что она услышала что-то, возможно, почувствовала. Оно было незнакомое и тонкое, как крик на грани тишины Мэри долго слушала, но больше ничего не повторилось, и она подумала, что, может быть, в такую ночь, как эта, живущим позволено услышать саму душу мира.

С Тимом Мэри нередко говорила о Боге, ибо Тим достаточно простодушен, чтобы поверить в нематериальное. Но сама она в Бога не верила. В основе ее атеизма лежало ограниченное убеждение, что есть только одна жизнь. И разве это не самое важное, совершенно независимое от существования высшего существа? Какая разница, есть Бог или нет, если жизнь кончается на пороге могилы? Она давно изгнала все сверхъестественное из своей жизни и, тем не менее, то полууслышанное, полупочувствованное, что пришло из ночи, обеспокоило ее, в нем был намек на другой мир, и она вдруг вспомнила старую легенду, что когда чья-нибудь душа пролетает над землей, собаки начинают выть, поднимая морды к луне, дрожа и горюя. Она села, обхватив колени руками.

Тим сейчас же это почувствовал, проснулся и, поискав руками, не нашел ее на месте.

— В чем дело, Мэри?

— Я не знаю… Я почувствовала, что что-то случилось. Все очень странно. А ты почувствовал что-нибудь?

— Нет, только что ты ушла.

Он хотел ее ласки, и она старалась отвлечься от тревожных мыслей, чтобы удовлетворить его, но не могла. Что-то притаилось на пороге ее сознания, как бродячий зверь, что-то угрожающее и неотвратимое. Тим оставил попытки добиться от нее ответной ласки и удовлетворился тем, что обхватил ее руками и прижал, как плюшевого мишку. Она так называла это его объятие, потому что он рассказал ей немного о своем мишке, хотя, как она подозревала, не все.

— Тим, ты будешь очень возражать, если мы поедем назад в город?

— Нет, если ты так хочешь, Мэри. Я согласен со всем, чего хочешь ты.

— Тогда поехали сейчас же, сию минуту. Я хочу увидеть папу. У меня такое чувство, что мы ему нужны.

Тим сразу встал, стряхнул песок с одеяла и аккуратно сложил его.

К тому времени, как «бентли» подкатил к Серф Стрит, было уже шесть часов утра, и солнце давно встало. В доме стояла тишина, и он казался пустым, хотя Тим уверял Мэри, что его отец там. Задняя дверь была не заперта.

— Тим, почему бы тебе не побыть здесь минутку, пока я войду и проверю? Я не хочу пугать или расстраивать тебя, но я думаю, что лучше будет, если я войду одна.

— Нет, Мэри, я пойду с тобой. Я не испугаюсь и не расстроюсь.

Рон лежал на старой двуспальной кровати, которую он так долго делил с Эс, глаза его были закрыты, а руки сложены на груди, как будто он вспомнил, как лежала Эс в последний раз, когда он ее видел. Мэри незачем было прикасаться к его руке или искать сердце, она тут же поняла, что он был мертв.

— Он спит, Мэри? — Тим обошел с другой стороны кровать и смотрел на своего отца, затем притронулся к его провалившейся щеке. Он поднял голову и посмотрел на Мэри печально. — Он такой…

— Он умер, Тим.

— О, как жаль, что он не подождал! Я так хотел ему рассказать, как хорошо жить с тобой. Я хотел спросить у него кое-что и хотел, чтобы он помог мне выбрать для тебя еще один подарок. Я не сказал ему «до свидания»! Я не сказал ему «до свидания», и теперь не помню, какой он был, когда его глаза были открыты, и он двигался и был счастлив.

— Я думаю, что он не мог ждать больше, любимый мой. Он так хотел уйти, ему здесь было так одиноко, и раз он знал, что ты счастлив, ему нечего было ждать. Не горюй, Тим, потому что он не горевал. Он может опять спать рядом с мамой.

Теперь вдруг Мэри поняла, почему голос Рона по телефону показался таким далеким и слабым. Он начал пост, ведущий к смерти, как только Тим уехал навсегда из дома на Серф Стрит, а к тому времени, когда Мэри вернулась из госпиталя, он совсем ослабел. И тем не менее, можно ли это назвать самоубийством? Нет, она так не думала. Просто барабан перестал бить, а сердце — биться. Вот и все.

Сидя на краю кровати, Тим подсунул руки под спину отца и приподнял его усохшее, застывшее тело.

— О, как я буду скучать о нем, Мэри! Мне нравился папа, мне он нравился больше всех на свете, кроме тебя.

— Я знаю, моя любовь. Я тоже буду о нем скучать.

«А что это был за голос ночью?» — думала она. И более странные вещи случались с другими людьми, почему же такое не могло случиться с ней, с Мэри. Почему не может живая нить, которая связывает людей, дрогнуть в миг смерти и коснуться другого? Рон был совсем один, когда это случилось, и все же не один; он позвал, и она проснулась, чтобы ответить ему. Бывают случаи, когда расстояния — ничто, думала она, они сокращаются до крохотного периода тишины между двумя ударами сердца.

Глава 28.

На похоронах Рона Мэри чувствовала себя ужасно. Она была рада, что уговорила Тима не присутствовать. Дони и ее муж взяли на себя все хлопоты, что было вполне естественно, но как представитель Тима она должна была там быть и сопровождать гроб до кладбища. Ее присутствие было явно нежелательно. Дони и Мик ее игнорировали. «Что же произошло, когда Рон рассказал им, что они с Тимом поженились?» — думала Мэри. После их свадьбы она разговаривала с Роном только один раз, и он не упоминал о своей дочери.

Когда гроб был засыпан и они трое пошли к выходу с кладбища, Мэри положила руку на плечо Дони.

— Дорогая, я очень вам сочувствую. Я знаю, что вы любили его. Я его тоже любила.

Манерой смотреть Дони походила на свое го брата, но такого выражения озлобления она никогда не видела у Тима.

— Не нуждаюсь я в вашем сочувствии, драгоценная родственница! Вы бы лучше ушли и оставили меня в покое.

— Почему вы не можете мне простить любовь к Тиму, Дони? Разве ваш отец не объяснил вам ситуацию?

— О, пытался! Вы очень умная женщина, не так ли? Вы быстренько подмяли его под себя, как и Тима! Ну что, счастливы теперь иметь при себе молодого любовника-идиота законным порядком?

— Тим — не идиот, вы знаете это. И, во всяком случае, какое это имеет значение, если он счастлив?

— Откуда я знаю, что он счастлив? Это только вы так говорите, а слово ваше не стоит и двух центов!

— Почему тогда не прийти самой и не убедиться?

— Не буду и обувь пачкать, заходя в ваш дом, миссис Мэри Мелвил! Теперь вы добились, чего хотели — получили Тима, все приличия соблюдены, и его родители больше не мешают.

Мэри побелела.

— Что вы хотите сказать, Дони?

— Вы довели мать до могилы, миссис Мэри Мелвил, а за ней и моего отца!

— Это неправда!

— Разве? Что касается меня, то теперь, когда мой отец и мать умерли, то и брат мой тоже мертв. Я не хочу больше ни видеть его, ни слышать о нем? И если вы и он хотите устроить спектакль и лезете со своей патологией в общество, я не хочу даже знать об этом!

Мэри повернулась и ушла.

Когда она доехала от кладбища до дома в Артармоне, она немного пришла в себя и смогла встретить Тима, успешно изобразив спокойствие.

— Папа сейчас с мамой? — спросил он тревожно.

— Да, Тим. Я видела, как его положили в землю рядом с ней. Тебе не надо волноваться о них, они вместе, и с ними мир и покой.

Что-то странное было в поведении Тима. Она села и внимательно посмотрела на него, не то чтобы обеспокоенная, но удивленная.

— В чем дело, Тим? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он апатично покачал головой.

— Все в порядке, Мэри. Просто как-то странно. Как-то странно, что больше нет папы и мамы.

— Я знаю… Я знаю… Ты что-нибудь ел?

— Нет, но я не голоден.

Мэри подошла к нему и потянула его со стула, глядя на него с тревогой.

— Пойдем в кухню, и побудь со мной, пока я готовлю сэндвичи, Может, ты захочешь есть, когда увидишь, какие они красивые и вкусные.

— Крохотные, со срезанной корочкой?

— Я тебе обещаю, что будут треугольные, тоненькие, как бумага, и со срезанной корочкой. Пошли.

У нее на кончике языка вертелось прибавить «моя любовь», «мой дорогой», «мой милый», но она никогда не могла произнести этих слов, когда он казался расстроенным или потерянным. Научится ли она когда-нибудь обращаться с ним, как с возлюбленным, сумеет ли когда-нибудь отбросить эту сковывающую ее боязнь показаться дурой? Почему так получается, что она по-настоящему может расслабиться с ним, только когда они в коттедже или в кровати? Горькие слова Дони все еще звучали в ушах, и те любопытные взгляды, которые бросали на нее и Тима, когда они шли по Волтон Стрит, все еще унижали ее.

В мужестве Мэри не было ничего необычного. А как могло быть иначе? По своему рождению она не обладала ничем, вся ее жизнь до встречи с Тимом была нацелена на материальный успех, на то, чтобы получить одобрение от тех, кто начинал в лучших условиях. И нелегко ей теперь было бросить вызов обществу, хотя ее брак с Тимом и был освящен законом. Ее страх перед насмешками даже заставил ее попросить Тима не болтать об их браке. Это был момент слабости, о котором она впоследствии очень пожалела. Нет, ей было нелегко.

Как обычно, Тим стремился помочь, и когда она делала сэндвичи, доставал хлеб и масло и гремел посудой в буфете, ища тарелки.

— Не принесешь ли большой кухонный нож, Тим? Он острый, и им легко срезать корки.

— А где он, Мэри?

— В верхнем ящике, — ответила она рассеянно, намазывая масло на каждый кусочек.

— О, о, о, о! Мэри, Мэри!

Она быстро обернулась. Крик был такой, что от страха остановилось сердце.

На какой-то момент ей показалось, что вся кухня залита кровью. Тим неподвижно стоял у полки, в ужасе глядя на свою левую руку. Вся она была залита потоком крови, которая била фонтаном из локтевого сгиба. С равными промежутками времени струя крови вылетала из раны, заливая пол до середины кухни, затем спадала и опять била струей. Небольшая лужа скопилась у его левой ноги, и вся левая сторона тела блестела от крови.

Около печки на колышке висел моток шпагата, и рядом на веревочке ножницы. Почти в тот же момент, как Мэри обернулась, она бросилась туда и отрезала несколько футов шпагата, лихорадочно сложила его вдвое, затем вчетверо, чтобы сделать потолще.

— Не бойся, мой дорогой, не бойся! Я здесь, я иду! — говорила она.

Но он не слышал. Из его открытого рта несся тонкий пронзительный вой, он бегал, как слепое животное, налетая на холодильник, на стены, на что попало, раненая рука болталась, а он старался стряхнуть ее, отбросить, чтобы избавиться от нее, чтобы она больше не была его частью. Ее крик не остановил его. Она бросилась, пытаясь схватить его, но промахнулась и попыталась снова. Обезумев от страха, он бегал кругами, схватившись за руку и пронзительно крича. Заметив дверь, он бросился к ней, но его босые ноги поскользнулись в луже крови, и он упал навзничь во всю длину. Мэри мгновенно очутилась на нем, прижимая его к полу. Она уже не пыталась успокоить его, а старалась только перевязать руку, пока еще не было поздно. Полусидя-полулежа на его груди, она схватила руку и обвязала шпагатом выше локтя, затем засунула под повязку вилку и начала поворачивать ее, пока шпагат не натянулся так, что почти врезался в кожу.

— Тим, лежи смирно! О, Тим, пожалуйста, пожалуйста, лежи спокойно! Я здесь и не допущу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое, только ты должен лежать спокойно! Слышишь меня?

Паника и потеря крови истощили его. Он лежал и всхлипывал, грудь его высоко вздымалась. Она опустила голову и прижалась щекой к его щеке. Все, о чем она могла думать — это как много раз она не разрешала себе называть его ласковыми именами, как она заставляла себя сидеть спокойно напротив в то время, как всей душой стремилась обнять и поцеловать его.

Послышались удары в заднюю дверь и голос старушенции.

— Я услышала жуткий шум у вас. Сижу это я в доме… — говорила миссис Паркер, открывая дверь. Увидев залитую кровью кухню, она издала звук, как будто ее сейчас вырвет. — Господи!

— Вызовите «скорую», — с трудом проговорила Мэри, боясь отпустить Тима, чтобы он опять не впал в панику.

Миссис Паркер никак не могла уговорить Мэри встать, и когда минут пять спустя прибыла «скорая», она все еще лежала на полу, прижав щеку к Тиму. Два санитара вынуждены были сначала поднять ее.

Эмили Паркер тоже поехала в госпиталь, пытаясь по дороге успокоить Мэри.

— Не беспокойтесь о нем, дорогая, все будет в порядке. Это кажется, что было так много крови, но я слышала от людей, что если разлить пинту крови, то покажется, что разлито десять галлонов.

Районный госпиталь был недалеко, с другой стороны кирпичных разработок, и они доехали так быстро, что когда Тима уже укатили в хирургическую, она все еще находилась в шоке и не могла говорить. После того, как он упал, он впал в какое-то оцепенение и не осознавал окружающее. Он ни разу не открыл глаз, как бы боясь, что если откроет, то увидит то ужасное, что было его рукой.

Миссис Паркер, болтая непрерывно, помогла Мэри сесть в кресло в приемной.

— Разве не прелесть? — спрашивала она, стараясь отвлечь Мэри от мыслей о Тиме. — Помню, когда здесь были всего две маленькие комнатки, затиснутые между рентгеновским кабинетом и регистратурой. А сейчас как шикарно! Все эти горшки с цветами и все прочее, и на госпиталь-то не похоже! Я видела в отелях холлы, похуже этого будет, куда!.. Вы посидите тут, пока доктор придет, а я пойду и поищу мою старую приятельницу, сестру Келли, и узнаю, как насчет чашечки чая с кексиком для вас, дорогая.

Вскоре после того, как миссис Паркер ушла, вошел принимающий врач. Мэри удалось встать, и она облизала губы, чтобы начать говорить. До сих пор она еще не произнесла ни слова.

— Миссис Мелвил? Я только что видел человека из «скорой помощи», и он мне сказал ваше имя.

— Т..Т..Тим? — пролепетала Мэри, трясясь так сильно, что ей пришлось опять сесть.

— С Тимом все будет в порядке, миссис Мелвил, правда! Мы только что отправили его в хирургическую починить руку, но никаких оснований бояться нет, даю вам слово. Мы начали внутривенное вливание специальной жидкости, и как только установим его группу крови, дадим ему пинту-другую. Но в целом он в порядке. Просто шок и потеря крови, вот и все. С раной нетрудно будет справиться, я сам ее осматривал. Чистый порез. Что случилось?

— Я не знаю. Наверное, он как-то уронил нож на руку. Я не видела, как это случилось, я только услышала, как он зовет меня, — она посмотрела на него умоляюще. — Он в сознании? Пожалуйста, заставьте его понять, что я здесь, что я не ушла и не оставила его одного. Он страшно расстраивается, когда думает, что я его покинула.

— В данный момент он под легким наркозом, миссис Мелвил, но когда он придет в себя, я обязательно скажу ему, что вы здесь. Не беспокойтесь, он ведь взрослый человек.

— Дело в том, что нет. Я хочу сказать насчет взрослого человека. Тим умственно отсталый, и я единственная, кто у него есть на свете. Очень важно, чтобы он знал, что я здесь! Просто скажите ему, что Мэри здесь, недалеко.

— Мэри?

— Он всегда называет меня Мэри, — сказала она. — Называет меня Мэри, и никак иначе.

Принимающий врач повернулся, чтобы уйти.

— Я пошлю одного из стажеров записать все данные, миссис Мелвил. Это просто несчастный случай, особые подробности не требуются, если у него нет никаких других проблем со здоровьем, кроме умственной отсталости.

— Нет, у него прекрасное здоровье. Вернулась миссис Паркер, а за ней с подносом сестра Келли.

— Выпейте чай, пока он горячий, миссис Мелвил, — сказала сестра Келли. — А потом пройдите по этому коридору в ванную, снимите одежду и примите горячий душ. Миссис Паркер вызвалась сходить домой и принести вам свежую одежду, а пока можете надеть больничный халат. С Тимом все в порядке, и вы почувствуете себя гораздо лучше, если примете горячий душ. Я пошлю сиделку проводить вас.

Мэри взглянула на себя и только сейчас поняла, что она вся залита кровью, как и Тим.

— Сначала выпейте чай, пока доктор Фишер запишет все, что требуется.

Два часа спустя Мэри была опять в приемной вместе с миссис Паркер. Она переоделась и чувствовала себя лучше. Доктор Минстер, хирург, вышел, чтобы успокоить ее.

— Можете идти домой, дорогая, он хорошо себя чувствует. Перенес операцию блестяще и сейчас спит, как ребенок. Мы его немного подержим на интенсивном лечении, а затем переведем в одну из палат. Два дня последим за ним, а затем он сможет идти домой.

— Он должен получить все самое лучшее, отдельную палату и все, что может понадобиться!

— Тогда мы переведем его в другое отделение, — умело утешал ее доктор Минстер. — Не беспокойтесь о нем, миссис Мелвил. Он совершенно потрясающий человек и действительно красив.

— Могу я увидеть его, прежде чем уйду, — упрашивала Мэри.

— Если хотите, но не оставайтесь. Ему дано успокоительное, и я бы предпочел, чтобы вы его не будили.

Они поместили Тима на огромную кровать за ширму; в углу было полно всяческого оборудования, оно издавало приглушенное звяканье, шипение и гудение. В палате было еще семь пациентов, достаточно серьезно больных, что вызвало беспокойство Мэри. Молодая медсестра стояла около Тима, снимая с его здоровой руки ленту аппарата для измерения кровяного давления. Но смотрела она не на руку, а на лицо Тима, и Мэри видела ее явное восхищение. Затем она подняла голову, увидела Мэри и улыбнулась ей.

— Хэлло, миссис Мелвил. Он спит, не беспокойтесь о нем. Давление у него нормальное, он вышел из шока.

Восковая бледность исчезла с его лица, и появился даже легкий румянец. Мэри протянула руку и откинула спутанные волосы с его лба.

— Я сейчас собираюсь перевезти его в платное отделение, миссис Мелвил. Не хотите ли пройти со мной и посмотреть, как его там поместят, прежде чем уйдёте домой?

Ей не советовали приходить раньше, чем на следующий день к вечеру, так как он будет спать, самое большее, что она сможет сделать — это просто сидеть рядом.

Когда она пришла, Тима в палате не было, он ушел на перевязку. Она сидела и терпеливо ждала, отказавшись от чая и сэндвичей.

— Он понимает, где он и что с ним случилось? — спросила она у палатной сестры. — Он сильно нервничал, когда проснулся и обнаружил, что меня нет?

— Нет, он вел себя прекрасно, миссис Мелвил. Он успокоился быстро, и казалось, был вполне доволен. Он такой радостный, милый человек, он стал нашим любимцем.

Когда Тим увидел ее, его пришлось удержать, чтобы он не выпрыгнул из носилок и не бросился ее обнимать.

— О, Мэри, я так рад, что ты здесь! Я думал, что долго не увижу тебя.

— Как ты, Тим? — спросила она, быстро чмокнув его в лоб, потому что рядом стояли и смотрели две сиделки.

— Я чувствую себя прекрасно, Мэри! Доктор вылечил мне руку, он зашил там, где ее разрезал нож, и крови больше нет.

— Больно?

— Не очень. Не так, как когда тачка с кирпичом упала мне на ногу и она сломалась.

Рано утром на следующий день Мэри позвонили из госпиталя и сказали, что она может взять Тима домой. Забежав сообщить миссис Паркер радостную весть, Мэри бросилась к машине с маленьким чемоданом, где лежали вещи Тима, в одной руке, и тостом, который она еще не успела доесть, в другой. Сестра встретила ее у дверей палаты и взяла у нее чемодан, а ее проводила в приемную подождать.

Вскоре вошли доктор Минстер и регистратор.

— Доброе утро, миссис Мелвил. Сестра сказала мне, что вы приехали. Тим скоро будет готов, не беспокойтесь. Они ведь не выпускают пациентов без ванны, перевязки и Бог знает чего еще.

— Тим в порядке? — спросила, волнуясь, Мэри.

— Абсолютно. У него останется шрам, и пусть он напоминает ему, что надо быть осторожнее, но нервы не задеты, так что чувствительность и сила в руке останутся. Приведите его ко мне через недельку, и я посмотрю, как у него будут дела. Может быть, тогда и швы сниму, или оставлю их еще на некоторое время, в зависимости от состояния раны.

— Значит, он действительно в порядке? Доктор Минстер откинул голову и засмеялся:

— О, вы, матери! Все вы друг на друга похожи, вечно беспокоитесь и нервничаете. Вы должны обещать мне, что перестанете над ним хлопать крыльями, а то если он увидит вас в этом состоянии, он начнет носиться со своей рукой больше, чем надо. Я знаю, он ваш сын, и ваши материнские чувства так сильны, потому что он особо зависит от вас, но вы должны сопротивляться стремлению кудахтать над ним, когда это не надо.

Мэри почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, но она сжала губы и гордо подняла голову.

— Вы неправильно поняли, доктор Минстер. Забавно, что это не пришло мне в голову, но вы неправильно поняли. Тим не мой сын, он мой муж.

Доктор Минстер и регистратор в ужасе переглянулись. Что бы они теперь ни сказали, все будет звучать фальшиво, и, в конце концов, они ничего не сказали, просто направились к двери и выскользнули из помещения. Что можно сказать после того; как совершишь такой ляпсус? Как неприятно, ужасно неприятно, и как неловко! Бедняга, как это для нее тяжело!

Мэри сидела с глазами, полными слез, борясь изо всех сил, чтобы удержать их. Тим не должен видеть ее глаза красными, этого не должны видеть и хорошенькие молодые сиделки. Неудивительно, что они так открыто высказывали ей свое восхищение Тимом! Одно говорят матерям, и совсем другое — женам. И теперь, когда она подумала об этом, ясно было, что они принимали ее за его мать, а не за жену.

И это была ее собственная вина! Если бы она была в эти ужасные часы ожидания спокойной и собранной, как ей было свойственно, она бы обязательно заметила, что они принимают ее за мать Тима. Может быть, даже ее кто-нибудь спрашивал об этом, и она ответила утвердительно. Она вспомнила, что молодой стажер подходил к ней и спрашивал, родственница ли она Тиму, но она не помнила, как ответила. А почему, собственно, они не могли принять ее за его мать? В лучшем случае, она выглядела на свой возраст, а с этим шоком и волнением, которые свалились на нее, она выглядела на все шестьдесят. Почему она не употребила слов, которые могли бы дать им понять, что она его жена? Она, наверное, наоборот, говорила и делала все, чтобы укрепить их в этом заблуждении, и ничего, чтобы рассеять его. И миссис Паркер, должно быть, делала то же самое, и Тим — тоже. Бедный, старающийся угодить Тим так хорошо усвоил урок, который она старалась вдолбить ему в голову, чтобы он не говорил, что женат на ней. Они, наверное, думали, что у него просто манера такая — называть ее Мэри, и никто не спросил ее, женат ли он или холостяк. Услышав, что он неполный доллар, они просто решили, как само собой разумеющееся, что он — холостяк. Умственно отсталые не женятся. Они живут дома с родителями, пока те живы, и затем переходят в специальные заведения — умирать.

Тим ждал у себя в палате, уже полностью одетый. Взяв себя в руки и изобразив спокойную уверенность, она дотронулась до его руки и, нежно улыбнувшись, сказала:

— Давай, Тим, поедем домой.