Цепь грифона.

Часть первая.

Глава 1. На чемоданах.

1941 год. Сентябрь. Финляндия. Турку.

После многодневных дождей по всей Финляндии установилась тёплая и ясная погода. Утро выдалось безветренным. Пронзительные, яркие лучи солнца касались верхушек деревьев. Золотая осень, особенно трогательная на севере, являла себя щедрой и буйной красой в лесах страны. Точно любуясь своим золотым и багряным нарядом, деревья смотрелись в зеркальную гладь озёр.

Хрустальной чистоты реки через перекаты и водопады несли к морю опавшие листья. Подтверждая народную примету о кровопролитной войне, ветви рябин готовы были обломиться под тяжестью красных ягод. Другой приметой увесистые ягодные гроздья предвещали необычайно холодную зиму. Два всадника, облачённые в костюмы для верховой езды, в этот утренний час подъезжали к охотничьему домику недалеко от загородной резиденции верховного главнокомандующего вооружёнными силами Финляндии барона Маннергейма.

– Странное дело, – размышлял вслух пожилой господин, сидящий на спокойном белом жеребце. – В молодости даже не задумываешься, что езда верхом есть некий труд, который требует немалых усилий. Первая своя собственная лошадь появилась у меня в пять лет. Подарил мне её мой крёстный – император Александр Третий. К ужасу моих родителей… Было это, страшно сказать, ещё в девятнадцатом веке. Не помню, рассказывал ли я вам об этом…

«Рассказывал. И рассказывал не один раз», – думая о своём, вспоминал Суровцев. Но ни словом, ни жестом не выдал своей осведомлённости.

– Государь был щедр и великодушен, когда дело касалось людей, которых он любил, – продолжал пожилой генерал. – И вот теперь я сажусь на коня с усилием. И с не меньшим трудом удерживаюсь в седле. С грустью отмечаю, что и барон уже не соответствует званию лучшего наездника империи. На русско-японскую войну, следуя традициям своих предков-рыцарей, он отправился с тремя лошадьми. Скаковой жеребец по кличке Талисман даже спас ему жизнь. Раненный, Талисман вынес барона с поля боя. В том бою погиб ординарец Маннергейма – граф Канкрин. Случилось это, подумать только, в феврале девятьсот четвёртого года.

Бывший генерал свиты его императорского величества Николая II, генерал-лейтенант русского Генерального штаба Александр Николаевич Степанов, нынешний американский подданный Ник Стивенсон, точно подтверждал устоявшееся мнение о том, что пожилые люди очень хорошо помнят прежние времена, тогда как события вчерашнего дня совершенно не фиксируют в своей памяти. Так могло показаться стороннему наблюдателю.

– Завтра будете прогуливаться уже без меня, – слезая с лошади, вдруг объявил Степанов. – Мне пора возвращаться в Соединённые Штаты…

Они привязали коней к коновязи. По крутым, широким, деревянным ступеням поднялись на широкий балкон перед террасой охотничьего домика. Из-под козырьков жокейских шлемов смотрели на яркое солнце, поднимающееся над болотами и небольшими озёрами, простирающимися вдаль до леса почти у самого горизонта.

– Вы, голубчик, и раньше не отличались многословием, а теперь и вовсе превратились в молчуна. Вас что-то гнетёт? – спросил Степанов.

– Не успеваю обдумывать и усваивать информацию, – неопределённо ответил Суровцев. – Её слишком много. А ещё сегодня проснулся и осознал, что мысленно я уже в России. Кажется, что сама душа летает где-то там. Очень легко перемещаюсь в мыслях от блокадного Петербурга-Ленинграда к захваченному немцами Киеву. Там сейчас барахтаются в немецком котле несколько наших армий… Потом вдруг в одно мгновение перелетаю на дальние и ближние подступы к Москве. И, кажется, очень даже хорошо представляю себе, что сейчас творится где-нибудь под Можайском…

– И что же там творится?

– Вероятно, строится оборонительная линия…

– Признаться, все эти дни я ждал от вас этих или подобных слов, – в свой черёд признался Степанов, – и вот дождался. Вы приняли решение…

– Мне казалось в первые минуты нашей встречи, что вы с бароном Маннергеймом за меня всё решили.

– Мы, может быть, и решили, но без вашего намерения вернуться в Россию наши умозрительные заключения ничего не стоили.

– Разве что-то сейчас изменилось?

– Изменилось самым коренным образом. Именно в эти минуты… После вот этих ваших слов…

Русский разведчик с искренним удивлением посмотрел на Степанова.

– Я должен перед вами повиниться, – неожиданно признался пожилой генерал.

– В чём повиниться? – продолжал недоумевать Суровцев.

– Во многом. И прежде всего, говоря словами Маркса и Ленина, в своей классовой ограниченности. Вы помните историю с Распутиным?

– Какую из многочисленных историй вы имеете в виду?

– Я разумею ту, участником которой являлись лично вы… накануне убийства старца, – подсказывал Степанов, – когда вы совместно с полицейскими в одну ночь задержали шесть… Григориев Распутиных, которые на поверку оказались ряжеными…

– Вы мне приказали об этом забыть – я и забыл.

– Зато я забыть не могу. Вам сразу было понятно, что это значит. А мы с генералом Джунковским продолжали хлестать настоящего Григория по лицу при каждом удобном случае.

– Это неправда, – возразил Сергей Георгиевич, – мне совсем ничего не было ясно.

– В то время никому ничего не было ясно. Но вы единственный из всех указали, что деньги на свои представления артисты, исполнявшие роль Гришки, получали от англичан. Кто мне мешал понять, что свою функцию по дискредитации монархии бывший хлыст уже выполнил. Что главным на тот момент было его влияние при дворе, при котором он мог запросто вывести Россию из войны с Германией. Кто нам мешал додуматься, что это не устраивает прежде всего наших тогдашних союзников-англичан? Да Григория нужно было охранять и беречь, а не лупцевать при каждом удобном случае! А потом было то, что было… Русская контрразведка сработала из рук вон плохо. Мы оказались неспособны заглянуть дальше революционных партий, козней еврейских банкиров и масонских игр, которые оказались только ширмой истинных устремлений англосаксонского мира. Кстати, не забудьте, спросите барона об убийце Распутина. Освальд Райнер до недавнего времени представлял в Финляндии «Дейли Телеграф».

– Очень интересно. Обязательно поинтересуюсь. Таким образом, Россия и Германия сейчас повторяют плохо выученный урок?

– Вы на редкость проницательны, молодой человек, – саркастично заметил Степанов, – надеюсь, у вас хватает дальновидности понять, к чему это может привести? Смелее, смелее проводите аналогии с войнами этого столетия. Начинайте с русско-японской войны. Перечислите её результаты. Вспомните результаты войны четырнадцатого-восемнадцатого годов. И смело прогнозируйте результаты войны нынешней. Тоже мировой, но в которой, теперь уже традиционно, по-настоящему, воюют только Германия с Россией. А победителями, тоже традиционно, окажутся англичане. В этот раз в компании с американцами. Вы только представьте себе: когда я в Порт-Артуре, а барон Маннергейм где-то под Мукденом получили по первому ранению, в Соединённых Штатах некий господин по фамилии Троцкий занимался ни много ни мало формированием групп революционных боевиков для отправки в Россию. Разумеется, не один он этим занимался… Компанию ему составляли весьма примечательные личности. Опять же представьте себе, сколько стоили такие, с позволения сказать, мобилизационные мероприятия! Причём переправка через океан нескольких сотен террористов – сущий пустяк… по сравнению с целыми пароходами, груженными оружием… Сколько пароходов было всего, наверное, мы никогда не узнаем. Русской полиции стало известно только лишь о двух, которые сели на мель в наших территориальных водах. Девятьсот пятый год опять же… Это тогда никто не мог понять, почему вдруг Петроградский совет в своих прокламациях призвал граждан обменивать рубли на золото? Сейчас, когда знаешь, что в совете верховодили Парвус и Троцкий, понимаешь, кто валил русский рубль… Я привёз с собой документы. Вам нужно будет передать их по назначению. Часть из них относится к роковому семнадцатому году. Банковские счета, расписки, доклады и отчёты этого периода – сущий Клондайк для будущих историков. А имена… Имена каковы! Там и Керенский, там и знакомые вам генералы. А Троцкий, так тот на каждой странице, через каждую вторую строку.

– Ваше превосходительство, я не думаю, что перечисленные факты нашей, теперь далёкой, истории сейчас кому-то в России интересны.

– Не спешите с выводами. Деятельность только одного послереволюционного Коминтерна ещё ждёт своего Александра Дюма. Есть очень любопытные документы совсем недавнего времени, касающиеся бывшего наркома иностранных дел, нынешнего советского посла в Штатах Литвинова. А если знать, что отправкой пароходов с оружием во времена Первой русской революции вместе с Троцким занимался именно Литвинов, то картина просто потрясает своей запутанностью и размахом. И тут уже не Дюма… тут требуется гений Льва Толстого, чтобы совладать с истинным и трагедийным масштабом событий.

Суровцев не был потрясён информацией, только что озвученной Александром Николаевичем. Потому вполне искренне поинтересовался:

– А почему это должно быть кому-либо сейчас интересно? Свергать большевиков в России никто не собирается. Некому. Прямо скажем, и не время. Немцы к Москве подходят. Троцкого, насколько я знаю, тоже нет в живых.

– Вы правы, голубчик. Факты нашей, как вы изволили выразиться, далёкой и нынешней истории слишком противоречивы, чтобы их охватить одним взглядом. И самое противоречивое то, что Россия опять стала империей, и то, что Сталин давно контрреволюционер. Вам трудно это понять, находясь внутри, фигурально выражаясь, явления…

Удивление на лице Суровцева от такого заявления генерала никак не проявилось. Но мыслительные процессы в считаные секунды приобрели невиданные прежде скорость и направление.

– Да-да, – точно подталкивал его в спину Степанов. – Сталин – самый настоящий контрреволюционер. И в его охоте за истинным революционером Троцким я, как истинная контра, был полностью на стороне главы советского государства, – рассмеялся он.

– А кто тогда, по-вашему, Гитлер? – не принял шуточный тон Степанова Суровцев.

– Вы и сами в состоянии ответить.

Сергей Георгиевич молчал.

– По формальным признакам Гитлер тоже контрреволюционер, – наконец произнёс Суровцев.

– Гитлер – идиот, – безапелляционно, с неожиданным раздражением заявил Степанов. – Только идиот, получая деньги из того же кошелька, что и Троцкий, может считать, что он борется с революцией! Только идиот может думать, что англосаксонский мир помогает создавать великую Германию исключительно из любви к немецкой нации. А уж за месяц предупредить англичан о том, что он собирается напасть на Россию, мог только самый последний из ряда идиотов! О полёте Гесса через Ла-Манш вы знаете?

Суровцев утвердительно кивнул. Задумчиво проговорил:

– Я не понимаю логики событий.

– А вы попробуйте взглянуть на ситуацию саркастически. Хотя бы допустите, что Гитлер выведен англосаксами как достойная замена Троцкому для дальнейшего расшатывания и туземизации современного мира. А поскольку вы сами имели дело с золотом, то остальное вам будет очень понятно… Как капризный подросток, фюрер заметил, что и ему неплохо бы было иметь золотой запас, который из Германии буквально вымели после немецкой революции. И пока его политические папы думали, как им удовлетворить, в общем-то здравые, амбиции и потребности дитяти, быстро прибрал к рукам не только золотой запас Чехии, предложенной ему для этой цели по Мюнхенскому сговору, но и золото Австрии. А потом и Польши, и Франции. Своенравный отпрыск ещё и надавал бомбардировками тумаков одному из родителей, чтоб тот почувствовал возросшие юные силы. А когда «пошалил» вволю, послал через Ла-Манш самолётом своего дружка – душку Гесса с целью повиниться в проказах и сказать, что тайные договорённости против СССР остаются в силе. Не на тех напал. Строгие и справедливые родители решили примерно проучить неслуха. И сидит теперь Гитлер в Берлине, который русские уже бомбили, и глядит на новенькие золотые часы. И познаёт истинную цену и золоту, и соотношению драгоценного металла со временем и пространством, которое выдавливает его в небытиё, – закончил свой монолог Степанов.

Суровцев почувствовал себя незадачливым слушателем дореволюционной Академии Генерального штаба, который не был готов к семинару генерала Степанова. К тому же слишком долго соображал… Воспоминания из прошлого и вид неожиданно помолодевшего, разгорячённого Степанова заставили его улыбнуться.

– Что такого смешного, позвольте узнать, вы находите в моих словах? – тут же поинтересовался Александр Николаевич.

– Почувствовал себя поручиком на вашем семинаре в академии.

– Уже больше двадцати лет вы генерал. Так извольте соответствовать вашему чину. Превосходительство – значит многократное превосходство над окружающими. К сожалению, многие наши генералы никогда не задумывались над этим. А вы подумайте… И, главное, будьте любезны, превосходите окружающих не только чином, но умом и знаниями. Превосходите, ваше превосходительство! В том числе умением обращаться с тайнами, которые не всегда можно доверить даже полковнику. Вы, кстати говоря, не выдержали экзамен по стратегическому планированию. Я так и не услышал вашего ответа на мой вопрос: почему Сталин до последнего времени держал на границе с Ираном две советские армии? Ещё и третью сформировал… Почему в спешном порядке для усиления московского направления он перебрасывал и продолжает перебрасывать сибирские дивизии, тогда как пока не тронул ни одной своей дивизии из южных округов. Что советские войска сейчас делают в Иране? Молчите?

– Неужели существовала опасность нападения Англии на советские нефтяные промыслы на Кавказе и в Азербайджане?

– Ну вот, наконец-то, – вздохнул Степанов. – Это – аксиома. Где нефть – там британские интересы. Сейчас англичане стали дальше от советской нефти почти на полтысячи километров. Сталин – великий политик. Единственное, что он не мог предположить, – так это то, что в случае с Гитлером имеет дело с идиотом. На каком бензине, интересно, тот собирается воевать?

За месяц пребывания в Финляндии Суровцев узнал столько, сколько не узнавал за последние двадцать лет своей непростой жизни. Военная наука за эти годы развивалась семимильными шагами. Но это не сильно его и пугало. Начав восстанавливать свои военно-академические знания ещё в России, он достаточно просто завершил этот процесс здесь. У него даже возникло желание попросить проэкзаменовать его. И действительно, он вдруг со всей очевидностью и отчётливостью понял, что теперь ему меньше всего нужно подтверждать свои познания перед кем бы то ни было.

Он не сразу осознал эту внутреннюю перемену. А когда осознал, то не в шутку загрустил. Более чем через двадцать лет после присвоения ему звания генерал-майора, только сейчас он действительно внутренне ощутил себя генералом. Двадцать шесть лет, понимал он, совсем не генеральский возраст. Тогда звание было бесспорно заслуженным, но всё же преждевременным. Только теперь, в свои только что исполнившиеся сорок восемь, он внутренне стал соответствовать высокому военному чину. Именно это звание генерал-майора, присвоенное после боёв под Пермью в 1919 году Колчаком, подтвердил месяц тому назад сам Сталин. И если бы только подтвердил! Он присвоил ему звание очередное.

Исчез, будто никогда его не было, белогвардейский генерал-майор Мирк-Суровцев, более известный в колчаковской армии как генерал Мирк. И как будто всегда был генерал-лейтенант Красной армии Суровцев. К тому же бывший будённовец. Но самое странное в его биографии то, что к государственным и политическим тайнам он волей судьбы был причастен с молодых лет. Несмотря на это смог уцелеть и выжить. Скорее всего, именно благодаря этому, а не вопреки, он до сих пор и оставался жив. А ещё он подумал о том, что повинился Степанов весьма своеобразно – отчитал неизвестно за что. Ещё и лекцию прочёл.

– Пора назвать вещи своими именами, – продолжал пожилой генерал. – Вся идейная мишура из партий и революционных течений призвана скрывать прагматичные цели международной политики. И три наши революции – лучшая иллюстрация устранения с международной арены опасных конкурентов. Это очень точное определение – арена. Где теперь, ответьте мне, эти два гладиатора – русская и немецкая монархии?

– Но, ваше превосходительство, Александр Николаевич, Сталин не хуже нас с вами знает, кто и сколько вкладывал средств в обе наши революции и переворот.

– Вы становитесь проницательны, – сказал с иронией Степанов. – Только одно дело знать, а другое дело видеть и понимать современное проявление прежних, англосаксонских устремлений. И уж совсем другое дело – иметь на руках документальное подтверждение о финансировании твоего нынешнего врага. К этим документам я прилагаю другие. Те, которые касаются американского атомного проекта. К моему сожалению, последних не так много. В чём Сталину действительно не позавидуешь – так это в том, что, в отличие от нас с вами, он не может во всеуслышание называть вещи своими именами. Я полюбопытствовал, как характеризуют троцкизм в Советском Союзе. Какая-то бесформенная дребедень о мелкобуржуазном течении в марксизме. И это якобы течение, вдобавок ко всему, стремится почему-то к мировой революции. Бред какой-то! Впрочем, это достигает своей цели. Известный вам Вальтер прямо докладывал из Берлина, что Гитлер и его сотоварищи воспринимают сталинскую борьбу с троцкизмом как тайную борьбу с послереволюционным еврейским засильем в России.

– Со стороны наш разговор, вероятно, выглядит как разговор двух сумасшедших, – заметил Суровцев.

– Удивляться нечему. Мир давно сошел с ума и мы вместе с ним…

За спиной генералов скрипнула дверь, и на балкон вышел финский офицер с Крестом Маннергейма второго класса на груди. Это был Николай Трифонов. Русский по происхождению. С недавнего времени помощник и радист Суровцева.

– Доброе утро, – предупреждая возможный доклад, поздоровался Сергей Георгиевич.

– Доброе утро, – совсем не по уставу поздоровался Трифонов.

– Вы опять со своим традиционным завтраком? – спросил Степанов.

– Так точно, ваше превосходительство, – доложил офицер.

– Ну что же, пора возвращаться к западным привычкам. Вы и представить себе не можете, как это здорово не завтракать по утрам, пропускать обязательный ленч, иногда вместе с ним и обед. Потом щедро, по-русски откушать всё сразу – и завтрак, и обед, и ужин. И непременно на ночь глядя. И совершенно не заботиться, что от этого вырастает живот. Сейчас идём, голубчик. Вы, я вижу, тоже не особенно привыкли есть по утрам, – заметил он Суровцеву.

– Но живота нет, – улыбаясь, заметил Сергей Георгиевич.

– В ваши годы и у меня не было…

– Должен признаться, привычка не завтракать появилась у меня с тех пор, когда я жил у вас на квартире. В то благословенное время, когда я был слушателем Академии Генерального штаба, а Ленинград назывался Петербургом.

Солнце наступающего дня оказалось не только ярким, но и неожиданно тёплым. Бесцветное, белёсое утреннее небо становилось голубым. Казалось, прямо на глазах желтизна осенней листвы перекинулась на хвою лиственниц. Зелень елей и сосен на основном золотом фоне леса казалась более глубокой и тёмной. Проснулись и неожиданно, совсем не по-осеннему, заявили о себе птицы. Генералы, не торопясь, возвращались с утренней прогулки, осыпаемые падающей сверху листвой.

– Что касается ценностей, сохранённых вами от революционного разграбления, – продолжал начатый за завтраком разговор Степанов, – их, конечно, нужно вернуть истинному хозяину. Советское правительство, вот увидите, в самое ближайшее время неминуемо откажется от оплаты поставок по ленд-лизу золотом. И это будет правильно. Пусть берут долговые обязательства. Пусть не скупятся на обещания, но ни одной унции за пределы страны… Золото будет очень нужно после войны! Как это ни странно звучит, но русский клуб в этом вопросе абсолютно уверен в Сталине.

– Ваше превосходительство, я не могу вас не спросить, – осторожно произнёс Суровцев.

– Спрашивайте.

– Ваш визит в Финляндию, как вы говорили, санкционирован на самом высоком уровне. В связи с этим у вас неминуемо возникнут сложности по вашему возвращению в Америку. Вы не опасаетесь, что попадёте под подозрение как русский агент?

– Сейчас нет. У меня было задание не позволить начаться сепаратным переговорам между СССР и Германией. И на Британских островах, и за океаном очень опасаются, что война прекратится. Не для этого они Гитлера выкармливали и выращивали. И вот переговоры не состоятся. Другое дело, что причина этого безумие Гитлера, но никак не воплощённая воля Запада. Мы же с вами не будем докладывать англичанам и американцам, что их логика по очередному стравливанию двух великих европейских народов Москвой прочитана и расшифрована. А чтобы Москва имела современное понимание ситуации, я и тащил этот чёртов чемодан с бумагами через океан. И эти документы сейчас очень пригодятся в России. Особенно те, что касаются атомного проекта. У меня традиционно большие сложности с нашей белой эмиграцией. Кстати, не забудьте передать, что золотой запас белогвардейцев хранится в Евробанке, в оккупированном немцами Париже. Вот такие интересные политико-экономические казусы иногда случаются. Настоящие сложности у меня начнутся сразу, как только Гитлер станет получать в России по сусалам. Когда русский солдат вступит на землю первого соседнего европейского государства, тогда и начнутся у меня сложности в Америке. Меня начнут подозревать во всех грехах сразу. Но до этого ещё дожить надо. А России сейчас нужно выстоять.

Остаток дня Суровцев занимался уборкой в библиотеке: удалял закладки из книг, возвращал на книжные полки справочники и словари, свернул несколько оперативных карт, уложил их в папки, затем сунул папки в отдельный портфель. Портфель занял своё место вместе с другими такими же портфелями в большом чемодане. Сложил на одном огромном столе подшивки немецких газет за последние два десятилетия. Получилось нагромождение почти в человеческий рост. Но горы подшивок теперь не казались пугающими и огромными. Он если и не стал понимать, какая на самом деле нынешняя Германия, то уж точно понял, что можно в дальнейшем ожидать от этого государства.

Когда покончил с общедоступными печатными источниками, отправился к несгораемому шкафу с документами. Отворил толстые створки. Долго смотрел на многочисленные корешки. Точно прощался. Забрал с верхней полки одну из папок весьма внушительного размера. Закрыл шкаф. Подошёл к камину. Чиркнул толстой и длинной каминной спичкой. Подождал, когда пламя разгорится. Сел рядом на стул и принялся читать.

Странное это было чтение. Он прочитывал лист, часто исписанный с двух сторон. Несколько секунд смотрел на огонь, точно повторяя про себя только что прочитанное. Неторопливо подносил лист к пламени. Едва бумага вспыхивала, брал следующий документ из папки и достаточно быстро пробегал его глазами. Снова переводил взгляд на огонь, в котором сгорали ровные строчки записей, написанных его ровным, красивым почерком штабного офицера. Снова краткий путь руки с бумагой к пламени. И вот уже новый исписанный лист замирал в руке.

Суровцев уничтожал свои собственные записи и пометки. Впервые в жизни в эти осенние дни он усомнился в свойствах своей памяти. Нет, он по-прежнему легко всё запоминал. Но объем информации был таков, что нечего было и думать запомнить всё без системы. Нужно было еще осмыслить прочитанное и изученное. Сказывались и многолетняя отстранённость от военной профессии, и почти четыре года заключения в советской тюрьме. К тому же с отсрочкой исполнения смертного приговора. А ещё насколько хорошо он усваивал темы военные, настолько тяжело давались ему темы другие…

Прошедшим летом, готовясь к заброске в Финляндию, в лагере для немецких военнопленных он впервые увидел эсэсовцев. Этих высоких, широкоплечих, белокурых молодых людей в чёрной и серой военной униформе было немного. Сначала он готов был считать их за обычных современных немецких гвардейцев. Ничего, казалось бы, особенного. В условиях теперешних войн гвардейский рост и физическая сила не спасают от уничтожения. В прошлой русско-германской войне рослую русскую гвардию практически уничтожили за один четырнадцатый год. Но всё оказалось намного сложнее…

Во-первых, держались эсэсовцы нарочито обособленно. А во-вторых, обычные армейские немецкие офицеры смотрели на них со смешанным чувством страха и брезгливости. Самое странное то, что этих воинов воспринимали как зримое и явное проявление новой немецкой идеологии, о которой, как оказалось, в советской России мало что знали. Но что значили все эти средневековые руны на петлицах? Какими путями перекочевали на нацистские флаги и нарукавные повязки древние свастики? Это было для него непонятно и труднообъяснимо. Интересное дело, в Красной армии были части, в которых нарукавный шеврон имел свастику. В составе войск Юго-Восточного фронта красных была дивизия, состоявшая из калмыков, которая имела почти такой же отличительный знак на рукавах формы.

Он пытался понять логику нацистов: почему, наследуя масонскую символику в обрядах, они, не без оснований, в бедах, постигших Германию в результате Первой мировой войны, столь яростно винят масонов. Борются с масонством как таковым и при этом не отказывают себе в удовольствии копировать их обряды. «Прежнее масонство Гитлер посчитал выродившимся, полностью попавшим под влияние мирового еврейства, прежде всего в финансовой его составляющей», – делал он вывод из прочитанных немецких газет. Не без того.

В свете сегодняшнего разговора со Степановым становилось понятно, что гитлеровцам просто была нужна своя идеология. «Особенно им было и не важно, какой она получится. Главное, чтобы она была только своей, отличной от других. Должна быть враждебной и нетерпимой ко всем прочим, существующим в мире», – кажется, соглашался он со Степановым.

Необъяснимое прежде перерождение протестантской, достаточно спокойной и патриархальной, иногда пуританской, Германии в бурно развивающуюся, насквозь военизированную страну, за два года поработившую почти всю Европу, Суровцеву теперь не казалось загадочным.

Работая с секретными документами разведывательного управления Генерального штаба Финляндии, он с удивлением отметил, как традиции тайных средневековых обществ языческой направленности перекочевали в немецкие тайные организации новейшего времени – Арманеншафт, Арманенорден, орден Восточного храма и общество Туле. Затем все они составили новый орден – Германенорден. Затем в недрах Германенордена выросла политическая партия НСДАП. И вот уже партия создала специальные охранные отряды, которые через короткое время превратились в СС.

Секретные документы точно поясняли события, освещённые в прессе. Газеты в свою очередь иллюстрировали воплощение неясных и туманных понятий в жизнь. В 1933 году в Мюнхене состоялась выставка под названием «Аненербе», или «Наследие предков». Публика знакомилась с любопытными экспонатами – с руническими письменами, собранными в разное время в Палестине, в Альпах и в пещерах Лабрадора.

Организатор выставки Герман Вирт датировал их возраст в двенадцать тысяч лет. С этого момента в Германии всерьёз заговорили о нордической расе и праистории арийцев. И уже создаётся организация «Аненербе». Сначала как учебно-исследовательское общество по изучению истории арийцев. Через четыре года уже окрепшее, мощное СС включает «Аненербе» в свой состав. А всё его руководство отныне входит в состав штаба рейхсфюрера СС Гимлера. И над этим можно было бы потешаться, если бы с 1940 года в составе «Аненербе» не заработал институт прикладных научных исследований, который почему-то слился с институтом генетики растений, обзавёлся отделением математики, экспериментальными лабораториями по изучению пектрина, рака, лабораторией по изучению влияния низких температур на человека. А ещё открыл отдел по исследованию проблем химической войны.

Вот что там, у них в Германии, произошло за последние два десятка лет, – смутно, но и тревожно понимал Сергей Георгиевич, но с трудом понимал, что произошло в головах целого поколения немцев.

Не вникая в тонкости гностических учений, он определил духовное наполнение фашизма именно как язычество. То, что немцы склонны к мистике, он знал, – но как, почему протестантская страна так быстро стала языческой? То, что гностицизм от греческого gnosis, ему было известно ещё с уроков латыни в кадетском корпусе. Но если перевести буквально гностицизм, то получится «знающие».

Словом, «слишком умные», как говаривал когда-то его подчинённый, а затем соратник и товарищ капитан Соткин. Гностицизм он понимал, скорее, как солдат: ни то ни сё, ни рыба ни мясо… Скорее, сектантство, чем религия. Но как и почему сектантство стало основой государственной политики, он мог теперь и понять, и объяснить. «Хотя если политические партии рассматривать как гностические секты, то всё очень даже понятно и объяснимо», – всё же делал он свой горестный вывод. «Интересно девки пляшут», – ещё говорил в подобных случаях Соткин.

«Кто бы мог подумать, что в двадцатом веке окажется востребованным язычество в самом худшем своём проявлении! Но, с другой стороны, чему удивляться? Гностицизм в течение тысячелетий существовал параллельно с мировыми религиями и, кажется, только ждал своего часа. Секты и тайные общества традиционно претендовали и претендуют на обладание высшей истиной. Свой неоценимый вклад в дело разгула гностицизма внесли и русские знатоки тайных знаний. Тайная доктрина мадам Блаватской вооружила нацистов куда серьёзней, чем философия Ницше. Коммунизм, – казалось теперь Суровцеву, – по сути, тоже гностическое явление и учение».

«У немцев идеология выстроилась по признаку национального превосходства и законам борьбы видов и наций. У русских по признаку якобы классового превосходства пролетариата и по законам классовой борьбы. На государственном уровне и там и у нас гностицизм воплотился в тоталитаризм. И опять не обошлось без умных соотечественников. На этот раз русский философ Николай Бердяев давал чёткое определение: “Тоталитаризм – есть ложная реализация религиозных потребностей”. Вот они и реализовались в России и Германии. Различные и схожие одновременно. И чего, – спрашивал себя Суровцев, – им враждовать?».

Всё новые и новые листки из папки отправлялись в огонь. «Язычество в русском языке имеет ещё одно название – чертовщина. И чему, спрашивается, удивляться! В русской дореволюционной жизни верхи до последней степени заигрались в чертовщину. В искусстве и литературе царили модерн, символизм, футуризм, другие “измы”. В политике разнообразные социализмы. Что это такое, если не ренессанс язычества и не чертовщина?» – спрашивал он себя. «А что касается современных России и Германии – не должны они были воевать друг против друга. Они в гностической, партийной, составляющей скорее близкие родственники, чем враги», – казалось ему. «Но случилось то, что случилось. И теперь выиграет тот, кто хотя бы частично откажется от чертовщины гностических учений», – делал он свой вывод. «Наверное действительно, советское руководство потому и ошарашено войной, что не могло даже предположить, что Гитлер, помня об итогах Первой мировой войны, свяжется с Россией. Что он, не знал, не помнил итоги предыдущей войны, когда Россия с Германией воевали-воевали и довоевались до революций? А разжиревшая на поставках Антанта объявила потом мир. Что касается нападения Гитлера на СССР, – совсем был уверен Суровцев, – никто не отменял закона, открытого русской контрразведкой, но так и невостребованного царской властью. А он, этот закон, прост и понятен любому человеку. Политики склонны жить не по средствам. И когда они не в состоянии платить по счетам, кредиторы требуют от них военных действий в счёт погашения долгов.

Сегодня Степанов говорил о попытке обрушения финансовой системы России Петроградским советом. И Франция тут же дала займ. Из-за которого Россия оказалась в Антанте и выступила против Германии. Так было раньше, так происходит теперь и, вероятно, будет и в будущем. Правда, есть ещё и уголовные традиции, о которых забывают кредиторы. Должник может решить, что проще уничтожить давшего в долг, чем возвращать деньги», – делал он ещё один странный и горестный вывод о Гитлере, напавшем сначала на Англию. «И в этом он не такой уж сумасшедший, как утверждает Степанов», – был уже совсем убеждён Сергей Георгиевич.

Последние бумаги этого тайного и объёмного конспекта были сожжены. Отправилась в огонь пустая папка. Качественный картон долго не желал гореть. Он весь обуглился, сморщился, цвет его из тёмно-зелёного стал синим. Наконец папка сразу вспыхнула и за секунды превратилась в сизый рассыпающийся пепел. В дверь постучали. Суровцев, всегда работавший при закрытых дверях, окинул помещение взглядом. Не нашёл ничего, что не следовало бы показывать посторонним. Открыл входную дверь. На пороге стоял Трифонов.

– Разрешите, ваше превосходительство?

– Проходите, Николай.

– Мне необходимо подготовиться к радиосеансу с Москвой.

Радиодело давалось Трифонову с трудом. Если шифровал радиограммы он достаточно быстро, даже бойко, то передавал пока крайне долго и неуверенно. Поэтому приходилось тренироваться и репетировать перед каждым выходом в эфир. Чтобы потом, когда будет дорога каждая секунда, повторить радиограмму без единого сбоя.

– Присаживайтесь. Записывайте, – приготовился диктовать текст радиограммы Суровцев.

– Я готов, – присев за один из столов, доложил офицер.

– Возвращаюсь один. С багажом. Способ прежний. Жду координаты. Грифон, – отрывисто продиктовал разведчик.

– Таким образом, я остаюсь в Финляндии? – подняв глаза, спросил офицер.

– Думаю, что вам на вашем веку ещё хватит путешествий, – неопределённо ответил генерал.

Уже давно ушёл радист. Суровцев отложил в сторону случайно попавшийся ему на глаза сборник новых немецких военных маршей. «Надо будет вечером проиграть, – подумал он. – Под какую музыку, интересно, теперь марширует немецкая армия?» Сидел за письменным столом и думал о своём непростом нынешнем положении. Откинувшись на удобном стуле с подлокотниками, неотрывно глядел на никелированный поднос, на котором во время работы сжигал мелкие пометки и выписки из книг и документов. Рука потянулась к стопке чистой бумаги. Открыл крышку чернильницы на письменном приборе. Взял в левую руку перьевую ручку. Макая перо в чернила, медленно записал собственное четверостишие, только что пришедшее на ум:

Мечты взлетали высоко… Был добрым и беззлобным малым… Как было на душе легко, когда я не был генералом…

Рука опять и опять тянулась к бумаге. Забытое, смутное и бесформенное чувство возникло в душе и вызвало никем до конца не понятую реакцию в сознании. И вот неспешный поток этого сознания стал вести пером, и на бумагу сразу, без единой помарки, легли новые стихотворные строки:

Имея добродушный нрав, смотрел восторженно на небо. И поражала зелень трав, когда я генералом не был.

«Пожалуй, что и хорошо», – подумалось ему. «И насколько хорошо, настолько никому не интересно, кроме меня самого», – продолжил он собственную мысль. Но отказать в себе в удовольствии отдохнуть от надоевших забот он не мог и продолжил оказавшееся приятным занятие – играть словами. Скомкал ещё один лист с написанными четверостишиями и бросил их на поднос. Встал из-за стола. Хотел продолжить уборку в кабинете. Но понял, что всё, что нужно было убрать, уже убрано или возвращено на прежние места.

Снова оказался за письменным столом. Взял новый чистый лист. Записал и недовольно смял написанное. Опять бросил на поднос. Потом ещё достаточно долго писал. Опять сминал и бросал. «Ну вот, кажется, и отдохнул», – подумал он. Поджёг смятые комки бумаги, до этого только что переставшие быть просто бумагой.

На подносе сгорали стихи. Вместе с небольшим пламенем они точно переходили в другое, неведомое людским чувствам и разуму, пространственное и временное измерение. Они запомнились. Запомнились машинально, без малейших к тому усилий. Стихи просто помогли что-то понять и потому должны быть уничтожены. Как до этого после работы с книгами и документами уничтожались его заметки для памяти. Сгорали строки, которые никогда и никому не будет суждено прочитать:

Перед прицелом паучка в росе блестела паутинка, и в синем небе облачка просились точно на картинку… Теперь верста куда длинней… Туманен смысл и ниже небо… Мне не вернуть тех честных дней, когда я генералом не был…
Снег тёплым не был и тогда, и зной не путал я с прохладой. Но в те прозрачные года мне было ясно, как жить надо. Был тот же дождь и тот же град и кровь была такой же алой, но дню любому был я рад, когда я не был генералом…

Глава 2. Почти бандиты.

1920 год. Апрель. Томск.

В первых числах апреля 1920 года двадцатисемилетний генерал Мирк-Суровцев и капитан Соткин находились в Томске. Необходимо было уничтожить документы штаба армии генерала Пепеляева. В суматохе декабрьской эвакуации на это не хватило ни времени, ни сил. То, что красные эти документы ищут, было совершенно очевидно. Как было очевидно и то, что ищут их, руководствуясь не вопросами военной истории, а вопросами жгучей мести и скорой расправы.

Приказы, распоряжения, доклады и рапорты содержат информацию о людях. Наградные списки штаба армии лучше любого доносчика могли растолковать степень опасности того или иного человека для новой власти. Было и другое дело. Столь важное и секретное, что о нём они даже не разговаривали. Им нужно было проконтролировать сохранность тайных закладок более тонны золота – части золотого запаса бывшей Российской империи. Теперь это золото называли не иначе как золотом Колчака.

Этот старенький домишко был предусмотрительно приобретён Соткиным накануне оставления Томска белыми частями. Дом находился рядом с Иоанно-Предтеченским общежительным женским монастырём и кладбищем. При нехватке свободного жилья пришлось его сдавать, чтобы во время их отсутствия кто-нибудь не захватил в собственность.

Александр Александрович Соткин поступил в этом случае оригинально и неожиданно даже для Суровцева. Перед отступлением он сдал дом цыганской семье. Точнее сказать, пустил жить бесплатно. «Попробуй с цыгана деньги взять», – ещё и посетовал он. Цыгане, чьи кочевые маршруты были нарушены гражданской войной, зимовали здесь. Теперь же с наступлением весны они снова сбились в табор и отбыли в неизвестном направлении. Так или иначе, но в течение всей зимы никто их не «уплотнял», как коренных жителей. Не нашлось и желающих самим подселиться к цыганам.

Но была у дома ещё одна особенность, не известная ни квартировавшим цыганам, ни даже соседям. Погреб в доме имел тайный лаз. И был соединён с целой системой подземных ходов монастыря и подземным ходом под улицей. Там и пролежали всю зиму документы белогвардейской армии.

Вчера Соткин явился в начале ночи. Притащил два бидона керосина.

– Вот, ваше превосходительство, получите, – ставя на пол бидоны, отчитался Соткин. – Если бы не Ахмат, не знаю, где бы и нашёл.

Бывший управляющий купца Кураева татарин Ахмат был третьим человеком, имевшим прямое отношение к укрываемому золоту.

– А я, как видишь, остальную макулатуру из подземелья перенёс, – указал Суровцев на огромную, до потолка, груду, состоящую из многочисленных папок, топографических карт и других разрозненных бумаг штаба армии.

– Тётушки завтра вечером ждут к ужину. Продукты я им забросил, – продолжал отчитываться Соткин. – Про вашу бывшую невесту я не спрашивал. Они вам всё сами расскажут. Так что делаем дело и уходим. Да, вот ещё что, – доставая из внутреннего кармана солдатской шинели листовку, спохватился он. – Читайте! По всему городу новая власть воззвания расклеила. А то мы с Ахматом всё в толк не могли взять, отчего большевики такие ласковые с нашим братом стали. Всю зиму расстреливали почём зря, а то вдруг уцелевших офицеров бросились искать и привлекать на службу. Война ещё одна, ваше превосходительство! И мобилизация…

– Какая ещё война?

– С Польшей, – коротко ответил Соткин и протянул Суровцеву листовку.

«Ко всем рабочим, крестьянам и честным гражданам России, – прочёл генерал заголовок при тусклом свете керосиновой лампы. Стиль листовки был кондовым, а смысл путаным: – Товарищи! В то время, когда свободный польский народ изнывает под игом мирового капитала, польские захватчики и интервенты грозят молодой народной власти и Советской Республике. Все на защиту Социалистического Отечества и Родины! Все на польский фронт!».

Сергей Георгиевич никак не мог связать воедино противоречащие друг другу фразы «свободный народ Польши» и «польские интервенты». Так же в его понимании не укладывались понятия «социалистическое отечество» и «родина» в одном контексте. Но речь шла о польском фронте, и это ясно указывало на то, что дело обстоит самым серьёзным образом.

– Так что, большевики объявили мобилизацию? – спросил он Соткина.

– Официально нет. Но какие части в городе есть, те не сегодня завтра отправляются на этот самый польский фронт. А наши пепеляевцы, какие в городе, добровольно, косяком сами прут в Красную армию. Всех записывают. Особенно зовут офицеров, каких не добили. Никому не отказывают.

– А ты, Саша, что об этом думаешь?

– Я думаю, что захочешь жрать – и воевать пойдёшь. Даже побежишь. Голодно в Томске. Ну а вы-то сами, что думаете?

– Я думаю, что теперь самый удобный способ добраться до своих – это вступить добровольно в Красную армию.

Соткин ничего не ответил. Суровцев тогда не придал этому молчанию никакого значения. Всё разъяснилось на следующий день. Несмотря на риск, пришлось выйти из своего убежища вдвоём. Вышли, и сразу же последовало кровавое происшествие, оставившее тяжёлый след на душе и совести обоих героев.

После снежной и морозной зимы даже апрель был похож на холодный сибирский март. Но, несмотря на лёгкий морозец, запах весны уже растворился и уверенно жил в вечернем воздухе. В нарушение всех правил конспирации капитан Соткин, не оглянувшись по сторонам, перешёл улицу. Вдоль чугунной ограды он почти дошёл до следующего перекрёстка. Вдруг остановился и закурил. Обернулся. Нагловато улыбаясь, застыл в ожидании Суровцева.

Договорённости о контакте не было. До дома, где они скрывались от красных, оставалось пройти всего лишь два квартала. Нарушитель конспирации и воинской дисциплины, Соткин стоял, курил и вызывающе улыбался, вместо того чтобы идти вперёд и проверять, всё ли благополучно впереди.

Переходя в свой черёд улицу, Суровцев боковым зрением увидел в конце её красноармейский патруль. «Правила конспирации написаны кровью», – точно сама кровь из тела толкнула эту фразу в голову генерала. Неповоротливые слова свинцовой тяжестью осознания растеклись в висках, не давая свободно двигаться мыслям.

Он шёл к Соткину и по мере приближения видел, как меняется лицо капитана. Тот продолжал улыбаться, но улыбка уже превращалась в гримасу. Рука с папиросой замерла у помертвевших губ. Увидев выбегающих из-за поворота красноармейцев, Александр Александрович теперь судорожно соображал, что ему делать и как поступить. Патруль между тем, сдёргивая с плеч винтовки, бежал вслед за Суровцевым. Поравнявшись с товарищем, молодой генерал, не останавливаясь, пошёл дальше.

– Стой! Стрелять будем! – кричали вслед переодетым белогвардейцам патрульные.

В морозном, несмотря на весну, воздухе жутковато хрустели по снегу и наледи шаги бегущих людей.

– Не оборачиваться, – спокойно, вполголоса проговорил Суровцев. – Сейчас обгоняешь меня, достаёшь оружие и ждёшь за углом этого дома, – показал он рукой вперёд на здание красного кирпича. – Я их выведу на тебя. Их четверо. Двое слева – твои… Двое справа – мои…

Теперь Соткину ничего не нужно было объяснять во второй раз.

– Есть! – ответил капитан и лёгким бегом, ритмично хрустя по снегу подошвами офицерских сапог, стал обгонять генерала.

Суровцев неожиданно для преследователей вдруг захромал на правую ногу, не замедлив, впрочем, скорости движения.

– Стой, сучары! – кричал один из бегущих следом красноармейцев.

Соткин уже скрылся за углом здания. Перекрёсток и прилегающие улицы были пусты. Ни единого прохожего. Лишь одинокий пешеход, до которого долетели выкрики патруля, поспешно свернул во двор двухэтажного особняка в конце одной из улиц. В руках убегающего человека Суровцев успел разглядеть небольшую доску. Видимо, от забора.

За одну только зиму 1919–1920 годов в Томске исчезли все деревянные изгороди и почти полностью были вырублены парки и скверы. Дрова стали непреходящей ценностью. Чтобы перейти с улицы на улицу, теперь почти никогда не надо было идти до перекрёстка. Все дворы стали проходными, доступными всем ветрам, с полуразобранными сараями и стайками внутри. Плановые лесозаготовки велись в Михайловской роще и Лагерном саду. Прямо в черте города. Дров всё равно не хватало. В гости теперь ходили редко, а если шли, то часто несли с собой деревянный гостинец – полено или доску. В прежние годы трудно было даже вообразить подобное в городе, со всех сторон окружённом лесами.

Весенние сумерки сменялись полноценным, густым и тёмным вечером. Между Суровцевым и патрульными красноармейцами было не более сорока метров. «Сейчас начнут стрелять», – понял Суровцев и побежал, петляя, насколько позволял узкий, плохо очищенный от снега, тротуар. Сначала медленно, затем быстрее и быстрее он бежал к спасительному углу дома. Один за другим вслед ему в морозном пространстве улицы прогремели два винтовочных выстрела. Пули противно просвистели рядом.

Расставив ноги на ширину плеч, с двумя наганами в руках, за углом дома стоял Соткин. Лицо его было бледным. Зубы крепко сжаты. Прищуренные глаза хищно направлены навстречу опасности. Суровцев встал чуть дальше и сзади от Александра Александровича. Он оказался в метрах трёх справа от него. Успокоил, насколько смог, дыхание. Вынул из внутреннего кармана полушубка свой наган.

Красноармейцы выбежали из-за угла не одновременно. Будь белогвардейцы менее опытными и менее хладнокровными, они начали бы стрелять в первого появившегося на линии огня. Но первым выстрелил красноармеец. Выстрелил из винтовки скорее от испуга и неожиданности. Он ещё и поскользнулся, чуть не упав при этом.

Пуля ушла куда-то в сторону, поверх офицерских голов. Привыкшие в последнее время только преследовать и задерживать, патрульные солдаты и думать забыли, что на них кто-то может напасть. От выстрела Соткин рефлекторно сделал шаг в сторону, и только. Тут же, сбивая первого патрульного, из-за угла выскочил второй. За ним одновременно выбежали оставшиеся двое.

Выстрелы из офицерских наганов сухо хлопали один за другим. Какие-то секунды – и четыре преследователя со стонами и матерными криками распластались на тротуаре. Две-три секунды – и новая серия выстрелов в лежащих на почерневшем весеннем снегу людей…

Время, когда любопытные жители выбегали на улицу, заслышав пальбу, осталось в прошлом. Теперь при стрельбе на улице томичи гасили свет и отходили в глубь комнат от окон, и без того укрытых ставнями. А то и вовсе сразу же ложились на пол…

Оглядевшись по сторонам, Суровцев и Соткин быстро пошли прочь от здания с чугунной оградой.

Оглядываясь, поочерёдно проскользнули в двери обречённого дома, в котором пришлось укрываться несколько последних дней. Документы штаба были подняты из подвала и собраны в горнице все, до последней бумажки. «Никак нельзя было выходить сегодня из дома. Никак было нельзя», – повторял и повторял про себя Суровцев. До сих пор он почти безвылазно сидел в подвале. И, как выяснилось, правильно делал. Нечего было и думать, чтобы выйти на улицу без риска быть кем-нибудь узнанным. Мог узнать любой из солдат пленённой пятнадцатитысячной армии Пепеляева, привлечённой, как тогда говорили, «на трудовой фронт». Могли узнать и томичи.

Сергей Георгиевич знал, что он находится в списке лиц, которых тщательно разыскивает губернская ЧК. Тогда он и сам не мог себе объяснить, почему сделал так, что по всем документам колчаковской армии он прошёл как генерал Мирк. Чекисты искали начальника штаба Северной группы, а затем генерала для поручений и личного представителя адмирала Колчака генерал-майора Мирка Сергея Георгиевича. Вторая, русская, составляющая русско-немецкой фамилии Мирк-Суровцев была известна в колчаковской армии единицам.

– И что, любезный Александр Александрович, вы в очередной раз судьбу испытывать взялись? – с раздражением спросил Суровцев Соткина. Сказал, скорее, для того, чтобы хоть что-то сказать, дабы нарушить молчание.

– Виноват, ваше превосходительство, – понуро опустив голову, ответил капитан. – Как чёрт шилом в задницу тыкал… Всё же, когда в бою, оно как-то иначе, – добавил он не сразу. – Однако узнали они нас, Сергей Георгиевич. Солдатики-то из нашей армии были. Одного я точно раньше видел.

Суровцеву ничего не хотелось говорить. Вспомнился вокзал города Могилёва. Тогда он впервые испытал чувства, мучившие сейчас его самого и капитана. Поднять руку на соотечественника – грех тяжкий и несмываемый. Даже если это произошло в бою. Что говорить об их ситуации? Уже по своему опыту Суровцев знал, что обычное оправдание необходимостью самозащиты – оправдание слабое и не приносящее успокоения. Русские стреляли в русских. Взгляд его упёрся в листовку томского совдепа, лежащую рядом с керосиновой лампой. Сергей Георгиевич напряжённо думал… Они сидели, молчали, думая каждый о своём.

– Второй раз у меня так, – опять нарушил затянувшееся молчание Суровцев.

– Как так? – спросил Соткин.

– Поднимаю руку на своих, – ответил Сергей Георгиевич.

– Вы, ваше превосходительство, будто отроду и не воевали, – улыбаясь недоброй улыбкой, заметил Соткин. – Нашли своих…

– Да нет же. Я своими приказами людей, наверное, больше погубил, чем иной палач за всю жизнь. Я о том, что не в бою… Ещё первобытный человек первейшим грехом признал убийство именно соплеменника.

– Я не любитель исповеди слушать, – прервал его речь Соткин.

– Так я, капитан, сейчас лекцию тебе прочитаю! О вреде весенних грёз для военного человека, – повысил он голос до командного. – Стоял, мечтал, как курсистка перед первым свиданием…

– Во, – продолжил улыбаться Соткин. Правда, делал он это теперь уже без всякого зла. – Так оно привычнее, ваше превосходительство. Лучше прикажите чего-нибудь. У меня тоже на душе кошки скребут.

– Нужно уходить сегодня в ночь, Саша. До сих пор в нашем районе не было облав и обысков. Теперь будут. Красные и в монастырь полезут, и ближние дома обыщут. В том числе и этот. К моим тётушкам сейчас идти опасно. Спрячемся в твоём логове. День-два пересидим и вон из города. Так что – за дело, – продолжал Суровцев. – Один бидон керосина разливаем на чердаке, другой здесь. Поджигаем отсюда. Ставни на окнах надо будет открыть. Когда займётся, пусть воздух поступает.

Соткин забрался на чердак, заваленный старой мебелью. За несколько подходов разлил керосин в разных углах. Немного керосина оставил в бидоне, закрыл его крышкой и поставил в центре. Когда спустился вниз, то увидел, что и генерал проделал похожие манипуляции с керосином внизу. Закрытый бидон был наверху горы из документов штаба разгромленной армии генерала Пепеляева.

– Присядем на дорожку, – предложил Соткин.

– Присядь, если хочешь.

Соткин присел на краешек табуретки. Почти сразу встал, тяжело вздохнув, произнёс:

– Прости, Господи!

– Уходим, – то ли приказал, то ли просто констатировал факт Суровцев.

Уже выйдя за порог, в открытую дверь он швырнул одну за другой керосиновые лампы, которые из предосторожности до этого вынесли в сени. Стеклянные колбы разлетелись вдребезги, пламя из разбитых ламп быстро потекло по полу к бумаге.

Они вышли на улицу и принялись открывать ставни на окнах. Каждый раз не забывая рукоятками наганов разбивать стекло. Пламя внутри медленно, но верно принялось уничтожать документы.

– Уходим, – второй раз за вечер произнёс Суровцев.

Рядом с домом игуменьи, в монастыре, сначала завыла, а затем одиноко залаяла чудом уцелевшая в голодном городе собака. Уличного освещения в этот период времени в Томске не было. Но главное то, что здесь, рядом с Иоанно-Предтеченским общежительным женским монастырём и кладбищем, не было и красноармейских патрулей. Они молча прошли по Пироговской улице до Пироговского городского училища.

На пересечении Пироговской с Белинской улицей оглянулись. Пламя пожара вырывалось из окон покинутого ими дома и влезало на деревянную кровлю. Отблески пламени плясали на куполах четырёх монастырских храмов. Молча переглянулись. Свернули налево.

– Тоже не спится кому-то, – указал Соткин на лучи света, пробивавшиеся в щели тяжёлых ставней одного из домов.

Суровцев ничего не ответил, но удивился столь позднему бдению кого-то из жителей Томска. Ещё большее удивление испытал бы он, знай, что они только что прошли мимо дома томского педагога и краеведа Филиппа Кузьмича Зобнина. У Зобнина до недавнего времени квартировал Григорий Николаевич Потанин. Советская власть второй раз не знала, что делать с этим знаменитым стариком – путешественником, общественным деятелем, идеологом областничества. Его не расстреляешь, как только что расстреляли за контрреволюцию редактора газеты «Сибирская жизнь» Александра Васильевича Адрианова и ещё двадцать пять человек из числа томской интеллигенции. Поместив больного Потанина в госпитальные клиники, власть точно ждала, когда старец сам отойдёт в мир иной.

Пришли на территорию Лагерного сада, изуродованного беспорядочными лесозаготовками прошедшей зимы. В запах весны здесь вкрались лёгкий запах опилок и устойчивый запах гари. Многочисленные чёрные костровища, похожие на большие чумные язвы, теперь вытаивали из-под снега среди многочисленных пней. Даже в наступившей темноте они явственно чернели на снегу. Всё пространство сада было изрезано следами от полозьев саней. Протоптанные в разные стороны и утрамбованные за зиму многими ногами тропинки заметно возвышались над просевшим ноздреватым, весенним снегом. Соткин уверенно свернул в сторону и пошёл впереди, почти не проваливаясь. Тогда как Суровцев постоянно цеплял снег голенищами сапог.

Вышли к крутому откосу реки. Далеко внизу простиралась закованная в лёд Томь. Но у самого берега речной лёд окаймляла тонкая полоска воды. Даже в наступившей темноте, при свете луны было хорошо видно, как русло реки, плотно прижимаясь к своему правому берегу, пролегало вдоль почти отвесных круч. Снега на откосе почти не было. По хорошо знакомой Соткину тропинке среди кустов и малочисленных деревьев они стали спускаться вниз. Через две-три минуты уже стояли перед железными воротами заброшенного порохового склада, когда-то обустроенного в толще горы и брошенного теперь за ненадобностью. Перед революцией Лагерный сад перестал быть местом летнего расположения частей томского гарнизона. Пользуясь этим обстоятельством, купец Кураев достаточно дёшево приобрёл эти склады у военного ведомства. Он и передал все тайны этого подземелья своему несостоявшемуся зятю – Сергею Георгиевичу Мирку-Суровцеву.

Соткин открыл тяжёлый амбарный замок. Затем без видимых усилий потянул на себя тяжёлую створку кованых ворот бывшего склада. С жутковатым для слуха скрежетом створка отворилась. Суровцев уже знал, что эта лёгкость обманчива и только обладавший чудовищной физической силой капитан мог проделать эту операцию в одиночку. Точно так, как отворил, Соткин без видимых усилий затворил дверь изнутри. Закрыл на тяжёлую металлическую щеколду. Было темно и, казалось, тепло после свежести речного откоса.

Александр Александрович включил электрический фонарик на батарее. Освещая путь, он пошёл впереди. Суровцев однажды зарисовал план подземелья. Потом заучил на память и сразу же сжёг. За всё время пути ни разу не сбился. Они находились перед углублением в стене. Оно было здесь не одно такое. Но их интересовало именно это – второе слева. Справа ещё три прямоугольных углубления. Но за ними, как и за крайним левым, тайных дверей не было.

Соткин наклонился к полу. Сначала ногами, а затем рукой разгрёб мусор. Луч фонаря высветил металлическое кольцо в углублении. Кольцо тут же было поднято, тогда как другой его край оставался продетым в кованое ушко какого-то болта или большого гвоздя.

– Посветите, ваше превосходительство, – попросил Александр Александрович.

Суровцев взял из рук капитана фонарик. Направил луч к углублению в полу. Соткин двумя руками взялся за кольцо и с напряжением, которое трудно было не заметить, медленно повернул его по часовой стрелке. За стеной послышался стрёкот цепей и шестерёнок. Проём в стене стал медленно отступать внутрь. Система противовесов была приведена в действие.

Поочерёдно вошли в открывшееся помещение, заполненное многочисленными ящиками, бочками и бидонами. Суровцев продолжал освещать. Соткин достаточно долго крутил огромное колесо. Снова что-то щёлкнуло, и с уже знакомым стрёкотом стена на небольших стальных рельсах стала возвращаться на прежнее место. Не проделай он этой операции с колесом, стена с грохотом встала бы в проём сама и комната оказалась бы навсегда запертой от внешнего мира. Механизм изготовили таким образом, что человек непосвящённый, попади он сюда, был не в состоянии выбраться обратно самостоятельно.

Пройдя по узкому коридору, они, отворив деревянную дверь, вошли в ещё одну комнату. Соткин чиркнул спичкой и зажёг лампу. Взял из рук Суровцева фонарь. Выключил его и, бережно обмотав чистой тряпицей, положил в карман шинели.

Помещение оказалось более чем примечательным. По бокам от входа стояли рыцари с мечами. Точнее сказать, полные и полые внутри рыцарские доспехи. Стены завешаны коврами. Стол, стулья, шкаф и даже вешалка – всё это перекочевало сюда из богатого купеческого особняка. Это было понятно. Но зачем Соткин привёз, а затем ещё и перетащил сюда рыцарские доспехи? Это никому понятно не было. Как, впрочем, и самому Александру Александровичу. Про себя в таких случаях он говорил, что «дурная голова ногам покоя не даёт». Нам остаётся только добавить, что рукам тоже… История с рыцарями, или история про железных людей, живущих под Томском, ещё будет иметь своё продолжение. Довершали убранство этой тайной комнаты четыре металлические двухъярусные солдатские кровати.

Сбросив с себя полушубок, Сергей Георгиевич присел к столу. Обхватив голову руками, замер без движений.

– Что, лихо опять? – участливо поинтересовался Соткин.

Последствия недавно перенесённого тифа время от времени давали о себе знать. И Соткин, совсем недавно выходивший больного генерала, снова был готов его выхаживать. Была у этой болезни такая особенность – тиф не всегда отступал сразу. Иногда возвращался. Такой тиф так и назывался: «обратный тиф». Кроме приступа слабости, душевное состояние Мирка-Суровцева было не менее мучительно. Он поднял голову и, глядя помутневшими глазами на капитана, вдруг спросил:

– Саша, у тебя спирт или самогон есть?

Можно было и не спрашивать. Чем-чем, а спиртным Соткин запасся основательно.

– Чудной вы, право, ваше превосходительство. То от винного запаха кривитесь, а то самогона вам подавай. Найдётся. Здесь у меня даже коньяк есть. Коньяку не желаете?

Совсем непьющий, по царившим в офицерской среде меркам, Суровцев долго соображал, что ему лучше выпить.

– Что бы ты мне посоветовал? – спросил он.

– Вам бы я посоветовал выпить воды. Да случай таков, что и вправду сама душа просит. Водки сейчас выпьем, – после небольшого раздумья, сопровождавшегося оценивающими взглядами, брошенными на себя и на генерала, объявил Александр Александрович.

Быстро и сноровисто Соткин накрыл на стол. Вслед за литровой бутылкой водки на столе появились две банки мясных консервов, несколько сухарей чёрного хлеба и большая головка чеснока. Открыв консервы и плеснув водки в две жестяные кружки, Александр Александрович сел напротив генерала.

Они подняли кружки. С минуту молча смотрели друг на друга. Так и не проронив ни слова, выпили. Даже не закусив как следует и не почувствовав вкуса водки, Суровцев потянулся за литровкой. Снова налил себе. Налил Соткину. Один, под внимательным и укоризненным взглядом капитана, опять выпил. И лишь потом принялся закусывать.

Опьянение приходило крайне медленно. Точно такое же состояние он уже испытывал три года тому назад. В тот самый день, когда на железнодорожном вокзале в Могилёве толпа матросов и солдат растерзала последнего законного главнокомандующего русской армией генерала Духонина. Потом толпа начала избивать и убивать офицеров. Едва не убили его самого. Матрос атлетического телосложения и богатырского роста мог лишить жизни одним ударом огромного кулака. И лишил бы, не опереди его Суровцев. И тогда, и сейчас у него не было другого выбора. Сергей Георгиевич не испытывал заблуждений в отношении гуманности новой власти. Но мучило его не это, а сама противоестественность и непреодолимость сложившегося положения, когда представители одного народа уничтожают друг друга, и решительно нет даже малых шансов к примирению. Мало того, на мучительную, трагическую обыденность братоубийства накладывалась незаживающая, невыносимая личная драма.

Разочарование. Какое красивое, грустное и глубокое по смыслу слово! Очарование жизнью и чары любви были погребены кровавой и суровой действительностью Гражданской войны. Армии Колчака разгромлены, любимая женщина с другим мужчиной. Соперник оказывался и победителем в войне, и более удачливым в любви. Было жалко себя. В последние годы он не сделал ничего против совести, долга и чести. Но это не принесло ему лично и малой доли счастья. «И стоило ли прилагать столько усилий и столько старания в борьбе со смутой в государстве, если эти старания не только не увенчались успехом, но и оказались ненужными большинству народа? Не в этом ли причина и личной его драмы? Личное поражение было лишь следствием поражения общественного. Офицерство оказалось досадной и опасной помехой для новой революционной власти».

– Я вот что думаю, ваше превосходительство, – вернул его к действительности приглушённый голос Соткина.

Суровцев, оторвавшись от тяжёлых мыслей, поднял голову.

– Что Александр Александрович? – спросил он капитана.

– Вы давеча говорили, что в Красную армию вступать надо.

Сергей Георгиевич медленно вспоминал, соображая, что, собственно, имеет в виду Соткин.

– Так вот, – продолжал капитан. – Я больше вступать никуда не буду. Что-то мало толку от всех наших вступлений. В германскую воевали неизвестно за что. Теперь я и вовсе не вижу резона.

– Всё ты правильно говоришь, Саша. И я не вправе требовать от тебя больше того, что ты сделал. Уже то, что ты сначала Пепеляева выходил, а потом меня, – стоит самой высокой признательности и награды.

Соткин не только вывез из Томска находившегося в бреду командующего армией Анатолия Николаевича Пепеляева, но и действительно выходил его. Находясь в Мариинске на нелегальном положении, он сумел организовать переправку генерала в Нижнеудинск, затем и за границу. А на руках у него оказался уже другой больной генерал – Мирк-Суровцев. Александр Александрович вдруг спросил смеясь:

– Это у кого из писателей рассказ есть «Как один мужик двух генералов прокормил»?..

– У Салтыкова-Щедрина, – вяло улыбнувшись, ответил Суровцев. – Потом для тебя и здесь дело найдется, – продолжал он. – Нужно проконтролировать сохранность закладок ценностей на севере. Большевики быстро приходят в себя и, думаю, уже этим летом пойдут искать в районе Сургута то, что прошлой осенью там закопал отряд штабс-капитана Киселёва. И это ещё не всё. От нас ускользнул поручик Богданов. И тебе, и мне не нужно объяснять, что он при отступлении не оставил попыток ещё раз запустить руку в ценности золотого эшелона.

– Хорошо. Я в ближайшее время попробую поискать следы Богданова.

– Если не хватит своих средств, возьмёшь из той части золота, – показал генерал кивком в угол подземной комнаты.

– На всякий случай сейчас прямо и возьму. Пойдёмте, заодно покажу, как я там всё обустроил, – предложил Соткин.

– Идём, – согласился генерал.

Соткин откинул угол ковра в том месте помещения, на которое указывал Суровцев. Под ковром обнаружилось точно такое же кольцо, как при входе. Изначально предполагалось к этим кольцам крепить даже цепных псов, чтобы скрыть истинное назначение этих приспособлений. Капитан привычно повернул неподатливое кольцо. Сложный механизм отодвинул стену и открыл крутую лестницу, уходящую в глубь подземелья. Пока его товарищ проделывал манипуляции с поворотным колесом механизма, генерал спустился вниз.

Эта подземная комната оказалась и вовсе маленькой. Всё её пространство занимали небольшие ящики, между которыми были оставлены проходы. Два находящихся с краю верхних ящика оказались вскрытыми. Даже тусклый свет керосинки, попав в первый ящик, вызвал в нём яркое золотое сияние. Суровцев увидел золотые червонцы. Разгрёб солому во втором. Рука ощутила холодный металл отполированных до глянца банковских слитков.

– Ещё четыре ящика тоже с монетами, – пояснял, спустившись по лестнице, Соткин. – В нижних – золото в слитках… Перевешать бы всё надо, ваше превосходительство, да когда и чем ума не приложу… А ещё, думаю, кольцо перед входом надо забетонировать. От греха подальше…

Суровцев кивнул, повернулся и стал медленно подниматься по лестнице вверх. Соткин горстями, со звоном, накидал в маленькую кастрюльку, принесённую с собой, золотых монет. С ловкостью беспризорника, точно рыбу с лотка у торговки на рынке, выловил из другого ящика золотой слиток и сунул его под мышку. Взял лампу. Отправился следом за генералом.

Испросив разрешения закурить, капитан курил, стоя у вентиляционного отверстия в стене. Не так хорошо, как летом, но папиросный дым всё же втягивался в чернеющую дыру. Соткин разглядывал ржавый безмен. Ещё раз убедившись, что эти нехитрые базарные весы отслужили свой век, Александр Александрович осторожно положил их у своих ног.

Драгоценный слиток и горка золотых монет на столе отражали свет двух керосиновых ламп. От чего стало вдруг непривычно светло. Точно в подземелье был проведён электрический свет.

Сидящему за столом Суровцеву было трудно дышать. Но совсем не от того, что капитан прикуривал уже вторую папиросу. И совсем не от того, что он испытывал хоть какой-нибудь трепет от большого количества золота, находившегося вблизи и рядом. Разочарование. Оно точно выжигало вокруг него кислород, делая невозможным дыхание. Оно не оставляло вокруг него никакой, казалось бы, опоры для дальнейшей жизни. Он не раз слышал, что первая любовь, как она ни болезненна, как ни мучительна, всё же не главная в жизни. Но в свои двадцать семь лет он продолжал любить ту, которую полюбил четырнадцатилетним кадетом. И она сейчас тоже находится в Томске.

Первый их вальс на бале для молодёжи, как оказалось, определял всю его судьбу. Он преодолел разлуку, сопротивление своих и её родственников. Их уже считали женихом и невестой. И вот сначала Февральская революция, а за ней и Октябрьский переворот. И новая война. И новая разлука. И её измена. Измена любимой была для него страшнее военного поражения. Ася не уходила из его мыслей. Она снилась ему во сне. В недавнем тифозном бреду, по словам Соткина, он постоянно твердил её имя.

Золото. Ещё и золото. Он даже не понимал умом, он, скорее, ощущал душой, что отныне и на очень долгое время этот металл будет распоряжаться и управлять его судьбой. И от этого становилось ещё невыносимее…

Отодвинув в сторону снедь, расстелив рядом белоснежную тряпку, капитан Соткин принялся чистить оружие. Суровцев, желая отвлечь себя от тяжёлых мыслей, хотел последовать его примеру, но Александр Александрович властно забрал из его рук наган.

– Э-э-э, – точно пропел капитан, – давайте лучше я. Наливайте-ка пока…

Молча, опять не чокаясь, выпили.

Наверное, действительно между близкими людьми существует незримый информационный канал связи. В то самое время, когда алкоголь, казалось бы, полностью заполнил и подавил его, оно, это сознание, прежде чем раствориться в небытии, послало невидимый импульс в адрес любимой женщины. В другом конце города его точно приняли. Точно почувствовали. И не она одна.

Начальник отдела Томской чрезвычайной комиссии Павел Железнов в крайней степени раздражения разговаривал с женой. Ни чекист Железнов, ни его жена Ася не знали конкретно, кто стоял за расстрелом красноармейского патруля на Бульварной улице, но почему-то одновременно поняли, что это дело офицерских рук. И он, и она, каждый по-своему, вспомнили Сергея Георгиевича Мирка-Суровцева.

– Если бы не вся эта офицерская сволочь, Гражданская война затихла бы сама собой! – в запале выкрикнул Железнов. – Всё давно наладилось бы!

– И окончательно воцарился бы хам! Ты и всё твоё окружение – хамы! Неизвестно кем себя возомнившие в этой жизни. Необразованные, самонадеянные и кровавые. А на что, интересно, вы рассчитывали, когда учиняли казни офицеров?

– Ты мне ещё своего женишка в пример поставь, – с угрозой в голосе произнёс часто повторяемую в этом доме фразу Железнов.

– Ты же сам мне рассказывал, что он дважды мог с тобой расправиться, – ловила его на слове Ася. – И оба раза он не стал этого делать.

Много раз Железнов жалел, что рассказал жене о тех двух встречах с Мирком-Суровцевым. О первой, в Перми, когда его из колчаковской контрразведки привели к Суровцеву. Когда тот и сообщил ему о том, что Ася ждёт ребенка. Его, Железнова, ребёнка. А потом пинком вытолкнул его из поезда, сказав перед этим, что не желает его смерти. Вторая, и последняя, встреча на станции Тайга…

При одном воспоминании Железнов вздрагивал. Он на всю жизнь запомнил испытанный тогда ужас. Когда, сидя за столом в своём кабинете, он поднял глаза от бумаг. И взгляд его тут же был захвачен приближающимся чёрным отверстием пистолетного ствола, направленного ему в переносицу. И только потом уже он понял, что вошедший никакой не комиссар, а его соперник и первый в этой жизни враг.

Помнил он и своё бессилие что-то изменить, когда паровоз опять уносил ненавистного белогвардейца, а ему хотелось выть от оскорбления и унижения. В отличие от несколько раз кряду промахнувшегося Железнова, Суровцев не промахнулся бы. А он и тогда не стал стрелять. Поднял наган, прицелился, но опустил руку. Стоя на лестнице паровозной кабины, он сам точно просил Железнова попасть в него. Железнов так и не попал.

Ссоры с Асей в последнее время шли одной непрерывной чередой. И носили, так и хочется сказать, характер политический. Ася, не стесняясь в выражениях, говорила всё, что она думает о советской власти и о красном терроре. А любые попытки Железнова приспособить, адаптировать жену к новым условиям жизни и немалым чекистским привилегиям встречали решительный отпор.

– Я никогда не надену вещь с чужого плеча! Тем более вещь убитого человека, – твёрдо и с достоинством выговаривала Ася Железнову. – И не смей тащить сюда чужие вещи. Тем паче вещи детские!

– Ну и ходи в отрепье! – бросал ей в ответ Железнов.

– Лучше в своих жалких лохмотьях, чем в чужом и награбленном. Какое бы оно ни было, – гордо отвечала выпускница женских курсов и купеческая дочь. – И золотые украшения, которые ты несёшь в дом, – не украшения вовсе, а зримые доказательства грабежей и расправ над невинными людьми. Это просто мерзко.

– И что? Ты предлагаешь мне всё это выкидывать? Есть приказы и распоряжения, которые я обязан выполнять.

– Лучше выбрасывай.

– Ты просто недалёкая и отсталая купчиха!

– Какая есть, – с достоинством отвечала она.

– А что же ты от продуктового пайка тогда не откажешься?

– Потому и не отказываюсь, что надо кормить дочь. Нашу дочь. А разве не вы, чекисты, сделали всё, чтоб ничего нельзя было купить. Чтобы всё разом пропало и закрылось. Ты что, сам не видишь, что с новой властью пришли и безработица, и разруха, и голод, и просто отчаяние населения.

– Это временно, – заученно заявлял Железнов.

Давая ему понять, что разговор окончен, она прошла в детскую. Когда-то она снимала в этом доме одну квартиру для них в верхнем этаже. Теперь весь верхний этаж принадлежал им. Хозяева покинули город в декабре прошлого года. И если Железнов не скрывал радости от нежданного обретения жилья, – к тому же первого в его жизни своего жилья, – то Ася не могла избавиться от ощущения проживания в чужом доме.

А три дома, принадлежавшие её отцу, теперь были реквизированы новой властью. Она воочию видела, как прав был её бывший жених Сергей Мирк-Суровцев, когда настаивал на отъезде всей их семьи за границу. Ей страшно было даже думать, что было бы, если отец, мама, сёстры и их семьи остались бы в России. Кто-то из них уже не раз был бы ограблен, если не расстрелян как контрреволюционный элемент. Она знала, как тётушки Сергея сожалели теперь, что не послушали племянника и остались в Томске.

На кухне Железнов загремел кастрюлями. Ася с маленькой Машей ели сегодня перловую кашу, сваренную утром. Оставили часть Павлу. Но по звукам, доносящимся из кухни, он поняла, что ужинать кашей тот не намерен. Опять будет пить спирт и закусывать его воблой из продовольственного пайка. «Надо будет сказать ему, чтобы не выпивал всё», – подумала она. Спиртное она в последнее время обменивала на чёрном рынке на мясо и молоко для дочки.

Разговоры на повышенных тонах становились обыденностью в этом доме. И никто из них двоих не знал, как сойти с этого гибельного для каждой семьи пути. А друг без друга они выжить сейчас никак не могли. Но и настоящей близости и теплоты между ними не сложилось. Вот и сейчас Железнов в одиночестве пил горькую, а она сидела в детской рядом с кроваткой дочурки и думала о своём…

Чуть позже, когда Павел отправится спать, она, может быть, откроет заветную шкатулку со стихами Сергея. За десять лет переписки у неё скопилось много писем с его стихами. Знакомые барышни раньше постоянно переписывали их. Видя, как сам Суровцев легкомысленно относится к своему творчеству, она своей рукой переписала все стихи в одну большую, сшитую из нескольких маленьких тетрадок, тетрадь. Получилась большая стихотворная книга. Спрятав большую часть писем в тайнике отцовского дома, оставила себе только несколько самых памятных.

Железнов знал о шкатулке и хранящихся в ней письмах. Но он знал и другое – Ася не шутила, когда предупредила его о том, что любое покушение на её личные вещи кончится её уходом из дома. Вместе с дочерью. И даже тот факт, что идти ей некуда, не удержит его своенравную жену, с которой они к тому же не были даже «расписаны». Так теперь стали называть процедуру заключения брака.

– Мы с тобой не венчаны, – время от времени говорила она ему.

Она точно знала, что венчаться он не может себе позволить и как чекист, и как коммунист.

Но он ничего не мог поделать прежде всего с собой. Он любил её, а мысль, что она может уйти вместе с маленькой дочерью, была для него просто невыносимой.

Железнов, один выпив полулитровую бутылку спирта, скрипя половицами, отправился спать. В кухне продолжала гореть лампа. «Надо бы пойти погасить», – подумала Ася. Павел Железнов быстро привык жить на широкую ногу по нынешним революционным меркам. Чрезвычайная комиссия была чуть ли не единственным учреждением в стране, где экономить даже и не собирались.

Ася перебирала письма и стихи Мирка-Суровцева. «В другое время он, наверное, мог бы стать известным поэтом», – думала она. Стихи Сергея обладали тем отличительным поэтическим свойством, когда при каждом новом прочтении в них отрывались новый смысл и новые подтексты. Она беззвучно плакала, читая поэтические строки из последнего письма. Скорее всего, это романс. Она готова была поклясться, что слышала сейчас любимый голос и даже музыку.

Не хотел да выпало… Всё терпел, да выплакал слёзами горючими на зимнем ветру… И пургой охаянный, встал как неприкаянный, будто гость нечаянный во чужом пиру…
Поделом настырному, дурню простодырому… Мыслимо ль, о лете он возмечтал зимой! Небо вновь замутится. Оттепель отступится. Ноченьки навалятся непробудной тьмой. Льдинки с век срываются, за усы цепляются… По устам обветренным розгой бьёт мороз. Чтоб пропал сугробами, дебрями, чащобами… Речи свои жаркие к милой не донёс…
Пусть снега не стаяли, где-то птицы стаями, шум у рощи отнятый на крылах несут. Встречусь с ненаглядною. Ивушки нарядные над рекой зелёные косы расплетут.

Глава 3. Их превосходительства.

1941 год. Сентябрь. Хельсинки.

Несмотря на солнечный день, в загородной резиденции Верховного главнокомандующего вооружёнными силами Финляндии барона Маннергейма включили отопление, а в сумрачном рыцарском зале замка горел камин. Присутствующие разговаривали на русском языке.

– Доблесть русского солдата спасает сейчас Финляндию, – почти торжественно произнёс верховный главнокомандующий Карл Густав Эмиль Маннергейм, и голос его гулко отозвался эхом в высоте рыцарского зала, украшенного старинными доспехами.

Генерал финского Генерального штаба Пул в недоумении поочерёдно переводил взгляд с Маннергейма на Суровцева и обратно. Одетый в костюм для верховой езды Суровцев не растерял военной выправки, но скорее был похож на дипломата во время отдыха, чем на советского разведчика. В его облике трудно было обнаружить следы недавнего тюремного заключения и следы напряженной работы первых месяцев войны в особой группе маршала Шапошникова. Здесь, в союзной Германии Финляндии, он так же много трудился и мало спал. Точно созданный для неприятной кабинетной работы, он сохранял физическую бодрость и светлую голову. Суровцев имел аристократичный вид рядом с одетым в генеральский мундир Пулом. В сравнении с постаревшим за последние годы Маннергеймом, облачённым в полевую генеральскую форму, он смотрелся свежо и моложаво.

– Вы хотите сказать, ваше высокопревосходительство, что под Москвой решается судьба не только России? – попытался погасить пафос такого заявления Суровцев.

– Именно так и не иначе, – сухо, с достоинством подтвердил фельдмаршал.

Являясь с 1934 года фельдмаршалом, Маннергейм не требовал от окружающих обращаться к нему в столь высоком звании. Он отдавал себе отчёт, что маршальское звание было и оставалось пока только званием почётным. Само его появление в маленькой Финляндии он считал несерьёзным. Что говорить, если даже маршал более крупной Польши, ныне покойный Пилсудский, воспринимался и смотрелся в этом звании опереточно. Звание маршала предполагает не одну или две, а многие и многие крупные военные победы, приведшие к серьёзным, часто необратимым, политическим результатам.

Генерал Пул, не скрывая раздражения, встал со своего кресла и подошёл к камину. Двумя руками принялся орудовать каминными щипцами. Душевное спокойствие, с огромным трудом приобретённое им за годы пребывания на чужбине, подобно дровам в камине быстро сгорало. Финской генерал Аксель Пул превращался в прежнего порывистого поручика русской армии Алексея Пулкова.

– Я решительно отказываюсь понимать и тем более принимать такую логику, – бросая в камин берёзовые поленья, говорил он.

– Эта логика есть логика сложившейся ситуации, – точно разъяснял свою позицию Маннергейм. – На все упрёки ко мне со стороны Гитлера я могу теперь отвечать, что если даже великой Германии не удаётся сломить сопротивление советов, то глупо требовать этого от маленькой Финляндии.

– Ваше высокопревосходительство, – дипломатично и мягко повёл свою речь Мирк-Суровцев, поднимаясь из кресла, – я хотел бы в вашем присутствии поблагодарить генерала Пула.

Пулу ничего не оставалось, кроме как оставить в покое камин и повернуться лицом к Суровцеву.

– Пожалуйста, – кивнул бывший генерал свиты его императорского величества Николая II.

– Ваше превосходительство, – подчёркнуто официально и многозначительно начал Сергей Георгиевич, обращаясь уже к Пулу, – я в полной мере сумел оценить вашу открытость, а также истинное благородство, с которым вы вели со мной дела. Я был рад встретить в вашем лице достойного представителя финского генералитета. Наша встреча для меня приятна ещё и тем, что я воочию мог подтвердить своё высокое мнение о вас, как о достойном офицере русской контрразведки, с коим мне посчастливилось плечом к плечу воевать на русско-германском фронте в далёком 1916 году.

Пул был тронут. Суровцев сумел сказать комплимент и при этом даже намёком не показать, что он, генерал Пул, был когда-то его подчинённым. Маннергейм, со своей стороны, не мог скрыть удовольствия от неожиданной для военного человека дипломатичности, только что продемонстрированной русским разведчиком.

– И всё же, – сказал Пул, – должен вам заметить, что я только выполнял приказ главнокомандующего.

– Присаживайтесь, господа, – вставая из кресла, пригласил Маннергейм. И без того немалого роста, теперь он стал казаться выше рядом с сидящими генералами. – В эти дни вы перестали быть простыми разведчиками и контрразведчиками, – продолжил финский главнокомандующий, сделав несколько шагов, заметно прихрамывая на одну ногу. – Вероятно, пик в карьере разведчика наступает в тот момент, когда он начинает иметь дело со сведениями стратегического характера. Но тогда наступает опасный и головокружительный скачок. Такой разведчик в одночасье попадает даже не в сферу политики как таковой. Он попадает в сферу политики тайной. В своё время мне пришлось проделать этот путь. Поэтому хотел бы вас предостеречь от ошибок, которыми этот путь выстлан. Тайная политика на то и тайная, чтобы оставаться неведомой для большинства. Тайна не любит свидетельств и свидетелей.

Эхо жутко повторило последнее слово фельдмаршала. «Свидетелей», – раздалось под сводами зала. Точно не барон, а кто-то другой, величественный и страшный, произнёс это слово сверху.

– Тайное становится явным, и меня сейчас заботит, как будут выглядеть наши действия в глазах потомков. Простите за высокий штиль, – опять вернулся к прежнему беспокойному душевному состоянию генерал Пул.

– Пусть это вас не страшит, голубчик, – со снисходительной улыбкой произнёс фельдмаршал. – Самое забавное, что самыми примечательными историческими деятелями оказываются те, после которых остаётся много неразгаданных тайн. Ничтожества в политике не оставляют после себя ни тайн, ни загадок.

Суровцев невольно улыбнулся вслед за Маннергеймом.

– Русскому генералу можно улыбаться, – продолжал в прежнем недовольном тоне Пул. – Чего ещё желать? Финский генерал, точно преданная собачонка, таскает ему в зубах драгоценные сведения о немецкой промышленности, о немецких вооружённых силах, об организации и структуре разведки и контрразведки. А он ещё и привередничает! Ему подавай не только, скажем, структуру и организацию войск СС, но и учебные программы эсэсовских офицерских училищ.

– Ваше превосходительство, – как будто искренне парировал Суровцев, – нет худа без добра! Зато теперь и вы, и я вместе знаем, что училища всего два. Знаем, как и чему там учат. Сколько офицеров в год выпускают. А как без усилий отслеживать перемещение эсэсовских частей, так это, не побоюсь сказать, новое слово в разведке…

– О чём вы, молодые люди? – заинтересовался Маннергейм.

– Немцы создали публичные дома для каждого крупного эсэсовского соединения, – буркнул Пул.

Маннергейм рассмеялся так, как ему было и несвойственно:

– Нет. Это только русский может из отвлечённых понятий создать практическую рекомендацию. Эшелон женщин. Ужас, – смеялся фельдмаршал. – Это ещё и немцев знать надо. Насколько педантично они замаскируют каждый миномёт, настолько поскупятся в расходах на своих фрау.

Пулу ничего не оставалось, как тоже улыбнуться.

– Так или иначе, даже в нашей непростой ситуации мы нашли общие интересы и точки пересечения интересов, – возвратился к серьёзности Суровцев. – Но мне пора домой. Моя миссия выполнена, – веско добавил он.

«Давно пора», – подумал про себя Пул. Он действительно был измучен поручением главнокомандующего. «Хорошо ему приказать! А что такое на практике “обеспечьте нашему гостю всемерную помощь и поддержку”?» – спрашивал он себя. «На практике – это оказалось сплошь и рядом нарушение приказов самого же Маннергейма. А каких нервов и сил стоило ему, Пулу, замять дело с нападением на немецкого фельдъегеря! Спасло только то, что немцы не могли даже предположить, что к этому причастна русская разведка», – пытался хоть как-то успокоить себя генерал. Но спокойствие не приходило. Считать большевистскую Россию надёжным партнёром и союзником ни сейчас, ни в будущем он не мог. «Нельзя верить людям, истребившим стольких своих соотечественников во время революции и Гражданской войны», – был убеждён бывший царский и белогвардейский офицер. «А сейчас! Что изменилось после тайной миссии Суровцева? Налёты советской авиации на Финляндию не прекратились. Количество диверсантов, забрасываемых в тылы финских войск, только увеличилось. Контратаки советских войск не прекращаются, несмотря на гигантские потери со стороны атакующих. И это ещё цветочки. Ягодки начнутся, как только большевики придут в себя. А они придут в себя», – был убеждён Пул. «Русский солдат, несмотря ни на что, остался солдатом русским», – со смешанным чувством гордости и горести понимал он. А то, что его бывший командир по Первой мировой войне сейчас советский разведчик, не прибавляло ему оптимизма и хороших мыслей. Мирк-Суровцев сунул свой нос куда только мог. Ещё и рекомендации стал давать. А то, что эти рекомендации оказались результативными, ещё больше раздражало Пула. Так, разобравшись в структуре немецких разведывательных и контрразведывательных органов, Суровцев посоветовал в деле с немецким фельдъегерем, которого сам и застрелил, бросить тень на абвер. И самое поразительное, что гестаповец Фогель, представляющий здесь СС, точно хищная рыба повёлся на эту фальшивую наживку. Соперничество между СС и абвером вылилось в конкретные подозрения офицеров абвера в причастности к похищению злосчастного фельдъегерского портфеля. А сделать это оказалось проще простого – «вернуть» документы не через мощную агентуру гестапо, а через более слабую в Финляндии агентуру абвера. И штандартенфюрер Фогель всерьёз заговорил о симпатиях абвера к англичанам. «Знал бы, дурак, кто на самом деле за всем этим стоит», – всё же не без злорадства думал финский генерал. Но, подсознательно желая насолить Суровцеву за причинённые беспокойства, он вдруг заговорил о теме, которая, по его мнению, должна была вывести Суровцева из равновесия:

– А вы, ваше превосходительство, не думали о том, что в вашем случае причастность к тайной политике может вам стоить головы? Если своих партийных соратников Сталин расстреливал в списочном порядке, то чего в будущем ожидать лично вам – бывшему доверенному лицу самого адмирала Колчака?

Тактичный Маннергейм не мог себе позволить задать столь бестактный вопрос. Но и ему было интересно, что ответит гость. Возникшую тишину нарушал только треск горящих в камине поленьев.

– Мне кажется, я если и не понял, то уловил и почувствовал внутреннюю логику репрессий в России, – сдержанно отвечал Суровцев.

– Вот как, – не скрывая иронии, прокомментировал сказанное Пул.

– Именно так.

– Продолжайте, голубчик, – то ли приказал, то ли попросил Маннергейм.

– Итогом революции стало уничтожение и замещение верхних слоёв общества. Это и не скрывалось, и декларировалось на каждом митинге. Но вот как сформировать правящий, а значит, привилегированный слой в новом Советском государстве при провозглашённом интернационализме и бесклассовом обществе, никто не придумал. Вероятно, никто и не думал. В первые годы советской власти в какой-то своей части этот правящий слой формировался даже из деклассированных элементов, которым и место даже не в тюрьме, а сразу на виселице. Сейчас новая аристократия оказывается то узконациональной… То она оказывается слишком крестьянской… То непомерно пролетарской… То чересчур милитаристской… И конца этой карусели до сих пор не видно. И что самое неприятное, в орбиту этих кровавых споров втянут простой народ.

– Теперь становится общепринятым заменять слово «аристократия» словом «элита», – прокомментировал сказанное Маннергейм.

– Мне кажется, что слово «элита» больше относится к разведению лошадей, – в свой черёд заметил Суровцев.

Наездник и любитель лошадей Маннергейм молчал. Ему тоже казалось, что укореняющееся в последнее время понятие национальной, политической, научной элиты мало подходит к человеческому обществу. «Оно ещё и оскорбляет благородное лошадиное племя», – считал барон.

– И вы предлагаете себя советской власти в качестве истинного носителя идеи государственности, – провокаторским тоном продолжил Пул.

Суровцев собрался что-то ответить, но сделать это жестом ему не позволил хозяин замка. Барон, улыбаясь, подошёл к Пулу. Чуть наклонился к нему и вдруг вполголоса спросил:

– А вы стали бы иметь дело с любым другим человеком, прибывшим из Москвы?

Пул не нашёлся что ответить.

– Вот видите, как всё непросто, – продолжил фельдмаршал. – Я воспринимаю этот визит через линию фронта как знаковый. А что касается революций, молодые люди, лицемерие Маркса гораздо глубже понятий коммунизма и интернационализма. Сама борьба против крупного капитала на практике не что иное, как борьба мирового капитала против наиболее значимых монархий и капиталов национальных. Олигархия – значит, власть немногих. Финансовая олигархия – власть совсем не многих. И боюсь, что идеи тайных обществ по тайному переустройству мира оказались более жизнеспособны, чем любые другие. А социализм лишь один из инструментов этой борьбы. Это оружие. Но опасное оружие оказалось в детских руках русской революции. Будем надеяться, что ребёнок быстро взрослеет.

– Что-то детки, право, заигрались, – прокомментировал Пул слова главнокомандующего.

Точно вспомнив о специфической акустике зала, Маннергейм встал в стороне от камина и точно актёр-трагик вдруг стал декламировать. Реверберация опять делала жутким и объёмным его голос:

– Адские испарения поднимаются и наполняют мой мозг, пока не сойду с ума и моё сердце в корне не переменится, – воздел он руки к сводам потолка. – Видишь этот меч? Князь тьмы продал мне его.

– Это что, неизвестный перевод Гёте? Фауст? – спросил после паузы поражённый такой театральностью Суровцев.

– Нет, – ответил, рассмеявшись, барон. – Это Карл Маркс. Стихотворение, знаете ли. И называется оно «Скрипач».

– Никогда не слышал, что Маркс писал стихи, – удивился Пул.

– Писал, – точно пропел это слово Маннергейм, всю свою долгую жизнь утверждавший, что не прочёл ни одной книги.

– Похоже на описание масонского ритуала посвящения, – тихо проговорил Суровцев.

– Действительно? – театрально удивился финский главнокомандующий. – Никогда бы не подумал. Ну да вам видней. Вы уже освоились в моих библиотеках. Есть там и стихи, – добавил он после паузы. – И прочтите ещё одну книжку классика. У Маркса она называется «Тайная дипломатия XVIII века».

– Прочту уже дома, – ответил Суровцев.

– А вот это вряд ли, – усомнился Маннергейм. – Русского перевода, насколько я знаю, не было и до революции. Не будет и теперь.

Точно опытный и знающий профессор университета Маннергейм предпочёл пробуждать у слушателей тягу к знаниям, будто помня по собственному опыту, что знания чужие останутся чужими. Потому и неубедительными. И ещё он уловил те внутренние и внешние перемены в характере Суровцева, которые переживал когда-то сам.

– Нам довелось жить на стыке времён, – продолжал Маннергейм, – и потому нужно принять тот факт, что мы за одну жизнь проживаем несколько абсолютно разных жизней. И совсем не потому, что сами того желаем.

«Действительно, – мысленно соглашался Сергей Георгиевич, – фельдмаршал прожил несколько разных жизней». В первой жизни был легкомысленный кавалергард, блестящий кавалер и наездник, похититель дамских сердец и игрок, завсегдатай аристократических салонов, член нескольких закрытых клубов, всегда не слишком обременённый делами службы ротмистр – Карл Маннергейм. Выскочка и придворный шаркун в глазах многих армейских офицеров. К тому же настоящий барон. Затем была русско-японская война. В столицу вернулся уже другой барон. Без прежних иллюзий и без трёх скаковых лошадей, которых, подобно своим предкам-рыцарям, взял с собой в военный поход. Через два года он снова в Азии. И это опять другой барон. Экспедиция носила разведывательный характер. Злые языки не называли его теперь придворным выскочкой, что не мешало судачить о том, что он попросту сбежал от долгов и от своих многочисленных и влиятельных любовниц. А разрыв с любой из них мог иметь скандальные, непоправимые последствия в глазах высшего общества. И это можно было считать правдой. Женщины не оставляли его своим вниманием даже на войне. Так отправилась за ним на русско-японский фронт во главе лазарета графиня Шувалова.

Даже спустя более двух десятков лет феноменальная память Суровцева хранила поразившие его воображение данные. Разведывательные результаты китайской экспедиции трудно переоценить. Документы Генерального штаба беспристрастно зафиксировали огромный объем сделанного… Преодолев за два года верхом на лошади более четырнадцати тысяч километров пути, «путешественник» нанёс на карту три тысячи семь километров пройденной местности. Составил военно-топографическое описание района Кашгар – Турфан. Исследовал на предмет прохождения войск реку Таушкан-Дарью. Составил планы двадцати китайских гарнизонных городов. Дал оценку состоянию китайских войск, китайской промышленности и горному делу. Как бы между делом прихватил в песках Турфана две тысячи древних китайских манускриптов, составил фонетический словарь языков народностей, проживающих в Северном Китае, произвёл антропологические измерения калмыков, киргизов, никому не известных абдалов, жёлтых тангутов, торгоутов и других представителей малоизвестных племён. Проиллюстрировал свой путь и фотоснимками в количестве одной тысячи триста пятидесяти трёх штук – огромный труд при слабом уровне фототехники того времени. Встретился, погостил и побеседовал в Тибете с далай-ламой. А перед отъездом на родину «заехал» ещё и в Японию. Поинтересовался военными возможностями порта Самоносеки.

Маннергейм уже в то время представлял собой уходящий в прошлое тип разведчика-аристократа. И разведывательные сведения он собирал порой в аристократических салонах, в охотничьем клубе, на светских раутах и бегах. И каким же безмозглым, ленивым и тупым было военное руководство империи и армии, чтобы не ценить таких людей. Накануне Первой мировой войны, возвращаясь с курорта в Висбадене, где он лечил ревматизм, барон заехал в Берлине к торговцу лошадьми по фамилии Волтман. Не без удивления обнаружил пустые конюшни. Выяснилось, что лошади были проданы немецкому военному ведомству по неслыханной цене – пять тысяч марок за лошадь. При стоимости одного скакуна одна тысяча двести марок! «Кто хочет воевать, тот должен заплатить», – резонно заметил Волтман удивлённому переменами в конюшнях барону.

Обгоняя европейскую почту, не увлекаясь мирными видами Германии, генерал Маннергейм поспешил в Россию. Краткая остановка в Варшаве. В квартире на улице Черняховского в доме под номером тридцать пять его ждала кипа пригласительных билетов и многозначительных записок, пахнущих дорогими духами. Но он оставлял и эту часть своей жизни и начинал проживать другую. «Густав был человек увлекающийся, никогда и ничем не умел дорожить», – не без горечи вспоминала о варшавском периоде жизни барона графиня Любомирская. «Утром 31 июля 1914 года ко мне пришёл попрощаться генерал Маннергейм… Он попросил напутствовать его на дорогу…» – записала графиня в своём дневнике. И действительно жизненная дорога барона становилась уже другой настолько, что её предыдущие отрезки трудно соотносились с отрезками последующими.

– Правильно говорят умные люди: в каждом человеке живёт как минимум три человека, – вдруг проговорил финский главнокомандующий. – Один человек – это тот, которым он сам себя считает и числит. Другой – это тот, которого знают окружающие. А третий – тот, которым он является на самом деле. Но это в полной мере относится и к государствам. И это особенно хорошо видно на примере Германии и России. Русские и немецкие представления о себе коренным образом отличаются от представлений о Германии и России в мире.

– А Финляндия? – после долгого и непривычного для него молчания спросил Пул-Пулков.

– Финляндия не может себе позволить великих заблуждений, – быстро ответил Маннергейм. – Вы не даёте мне договорить.

– Виноват, – также быстро ответил Пул.

– Итоги прежней мировой войны таковы, что в Европе не осталось ни одной сколько-нибудь значимой монархии. А две страны, с остервенением воевавшие друг с другом, оказались за скобками военного и политического успеха. Вот и ответьте сами себе, кто должен выйти из нынешней войны обескровленным, посрамлённым и униженным, если основные тяготы несут Россия и Германия? А что до милой моему сердцу Финляндии, то финны уже сейчас несут большие потери, чем англичане. О потерях США говорить вообще не приходится. Одни экономические выгоды и подъём производства.

– Мы с генералом Пулом, вероятно, слишком военные люди, чтобы судить о пружинах тайной политики, – задумчиво произнёс Суровцев.

– Вы и не можете судить об этом вопросе по причине своей неосведомлённости, – жёстко сказал главнокомандующий. – От вас требуется другое – не позволять своим руководителям поддаваться ложным представлениям о своих странах, тем более внушениям со стороны. Представления Гитлера о себе самом и о нынешней Германии приведут к катастрофе и его самого, и немцев. А я очень надеюсь, что представления Сталина о России, в отличие от Гитлера, более трезвые. Сдаётся мне, что за стодневную войну и я его чему-то научил.

– Каким вам видится ваше возвращение в Россию? – вернулся к больной для себя теме Пул-Пулков.

– С меня будет довольно, если вы выбросите меня с парашютом за линией фронта. Хотя предпочтительнее оказаться за кольцом Ленинградской блокады, – обыденно, точно речь шла о поездке в трамвае, проговорил Суровцев.

– Значит, способ преодоления линии фронта остаётся прежним? – уточнил Пулков.

– Да, – коротко подтвердил Суровцев.

– Не боитесь? – в свой черёд спросил Маннергейм.

– Боюсь. А что поделаешь? Хотя должен заметить, что прыгнуть с парашютом более безопасно, чем сдавать экзамен по верховой езде в академии. Смертельных случаев ничуть не больше. Если не меньше. К тому же свой парашют укладываешь сам. Сам за всё и отвечаешь. Кстати, перед своим первым прыжком я узнал любопытный факт. Маршал Будённый, уже будучи маршалом, совершил прыжок с парашютом.

– В личной храбрости Будённого я имел честь убедиться, когда он был еще вахмистром и моим подчинённым. Но как можно сравнивать лошадь с бездушным аэропланом и парашютом?

– Вы же сами говорили, что нам выпало жить во времена перемен, – резонно заметил в ответ Сергей Георгиевич.

– Перемены переменами, но с уходом лошади из военной службы из военного дела уходит душа.

– Ваше высокопревосходительство, – не без горести заметил Суровцев, – военное дело всей своей историей доказывает, что душа – понятие эфемерное, абстрактное и лишнее, когда дело касается войны и тем более переустройства мира.

– Да и правда, – неожиданно легко согласился хозяин замка. – Приготовьте всё для перелёта, – обращался он уже к Пулу. – По готовности – доложите.

– Слушаюсь, – не скрывая воодушевления, ответил Пул. – Разрешите идти?

– Ступайте, голубчик. Готовьте переброску, – разрешил главнокомандующий.

– Честь имею, – откланялся Пул.

Точно обрадовавшись, Пул отправился выполнять приказ барона. Шаги генерала гулко отдавались под сводами зала, когда он, почти беззвучно проходя по очередному ковру, снова ступал на широкие доски дубового пола. Суровцев подумал, что он, Суровцев, вероятно, умнее Пулкова-Пула. Аристократическая привычка Маннергейма недоговаривать или говорить намёками и полунамёками была неприемлема для финского генерала русского происхождения. Хотя, может быть, это такой способ сохранения своей личности от неминуемых противоречий.

В душе у Суровцева никаких противоречий не возникло. Наоборот, после сегодняшнего разговора он становился спокойнее и увереннее. В голове складывалась некая стойкая система понятий.

– Моё присутствие оказалось тягостным для Алексея, – проводив взглядом Пулкова и точно закрыв за ним мысленно дверь, проговорил Суровцев.

– Что поделаешь, голубчик? Что поделаешь? – вопросами отвечал на его замечание пожилой и величавый барон. – Наш Алеша не желает делать и шага по пути горестных прозрений. И не будем его строго за это судить. Что до вас, голубчик, вам перед возвращением необходимо посмотреть ещё некоторые документы. Письма. Я прикажу их вам доставить. В отличие от Александра Николаевича, я не могу оставить вам подлинники. Это в руках Сталина может стать опасным оружием против меня самого. Но я считаю нужным сообщить главе России содержание моей переписки.

Сергей Георгиевич, не скрывая удивления, поднял глаза на фельдмаршала.

– Пусть это будет компенсацией за то, что я читал и продолжаю читать ваши радиограммы, – улыбаясь, проговорил главнокомандующий. – Кстати, откуда ваше столь примечательное агентурное имя Грифон?

– Представьте себе, ваше превосходительство, мне его присвоил Сталин.

Маннергейма поразил такой, казалось бы простой, факт. И он не стал этого скрывать:

– Я иногда готов думать, что Сталин – это нечто вроде Шекспира… То ли историческая личность, то ли плод коллективного творчества. Я совсем не удивлюсь, если Сталин знает и об аримаспах.

– А кто это, позвольте спросить? – пришёл черёд удивляться Суровцева.

– Как, вы не знаете?

– Никак нет, ваше превосходительство…

– Ну как же… Аримаспы – это враги грифонов. Вы сегодня вспоминали «Фауста». Там в главе «Вальпургиева ночь» муравьи-золотодобытчики жалуются грифам-грифонам, что одноглазые великаны-похитители, аримаспы, воруют у них золото. «Настигнут наши их клыки и когти!» – поют грифоны. На что аримаспы им отвечают: «Оставьте пыл напрасного труда. Кусать свои останется вам локти. Мы за ночь всё растащим без следа».

– Да, конечно, читать чужие письма неприлично, – не без иронии продолжил Маннергейм, – но не так часто разведчику выпадает счастье взглянуть на автографы современных ему политических деятелей и вождей. Кстати говоря, в мае этого года, за месяц до немецкого вторжения в Россию, я письменно предупредил Сталина о нападении. Но то ли личность посредника, моего однокашника генерала и князя Голицына, не вызвала доверия, то ли моя личность показалась провокаторской, но то сообщение через советское посольство в Лондоне никак не сказалось на дальнейших событиях. Сталин мне не поверил. Впрочем, надо признать, основания к тому у него были и есть. Как же вы правы, голубчик, насчёт элиты! Действительно, сформировать национальную политическую элиту с классовых позиций у большевиков не очень получается. И как-то подозрительно легко национальная элита сложилась у Гитлера. Есть ещё интересный аспект у проблемы. Аристократию, дворянство прежде упрекали в оторванности от народных масс. Но то, что именно эти слои прежде всего уничтожают в революциях с интернациональными лозунгами, наводит на мысли, что дворянство – самый убеждённый носитель национальных идей.

– Необязательно, – заметил Суровцев, – но при приёме в масонскую ложу это учитывалось. Масоны не считали аристократов людьми надёжными.

– Кстати, я до сих пор не знаю, что произошло между вами и масонами такое, что вы удостоились от них смертного приговора.

– Если бы речь шла только о факте приговора, – искренне посетовал Сергей Георгиевич. – У меня есть основания полагать, что он не отменён по сию пору.

– Так чем же вы им так насолили?

– Я передал по службе любопытный список, который мне довелось увидеть в ложе. В списке оказалось семнадцать «братьев» самых высоких градусов посвящения с указанием не только имён и фамилий, но и должностей и постов во всех русских посольствах. И кого там только не было: от первого секретаря посольства в США Набокова до главы дипломатических миссий в Бразилии, Уругвае, Парагвае и Чили Щербацкого! Я уже не говорю о посланниках, советниках, консулах, поверенных в делах во Франции, Италии, Швеции, Швейцарии, Персии, Китае. Даже в Монголии. А фамилии каковы! Бенкендорф, Кандауров, Неклюдов, Лорис-Меликов, Поклёвский-Козел, двое Бахметьевых, Кудашев, Минорский! Как они защищали интересы родины перед правительствами стран, в которых были аккредитованы, можно и не говорить. А уж как они выламывали руки царю и правительству, когда толкали страну сначала на войну, а затем на её продолжение. Вот за то, что этот список стал известен русской контрразведке, и за то, что наши «братья» всех послушаний слушаются отнюдь не голоса совести и долга, меня несколько раз пытались убить. Дважды во время Гражданской войны. И что самое интересное, по разные стороны фронта. И у красных, и у белых…

– Таким образом, вас в России удерживал и этот факт, а не только причастность к золотому запасу…

– Так точно, ваше высокопревосходительство.

– Скажите, теперь вы понимаете истинные причины моего отказа выступить посредником в переговорах с Гитлером?

– Да. Англичане и американцы просто не позволят вам этого сделать.

Маннергейм закивал головой:

– Их коварство не знает границ. И это хороший признак, что Сталин внешне не проявил интереса к золоту Колчака. Будем надеяться, он начинает понимать, что в результате нынешней войны всё золото мира должно оказаться за океаном. А расплачиваться по ленд-лизу золотом – значит обрекать страну на послевоенную зависимость и нужду.

Глава 4. Даёшь!

1920 год. Июнь. Украина.

Два года назад пятисоттысячная немецкая армия, ведомая своим надёжным проводником Симоном Петлюрой, прошагала по всей Украине до самого Дона. Здесь Петлюра, что называется из рук в руки, передал германцев ещё одному германофилу – донскому атаману Краснову. Это как же надо было ненавидеть Петлюре «проклятых москалей», чтобы, как коврик под ноги, постелить под кованые немецкие сапоги свою «ридну Украйну»!

Немецкие интересы, подпитываемые украинским хлебом и салом, не находили, казалось бы, никаких препятствий на пути к донецкому углю и кавказской нефти. Но в ноябре 1918 года в Германии грянул свой революционный переворот. Полумиллионная армия захватчиков как пришла, так и ушла. Большевистская мечта о мировой революции, казалось бы, сбывалась на глазах изумлённых современников. Немцы отправились на родину пожинать плоды своего переворота. Не оправдались надежды на «дружественные штыки» и у атамана Краснова. Но у Петлюры изначально было хуже. Гетманскую булаву оккупанты вручили не ему, а бывшему царскому генералу Скоропадскому.

Вместе с недавними захватчиками гетман Скоропадский вскоре и покинул Украину, одинаково боясь и красных, и белых. А у власти уже была националистическая, петлюровская директория, основной целью которой было отделение от России. «В вагоне директория. Под вагоном – территория», – острили в то время. А все эти два года метался по родной земле батька Махно, тщетно формулируя свою украинскую идею, пытаясь на практике объединить анархизм с чаяниями украинского хлебопашца о земле и свободной торговле. Будучи патриотом, батька, не задумываясь, выступал против немцев. Будучи революционером, воевал против белых. Большевики со своей диктатурой пролетариата тоже мало устраивали крестьянского по происхождению и духу батьку. Но большевики для него и тогда были более предпочтительные союзники, чем беспринципный в своих амбициях Петлюра.

Штормовая волна русской революции взлетела до своей самой крайней и высокой точки. И теперь волна обратная разошлась по всему миру, смывая прежние представления, разрушая устоявшиеся понятия и смыслы. Миру становилось совершенно ясно, что последствия этого обратного вала могут оказаться самыми неожиданными и неприятными. Революция в Германии. Революция в Венгрии. Точно испугавшись возможных революций у себя, отправились по домам представители Антанты – французы, англичане и американцы. Прочь из этой непонятной и теперь уже по-новому опасной России! «Мы, на горе всем буржуям, мировой пожар раздуем!» – то ли сам придумал, то ли зарифмовал взгляды на мировую революцию Троцкого Владимир Маяковский. Мировой пожар должен был вот-вот начаться. И вот те на…

К военным потрясениям в годы Гражданской войны советская Россия привыкла. Но польское вторжение 25 апреля 1920 года на территорию бывшей Российской империи явилось одним из самых сильных идеологических потрясений для новой власти.

Как проверенный проводник, Петлюра вёл на Украину теперь поляков, возглавляемых начальником Польши Юзефом Пилсудским. Трудно поверить, но такое звание присвоил Пилсудскому польский сейм. Получившее независимость из рук советского правительства бывшее Королевство Польское пошло войной на своих благодетелей – большевиков. Вдруг выяснилось, что революции – революциями, международная солидарность трудящихся – солидарностью, интернационализм – интернационализмом, а национальных интересов никто не отменял. И агрессор всегда остаётся агрессором.

Обстановка на западных рубежах страны складывалась угрожающая. Севернее Полесья, на смоленском направлении, развернулись три польские армии (4-я, 1-я и 7-я), имевшие 787 000 штыков и сабель.

Им противостояли войска Красной армии Западного фронта. В состав последнего входили 15-я и 16-я армии, имевшие 49 610 бойцов и командиров.

Южнее Полесья, на киевском направлении, развернулись 6-я, 2-я и 3-я польские армии, общий боевой состав которых достигал 65 300 штыков и сабель. Против них оборонялись две армии Юго-Западного фронта (12-я и 14-я), насчитывающие в своих рядах всего 15 654 человека. Кроме того, в состав Юго-Западного фронта входила 13-я армия, которая действовала на побережье Чёрного моря против войск Врангеля. 13-я армия имела свыше 12 700 бойцов и командиров. Но нечего было и думать, чтобы повернуть эту армию против польских войск. Свои недобитые, озлобленные поражениями белогвардейцы в любой момент были готовы перейти в контрнаступление. Трудно утверждать точно, но складывается впечатление, что действия войск Пилсудского и Врангеля были скоординированы. А было под началом Врангеля свыше 25 тысяч активных бойцов. Хороши остатки! Имелись ещё и значительные резервы.

Таким образом, враг на всех направлениях располагал численным превосходством, но особенно невыгодным было соотношение сил на киевском направлении – 4:1 в пользу поляков. Запомним эту цифру соотношения сил – 4:1. Именно ради неё пришлось так долго перечислять номера частей и соединений и их численность. Нам это важно для дальнейшего понимания происходивших событий. Оказавших влияние на два десятилетия жизни страны.

Используя подавляющее численное превосходство, поляки вели наступление на фронте от реки Припять до Днестра. Войска Пилсудского отбросили 12-ю армию красных на восточный берег Днепра и 7 мая 1920 года вошли в Киев.

Совершив тысячекилометровый марш из района Майкопа, на Юго-Западный фронт прибыла 1-я Конная армия под командованием Будённого. 27 мая Конармия с налета сшиблась с войсками киевской группировки противника. Фланги последней охватили войска 12-й армии и Фастовской группы. Части 2-й польской армии сдержали кавалерийский наскок будённовцев. Прорвать польский фронт с первой попытки не удалось. Но и при первом же столкновении с конармейцами польским военачальникам стало ясно, что на ближайшие недели и месяцы головная боль им обеспечена.

Конармия принимала пополнение. На железнодорожных путях станции Умань перед высоким и вытянутым зданием вокзала, напоминавшим своей формой паровоз без тендера, стояли вперемешку бывалые конармейцы и вновь прибывшая «живая сила». Бойцы-конники представляли собой живописное зрелище. Многие оказались переодеты в добротные польские мундиры английского производства. На ногах у некоторых оказались трофейные сапоги качественной выделки. Такие сапоги можно было увидеть до революции разве только на ногах царских генералов да ещё, пожалуй, на ногах гвардии.

Кое-кто для потехи надел на головы высокие, с квадратной тульей конфедератки польских офицеров-кавалеристов, которые представляли собой подобие старинных киверов. Передний угол этого головного убора заносчиво задирался вверх на линии носа, противоположный сзади глядел вниз, а два боковых глядели в стороны. Прекрасное целеуказание для метких стрелков! А ещё почему-то эти головные уборы, как и самих поляков, которых традиционно связывали в понимании со шляхтой, обозначали странной фразой-определением: «Туды-сюды – обратно должен».

Знаменитые заострённые будёновки и шинели с голубыми широкими полосами-застёжками в большом количестве появятся в Конармии чуть позже. Поступавшие в армию с 1919 года новые головные уборы-шлемы пока ещё не прижились окончательно. Даже название их только определялось. То их именовали «богатырками», то «фрунзевками», пока третье название «будёновка» не стало основным и главным. Да и обмундированы конармейцы были кто во что горазд. Зато вооружены все буквально до зубов.

Помимо шашек через плечо, винтовок и карабинов за спиной, за поясные ремни заткнуты револьверы, пистолеты, гранаты, а у кого-то и кавказский кинжал. Разношёрстным выглядело и пополнение. Стояли кучей казаки, брошенные деникинским командованием на произвол судьбы в районе Новороссийска и теперь мобилизованные в Красную армию. Отдельной группой выделялись моряки затопленного Черноморского флота. Особняком держались бывшие офицеры. Среди них и Суровцев. Волей судьбы он, пробиравшийся в Крым к Врангелю, оказался на Украине, в полосе наступления Конармии Будённого. Просто вырваться из этого потока теперь не представлялось возможным.

Он внимательно изучал конармейцев. Таких залихватских воинов, пожалуй, ещё не видел. Даже наводившие в своё время ужас на немцев конники Дикой дивизии, состоявшей из представителей горских народов, казались бы рядом менее дикими, чем они. Вся эта боевая и отчаянная масса насквозь пропиталась запахом своего и лошадиного пота, дымом самосада и пороха и неизменным запахом навоза, неотвязно сопровождающим всех кавалеристов. Казалось, что пахнет от них самой смертью…

– И теперь, товарищи, – кричал с железнодорожной артиллерийской платформы высокий оратор в кожаной куртке, – республика ждёт от вас новых подвигов во славу революции! Да здравствует революция, товарищи!

Комиссар был перепоясан ремнями. У бедра моталась деревянная кобура с маузером. Но обязательная для этого соединения шашка у него отсутствовала. Зато принадлежность к коннице были призваны обозначить забавные кавалерийские галифе, заднюю сторону которых составляла большая, светло-коричневого цвета, кожаная вставка, называемая леей.

Против ожидания оратора никто поддерживать его речь не стал. Суровцеву становилось любопытно наблюдать происходящее. Он насмотрелся и наслушался всяких митингов. И если сразу после Февральской революции и Октябрьского переворота все кричали и аплодировали после любого призыва и лозунга, то теперь люди проявляли заметную сдержанность.

Вдруг толпа оживилась, и гул человеческих голосов, подобно волне, стал нарастать и распространяться, покатившись от здания вокзала по всему пространству, заполненному конармейцами и пополнением. Через живой людской коридор по перрону шагали Будённый и Ворошилов.

– Да здравствует товарищ Будённый! – кричал кто-то.

– Да здравствует Ворошилов! – подхватывал другой голос.

– Даёшь! – кричали все.

Пожалуй, только бывшие офицеры или не кричали, или же вяло обозначали это приветствие. Ворошилов поднял руку. Люди замолчали.

– Продолжайте, товарищ! – крикнул Ворошилов комиссару, стоявшему на платформе.

Комиссар смутился. Что еще говорить, он не знал. Точно желая отчитаться и оправдаться перед командованием Конармии, он отошёл от пушки, стоявшей за его спиной, и стал продолжать свою довольно путаную речь.

– Ивлев, – тихо сказал Будённому Ворошилов. – Главный из присланных комиссаров.

Будённый кивнул и, разгладив пальцем в разные стороны пышные вахмистровские усы, приготовился слушать.

– Польский народ сам не раз изведал иноземное иго. Рабочие, крестьяне, все лучшие сыны польского народа и сейчас изнывают под гнётом своих помещиков и капиталистов! – громко кричал оратор. – Часть из них обманули и заставили обманом воевать против Советской республики. Другая, большая часть, изнывает от польских эксплуататоров в самой Польше.

– Так изныв серденьком сынку, шо аж в Киеву задом сив! – крикнул из толпы какой-то конармейский командир.

В толпе захохотали. Судя по двуременной портупее, по биноклю и по ордену Красного Знамени на груди – это был командир боевой и заслуженный. Не обратив внимания на язвительное замечание этого командира, комиссар продолжал:

– Но недалёк тот день, товарищи, когда пожар мировой революции докатится до Польши. И пусть Пилсудский не думает, что советская власть не способна себя защитить. Пусть не надеется, что пролетариат братской Польши останется без революционной поддержки. И залогом тому наша солидарность с польским народом.

– А шо пану Пилсудскому тут гадать? Вин и так баче, шо наши комиссары зовсим ебу дались. Якая ще солидарность? – во всё горло закричал командир с орденом.

В толпе, приготовившейся было к весёлому и забавному мероприятию, теперь раздались свист и улюлюканье.

– А ну, геть с трибуны, фофан пёстрозадый! – опять подал голос командир.

И опять всеобщий смех и гогот. Бойцы по достоинству оценили комиссарские галифе с кожаной леей сзади. Толпу начинало качать от готовности посмеяться до желания поиздеваться самым изощрённым образом. Опытный в ведении митингов Ворошилов не хотел выступать, но, ещё более раздражаясь, понимал, что выступать ему придётся. «Прав Сталин. Где только Всероссийское бюро комиссаров выискивает таких бестолковых политработников?» – думал он. «Этот парень в самом деле не понимает, что ли, с какими бойцами имеет дело? Чёрт-те кого присылают! Да и остальное пополнение?! На чёрта в их Конармии нужны, например, матросы?» – злился ещё больше Ворошилов.

– Вот что, Клим, – хмуро сказал ему Будённый, рассуждавший про себя примерно так же, – сворачивай эту лавочку. Займись пополнением, я пойду к коням. Меня-то пополнение больше заботит. Тоже живая сила. Пойду. Кони, они не митингуют, в бою не трусят, горилку не жрут и без слов всё понимают.

Ворошилов кивнул в знак согласия.

– Ну, шо ты, доня, очи долу ховаешь? – продолжал издеваться над незадачливым комиссаром командир, говоривший суржиком – эдакая смесь украинского, белорусского и русского языков.

– Гриценко! – прикрикнул на орденоносца Ворошилов.

– Да что он, товарищ Ворошилов, басни нам тут рассказывает, – неожиданно на чисто русском языке отвечал ему командир, не без успеха осваивающий речь своих подчинённых.

Суровцев подобно Ворошилову ясно осознавал, что прежние революционные лозунги для войны с Польшей явно не годились. Как не раз случалось в его жизни, он в одно мгновение осознал всю важность и решительность момента. Всю его значимость и для ситуации, а возможно, что и для дальнейшей собственной судьбы и жизни. В отличие от окружающего большинства он впервые услышал фамилию Пилсудского ещё в 1914 году. Знал он даже примечательную биографию бывшего социалиста, журналиста и организатора громких экспроприаций, затем командира 1-го Корпуса польских легионеров, а вот теперь начальника Польши Юзефа Пилсудского.

Суровцев почувствовал, что ему нужно действовать, как это не раз бывало на войне, быстро и решительно. Не ускользнуло от его внимания и раздражение второго по значимости человека в армии Будённого – Климента Ефремовича Ворошилова. Сергей Георгиевич быстро взобрался на платформу-трибуну. Поднял над головой обе руки, призывая к тишине. Не давая даже рассмотреть себя, не допустив ни единой лишней секунды паузы, он крикнул:

– Товарищи! Товарищи, – уже более спокойно, выверенно, внятно и чётко продолжал он. – Должен вас разочаровать, а может быть, и обрадовать. К нам пришли не какие-то там обманутые польские пролетарии и крестьяне. К нам явилась польская шляхта со своей вековой мечтой о Польше от моря до моря. Или, как они сами говорят, «от може до може». И пришли они к нам с твёрдым намерением иметь границу с Россией по Днепру. А если получится, то как можно дальше на восток. Будет или не будет революция в Польше, а бить их надо уже сейчас.

– Кто вы такой? – сжимая зубы, с высоты своего высокого роста спросил Суровцева представитель Всероссийского бюро комиссаров.

– Дай сказать военспецу! – крикнул кто-то из числа моряков. – Надо будет, сами штыками сгоним.

– А мы и шашками почиркать можем. Хоть военспеца, хоть тебя, комиссар! – крикнули из глубины толпы.

– И зад твой кожаный не спасёт, – рассмеялся кто-то.

Толпа весело и грозно смеялась.

– Пусть говорит! – кричало несколько голосов.

Собиравшийся забраться на платформу Ворошилов теперь сам с интересом готов был послушать бывшего офицера. Тем более что согнать его с трибуны действительно не представляло большого труда. Тут не пришлось бы и вмешиваться. Он был уверен в своих бойцах.

– Продолжайте, товарищ, – хозяйским тоном громко разрешил Ворошилов через головы первоконников.

Суровцев и продолжал:

– Кто я такой? Я русский офицер, по призыву генералов Брусилова, Поливанова и других членов Особого совещания при Реввоенсовете республики вступающий в Красную армию. А с легионерами Пилсудского я имел возможность столкнуться в галицийских полях под командой того же Алексея Алексеевича Брусилова. С коим имел и имею честь быть знаком лично. Юзеф Пилсудский воевал тогда против России, то есть против нас с вами, на стороне немцев. И, должен вам заметить, воевал отчаянно. Вояки они бывалые, стойкие, опытные и решительные в бою. Жестокие к пленным и беспощадные к мирным жителям. И опять должен повторить – это представители именно шляхты, а не пролетариата и крестьянства. До революции в России один дворянин приходился на двести человек населения. Это привело к революции. В Польше один шляхтич приходится на десять человек простого люда. Польский крестьянин никогда не мог их всех прокормить. Вот и получается, что шляхетское сословие, как жаждало прежде, так жаждет и теперь получить под своё господство украинское и белорусское «быдло»!

– А хрена в грызло они не хотят? – крикнул одинокий высокий голос.

Сдержанный гул голосов прошёл над людскими головами.

– Когда ваши прадеды подавляли польское восстание 1863 года, – почти обычным, негромким голосом продолжал Суровцев, – то подавляли они не восстание польского народа, а восстание шляхты, которой не понравилось, что польский крестьянин получил от русского царя в собственность всю землю, имевшуюся в Королевстве Польском. И заметьте, получил он её не так, как это было в России, а безвозмездно, без всякого выкупа. Да ещё и самоуправление к свободе и земле в придачу. Крестьяне сразу сделались панами, а шляхта разом потеряла одну тысячу шестьсот имений. Как не восстать!

Ворошилов пробежал взглядом по внимательным лицам конармейцев. «Грамотный чёрт», – думал он о Суровцеве. «Знать бы самому всё это – я нашёл бы, как это нужно преподать бойцам и командирам. Даже комиссарам», – продолжал размышлять Климент Ефремович. Но ему не могло нравиться, что бывший офицер по всем статьям переигрывал комиссара-большевика. Бойцы подозрительно внимательно его слушали. Точно подтверждая его мысли, командир-орденоносец по фамилии Гриценко вдруг выкрикнул:

– Комиссар, учись мысли излагать. Давай, офицерюга, глаголь насущное!

– Трави, хлопче! – крикнул рыжий, небольшого роста рядовой конармеец, стоящий рядом с Гриценко.

Суровцев впервые выступал на митинге. И впервые осознал, почему многие люди так рвались и рвутся на трибуну. Хорошо подвешенный язык может творить чудеса. Он ощутил свою власть над огромным количеством людей. И одно дело понимать, что такое возможно, а другое дело ощущать эту власть. Но, как это часто бывало в те годы со многими ораторами, он потерял чувство меры, когда продолжил:

– За всю нашу историю дважды польские захватчики были в Москве. В шестисоттысячной армии Наполеона Бонапарта было ни много ни мало сто тысяч поляков. А в первый раз они пришли во времена смуты, когда тащили на русский престол Гришку Отрепьева. И если бы не народное ополчение Минина и Пожарского, то не известно, по какому пути могла бы пойти вся русская история. А сегодня поляки в матери городов русских – в Киеве. Всегда, когда у нас смута – поляки тут как тут!

Ворошилов вздрогнул и, ни секунды больше не раздумывая, спрыгнул с перрона. Как пловец, через людское море направился к платформе-трибуне. Суровцев понял, что допустил досадный промах. Но было поздно что-то исправить. Ворошилов с недовольным, хмурым лицом взбирался на платформу. Взобравшись, он вдруг выхватил из ножен шашку и, не скрывая злобы, с угрозой спросил:

– Это наша революция смута?

«Быстро отступить назад. Выхватить наган и выстрелить ему в лоб. Потом, наверное, пристрелить комиссара. А потом уже без разницы… Или самому стреляться, или ждать, когда пристрелят или зарубят», – вихрем пронеслись в голове Суровцева отчаянные мысли.

– Отвечать! – крикнул, как рубанул шашкой, Ворошилов.

Суровцев глядел в глаза Ворошилову. «Нет, рубить он никого не будет. Это всё из разряда театральных жестов», – понял Суровцев.

– Революция – это смута? – чуть придвинувшись к нему, ещё раз спросил Ворошилов.

– Нет, конечно, – вполне искренне ответил Суровцев.

Он давно уже перестал считать русскую революцию просто смутой.

– Товарищи будённовцы, – обратился Ворошилов к бойцам, – всё правильно обсказал бывший их благородие. Но вот никак не мог не обделаться в конце. На то он и бывший… Этот тоже, хорош гусь, – ткнул он шашкой в сторону комиссара, – плёл-плёл, а чего – и сам не понял. А я вот что вам скажу… Воюем мы не с поляками, а с белополяками! Вот и весь сказ. Мы уже бьём их в хвост и в гриву. И дальше будем бить. Мы им квадратные башки враз где округлим, а где и подрубим. Всё. Митинг окончен!

– Да здравствует товарищ Ворошилов! – кричали из толпы.

И точно перебивая друг друга, с разных концов закричали:

– Да здравствует товарищ Будённый!

– Даёшь Киев!

– Даёшь Варшаву!

– Даёшь!

– Ура! – ревела толпа.

В конце концов, сорвались на старорежимное «ура!». С этим военным кличем в Красной армии боролись. Было идеологическое неудобство – белогвардейцы шли в атаку с таким же «ура!». Но слишком много было за этим словом исторической памяти, чтоб так просто заменить его ничего никому не говорящим «даёшь!». В толпе стали стрелять в воздух. Ворошилов, Суровцев и комиссар поочерёдно спрыгнули с платформы на землю. К ним протиснулся орденоносец Гриценко. За ним, как нитка за иголкой, проследовал рыжий конармеец.

– Климент Ефремович, – язвительно обратился орденоносец к Ворошилову, – а у меня на шашке, сталью по стали, начертано: «Без нужды не вынимай. Без славы не вставляй».

– Ну-ка, пошёл отсюда, – вставляя шашку в ножны, отвечал Ворошилов, – умник. Ступай к своему полку.

– Успеется, – достаточно развязно отвечал Гриценко.

С дисциплиной в Конармии были большие проблемы. Но со всей ответственностью нужно сказать: дисциплина в ней была. Просто строилась она по своим особым, революционным, законам и принципам.

– Я смотрю, вы тут военспецов больше слушаете, чем полномочного комиссара, – обиженно выговорил Ворошилову комиссар Ивлев.

– Да вы не пужайтесь, товарищ комиссар, – весело отозвался стоявший рядом веснушчатый боец. – Мы военспецов богато порубали. Капусты в другую осень меньше шинкуют.

– Какое звание в царской армии было? – спросил Ворошилов Суровцева.

– Полковник, – коротко ответил Суровцев.

Ворошилов, Гриценко, да и комиссар недоверчиво осмотрели совсем не полковничью фигуру и стать Суровцева. «Поручик, штабс-капитан – это куда ни шло. Но для полковника слишком молод», – примерно так подумали все трое. Знали бы они, что перед ними стоит генерал-майор белой армии! Тем более не поверили бы.

– Ладно. Разберёмся, – сказал Ворошилов. – Собери-ка всех бывших офицеров на привокзальной площади. Люди вы для нас тёмные. С вами будем говорить с каждым в отдельности.

– Есть! – едва не вскинул ладонь к козырьку фуражки Суровцев. – Слушаюсь!

Четко повернулся кругом. Отойти четко не представилось возможным. Пришлось протискиваться через любопытную людскую массу.

– Теперь с тобой разберёмся, – повернулся Ворошилов к комиссару. – Закон у нас простой. Он и военспецов, и комиссаров, и простых бойцов касается. Все начинают службу рядовыми. После первого боя решаем, где чьё место.

– Права не имеете! – достаточно уверенно возразил комиссар.

– Имеем, – ещё более уверенно перебил его Ворошилов. – Мало того, имею личное указание члена военного совета Юго-Западного фронта товарища Сталина всех комиссаров, не оправдавших доверие партии, расстреливать перед строем как трусов и дезертиров.

– Вот такие у нас дела, товарищ комиссар, – вставил своё слово и Гриценко.

– А ты, – обратился Ворошилов к Гриценко, – снаряди из своих хохлов пулемётную команду – и тоже на привокзальную площадь. Сразу пусть не светятся, а к началу разговора, чтоб все бывшие на мушке были. А то у них как всегда… по нагану по карманам… Короче, сам всё знаешь.

– Сделаем, – пообещал Гриценко. – Климент Ефремович, я этого бывшего полковника к себе заберу? Сдаётся мне, он не простой полковник. Шибко он грамотный, да молодой и ранний.

– Да погодь ты. С ним ещё особый отдел разговаривать будет, – попытался отмахнуться от Гриценко Ворошилов.

– Вот после разговора и заберу, – не унимался Гриценко. – Я уже второй месяц без начальника штаба воюю.

– А кто тебе виноват, что прежнего начальника штаба ты расстрелял?

– Не расстреляй я – бойцы порубали бы!

– Ладно. Там видно будет, – обнадёжил Гриценко Ворошилов.

Процедура вступления бывших офицеров в Конармию была отлажена до мелочей. Первым и самым унизительным её этапом часто был обыск и изъятие личного оружия бывших офицеров. Пика, шашка и винтовка – вот что положено иметь рядовому бойцу. Впрочем, пики в Конармии не жаловали. В ближнем бою предпочитали использовать револьверы и пистолеты. Но обзавестись наганами и даже особо ценимыми за вместительный магазин и точный бой маузерами позволялось не сразу. Зачислялись бывшие офицеры как рядовые бойцы. Но после первых боёв, если они оставались живы, их обычно использовали на командных должностях.

Процедура обыска часто происходила под стволами пулемётов. Офицеры, сопротивляющиеся обыску, безжалостно выбраковывались как не поддающийся перевоспитанию, не демократический элемент. С такими долго не церемонились. Бывало и так, что сразу отводили в сторону и расстреливали. Среди личных вещей искали следы пребывания в белой армии. Ордена не отбирали. Наоборот, интересовались – за что кресты получены? В Конармии все знали, что сам командарм Будённый – полный георгиевский кавалер. Он теперь не носит, но бережно хранит все свои награды. А свой первый крест вахмистр Будённый получил, говорили, ещё за русско-японскую войну в 1904 году. Награды могли многое рассказать. Так офицерский Георгиевский крест III степени у Суровцева красноречиво говорил о том, что, кроме этого креста, он награждён еще одним таким же IV степени. А также орденами Святого Владимира, Анны и Станислава, которые предшествуют награждению Георгием.

Собеседование в особом отделе начиналось с изучения послужного списка офицера. Записи в послужном списке обычно обрывались записью 1917 года. Круг вопросов крутился вокруг двух главных: «Где вы находились и чем занимались с октября семнадцатого года по сегодняшний день?», «Служили в белой армии?».

Суровцев по месяцам расписывал два года своей не простой жизни. Из его биографии этого периода следовало, что от всех мобилизаций как в белую, так и в красную армию он до сих пор уворачивался. Что было абсолютной ложью. Написал, что дважды перенёс тиф. Что было полуправдой. Но посвящать в истинные перипетии своей жизни этого периода он никого не собирался. Чем могли бы закончиться для него правдивые признания, можно было даже не сомневаться. На вопрос особиста-латыша «Почему вы вступаете в Красную армию?» – Суровцев молча протянул ему большевистскую «Правду» от 23 мая 1920 года с воззванием, начинавшимся словами «Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились». Теперь, когда Суровцев дописывал свои «правдивые показания», чекист с интересом читал знаменитое воззвание. Вот строки из газеты:

«В этот критический момент нашей народной жизни мы, ваши боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам ни нанёс, и добровольно идти с полным самоотвержением в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить её расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку Россию.

Председатель особого совещания при главнокомандующем А.А. Брусилов, члены особого совещания А.А. Поливанов, В.Н. Клембовский, Д.П. Парский, А.С. Валуев, А.В. Гутор».

С двумя генералами, поставившими свои подписи под воззванием, Суровцев был знаком лично. К штабу армии Брусилова он был прикомандирован разведывательным отделением Генерального штаба. Было это во время Брусиловского прорыва. А генералу Поливанову он был обязан зачислением в Академию. Его резолюция со словами «зачислить и старого и малого» определила в своё время направление всей жизни Суровцева.

– Я забираю вашу газету, – заявил с акцентом чекист.

– Как знаете, – ответил Суровцев.

Но оставить номер «Правды» в особом отделе армии не пришлось. Без стука в кабинет вошёл Ворошилов. С порога спросил:

– Закончил?

– Заканчиваем, – забирая у Сергея Георгиевича текст биографии, проговорил чекист.

– А это что у тебя? – Ворошилов, не церемонясь, взял со стола особиста «Правду».

Стал читать. Особист бросил недовольный взгляд в сторону Ворошилова, но ничего не сказал. Сам, так же молча, стал читать биографию бывшего офицера. Молчание нарушил Ворошилов:

– Так ты говорил на митинге, что воевал под командой Брусилова?

– Так точно, – ответил Суровцев.

– Пошли. Я его забираю, – заявил он чекисту. – Газету тоже возьму.

– Я ещё не закончил, – стал было возражать военный чекист.

– Потом закончишь. Я его тебе через полчаса верну. Иди за мной, – приказал он Суровцеву.

За десять минут до этого в штабе армии произошла примечательная сцена. Телеграфный аппарат Боде, только что приведённый в рабочее состояние, выдал сообщение. Минуя штаб фронта, Москва приказывала: «Буденному. Ворошилову. Двигаться в общем направлении на Киев. Ваши соображения после освобождения Киева. Брусилов. Поливанов».

– Какие соображения! У меня и карт дальше Киева нет! – раздражённо изрёк Будённый.

– Нам такое доверие оказывают, а ты злишься. Погоди, Семён Михайлович. Я сейчас, – сказал Ворошилов и быстро пошёл к входной двери.

– Ты куда? – спросил Будённый.

– У нас тут военспец один умный завёлся. Сейчас приду. А ты отстучи в Москву, что обдумаем и доложим.

– Давай, работай, – обратился Будённый к телеграфисту.

Телеграфист быстро отстучал телеграфным ключом: «Обдумаем. Доложим». Через минуту аппарат снова ожил, и на телеграфной ленте отпечаталось только одно короткое слово: «Ждём». Будённый выругался. Немного успокоившись, добавил:

– Ну, ждите.

Суровцев стоял перед Будённым по стойке «смирно». Если он уже имел какое-то представление о характере Ворошилова, то командарм был для него человек новый. А смотрел командарм грозно. Во всей его фигуре чувствовалась не малая, жестокая сила лихого рубаки. Такие конники способны разрубить человека от плеча до самого седла. Что не раз за свою жизнь и проделывал Семён Михайлович Будённый. Ворошилов же повёл себя как-то по-свойски.

– Ну-ка ответь-ка нам, господин бывший полковник. Раз ты в Брусиловском прорыве участвовал, то местность к западу от Киева должен помнить наизусть? Правильно я говорю? – спросил он Суровцева.

– В общих чертах, да, – ответил Сергей Георгиевич, не понимая, что от него хотят.

– Допустим, мы уже в Киеве, – продолжал Ворошилов. – Каковы могут быть наши действия?

– Карты, я так понял, нет? – догадался Суровцев.

– Ты отвечай, а не спрашивай, – пристально и недобро глядя в глаза Суровцеву, произнёс Будённый.

В сознании Суровцева, как на фотобумаге, медленно проявлялась карта.

– Нужно знать направление главного удара соседей, – задумчиво проговорил Суровцев. – Даже не так. Это может быть ещё и неопределённо, и совершенно секретно. Но вот знать сегодняшний район сосредоточения войск соседнего фронта нужно. Оттуда наступают соседи? Я так понимаю, что речь идёт о наступлении.

– Правильно понимаешь, – хмуро подтвердил Будённый. Он сам должен был сразу же спросить об этом представителей Особого совещания. – Стучи, – переключил он своё внимание на телеграфиста. – Какое направление соседей? Район сосредоточения.

«Направление соседей. Район сосредоточения» – передал телеграфист в Москву.

«Общее направление – Полесье. Из района Двинска, Полоцка, Витебска. Ваши действия?» – опять спрашивала Москва.

– Ну, – грозно посмотрел на Суровцева Будённый.

– Позвольте бумагу и карандаш.

Телеграфист протянул Сергею Георгиевичу чистый лист бумаги и карандаш. Карта местности полностью «проявилась» в его голове. На рельеф местности накладывались зоны лесов, болот, лесостепи. На западе высились Карпатские горы. На северо-западе по обоим берегам Припяти легли почти непроходимые болота Полесья. Он явственно видел нитки грунтовых и железных дорог. Заняли своё место города и крупные населённые пункты. Словом, всё то, что в Академии Генерального штаба слушатели заучивали наизусть.

Он взял карандаш и стал быстро писать красивым почерком штабного офицера: «Считаем целесообразным удар южнее Полесья, через Ровно и Ковель в направлении на Брест-Литовск. При выходе на меридиан Бреста предполагаем соединение с соседом справа. Для совместных действий в общем направлении на Варшаву».

– Мне кажется, ответить следует так, – протянул он текст Будённому.

Тот прочел. Передал Ворошилову. Прочитал и Ворошилов. Кивнул.

– Пожалуй, что так, – согласился Семён Михайлович и, забрав листок из руки Ворошилова, положил его перед телеграфистом. – Стучи.

Не прошло и минуты, как текст телеграммы ушёл в Москву.

– Ты вот что мне скажи. Ты на митинге для красного словца говорил, что лично знаком с Брусиловым? – с подозрением спросил Ворошилов. – Врал, поди?

– Никак нет. Приходилось не раз встречаться. Я и с Поливановым знаком, – кивнув на «Правду» в руках Ворошилова, совсем удивил его Суровцев.

«Хотя чего удивляться, – размышлял Ворошилов, – знаком же сам я лично с Лениным, аж с одна тысяча девятьсот шестого года! Тогда на Четвертом съезде РСДРП, в Стокгольме, много с кем познакомился. Дзержинский, Фрунзе, Сталин, Бубнов, Артём, Калинин. Теперь это известные люди. А на следующем, Пятом съезде, впервые полюбовался на Троцкого. Запомнили друг друга. Теперь вот Троцкий и пакостит при каждом удобном случае».

– Что это у тебя? – суровый взгляд командарма остановился на газете в руке Ворошилова.

– Почитай, Семён Михайлович, – протянул Ворошилов газету командарму. – Шустрый ты больно, ваше высокоблагородие. У нас ещё этого номера «Правды» нет, а у тебя уже на руках.

– Это, если хотите, что-то вроде охранной грамоты, – без тени иронии ответил Суровцев на подозрительное замечание Ворошилова.

Будённый едва успел дочитать фамилии генералов, подписавших воззвание «Ко всем бывшим офицерам», как заработал телеграфный аппарат.

«Ваше мнение ясно. Принимайте к исполнению. Брусилов. Поливанов», – выдал телеграф.

– Что вы тут про Брусилова с Поливановым говорили? – вдруг запоздало заинтересовался Будённый.

– Да вот, он говорит, что знаком с обоими, – недобро улыбаясь, сообщил Ворошилов.

– А мы сейчас и проверим. Стучи, – снова обратился командарм к телеграфисту. – Просим подтвердить личность и факт знакомства с вами… Как тебя звать-величать? – спросил он Суровцева.

Рука с карандашом замерла в руке телеграфиста.

– Полковник Генерального штаба Мирк-Суровцев, – вытянувшись ответил Сергей Георгиевич.

– Как-как? – не расслышал Ворошилов.

– Мирк-Суровцев, – повторил Суровцев.

– Ты еврей, что ли? Вроде не похож, – удивился Будённый.

– Нет. Мать русская. Отец – обрусевший немец. Можно спросить и просто про Суровцева.

– Нет уж, спросим как полагается, – не согласился Ворошилов. – И пеняй на себя, если соврал.

– Просим подтвердить личность бывшего полковника бывшего Генштаба Мирка-Суровцева, – закончил диктовать телеграфисту Будённый.

«Так даже лучше, – думал про себя Суровцев, – должны генералы его вспомнить. Такая двойная фамилия вряд ли ещё существует в мире».

«Пусть прочтёт на память последнюю строфу Мицкевича из стихов о бывшей столице. Последнюю строку передайте», – вдруг выдал аппарат совсем уж неожиданный ответ Особого совещания при главнокомандующем.

Будённый переглянулся с Ворошиловым. Затем они в четыре глаза пристально поглядели на Суровцева. Суровцев с облегчением вздохнул. Улыбнулся. Он вспомнил вечер на квартире генерала Степанова, когда он на память читал хозяину и его гостю, тогда военному министру Поливанову, стихи «Пригород столицы» Адама Мицкевича. Вспомнилось, что Поливанов поразился тогда злобной точности строк польского поэта.

– Слушайте, – обратился Сергей Георгиевич к командирам Конармии.

Телеграфист приготовился записывать.

У зодчих поговорка есть одна: Рим создан человеческой рукою, Венеция богами создана; Но каждый согласился бы со мною, Что Петербург построил сатана, —

Прочёл на едином дыхании Суровцев.

– Передавай, – приказал Будённый.

«Что Петербург построил сатана», – передал телеграфист.

Ответ последовал почти сразу. «Личность подтверждаем, – гласила телеграмма, – считайте, что в карты выиграли толкового начальника штаба. Поливанов. Брусилов».

– Ишь ты! И что прикажешь с тобой делать? – вдруг неожиданно улыбнувшись, качая головой, спросил Будённый.

И если Будённый теперь улыбался, то Ворошилов стал неожиданно серьёзным.

– Гриценко его к себе просил. Начальник штаба ему опять понадобился. Пусть забирает, – предложил Ворошилов. – Но учти, военспец, в первый бой рядовым идёшь.

– Без начальника штаба иногда муторно, – согласился Будённый. – Вот и мы с марша в бой, а чтобы карты трофейные собрать, и руки не дошли. С конём дружишь, товарищ Суровцев?

– Приходилось и казаками командовать. Уважали.

– Ну, тогда дело точно пойдёт, – неизвестно чему радуясь, совсем разулыбался Будённый и протянул руку для рукопожатия. – Будем знакомы.

«Всё равно что кирпич в руке подержал», – невольно подумал Суровцев после рукопожатия. Такой большой, сильной и тяжёлой была ладонь командарма.

Глава 5. Знаки различия.

1942 год. Февраль. Москва.

Младшая стенографистка второго отдела НКВД СССР Лина Брянцева, чуть пригнувшись, точно вошла в просторный салон чёрного служебного «опеля». Стройной и миниатюрной Лине было просторно на заднем сиденье огромного автомобиля. Здесь без труда уместились бы три или даже пять таких, как она, девушек.

– Куда едем, мадам? – попытался пошутить водитель – молодой парень из числа стрелков срочной службы.

За семь лет московской жизни она так и не научилась отвечать на хамские шуточки молодых москвичей. Но сегодня был такой день и такое настроение, что она без труда нашлась что ответить. Постоянно сталкиваясь с устойчивым вниманием к своей персоне со стороны мужчин-начальников, она точно обрадовалась возможности достойно дать отпор рядовому чекисту:

– Дорогу забыл? У меня есть знакомый доктор… Попрошу его, чтобы освежил тебе память…

Несмотря на ее столь незрелый возраст и нежный голос, многозначительная угроза девушки произвела на молодого человека ошеломляющее впечатление. Он нервно задёргал ключ зажигания, несколько раз не к месту нажал ногой на стартер. Едва заведясь, машина сорвалась с места.

– А двигатель разогревать не надо? Балда, – беззлобно добавила девушка и улыбнулась.

Получилось, что водитель своей реакцией поднял ей настроение. «Да и с чего мне горевать?» – думала Лина. «Ну, отругал меня Судоплатов. Ну и что с того? Война идёт, потому все и ругают друг друга. За что хвалить? Немцы только что под Москвой были. Главное, что не отстранил от работы. А значит, всего через десять или пятнадцать минут увижу того, из-за кого только что отчитывали», – рассуждала стенографистка.

– Не могу же я Суровцеву сказать: «Товарищ генерал, возьмите меня с собой в Генеральный штаб», – несколько минут назад резонно заметила Лина начальнику отдела Судоплатову.

– Конечно не можете. Но знать, с кем он там встречался и по каким вопросам, вы просто обязаны, – скорее для порядка, чем серьёзно добавил Судоплатов.

«Ну, это Павел Анатольевич дал маху, – была уверена Лина. – Он ещё попросил бы снимать копии со служебных записок на имя Сталина, которые составляются в особой группе чуть ли не каждый день».

– Вы же шахматистка… Вы должны просчитывать несколько ходов вперёд…

– Шахматы – это совсем не то, что о них думают, – искренне ответила Лина.

Призёр всесоюзных шахматных турниров Лина Брянцева никогда не применяла шахматный подход к жизненным ситуациям. Напротив, жила скорее сердцем, чем умом. Но шахматы стали для неё той путеводной нитью, потянув за которую она разматывала теперь клубок собственной судьбы. Благодаря шахматным победам девушка, как было принято говорить из «пролетарской семьи», стала студенткой престижного Московского института физической культуры. Отучившись два курса, перевелась в ещё более престижный Московский институт философии, литературы и искусства, куда детям из пролетарских семей был и вовсе путь заказан.

Причиной перевода оказались средние физические данные, которые не позволяли ей быть успевающей в других видах спорта, которыми студент-физкультурник был обязан владеть. Чрезмерные физические нагрузки приводили уже к тому, что она стала давать худшие результаты по специальности – шахматам. Потом началась война. Заявление о добровольном вступлении в армию. Собеседование в военкомате. Диверсионно-разведывательная школа.

Ей нравилась её служба. Нравилось общаться с этими, ещё не полностью реабилитированными, занятыми невидимой, кропотливой и важной аналитической работой людьми. Она воочию видела, как особая группа маршала Шапошникова буквально разбирала завалы противоречивых сведений, боролась с хаосом в восприятии событий, ликвидировала информационные тромбы в понимании боевой обстановки. Буквально на её глазах группа перешла к экспертным оценкам приказов и решений управлений Генерального штаба и штабов родов войск.

Группа уже разбирала действия командования фронтов. Анализировала действия войск противника. Готовили также рекомендации по изменению учебных программ и планов для военных училищ и Академии имени К.Е. Ворошилова. Документы, созданные в особняке на Пречистенке, ложились на стол сначала к Шапошникову, а затем на стол кремлёвского кабинета самого Сталина. Военачальники самого высокого ранга не раз и не два имели возможность убедиться, что Верховный главнокомандующий не просто знает обстановку, а детально в ней разбирается. Как сказали бы позже, «он в теме».

16 октября 1941 года вместе с судьбой столицы решалась и судьба этого секретного подразделения. Начальник группы генерал Михаил Иванович Делорэ не питал иллюзий в отношении будущего своих подчинённых в случае захвата Москвы немцами. Эвакуации даже не предполагалось. Москву в тот день охватила паника, едва не превратившаяся в катастрофу. Охрана, как выяснилось позже, получила приказ: в случае прорыва противника уничтожить следы деятельности группы… Что ожидало личный состав, было понятно всем без слов и приказов. И никто их даже не хватился бы. Мало что кому объяснили бы и тела расстрелянных людей без всяких документов и облачённых в военную форму без знаков различия…

С началом нового 1942 года наладилась обратная связь с вышестоящим руководством. Всё чаще и чаще не только из Кремля, но теперь уже из Генерального штаба просили «проработать» тот или иной вопрос. И вопросы иногда оказывались самыми неожиданными. Эти задания и поручения всегда были из разряда особо секретных. Закрытый режим работы «шарашки» маршала Шапошникова, как её уже стали называть немногие посвящённые, исключал всякую утечку информации. Даже право выхода в город имели только руководители – генералы Делорэ и Суровцев, которые, впрочем, этим правом не пользовались. Идти им было некуда.

Точно азартный карточный игрок мешавшую карту, Суровцев, не скрывая раздражения, хлёстко бросил на рабочий стол брошюру из плотной серой бумаги. Генерал Делорэ вздрогнул от неожиданно громкого хлопка и обернулся.

– Давайте-ка, голубчик, чаю попьём, – предложил Михаил Иванович. – Я смотрю, вам сегодня решительно не работается. Идёмте, идёмте, – вставая со своего рабочего места, продолжал он. – Тем более вот-вот прибудет ваша очаровательная помощница. Потом и других гостей встречать будем… Я, ей-богу, волнуюсь.

Сегодня они против обыкновения оба были в генеральской форме. Вопрос о возвращении званий и наград их подчинённым окончательно еще не был решён. С реабилитацией других работников группы руководство не спешило.

Суровцев встал, поправил ремень. Одновременно большими пальцами ладоней убрал складки на генеральской гимнастёрке. Воинское звание его, как и у Делорэ, было генерал-лейтенант, о чём красноречиво говорили три звезды в петлицах и широкие полосы из золотого галуна на рукавах. Как и у Делорэ, на груди у Суровцева был орден Боевого Красного Знамени и юбилейная медаль «XX лет РККА». Эти знаки воинской доблести у Суровцева были абсолютно новые – ни единой царапины, ни единой потёртости. Тогда как орден и медаль Делорэ, это бросалось в глаза, были значительно старше.

Награждён Суровцев был в конце 1941 года за успешное проведение секретной операции на территории Финляндии. По словам начальника разведывательного управления НКВД Павла Михайловича Фитина, сам верховный распорядился ещё и о юбилейной медали.

– Не забудьте вручить задним числом юбилейную медаль, товарищ Фитин. Не нужно провоцировать окружающих на лишние вопросы. Пусть все видят, что генерал Суровцев все последние годы был в строю, – распорядился Сталин.

– Это что за книжицу вы так зло швырнули? – поинтересовался у Суровцева Делорэ.

Не далее как полчаса назад Суровцев поставил ему обезболивающий укол. Генерал в последние месяцы сильно болел. Несмотря на тяжёлую болезнь, руководитель группы не терял врождённого любопытства. Больные люди, как правило, эгоцентрики, мало интересующиеся делами окружающих. Но это не относилось к Михаилу Ивановичу.

– Можете посмотреть, Михаил Иванович, – разминая плечи после длительного пребывания за столом, ответил Суровцев.

Делорэ взял со стола своего заместителя брошюру. Дальнозорко отодвинув ладонь с книжкой на расстояние вытянутой руки, прочитал вслух заглавие:

– Инструкция по организации мелких местных партизанских отрядов.

– Вот-вот. Именно «мелких» и «местных», – не скрывая досады, подчеркнул Суровцев. – Главное политическое управление ничего другого не придумало, кроме как перепечатать инструкции времён Гражданской войны и интервенции.

Суровцев подошёл к своему столу, порывисто схватил обеими руками целую груду книг.

– А вот этого всего будто и вовсе не было, – сказал он и в беспорядке свалил книги обратно на стол. – Давыдова не было! Фигнера не было! Вуича не было! Сухотина не было, – взмахивая рукой, произносил он фамилии отечественных военных, в разное время занимавшихся теорией партизанской войны. – Гершельман! Клембовский!

– Ну-ну. Не кипятитесь, – мягко произнёс Делорэ. – В конце концов нас здесь всех и собрали, чтоб мы давали конкретные и независимые рекомендации. А самое главное то, что наша работа нужна. Можно гордиться одним тем, что ваши последние труды получили одобрение на самом высоком уровне.

– Ваша правда, – успокаивался Суровцев. – Хотя мысль не наша. Сами знаете, чья это мысль. Я в этом деле технолог, и не более того. А день у нас сегодня действительно знаменательный.

– Идёмте в столовую, – забирая со стола пустые стаканы в медных подстаканниках, приказал Делорэ.

По широкой лестнице они спустились на второй этаж. В столовой был большой стол, покрытый белой скатертью с кистями. С украшенного старинной лепниной потолка свисала огромная хрустальная люстра на бронзовом каркасе с такими же бронзовыми цепями. В ближнем углу ещё один стол с огромным самоваром. В дальнем углу маленький кабинетный рояль.

Едва генералы вошли, следом за ними появился комендант объекта – лейтенант госбезопасности.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился он к Делорэ, – прибыла Лина.

– Приглашайте её сюда, – распорядился Делорэ. – Что-то ещё?

– Звонили из наркомата обороны. Гости к нам также выехали.

– Что ж, пойдёмте их встречать. А вы, Сергей Георгиевич, встречайте нашу Лину прекрасную, – распорядился Делорэ.

При освобождении из тюрьмы и откомандировании в особую группу руководство НКВД обязало Суровцева писать ежедневные отчёты о своей необычной, новой деятельности. Это сильно его тяготило. Переговорив с маршалом Шапошниковым и взяв за основу работы принцип «не делать ничего, что приходилось бы потом скрывать», он уже сам попросил прислать ему стенографистку и машинистку в одном лице. С единственной целью – не тратить драгоценное время на отчёты. Точно издеваясь над бывшими арестантами, чекисты прислали на редкость красивую и привлекательную девушку Лину Брянцеву.

Небольшого роста, стройная, с красивой фигурой Лина уже первым своим появлением едва не сломала рабочий настрой, царивший в особняке. По делу и без дела в рабочий кабинет Делорэ и Суровцева зачастили с докладами все их подчинённые. Лина, как магнит – иголки, притягивала к себе мужской коллектив особой группы. Генералам пришлось одновременно проявить и железную волю командиров, и тактичную мягкость дипломатов.

– Товарищи командиры, – обратился к подчинённым Суровцев, – ваши сладострастные взгляды, обращённые к юной особе, совсем не уместны в вашем положении. Всякий, кто осмелится словесно, действием, даже взглядом, выказать неуважение к сотруднице аппарата наркомата внутренних дел, отправится по месту предыдущего пребывания… Даже невинный интерес будет расцениваться как нападение…

Разжалованные и до сих пор не реабилитированные подполковники и полковники и даже два генерала подавленно молчали. Так же молча, выслушала замечание и сама виновница всеобщего смятения. С Линой беседовал Делорэ:

– Голубушка, – по-отечески говорил Михаил Иванович, – военная форма положительно вам к лицу. Давайте закрепим именно эту форму одежды для работы. Пощадите и подчинённых, и меня, старика.

Суровцев невольно улыбнулся. Высокая грудь Лины, казалось, была особенно вызывающе хороша именно в военной форме.

– Дочь мне напоминает, – уже оставшись наедине, признался Делорэ Суровцеву. – А вы что, собственно говоря, улыбаетесь?

В ответ Сергей Георгиевич ничего сказать не мог. А что он мог сказать? Женат так никогда и не был. Детей не имел. Потому никаких чувств, даже отдалённо напоминавших отцовские чувства, по отношению к девушке он не испытывал. Но, в отличие от своих подчинённых, чисто мужской интерес к молодой девушке он скрывал то за нарочитой деловитостью, то за невинной ироничностью. Точнее, старался не допускать хоть какого-нибудь проявления интереса. Мотивация его поведения тоже была своеобразная: всю жизнь помнил, как глупо, нелепо и жалко выглядели зрелые и пожилые дамы, когда оказывали ему, привлекательному когда-то молодому человеку, знаки внимания.

И как неловко и противно было от этого ему. Грубо ответить не позволяло воспитание, а отозваться взаимностью было выше всяких сил. Приходилось разыгрывать из себя полного идиота. Дескать, о чём речь – не понимаю… Сама мысль, что какая-нибудь молодая особа будет думать о нём примерно так же, как он думал в молодости о своих навязчивых, зрелых поклонницах, отбивала у него всякое желание даже сказать невинный комплимент девушке.

Знал бы он, что именно эта его нарочитая отстранённость оказалась самой привлекательной чертой его характера в глазах Лины. Она сразу же выделила его из числа окружающих мужчин. Кроме отчётов Сергей Георгиевич диктовал ей проекты приказов и служебные записки в самые высокие военные инстанции. В последние дни стал диктовать проекты инструкций и, что особенно её поразило, проекты учебных пособий.

Девушка тоже находилась на казарменном положении. После работы в особняке её под охраной отвозили на Лубянку. Там она составляла отчёт за день. Потом расшифровывала стенограммы. Отпечатывала их в одном экземпляре и на другой день уже с распечаткой появлялась на Пречистенке. При встрече Суровцев забирал у Лины машинописный текст, продиктованный накануне. Поил стенографистку чаем с галетами. И пока она пила чай, редактировал документы.

Лина пила чай и искоса наблюдала за молодцеватым, несмотря на возраст, генералом. Она уже знала, что когда-то он служил в царской армии. Чтобы как-то развлечься, она пыталась представить его молодым человеком. Скорее всего, он был обычным смазливым офицером с усиками, каких показывают в кино про Гражданскую войну. А она терпеть не могла мужчин с усами. Наверное, потому, что в детстве их боялась.

Он не то чтобы ей нравился. Он просто привлекал к себе её внимание. Мог с лёгкостью ответить на любой вопрос. Чем не раз её поражал. Всегда гладко выбритый, подтянутый, с мужественным лицом много повидавшего человека, с ней он был предупредителен и даже галантен. И был он вовсе даже не старым. Из-за собственной молодости она не могла даже примерно определить его возраст. С первой встречи её влекло к нему смешанное чувство тревожного любопытства и неясного волнения. Он всё больше занимал её мысли. И теперь она сама уподоблялась швейной иголке, притянутой большим и сильным магнитом.

– Ну что ж, прекрасно, – откладывая в сторону с десяток страниц машинописного текста, произнёс Суровцев. – Я очень доволен вашей работой. О чём не премину доложить вашему руководству. А вот сегодня работы как таковой не будет. И я вас попрошу побыть за хозяйку. С минуты на минуту сюда прибудут три заслуженных генерала. И мы за чаем послушаем их мнение по известным вам вопросам. Записывать ничего не придётся. Сам напишу коротенькую служебную записку и отправлю её по назначению. Благодарю вас за работу.

В экранизации классики Лина не раз видела, как кавалеры по-буржуазному целуют дамам руки. Именно так Суровцев взял её руку и, как в каком-то фильме, поцеловал. Ничего похожего, происходящего с ней самой, она и вообразить не могла. В жизни это оказалось совсем не так, как выглядело на экране и на сцене. Волнение в какие-то секунды заполнило её, как не заполняло никогда прежде и при более откровенных поцелуях с молодыми людьми. Но что было самое ужасное, так это то, что генерал заметил её волнение. И от этого краска смущения стала заливать ей лицо.

– Вот те раз! – воскликнул генерал. – Я и думать забыл, что поцеловать руку комсомолке – всё равно что нанести ей оскорбление. Простите, сударыня.

Он только сейчас сообразил, что он, вероятно, был первым в её жизни мужчиной, поцеловавшим ей руку.

– Ничего-ничего, когда-нибудь, глядишь, это вернётся в русскую жизнь. Вы уж не обессудьте за старорежимные замашки. Иногда прорывается, – неуклюже попытался оправдаться Сергей Георгиевич.

Делорэ лично встретил гостей. Их было трое. Два пожилых подтянутых генерала – ровесники самого Михаила Ивановича. И ещё такой же пожилой военный, но почему-то в звании комдива. Всем троим за шестьдесят лет. Разделись они в полуподвальном, цокольном этаже особняка. Теперь, поднявшись по лестнице, важно входили в столовую.

Лина невольно улыбнулась – на форменных галифе у присутствующих мужчин, за исключением комдива, были генеральские лампасы. Такого количества генералов одновременно она ещё никогда не видела.

– А это, извольте видеть, мой и ангел-хранитель, и он же змей-искуситель. А ещё и заместитель мой – Сергей Георгиевич Суровцев.

– Суровцев, – поочерёдно представился гостям Сергей Георгиевич.

– Иван Платонович Граве. Алексей Алексеевич Игнатьев, – представлял в свой черёд пришедших генералов Делорэ. – Михаила Дмитриевича Бонч-Бруевича, думаю, вам представлять не надо, – кивнул он на комдива с одним ромбом в петлицах.

– Мы знакомы? – удивился Бонч-Бруевич.

– Так точно, Михаил Дмитриевич, – сдержанно ответил Суровцев.

– Столько лиц, столько людей! Память, знаете ли, уже не та, – улыбаясь, то ли извинился, то ли не пожелал узнавать Суровцева бывший начальник контрразведки русской императорской армии.

Делорэ в этой компании оказался самым низким по росту. Тогда как Суровцев и гости были примерно одного роста. «Выше среднего» – значилось бы в перечне их личных примет. Было в их внешности и то всегда уловимое, но труднообъяснимое качество, которое всякий по-своему толкует в пределах понятий «аристократичность» и «порода». И, конечно, ничем не истребимая военная выправка.

Генералы обменялись рукопожатиями. Иван Платонович Граве обладал красивыми, умными, проницательными, грустными глазами. «В молодости, наверное, он был розовощёким», – почему-то подумалось Суровцеву. Аккуратная бородка клинышком военного интеллигента. Небольшие, но сильные ладони, смолоду всегда что-то мастерившие, моделирующие, смешивающие химические реактивы. Кого-то он ему напоминал. Но кого именно, Сергей Георгиевич вспомнил не сразу. После недавнего тюремного заключения и напряжённой работы последних военных месяцев Граве был усталым, сдержанным и молчаливым. Но всё же рядом с другими гостями он казался человеком более простым. Даже, пожалуй, простодушным. Что совсем не соответствовало его внутренней сути.

Имя его было широко известно среди военных инженеров-изобретателей всего мира. С другой стороны, ещё с 14 июля 1916 года сама личность его стала государственной тайной и объектом интереса разведок разных стран. В этот день преподаватель артиллерийской академии полковник Граве испытал первый реактивный снаряд на основе пироксилиновой шашки из бездымного пороха – прототип твёрдотопливной ракеты. В инженерных академиях всего мира уже изучали его работы. А книга «Баллистика полузамкнутого пространства» уже в этом, 1942 году была выдвинута на Сталинскую премию первой степени. Но во всём мире не знали: жив ли он? Не знали о его службе в Красной армии. Не знали, что этот человек был одним из тех, кто обосновал теоретически и довёл до боевого применения самое грозное оружие нынешней войны – миномётные установки залпового огня БМ-13, уже получившие своё фронтовое имя – «катюша».

Алексей Алексеевич Игнатьев был всё же чуть выше среднего роста. Его, как и другого знаменитого Алексея – Алексея Толстого, иногда за глаза, а то и открыто называли «красным графом». Граф Игнатьев перешёл на сторону советской власти будучи генерал-майором русской дореволюционной армии, находясь в должности русского военного атташе во Франции. В отличие от простого в общении Граве и сдержанного Бонч-Бруевича держался Игнатьев с большим достоинством. Порой он казался даже человеком напыщенным. Руки этого человека не ведали физической работы, и аристократичные, длинные пальцы придавали совсем даже не военное изящество его жестам. Игнатьев тоже оставил после себя книгу. Называется она «50 лет в строю». Кто-то, и уж ни Суровцев ли, по этому поводу язвительно и злоречиво добавил: «И ни дня в бою»…

В отличие от своих спутников Бонч-Бруевич перешёл на сторону советской власти в звании генерал-лейтенанта. Сейчас, пребывая в звании комдива РККА, он был явно не расположен к открытому и свободному общению.

Делорэ знал всех троих гостей много лет. Поэтому чувствовал себя более уверенно. На правах руководителя и хозяина распорядился:

– Вы, Сергей Георгиевич, сформулировали окончательные положения – вам и докладывать. А вас, товарищи генералы, прошу присаживаться.

Бонч-Бруевич заметно вздрогнул. Лине опять сегодня казалось, что эти генералы попали в нынешнюю жизнь из кино или театра. Она, наверное, даже не удивилась бы, если они обращались друг к другу с дореволюционным обращением «ваше превосходительство». Это в их устах было бы более уместно, чем принятое теперь «товарищ генерал».

– Товарищи генералы, перед вами экземпляры проекта введения новых знаков различия в Красной армии, – выкладывая на стол бумаги, начал совещание Сергей Георгиевич. – А если быть точным, то перед вами проект восстановления традиций русской армии в самом ярком и зримом проявлении. Речь идёт о возвращении в военную форму погон. Можно сказать, что мы говорим о реабилитации погон. И не только. Прошу ознакомиться с первой частью этого документа.

Вновь прибывшие генералы и комдив с изумлением и даже с испугом взглянули новыми глазами на Суровцева. Смущало их и присутствие Лины, облачённой в форму сотрудника государственной безопасности. Точно ожидая объяснений, они перевели свои взгляды на Делорэ. Казалось, спрашивали: «Не провокация ли всё здесь происходящее? И кто, собственно говоря, этот неизвестный и достаточно молодой генерал?».

– Вы не ослышались, – улыбаясь, проговорил Делорэ. – Речь пойдёт о восстановлении исторической справедливости. А именно о возвращении нашему воинству славных погон русской армии.

– А позвольте спросить, чем вызван тот факт, что именно мы должны ознакомиться с этими документами? – с опаской кивнул на свой экземпляр бумаг генерал Игнатьев.

– Это не обсуждается. Ваши кандидатуры согласованы лично с верховным главнокомандующим товарищем Сталиным и с начальником Генерального штаба маршалом Шапошниковым, – чётко и неожиданно жёстко объявил Суровцев. – Ваши имена названы в числе главных консультантов.

– М-да, – только и сказал бывший граф. – Но я оставил в шинели очки, – неожиданно живо и даже весело заявил он.

– Сейчас вам принесут ваши очки, Алексей Алексеевич. А пока воспользуйтесь моими, – и Делорэ положил перед генералом свои очки.

Генерал Граве, несмотря на свои шестьдесят семь лет, мог читать без очков. Он с интересом принялся изучать предложенные ему бумаги. Всю жизнь носивший очки Бонч-Бруевич последовал его примеру. Игнатьеву не оставалось ничего другого, как воспользоваться очками Делорэ и тоже приняться за чтение. В воцарившейся тишине было отчётливо слышно, как в стаканы лился кипяток из самовара. Лина на подносе поднесла стаканы с чаем.

Поставила на стол чайник с заваркой и сахарницу, две тарелки, одна из которых была с галетами из сухого пайка, другая с чёрными сухарями. Проделала она всё это очень быстро и ловко. Девушка явно обладала навыками профессии официантки. И это не укрылось от глаз наблюдательного Суровцева. Он специально оставил её здесь, чтоб избавить себя от необходимости писать отчёты своим кураторам из НКВД об этой встрече. Пусть девушка в очередной раз отчитывается и за себя, и за него.

Делорэ и Суровцев молча пили чай. Ждали. Первым прочитал Граве. Аккуратно выровнял о стол края листков документа. Положил перед собой. Он явно не был расположен пить чай после прочитанного текста. Закончил читать и Игнатьев. Снял очки, сложил их, закрыл в футляр. Реакция его была бурной.

– Мог ли я даже мечтать об этом! – воскликнул бывший граф и широко перекрестился.

Этим он крайне удивил Лину. Впрочем, за последние месяцы она увидела и узнала столько всего непривычного и необычного, что уже не удивлялась ничему здесь происходящему.

– А я бы воздержался от риторических заявлений, – сдержанно высказался один из создателей грозной «катюши». – Я очень хорошо помню, как в середине 20-х годов среди нашего брата-военспеца начались разговоры о возрождении традиций русской армии. Чем это закончилось, я думаю, вы хорошо знаете и помните.

– Иван Платонович, вы же трезвомыслящий человек! – негодовал бывший граф. – Где теперь все эти якиры, уборевичи и гамарники, которые шельмовали бывших офицеров? Вся эта троцкистская орда, для которой офицерский погон был всё равно что свечка для чёрта! Где? В тридцать седьмом году отлились им слёзоньки русского офицерства! Погоны, я считаю, очень своевременно! Их как никогда необходимо вводить именно сейчас. Все эти треугольники, кубики и шпалы в петлицах – это же всё придумки Троцкого и троцкистов. Над нами из-за таких знаков различия во всём мире только что не смеются… Потешаются все кому не лень…

– Я не готов так вот сразу что-то сказать, – придвигая к себе стакан с остывающим чаем, сказал Бонч-Бруевич, – но внутреннюю логику такого подхода я могу только приветствовать.

– Таким образом, я могу сделать вывод, что перечень воинских званий и соответствие воинских званий количеству просветов и звёздочек на погонах не вызвало с вашей стороны неприятия? – спросил Суровцев, не желая искать политической подоплёки нововведений.

– За этим чувствуется работа, – положив руку на бумаги, ответил Граве, – чувствуется логика, как правильно заметил Михаил Дмитриевич. Но буду чрезвычайно вам признателен, если вы объясните некоторые детали.

– Готов ответить на любой интересующий вас вопрос, – встал из-за стола Суровцев.

– Почему вы предлагаете отказаться от офицерских погон без звёздочек? Я имею в виду пустой погон с одним просветом у капитана и с двумя просветами у полковника старой армии? – задал свой вопрос Граве.

– Нижние чины всегда не могли понять логику геральдистов царской армии, – ответил Суровцев. – Казаки со своей вековой склонностью к излишествам и украшательству вообще этому противились. Казачьи офицеры, точно нижние чины, и Георгиевские кресты носили все, какие были, а не один высшей степени, как было положено. Они всегда недоумевали: как это может быть, что погон есаула и атамана без единой звёздочки? Есаулы сплошь и рядом носили погоны подъесаула с четырьмя звёздочками. Не нравился им пустой погон старшего по званию есаула.

– Честно говоря, я этого не знал, – признался Граве.

– Мне просто приходилось иметь дела с казаками, Иван Платонович, – не без грусти признался Суровцев.

– Что ж, я вам верю, – удовлетворённо ответил Иван Платонович.

– Это же касается величины звёздочек, – продолжал Суровцев. – Как вы поняли, теперь звёздочки старших офицеров крупнее. А не единого размера и для генерала, и для младших чинов, как это было прежде. А наличие в нашей армии звания майора позволяет просто обозначить границу между младшими и старшими офицерами. Есть ещё новшество… В прежние времена, как вы знаете, на офицерский погон пришивались полосы золотого галуна. Две широкие образовывали один просвет на погонах младших офицеров, а три узкие давали два просвета на погонах старших по чину.

– И что из этого? – спросил Граве.

– Я консультировался со специалистами. За основу берём полевые погоны. Современные швейно-ткацкие технологии позволяют изготавливать погон единым полем. Просвет и теперь будет называться просветом, но таковым являться не будет. Это будет просто полоска из ниток другого цвета. И она же будет одного цвета с окантовкой погона. Окантовка – несомненно, новшество. Сейчас это широко применяют немцы. Хотя в белых армиях погоны во многих полках уже имели кант. Окантовка будет единой с цветом околышей фуражек и петлиц на шинели. Цветовое обозначение родов войск, как я понял, также не вызвало у вас возражений. Основной принцип в том, что технические войска имеют чёрный цвет. За исключением авиации.

– Первоначально было предложение размещать на погоны номера частей, как это было прежде, – точно признался в своём заблуждении Делорэ, – но возобладало мнение Сергея Георгиевича. Как и его предложение не возвращаться к галунным погонам, а взять за основу погоны полевые.

Граве и Игнатьев одновременно повернули головы от Делорэ к Суровцеву. И в головах у них за секунду прошло осознание того, что была проведена тщательная работа и консультации на самом высоком уровне.

– Что до нумерации частей, то незачем вооружать противника сведениями о своей армии, – безапелляционно заявил Суровцев. – Любая перегруппировка войск с такой печатью на погоне перестаёт быть секретом и военной тайной. Хотя как вариант парадной атрибутики это может иметь место.

– А мне, честно говоря, жаль потерю званий прапорщика и поручика, – искренне посетовал Игнатьев.

– К сожалению, звание поручика теперь накрепко укоренилось в народном сознании со званием белогвардейским, – ответил вместо Суровцева Делорэ.

– И того хуже, – точно не принимая помощь коллеги, продолжил Суровцев, – с недавнего времени поручик – персонаж почти водевильный. Но, уверяю вас, в гимнастёрках старого образца наши лейтенанты будут очень похожи на прежних подпоручиков и поручиков. Вопрос о возвращении гимнастёрки русского образца тоже почти решён. Кроме всего прочего, она крайне проста в массовом производстве.

– Ну это как раз и понятно, – удовлетворённо проговорил Граве, – рубаха она и есть рубаха. От слова «рубить». В суконном исполнении тепло опять же лучше держит.

– А меня, – смеясь, заговорил Делорэ, – больше всего поразило то, как живо и с какой лёгкостью вы бросились обсуждать детали! Это не может нас не радовать. Но и это ещё не всё… Следуем дальше…

И снова последовал одновременный поворот голов в сторону Суровцева. Сергей Георгиевич молча положил перед гостями по листу машинописного текста.

– Товарищи генералы, чай совершенно остыл, – робко произнесла Лина.

– Очень хороший чай. Спасибо вам, голубушка, – отставляя свой стакан, поблагодарил её Бонч-Бруевич.

Все прочие ничего ей не ответили. За какие-то секунды генералы прочли текст. Как пробежали на едином дыхании короткую дистанцию. Даже невольно сделали по большому глотку воздуха по окончании чтения.

Впечатление от прочитанного оказалось более сильным, чем от предыдущего документа. Игнатьев и Граве переглянулись. Предавшись каждый своим мыслям, долго смотрели прямо перед собой. Бонч-Бруевич дочитал последним. Лицо его оставалось непроницаемым.

– Должен вам признаться, – пришёл на выручку гостям Делорэ, – я в своё время испытал не меньшее потрясение. Но ещё большим потрясением было то, что эти предложения практически без поправок уже утверждены лично товарищем Сталиным.

– Ну, тогда и говорить нечего, – точно успокоился Игнатьев. – У меня лично и слов нет. Скажи мне кто-нибудь ещё вчера, что такое возможно, я, право слово, рассмеялся бы такому человеку в лицо.

И он не совсем осмысленным взглядом посмотрел на непримечательный лист бумаги, где из-за возрастной дальнозоркости без очков мог прочитать только одну строчку крупным шрифтом: «СУВОРОВСКИЕ И НАХИМОВСКИЕ УЧИЛИЩА».

– Умно. Очень умно с суворовскими училищами. И традиции кадетских корпусов возвращаются, и в то же время дети простых родителей получают замечательные возможности военного образования, – вслух размышлял Граве. – А в наших условиях меньше сирот становятся беспризорниками. Да и само военное образование будет более выстроенным по вертикали. И название – лучше не придумаешь. Суворовцы. Позвольте пожать вашу руку. Ваша работа выше всякой похвалы. Замечательно! Просто замечательно!

«Боже мой, вот кого он мне напоминает, – наконец-то понял Суровцев, пожимая руку генерала-изобретателя, – Деникина. Граве манерой держаться напоминал Антона Ивановича Деникина. Интересно, знает ли он сам об этом – представитель теперь полностью истреблённой большевиками военной интеллигенции?».

– А вы теперь представьте, Иван Платонович, как немец теперь занервничает! – не без злорадства заметил Игнатьев. – Русский погон для немца, несомненно, дурной знак.

– Я думаю, что внутри нашей армии нервных потрясений тоже не избежать. Не забывайте, что выросло целое поколение командиров, никогда погон не носивших, – ответил Граве. – И живы те, что воевал против людей в погонах. Всё очень не просто. Потом этой реформой, а это, безусловно, реформа, упраздняются специальные звания органов безопасности, как и все специальные звания. И как отнесутся к этому, например, политработники, сказать трудно.

– А какое нам до них дело? – заносчиво спросил бывший граф.

– Не скажите, – резонно заметил Делорэ. – Мне анекдот в этой связи вспомнился. Я его в заключении слышал, – сказал он и выразительно посмотрел на сидевших в советских тюрьмах Суровцева, Граве и Бонч-Бруевича. – Так вот анекдот… Соседи по коммунальной квартире разговаривают за выпивкой. Один говорит: «Я в тюрьме сидел. Серёжка сидел. Пашка и Мишка тоже сидели. А Лёшка не сидел. Давайте Лёшку посадим!».

Четверо из пяти присутствующих выразительно посмотрели на не познавшего репрессий Игнатьева. И если Бонч-Бруевич никак не прореагировал на анекдот, то Суровцев и Граве громко рассмеялись.

– Несмешно, Михаил Иванович. Совсем несмешно, товарищи генералы, – подчёркнуто чётко выговорив каждую букву во фразе, ответил Игнатьев – единственный из четверых чудом избежавший ареста и тюрьмы.

– Да уж какой тут смех! Слёзы одни, Алексей Алексеевич, – согласился Делорэ. – Мы сейчас вот у Лины спросим, – продолжил он. – Скажите, голубушка, как ваше начальство отреагировало на известия о нашей работе?

Гости с интересом посмотрели на Лину. Под впечатлением от прочитанных документов они как-то и забыли о девушке в форме сотрудника НКВД. Нужно сказать, что ей во время всего разговора удалось не привлекать к себе внимания. А она уже два раза заменила остывший кипяток в стаканах гостей. Чай они так и не пили.

– В начале нашей работы меня просили узнать: будут ли вводиться погоны у чекистов? Или нам будет оставлена прежняя форма, – уклончиво ответила девушка.

– Завидно стало, – рассмеялся Суровцев. – Ещё раз передайте, что будут. Даже у милиционеров теперь будут погоны. Но самое интересное, что политруки и комиссары теперь тоже будут носить погоны, – опять смеялся он. – И у женщин, находящихся на военной службе, будут свои погоны. А у очаровательных девушек свои маленькие девичьи погончики, – пошутил он.

Все улыбались. Даже Бонч-Бруевич. Настроение в столовой становилось почти праздничным. Только Михаил Иванович Делорэ улыбался натянуто. Суровцев понял, что его опять начинают мучить боли. Заканчивалось действие морфия.

– А если серьёзно, то суть политических органов и органов безопасности от этого конечно не изменится, но печать избранности их работники утратят. Кое-кто уже воспринял это как посягательство на свой статус, – продолжил Суровцев. – Вспомните, сколько копий было сломано до революции из-за отсутствия в гвардии звания подполковника?

Присутствующие дружно закивали. Это действительно был больной вопрос в офицерской среде дореволюционного времени. Чина подполковника в русской гвардии не было. Гвардейские офицеры становились сразу полковниками из капитанов, минуя обязательное для общевойсковых офицеров звание подполковника. Это вело к появлению большего количества полковников и генералов от гвардии. И конечно же отражалось на личных и профессиональных качествах таких генералов.

Таким гвардейским генералом был в своё время Игнатьев. Полковником гвардии он стал, минуя звание подполковника. В советское время специальные звания чекистов автоматически делали их советской гвардией. Между чекистами и настоящими военными был заложен разрыв в два воинских звания. Что отражалось и в знаках различия. Таким образом, лейтенант госбезопасности назывался лейтенантом, но носил в петлицах не лейтенантские два кубика, а шпалу строевого капитана. А капитан госбезопасности был фактически приравнен к армейскому полковнику.

В самой системе специальных званий было заложено неприкрытое пренебрежение к армии. Если и не главенство над военными, то зримое напоминание о том, что даже военный приказ чекист при желании может оспорить и даже отменить.

– А ещё лично мне, – задумчиво сказал Граве, – понравилось невозможное прежде обращение «товарищи офицеры». И слово «товарищ» вернулось к своему истинному, товарищескому, смыслу, и слово «офицер» из господского звания превратилось в звание чисто воинское.

На этом закончилась приятная часть сегодняшней встречи. Теперь предстояла, если и не неприятная её часть, то часть более деликатная. Даже щекотливая.

– Алексей Алексеевич, Михаил Дмитриевич, голубчики, – обратился Делорэ к Игнатьеву и Бонч-Бруевичу, – вы с генералом Суровцевым пройдите в наш кабинет. А мы с Иваном Платоновичем, – перевёл он взгляд на Граве, – пока тоже посекретничаем.

– Прошу вас, Михаил Дмитриевич. Пройдёмте, Алексей Алексеевич, – мягко и дружественно сказал Суровцев.

Эта мягкость, даже вкрадчивость, насторожила бывшего графа. Игнатьев устремил взгляд на Делорэ, точно спрашивая того: «А ничего плохого мне не будет?» Но Делорэ уже повернулся к Граве. Суровцев между тем прихватил со стола очки Игнатьева, выразительно посмотрел на Лину и, взяв генерала под локоть, увлёк его за собой. Девушка по взгляду, адресованному ей, поняла, что ей нужно следовать за ними.

Поднявшись на второй этаж, войдя в кабинет, Сергей Георгиевич предложил стул Бонч-Бруевичу. Игнатьева он усадил на диван. Сам подошёл к своему столу, взял стул. Вернулся к гостю. Сел напротив. От этого он казался выше и точно нависал над Игнатьевым. Отчего аристократичному генералу стало немного не по себе. Лина присела к столу Делорэ.

– Дорогой Алексей Алексеевич, вы сегодня могли наблюдать, как в условиях развернувшейся войны происходит переоценка многих ценностей и понятий.

Игнатьев с достоинством кивнул, не понимая, к чему клонит собеседник.

– Как бы вы отнеслись к просьбе написать письмо одному человеку? – неожиданно продолжил Суровцев.

Генерал Игнатьев взглянул на Лину, затем вернулся взглядом к Суровцеву. Он точно хотел понять, от кого исходит такая просьба. А затем спросил:

– Кому я должен написать?

– Ваш адресат – русский генерал, честный человек, насколько нам известно, несмотря на трагические перипетии своей судьбы, по-прежнему преданный России. Как и вы, он был русским военным представителем за границей. Вы с ним долго переписывались уже после вашего возвращения на родину. И даже, кажется, встречались с ним, когда он приезжал в Россию.

Не скрывая удивления, Игнатьев прямо спросил:

– Вы говорите о генерале Яхонтове?

– Да, – подтвердил его догадку Суровцев, – речь идёт о бывшем заместителе военного министра Временного правительства, о русском военном агенте в Японии генерал-майоре Викторе Александровиче Яхонтове.

– Вы забыли добавить ещё и то, что мы родственники, – чуть успокаиваясь, произнёс Игнатьев.

Суровцев этого не знал. Как не знал и о том, что с генералом Яхонтовым, проживающим теперь в США, активно работали ВЧК-ОГПУ-НКВД. Не знал он и того, что даже следов этой работы сейчас невозможно отыскать. За последнее десятилетие густой гребень репрессий буквально вычесал иностранные отделы органов от прежних работников, курировавших эту тему. Сама комбинация с предполагаемым письмом была ничем иным, как попыткой наладить прерванные связи. «Но хороши нынешние руководители разведки! О том, что генералы Игнатьев и Яхонтов состоят в родственных отношениях, можно было сообщить», – подумал Суровцев.

– Так что, собственно говоря, я должен написать? – поинтересовался Игнатьев.

– Всё, что пожелаете. Письмо должно носить сугубо частный характер. Оно будет являться верительной грамотой для нашего человека за океаном. Сейчас Виктора Александровича Яхонтова американская и белоэмигрантская пресса иначе как «красным генералом» и не называет. Он активно выступает с лекциями о России по всей Америке. Пусть генерал знает, что о нём в России помнят.

– Что ж, я вас понял, – ответил Игнатьев и, кажется, только тут обратил внимание на присутствующего при разговоре Бонч-Бруевича. – Я вас оставляю. Честь имею, – заметно смутившись, произнёс он и отправился к выходу.

– От меня вы тоже ожидаете писем к бывшим сослуживцам? – поинтересовался Бонч-Бруевич.

– Вы действительно меня не узнали, Михаил Дмитриевич?

– Молодой человек, как я мог не узнать вас?

Прощались очень тепло. Гости благодарили за тёплый приём. Хозяева благодарили гостей за поддержку и понимание. Договорились непременно встретиться вне службы. Но это, скорее, из вежливости. Ни своим временем, ни самой своей жизнью никто из них не располагал. Одновременно с генералами уехала и Лина. Подвозивший её на Лубянку водитель непроизвольно бросал на неё взгляды через салонное зеркало заднего вида. За всю дорогу девушка не произнесла ни слова. Казалось, она ничего не слышит и не видит. Казалось, что её красивая девичья улыбка обращена внутрь себя. Странной была эта улыбка.

Вернувшись в кабинет, Суровцев направился к рабочему столу. Принялся разбирать разбросанные накануне книги, освобождая пространство для предстоящей работы. Делорэ присел на диван. Откинувшись назад и запрокинув голову, он тяжело дышал. На лбу выступили капельки пота. Самочувствие его было неважным, но, несмотря на это, удовлетворение от сегодняшней встречи он получил огромное. Говорил он всё же весело, с подъёмом:

– Но каков граф Алексей! Как партийный работник, право слово! И троцкизм в прежних знаках различия рассмотрел, и тридцать седьмой год похвалил. Хотя, по совести говоря, я тоже злорадствовал, когда до этого и чекистов-евреев, и партийную оппозицию расстреливали. Ну куда их столько! Улюлюкать был готов. Да и по Блюхеру, и по Егорову с Тухачевским я не плакал. Как-то не особенно меня это касалось. Пока самому руки не заломили…

– А я, признаться, не радовался и не улюлюкал.

– Вы ещё и белогвардеец. Этим всё и сказано. У вас меньше иллюзий было изначально. Когда мы с вами только начинали работать, от этого зло меня разбирало неописуемое, должен вам признаться.

– Что поделаешь…

– И опять же, какой вы молодец! Делали своё дело… – не договорив до конца фразу, Делорэ согнулся пополам от пронзившей его боли в животе. – Опять, – стиснув зубы, процедил вдруг он.

– Сейчас. Потерпите, – быстро проговорил Суровцев и опрометью бросился к рабочему столу Делорэ.

Заученно открыл верхний ящик. Достал коробочку с таблетками. Такими же заученными движениями отсыпал несколько штук на ладонь. Прихватил по пути графин с водой и пустой стакан. Через какие-то секунды он был у сидящего на диване товарища.

– Глотайте быстро! Запивайте, – протягивая лекарство и воду в стакане, – встревоженно скомандовал он.

Делорэ проглотил таблетки, запил водой.

– Морфий на ночь вам поставлю, – докторским тоном проговорил Суровцев, – приходится экономить. Потерпите?

– Куда деваться? Хорошо, что при гостях не прихватило. Правильно вы сделали, что настояли на уколе. Не хватало ещё, чтобы они это видели. Как я, кстати говоря, держался?

– Выше всякой похвалы.

Делорэ сдавленно застонал. Стал говорить, держась руками за живот, морщась и борясь с нестерпимой болью:

– Сдаётся мне, Сергей Георгиевич, совсем скоро вам придётся дела у меня принимать. Развязка намного ближе, чем нам с вами казалось.

Суровцев молчал. В который раз мучило его это, то ли врождённое, то ли приобретённое на войне, умение видеть в живом человеке не видимые другими черты близкой смерти. Всю эту совокупность неуловимых, необъяснимых черт и качеств, определяемых в народе одним-единственным словом: «нежилец». То, что Делорэ неизлечимо болен, он знал ещё до того, как страшный диагноз был произнесён доктором. Откуда? Почему? Он объяснить не мог. Но самое мучительное было то, что и Делорэ знал, что он, Суровцев, знает об этом. Причём знает наверняка. Потому все утешения были бы заведомо лживы и неискренни.

– Михаил Иванович, вы мне стали дороги за последние месяцы и дни. И если уж вам суждено скоро уйти, то могу вам сказать только одно: я до последней минуты буду с вами рядом. Можете во всём на меня рассчитывать.

– Вот и хорошо. Мы с вами бывалые солдаты, потому и не будем друг перед другом кривить. Меня не может не беспокоить судьба наших подчинённых. Как, конечно же, не может не беспокоить и ваша судьба…

– Не забивайте себе голову. И я, и они заняты делом. А я так ещё и избавился от страха. Помните, как это бывает во время боя?

– Помнить-то помню. А сил вот у меня нет. И страха нет, но и сил нет. Вот в чём беда.

Суровцев написал короткую записку на имя Б.М. Шапошникова. Всего несколько строк:

«Предложенный особой группой проект одобрен полностью и без замечаний. При дальнейшей работе требуется консультация представителей ВМФ по уже отработанной схеме. Вывод: кроме чисто утилитарных преимуществ, нововведения будут иметь огромное морально-политическое значение для армии и флота. По мнению участников совещания, означенные мероприятия окажут деморализующее влияние на противника. Считаю, что реализацию означенных мер следует связать с ближайшей крупной победой на фронте».

Он поставил свою подпись, положил служебную записку в конверт твёрдой бумаги, опечатал его. По внутреннему телефону вызвал курьера. Кратко приказал:

– В Генштаб. Лично маршалу Шапошникову.

Взял чистый лист бумаги и стал набрасывать план работы на завтрашний день.

По обыкновению работал до глубокой ночи. Измученный болезнью его коллега и товарищ был здесь же. По просьбе Делорэ постель ему постелили в кабинете, на диване.

– У себя в комнате невыносимо… Я правда не мешаю вам? – несколько раз спрашивал Михаил Иванович.

– Нет, – каждый раз отвечал Суровцев.

В три часа ночи зазвонил телефон.

– Суровцев у аппарата! – доложил он, сняв трубку.

Услышал усталый голос маршала Шапошникова:

– Поздравляю вас, голубчик! С сегодняшнего дня ваши рекомендации принимаются к исполнению и ложатся в основу приказов управлению тыла и управлению кадрами. Вам поручено и дальше вести это направление. Товарищ Сталин просил поблагодарить вас и Делорэ за проделанную работу. Как Михаил Иванович?

– Отдыхает, – глядя на приподнявшегося на диване Делорэ, ответил Суровцев.

– Ясно. Вы чем занимаетесь? – поинтересовался маршал.

– В прямом и переносном смысле занимаюсь партизанскими действиями, – не без иронии ответил Сергей Георгиевич, глядя на лежавшие перед ним документы и книги с многочисленными закладками.

– Не просто даётся? – спросил Шапошников, уловивший иронию в ответе генерала.

– Дело крайне запущенное…

– На то вы и особая группа… Спокойной ночи, – оборвал разговор маршал.

Суровцев не испытал ни удовлетворения, ни тем более подъёма или трепета от переданной благодарности вождя. Его больше сейчас занимало «крайне запущенное дело» – партизанские действия. Армия, обладавшая уникальным опытом партизанской войны, опытом специальных действий в тылу противника, в очередной раз занималась изобретением давно придуманного и опробованного… И в силу разных причин благополучно в настоящее время забытого… Прилив сил и удовлетворение сейчас испытывал Михаил Иванович Делорэ:

– Неужели вам ничуть не радостно, Сергей Георгиевич?

– Радостно, Михаил Иванович. Конечно радостно. Но возвращение погон пока лишь формальный признак возрождения офицерства. И не надо забывать – нынешние наши военачальники, в большинстве своём, не офицеры, а унтер-офицеры. Будем называть вещи своими именами – фельдфебели. И первое военное образование они получили не в кадетском корпусе и военном училище, а в учебной команде. С сопутствующими унижением, муштрой и зуботычинами. А это определяет и стиль поведения, и особую манеру командования. От чего русский солдат ещё наплачется.

– Тем не менее маршал Ворошилов, сам не умеющий даже танцевать, заставил красных командиров заниматься танцами! И бильярд по его приказу стал неотъемлемой частью работы гарнизонных домов красных командиров, – не совсем к месту заметил Делорэ.

– Отдыхайте, Михаил Иванович.

Суровцев едва не добавил уже готовую сорваться с губ фразу «поживём – увидим». Вовремя спохватился.

Впрочем, Михаил Иванович Делорэ не желал слушать Суровцева. Пока Сергей Георгиевич продолжал работать – он не спал. Торжественно, точно душа его уже прикоснулась к вечности, вдруг сказал вполголоса:

– Должен вам признаться, Сергей Георгиевич, что ради только этого дня стоило жить на свете. В русскую армию возвращаются погоны. Подумать только!..

Часть вторая.

Глава 1. Война самомнений.

1920 год. Июнь – июль. Украина.

На недавнем митинге в Умани Суровцев справедливо охарактеризовал польскую армию. Поляки действительно были «вояки бывалые, стойкие, опытные и решительные в бою». Как выяснилось позже, были среди них и солдаты польского легиона, чехословацкого корпуса. Те самые «жолнежи», что в конце декабря прошлого года отражали атаки красных под сибирской станцией Тайга. Чем и обеспечили отход остатков колчаковских частей дальше в глубь Сибири. Выводы в Конармии делали быстро.

– Впредь никаких лобовых атак. Атаковать укреплённую оборону только в исключительных случаях, – объявил Будённый на расширенном совещании командиров дивизий, бригад и полков.

– Основными формами действий должны оставаться обходы и обхваты польских укреплений. Удары в стыки частей и соединений, – вторил командарму председатель реввоенсовета армии Клим Ворошилов.

Надо со всей определённостью сказать, что званию «полководец» Ворошилов соответствовал по укоренившемуся правилу. Опыт командования армиями он имел ещё до Первой конной.

Оставшись наедине с Климом Ефремовичем, Будённый не сдержался и произнёс:

– Обходы – обходами. Охваты – охватами. А завтра атаковать всё равно в лоб! Не будет прорыва – ничего не будет.

– Будет, Семён. Всё будет. Наше от нас не уйдёт…

Всю ночь с четвёртого на пятое июля в районе села Самгородок, где сосредоточились передовые дивизии Конармии, шёл мелкий, моросящий дождь. Серая пелена дождя затянула поля и лощины. Настроение конармейцев было тревожным. Привыкшие воевать в степи, на открытых пространствах, они чувствовали себя не совсем уверенно в лесостепной зоне. Это тревожное настроение передавалось и коням. Промокшие лошади фыркали, встряхивали головы, пытаясь избавиться от влаги в стриженых гривах. Точно дурные мысли стряхивали.

Чей-то молодой голос тихо и грустно запел знакомую Суровцеву с раннего детства песню:

На улице дождик землю прибивает.

Землю прибивает. Брат сестру качает.

Ой, люшеньки, люли! Брат сестру качает.

– Козлов! – прикрикнул из тьмы Гриценко. – А ну замолкни! Чего разнылся тут! Тоску нагоняешь… Молись уж тогда лучше…

На рассвете дождь прекратился, и густой туман окутал местность. Полк Гриценко поэскадронно выстраивался в боевые порядки. То, что Гриценко командир-новатор, Суровцев понял с первых минут своего пребывания в этой части. В составе полка оказалось три отбитых у поляков броневика. Командовали ими три бывших офицера. Два поручика и прапорщик. А ещё было четыре тачанки – следствие столкновения уже с махновцами.

И теперь, когда в других частях командиры ставили задачу по прорыву польской обороны спешившимися бойцами, Гриценко на своём участке не стал спешиваться целиком. Он решил использовать и без того пеших моряков из подкрепления. Вооружив их немыслимым количеством гранат и усилив их только двумя взводами своих бойцов. Теперь из-за тумана доносился шум завязавшегося боя. Было отчётливо слышно, как защищённые бронёй машины из шести своих пулемётов безостановочно поливают свинцом польскую оборону. И там, за туманом, штурмовой отряд прорубал проходы в колючей проволоке ограждения. Две-три минуты боя – и многочисленные разрывы матросских гранат оповестили, что проволочные заграждения преодолены.

– Однако погода на нас робит, хлопцы, – ободрял своих бойцов комполка Гриценко, прислушиваясь к разрывам и пулемётной стрельбе впереди. – Тачанки, мать вашу! Марш! Марш! Марш!

Сорвавшись с места, на шум боя рванулись тачанки – неясно, чей тактический шедевр в боевом применении конницы. Очевидным был только тот факт, что придумали тачанку не белые. Если уж быть совсем точным, то и не красные, и не махновцы. Первыми применили в бою повозку древние ассирийцы. А может быть, изобретатели колеса – древние шумеры.

– До предела идем на рысях, – продолжил Гриценко. – В галоп по команде… За мной рысью… Марш!

Дружно и слаженно конница рысью тронулась навстречу скрытому за туманом неприятелю.

Суровцев скакал недалеко от Гриценко. Как ни странно это было Сергею Георгиевичу, но обычного волнения перед боем он не испытывал. Он, как могло показаться, с видимым облегчением вернулся ко времени, когда не был обременён трагическим опытом шести лет войны. Точно сбросил с плеч вместе с генеральскими погонами огромный груз ответственности. Он как бы вернулся в свою боевую юность. Будто опять оказался в 1914 году в Восточной Пруссии, а не на левобережной Украине 1920 года.

Почему-то не было и страха смерти. «Как будет, так и будет. На всё воля Божья. Не покалечило бы только», – лишь подумал он. А сознание помимо его воли почему-то отмечало совсем не ко времени не нужные, ничего не значащие сейчас детали. Он вдруг подумал о лошадях. Какие только кони не скакали рядом!

Каких только пород и мастей тут не было: и вышколенные кавалерийские, и рысистые, и тяжёлые ардены, и добрые обозные, чистокровные и полукровные жеребцы! А седоки и того один разномастнее другого… Времени не хватит перечислять… Да и не до того сейчас… Главное, что доставшийся ему конь по кличке Брат оказался конём боевым, и первый к нему подход с солёной горбушкой хлеба он оценил и принял. Съел хлеб. Словно собака, не только обнюхал Суровцева, но и лизнул его в щёку. Сергей Георгиевич второй раз за тот день поймал на себе одобрительный взгляд Гриценко.

Первое молчаливое одобрение последовало, когда из груды холодного оружия, предложенного пополнению, он уверенно вытащил офицерскую казачью шашку образца 1881 года.

Впереди стучали свои и польские пулемёты. Гулко бухали взрывы гранат. Протяжно и разливисто, на казачий манер, Гриценко громко засвистел. Получилась немыслимая музыкальная фраза, означавшая сразу две команды: «К бою!» и «Шашки наголо!». А рядом уже свистели вражеские пули. Ржали и падали сражённые кони. Застонал и упал с коня первый убитый, а справа от Гриценко, грязно ругаясь, сползал с неостанавливающейся лошади раненый.

С жестяным, металлическим звуком, похожим на шелест, в течение нескольких секунд вылетали из ножен шашки. И снова свист. На этот раз со всех сторон. Какой-то залихватский и разбойничий свист. Словно пытаясь догнать тачанки, другие кони перешли в галоп, и теперь земля в сотнях метрах вокруг ритмично вздрагивала. Будто не сотни коней, а один невидимый гигантский конь, вызывая ужас, скакал в тумане. Ориентируясь на пулемётную трескотню и гром артиллерийских орудий, эскадроны мчались к польским окопам.

– Да-а-ёшь! – протяжно летело над головами всадников.

И залихватский, наводящий жуть свист. Затем «даёшь» растянулось, слилось в однообразное, протяжное, тяжёлое и непрерываемое «да-а-а». От огня польских пулемётов падали убитые люди и лошади. Вражеские артиллерийские снаряды беспорядочно рвались в рядах конников где-то позади передовых эскадронов. Первая волна, в которой находился командир полка Гриценко и сам Суровцев, поредела от вражеского огня. Лошади без седоков неслись рядом.

И опять не к месту и не ко времени он смотрел на коней. Точнее, на пустые теперь сёдла. Сёдла на конях тоже все были разными: офицерского образца, казачьи, драгунские, неудобные английские и канадские. Все с самыми различными украшениями…

– Да-а-ёшь! – закричал уже сам Суровцев.

– Да-а-ёшь! – кричали справа и слева.

Круто развернувшиеся, вырвавшиеся вперёд тачанки, застыв перед вражескими проволочными ограждениями, с близкого расстояния, не жалея патронов, поливали раскалённым, убийственным огнём брустверы польских окопов, не давая поднять головы и разя каждого, кто не пригнулся или осмелился выглянуть.

Бронемашины валили оставшиеся столбы ограждений. Медленно двигаясь, стреляли на ходу. Расширяли и расширяли проход. Суровцев впервые наблюдал боевое применение тачанок и броневиков. Как и всю новую для него тактику конного соединения нового образца.

Полк Гриценко буквально прорубил проход во вражеской обороне. Поляки дрогнули и побежали. Пленных будённовцы не брали, беспощадно рубя раненых и поднявших руки. Тех, кого с наскока пропускали передовые конники, настигали шашки следующей волны наступавших. Кавалерийская атака вступила в самую страшную свою фазу, называемую «преследованием пешего противника». Когда во все стороны отлетают руки и головы бегущих прочь людей. Когда обезглавленное сабельным ударом тело человека продолжает бежать. Когда с выкатившимися от ужаса глазами ещё не остывшие головы без туловищ, валяясь на земле, тщетно пытаются кричать, беззвучно раскрывая и закрывая окровавленные рты.

Позже, обтирая шашки о трупы, ещё и приговаривали: «Корми их ищо…» Бросалось в глаза почти полное отсутствие пик. Им предпочитали шашки. В ближнем бою будённовцы не только рубили, но и расстреливали неприятеля из револьверов. В этом случае в несомненном выигрыше оказывались левши и те, кто, как Суровцев, одинаково владели обеими руками. Стрельба с коня была здесь до обыденности привычным навыком и делом.

Сергей Георгиевич при первой возможности спрыгнул с лошади и тоже обзавёлся револьвером Кольта. Винтовку из-за спины за весь день он даже не снял. К вечеру просто выкинул её, перевооружившись коротким, более лёгким кавалерийским карабином.

Весь день только и делал, что стрелял, рубил. Рубил и стрелял. Из кольта. Направо и налево. Налево и направо. Не давая себе даже труда оглянуться назад, чтобы посмотреть на результаты, не забивая себе голову тем, чтобы производить подсчёты. Только несколько раз ловил на себе одобрительные, а то и восхищённые взгляды будённовцев.

И кто бы знал, и кто бы догадался, что за этой несвойственной ему прежде жестокостью стояла личная драма несчастного молодого человека. Точно так же и для других бойцов поляки оказались ответчиками за все беды и несчастья последних лет. Вся накопившаяся злоба и ненависть обрушилась на головы подвернувшихся под руку врагов.

Возницы тачанок и пулемётчики часто останавливались, спешно грузили в тачанки трофейные пулемёты, груды патронных цинков. Обматывались пулемётными лентами. Загрузившись до предела, сразу же бросались догонять своих. А следом в образовавшееся узкое горло прорыва, расширяя и углубляя его, уже втянулся следующий полк. За ним другой. И вот уже целая кавалерийская дивизия, не останавливаясь ни на секунду, уходила в прорыв.

Конники Гриценко к тому времени изрубили артиллерийскую прислугу на польской батарее. Польская артиллерия умолкла. Оставшиеся батареи противника не знали, куда теперь бить. Где свои, где чужие? А в образовавшийся во фронте проход уже втягивалась следующая дивизия Конармии. Под лучами утреннего солнца недавний туман рассеивался. И вместе с туманом исчезала неизвестно куда и в каком направлении 1-я Конная армия товарища Будённого. Чтобы снова и снова возникать там и тут. Не страшась окружения, бесстрашно ввязываться в бой везде, где позволяет обстановка. Не страшась отстать от обозов, которые особо были и не нужны, когда провиант добывался у противника.

Снабжение в армии строилось на революционных реквизиционных принципах. Точно нож через масло, Конармия прошла через порядки 2-й польской армии. Управление и снабжение этой армии было дезорганизовано в первые часы красного наступления. Сметая на своём пути мелкие польские гарнизоны, захватывая обозы, сея вокруг себя и без того немалую панику, к исходу дня армия углубилась на двадцать пять километров в тыл польской группировки.

В беседе с сотрудником «Укрроста», опубликованной в газете «Коммунист» 24 июня 1920 года, Сталин таким словами охарактеризовал происходившие события: «Вторая польская армия, через которую прошла наша Конная армия, оказалась выведенной из строя; она потеряла свыше одной тысячи человек пленными и около восьми тысяч человек зарубленными.

Последняя цифра мною проверялась из нескольких источников и близка к истине, тем более что первое время поляки решительно отказывались сдаваться, и нашей коннице приходилось буквально пробивать себе дорогу». Пройдёт четыре месяца, и Сталину придётся пожалеть об этой своей откровенности.

Начальник Польши Юзеф Пилсудский самонадеянно обозвал Конармию «стратегической нелепостью». Конечно, чего уж тут красивого – лепого! Но в том-то всё и дело, что красота на войне – дело десятое. А значение слова «нелепость» очень близко по смыслу смыкалось теперь с другими словами. С такими словами, как «непредсказуемость», «алогичность» и «каверзность». Что никогда в вооружённой борьбе лишним не было.

Многотысячная «стратегическая нелепость» изломала, казалось бы изящные, но умозрительные выкладки стратегов европейской выучки. Сама скифская Азия напомнила миру, что она жива и только ждала своего часа, чтобы заявить о себе. И характеристика Пилсудского всё же уступала куда более хлёсткому определению действий казачьих частей, данному самим Наполеоном: «La honte de l’espese humaine» («посрамление рода человеческого»).

Во вражеском тылу бурлила, куражилась, уничтожала всё, что только можно уничтожить, гигантская, злая и необузданная, враждебная полякам сила. «Польская армия питает абсолютное пренебрежение к нашей коннице; мы считаем своей обязанностью доказать полякам, что конницу надо уважать», – не без злорадства писали Будённый и Ворошилов в донесении штабу Юго-Западного фронта. А через несколько дней добавляли: «Паны научились уважать конницу; бегут, очищая перед нами дорогу, опрокидывая друг друга».

Разведка здесь строилась тоже особым образом. Велась она силами не меньшими, чем эскадрон, чаще всего двумя-тремя эскадронами. Расходясь по разным направлениям вокруг главных сил, эти конные подразделения в сопровождении тачанок сбивали не только неприятельские разъезды, но и крупные части противника. Не говоря уже о штабах и обозах.

Но главное то, что командиры основных частей всегда владели обстановкой вокруг себя и к полю боя выходили с четким пониманием этой обстановки. Строки из знаменитой в последующие годы песни написал человек знающий: «Сотня юных бойцов из будённовских войск на разведку в поля поскакала…».

Утром следующего дня 4-я кавдивизия Конармии хозяйничала уже на станции Попельня, от которой на запад на всех парах удирал от конницы польский бронепоезд «Генерал Довбор-Мусницкий». Не удрал. Сотня разведчиков одного из полков дивизии предусмотрительно разобрала железнодорожный путь перед бронированным составом. Полюбоваться на богатую добычу приехали Ворошилов и Будённый.

Многие годы потом красные части представляли какими-то бедными родственниками. Мол, разутые, плохо одетые, кое-как вооружённые. А командиры так непременно на горячем коне и впереди, чтоб легче было их убить.

Лучшие красные командиры были новаторами. Тот же Василий Иванович Чапаев предпочитал коню автомобиль. Так же и Будённый с Ворошиловым устремились в прорыв на трофейном автомобиле марки «фиат». А в лучшие времена в рядах Конармии пылил по дорогам юга России бронеотряд из двадцати броневиков.

И это ещё не всё. Добавьте отличную артиллерию. А то и двенадцать аэропланов авиаотряда этой армии. Когда, конечно, находилось топливо для крылатых машин. В этот раз и боевые трофеи были гигантскими. Семьдесят артиллерийских орудий. Двести пятьдесят пулемётов. Одних только автомобилей не менее четырёх тысяч. Очевидец вспоминал, что всё житомирское шоссе было забито брошенными машинами.

За две недели напряжённых боёв Суровцев проделал путь от рядового бойца до начальника штаба полка. Почти после каждого боя меняя предыдущую должность на вышестоящую.

Послужные списки в Красной армии в то время уже были. В его послужном списке последовательно значились должности: конармеец, помощник командира взвода, командир взвода, заместитель командира эскадрона, и наконец, резкий взлёт на должность начальника штаба полка. При всеобщих признаках «партизанщины», даже строевой, подтянутый вид Суровцева бросался в глаза. Надо полагать, не всем это могло нравиться.

Самого выстрела он не слышал. Вернее, не отличил его от многих других. Слышал свист пули у головы. За годы войны он безошибочно научился различать направление стрельбы по звуку выстрелов и свисту пуль. Стреляли сзади и стреляли из винтовки. Он обернулся, но что можно было заметить в царившей вокруг неразберихе рубки польской пехоты? В конце этого же дня ещё один выстрел. Сомнений не осталось. Кто-то начал на него охоту.

Это было что-то новое в его военной карьере. Среди многих неприятных впечатлений последних недель – это было самое неприятное и, вероятно, самое опасное. Он справедливо связал происшествие с издержками и спецификой гражданской войны. Даже вообразить подобное в прежней русской армии было невозможно. Но чему было удивляться здесь? Если после нескольких дней боёв нельзя было найти никого из комиссарского пополнения. Включая погибшего при наступлении комиссара Ивлева…

Случись подобное во время войны германской, он должен был доложить по команде рапортом. Командир, получивший его рапорт, должен был провести расследование, найти виновного и предать его суду. В новых условиях следовало обратиться в военный отдел ВЧК или в особый отдел армии. Но, был уверен Суровцев, это вряд ли устранит опасность. Да и будут ли особисты искать стрелка? Кто он, Суровцев, для них? Чуждый классовый элемент. Таких, как он, теперь так и называли – «попутчик».

Он и был попутчиком. Какой-то инстинкт военного человека толкнул его в ряды Красной армии. Он точно обрадовался, что ему представилась возможность воевать не со своими соотечественниками, а с внешним противником, с агрессором, посягнувшим на целостность и суверенитет родины. Но он был и оставался белогвардейцем. И, как белогвардеец, собирал разведывательную информацию. И ничего поделать с собой не мог. И вот выстрел в спину. От кого? Кто стрелял? Гадать было бессмысленно. И рассказать об этом всё же было нужно.

– А может быть, случайно кто пальнул? В бою всяко бывает, – заметил ему комполка Гриценко. – Хотя вояка ты бывалый, – тут же задумчиво признал он.

– Вот и я о том же, – продолжил Суровцев. – Как какая пуля свистит, и ты и я знаем. Сзади стреляли. Били из винтовки или карабина.

Гриценко некоторое время помолчал.

– Ординарцем пора обзаводиться, – наконец произнёс он. – Что я тебе ещё скажу? Война гражданская, ни в ком нельзя быть уверенным. Бывшие белые есть. Свои могут завидовать. Ты военспец, и некоторые краскомы на тебя очень даже запросто косо смотреть могут. Да слово кому обидное сказал, в конце концов, – вот тебе и пуля в спину.

Краскомы… Командный состав Красной армии был далеко не однороден. Легенда о командирах-самородках из простых солдат и унтер-офицеров отжила свой век вместе с руководящей ролью коммунистической партии. Теперь достаточно точно известно, какое место занимали в новой армии бывшие офицеры.

Нижние офицерские чины: прапорщики, штабс-капитаны и даже капитаны становились красными командирами (краскомами). Тогда как капитанов, подполковников, полковников и генералов старой армии относили к категории военных специалистов (военспецы). Уже как выпускник Академии Генерального штаба, Суровцев в Красной армии являлся военспецом.

Учёт бывших офицеров, причисленных к Генеральному штабу, вели в Красной армии, как выясняется, весьма тщательно. Другое дело, что данные эти были почти секретными. Можно даже сравнить исследования современного историка Сергея Волкова и данные преемника Тухачевского на посту командующего 5-й армии Генриха Эйхе. Тоже, кстати, бывшего офицера (прапорщика). «Всего, – сообщает Эйхе, – было 1600 офицеров Генштаба». По его словам, «на учёте в Красной армии находилось 400 таких офицеров». Фактически работали 323 человека. Из них непосредственно принимали участие в боевых действиях 133 человека. «Все остальные, – сообщает Генрих Христофорович, – оказались на стороне наших противников».

Нельзя не поразиться точности Волкова: «1528 офицеров Генштаба на 8 февраля 1917 года (без учёта находящихся в плену)». «До октября 1917 года, – уточняет учёный, – произведено в Генштаб – 81. Погибло – 25 и уволено 90 офицеров». Ещё 133 человека были переведены в Генштаб уже при большевиках (имеются в виду ускоренные курсы академии, 158 офицеров). 305 человек окончили академию в армиях Колчака. Таким образом, получается цифра – 1594 офицера. Расхождение с Эйхе в шесть человек. Такое же незначительное расхождение и по советским спискам. 400 у командарма. 418 называет историк и добавляет, что отдельные списки были по Украине (70 на 1 сентября 1919 года). Остаётся только повторить за Сергеем Владимировичем Волковым, что «90 офицеров, уволенных до октября 1917 года за реакционность взглядов, никуда не делись. Они составили цвет белых армий».

Но что совершенно очевидно, так это то, что большевики использовали генштабистов более рачительно. Тогда как в офицерских полках в первые месяцы Гражданской войны им приходилось занимать должности ротных командиров. А то и вовсе ходить в атаки простыми солдатами.

И ещё одна важная деталь из практики работы с бывшими офицерами: высокую должность такой офицер мог занять только в том случае, если его семья находилась на территории, занятой Красной армией. Семьи были в заложниках. Одна из придумок Льва Троцкого.

– Значит – стреляли, – задумчиво повторил Гриценко. – Хоть что ты мне ни говори, товарищ Суровцев, а ведь и я не могу тебе до конца поверить. Я вот на тебя в бою не раз посмотрел… Ты кому другому рассказывай, что с семнадцатого года на печи сидел и не воевал. Да и по характеру, смотрю, такие, как ты, во время войны без дела не сидят, – опять коснулся опасной для Суровцева темы комполка.

– Алексей Петрович, я, ей-богу, на своём месте.

– Речи нет. Должности соответствуешь, – продолжал Гриценко. – Да сдаётся мне, что с белыми ты так не воевал бы.

– Так и все воюем иначе. Поляки – захватчики.

– Вот-вот. А белые, выходит, – свои, – нараспев произнёс комполка.

– Не знаю, что и сказать.

– Да и правда. Лучше молчи. А вообще, что тебе, что мне, надо меньше шашкой махать. Командиров своих ругаем, а сами, как дураки, под пули лезем. А в спину мне тоже стреляли. В прошлом году. Сенька мой выследил гада. Шлёпнул без всякого особого отдела и революционного трибунала. Вон он, – указал Гриценко в окно на сидящего на подводе во дворе ординарца – рыжего Сеньку. – Сидит себе на солнышке. Пузо греет. Маленько ребенько телятко, – добавил он по-украински.

С отменой крепостного права денщиков в русской армии уже не было. Появились вестовые. Говоря языком современным – посыльные. Не раз и не два высшие офицерские чины и генералы получали нарекания за то, что уподобляли вестовых денщикам, которые и хозяйство вели, и за командиром ухаживали. Теперь появились ординарцы. Он же и денщик, и вестовой. Он же и телохранитель.

– Скажу Сеньке, чтобы пока приглядел за тобой в бою. Но ты ординарца себе присматривай. Тебе как начальнику штаба он уже положен. А ещё скажи мне уже как мой начальник штаба и военспец. Что ты думаешь об обстановке. И не на уровне полка, бригады или дивизии, а на уровне всей нашей армии. А если можешь, то и фронта.

– Обстановка более чем сложная, – уверенно отвечал Суровцев. – Да ты и сам всё знаешь. Давай просто будем рассуждать, глядя на карту?

– Валяй, – согласился Гриценко.

– Перед нами как были, так и остались три польские армии. Я правильно понимаю?

– Правильно, – кивнул Гриценко.

– В результате наших совместных действий с двенадцатой и четырнадцатой красными армиями, – продолжал Суровцев, – основательно потрёпана лишь одна армия противника – вторая польская. Правда, тыл третьей польской армии дезорганизован и почти разрушен. Шестая польская армия, потеряв основу на своём левом фланге, пятится. Нарушено взаимодействие всёх польских армий, но ни одна из них не разгромлена. При назначенном для нас направлении на Брест-Литовский за нами должны следовать не две красные армии, как сейчас, а как минимум четыре. Должны следовать общевойсковые армии, желательно свежие, и закреплять намеченный успех. Ни одной стратегической задачи большей, чем недавнее освобождение Киева, с такими силами, как нынешние, мы решить не сумеем. Сил Конармии пока хватает для малой войны, но не более того. Наши преимущества при захвате даже небольших населённых пунктов быстро улетучиваются. Удержание и оборона лишают нас манёвренности и распыляют наши силы. Ставится под сомнение и поставленная нам в начале наступления задача. Командование должно сменить нам задачу или усилить наше направление дополнительными силами. Если рассматривать действия нашего Юго-Западного фронта в свете взаимодействия с соседним фронтом, Западным, то в связи с нашим отклонением в южном направлении можно говорить об эксцентрическом расхождении оперативных линий.

– Это как? Бить растопыренными пальцами? – спросил комполка.

– Теперь и так принято говорить, – поморщившись, согласился Суровцев, – но должен заметить, что мы бьём уже выбитыми пальцами.

– Вот и наши отцы-командиры того же мнения. Я тебе больше скажу: подкреплений нам не предвидится. Белые высадили десант в районе Мелитополя ещё в начале нашего наступления. Это далеко в тылу нашего фронта. Ворошилов говорил, что сейчас тринадцатая армия фронта контратакует врангелевцев в районе Каховки.

Даже не взглянув на карту, Суровцев сразу спросил:

– То есть войска нашего фронта переправляются на левый берег Днепра?

– Выходит, что так.

– В этом случае считаю, что Конармия предоставлена сама себе, – сделал однозначный и неприятный вывод для Гриценко Суровцев.

– Вот за это вашего брата военспеца и надо иногда расстреливать, – неожиданно и весомо заявил комполка.

– За что же нас расстреливать? – удивился Сергей Георгиевич.

– За отсутствие революционности. Нет в вас романтики. Порыва в вас нет. Но вся пакость в том, что и возразить вам иногда бывает нечего. Как бы то ни было, мысли свои держи при себе. А расстреливать тебя какая нужда? Тебя вон и так кто-то расстрелять хочет. Мне уж и самому интересно: кто это на тебя зуб заимел? И за что? Да и потом с особым отделом тебе ещё предстоит толковать. Не знаю, что ты в анкете написал, но особист Зверис говорит, что таких, как ты, он должен отправлять в Москву. Погодь, – глядя в окно хаты, вдруг сказал он. – Чего это они там ржут?

С улицы раздавались раскаты смеха. Обескураженный финалом беседы с командиром, Суровцев пошёл следом за ним из хаты. Его раздражало чувство неприкаянности. Теперь и в новых условиях. Едва-едва он начинал чувствовать свою востребованность как военного специалиста, как тут же выяснялось, что политические взгляды окружающих напрочь перечёркивали все его личные качества и достоинства. А недавние выстрелы в спину могли и вовсе перечеркнуть саму жизнь. И стрелять, действительно, мог кто угодно. Теперь ещё одна опасность – особый отдел, начальника которого, латыша Зведериса, Гриценко упорно называл Зверисом.

– Лютов, – указал Гриценко нагайкой на молодого человека в очках, стоявшего среди смеющихся бойцов. – Сотрудник из газеты. На самом деле фамилия у него какая-то бабья. Мне Ворошилов говорил, да я забыл, – точно извинился Гриценко.

Сотрудник «Красного кавалериста» был в гимнастёрке, но с кожаной фуражкой на голове. Шашки при нём не было.

– Ну и шо? – спрашивал Лютова ординарец Сенька. – Зъилы?

– А куда им деваться? Есть-то охота, – ответил Лютов.

Конармейцы в очередной раз громко рассмеялись.

– Товарищ Гриценко, нам товарищ Лютов каже, як в Зимнем дворцу с бабским батальоном ратовал. А ищо про горшки, в которые цари до ветра ходють, из фарфору они, каже, – пояснил Сенька подходящему к ним комполка. – Из них, каже, даже кашу илы, кто дурный.

Бойцы дружно смеялись.

– Ты, товарищ Лютов, комполка тоже кажи, як в царской постели спал, – подначивал Лютова Сенька.

– Так что? Горшки эти самые на горшки не похожие? – спрашивал уже другой боец Лютова.

– Похожи они, скорее, на китайские вазы. Точнее, на супницы, – серьёзно отвечал Лютов.

Все опять смеялись. Но и Гриценко и Суровцев ничего смешного во всей этой истории не нашли.

– Кто где спал? – строго спросил Гриценко.

– Да вин казав, шо на царской постели спал в Зимнем дворцу, – взялся опять пояснять Сенька.

– Ты что, Зимний дворец брал? – недоверчиво поинтересовался Гриценко.

– Было дело, – ответил Лютов.

Журналист проницательно заметил, что всё, казавшееся смешным, забавным и весёлым рядовым бойцам, могло вызвать противоположную реакцию у командиров. Во всяком случае, у начальника штаба из бывших офицеров это вряд ли вызвало бы смех и веселье.

– Ну, чего молчишь? – не отставал Гриценко. – И нам с начальником штаба интересно, как там, в Зимнем дворце, дело было.

– Собственно говоря, довольно глупая история, – точно оправдываясь, сказал Лютов. – Холодно было в Зимнем дворце. Пока штурмовали, ещё и окна разбили. Ходил-ходил по дворцу и набрёл на царскую спальню. Замёрз. Устал. Ну так в царскую постель и завалился, в чём был.

– Согрелся? – спросил Гриценко.

– Собственно говоря, да, – ответил Лютов.

– Ладно. Пошли, товарищ Суровцев, – предложил комполка, – не будем мешать веселиться бойцам.

Они молча прошли около десяти метров. Вдруг Гриценко вздрогнул и остановился.

– Вспомнил! – резко выкрикнул он, стукнув себя ладонью по лбу.

– Что такое? – встревожился Суровцев.

– Настоящую фамилию Лютова вспомнил! Помнишь, я говорил: бабская фамилия? Бабель – его фамилия.

Теперь под удивлёнными взглядами бойцов громко рассмеялись молодые командиры.

– Чего вылупились? – оглянувшись, крикнул конармейцам Гриценко. – Командиру иной раз тоже поржать треба!

Бойцы ответили смехом. Не таким дружным, как прежде, но, наверное, более добрым.

События этого периода времени на юге России оказались в тени наступления на Варшаву. Но большая часть причин грядущей катастрофы Западного фронта Тухачевского в Польше была на Украине. И не только в полосе наступления Первой конной армии. А ещё и на побережьях Чёрного и Азовского морей.

В жаркий день 25 мая 1920 года, когда Конармия была в Умани и когда Суровцев выступал на памятном митинге, другие события серьёзно начали влиять на военную обстановку на юге России.

У деревни Кирилловка, что на берегу Азовского моря, в сотнях вёрст на восток, в тылу красных войск, под прикрытием второго отряда судов Черноморского флота под командованием капитана первого ранга Машукова на пустынный берег десантировался с транспортов и барж Второй (Крымский) корпус генерал-лейтенанта Слащова. В разных источниках фамилия генерала печаталась то Слащёв, то Слащев (так, кстати, в его послужном списке). Мы будем употреблять «Слащов». Свои печатные труды и военные приказы генерал подписывал именно так.

Сорок военных и других судов стояли вблизи берега. Последние пустые баржи буксировались от прибрежного мелководья к основным силам морского отряда. Со стороны берега в небе появился аэроплан красных, привлечённый дымом пароходных труб. Вокруг него тотчас возникли белые облачка разрывов зенитных снарядов. Не долетев до берега, заполненного десантом, аэроплан сбросил бомбы и улетел на северо-восток.

Прощаясь с моряками, виртуозно осуществившими десантирование корпуса, генерал Слащов всех благодарил, пожимая руки:

– Благодарю вас за блистательную операцию, господа!

– Храни вас Бог, Яков Александрович, – перекрестив тридцатипятилетнего генерала, напутствовал его Машуков.

– Эх, Николай Николаевич, – громко рассмеялся известный дерзкими выходками Слащов. – Да знаете ли вы, что я впервые за последний год дышу свободно! Это пусть вас с Густавом Павловичем Бог хранит, – кивнул он на заместителя Машукова капитана второго ранга Густава фон Райера. – От интриг пусть хранит и от дурного штабного глаза. А у меня мечта сбылась, – одухотворённо продолжал он. – Я на ближайшее время могу быть Махной.

В то время Нестора Махно иногда именовали так. Вкладывая в это слово отнюдь не уничижительный смысл, а скорее предостерегающий. «Махна» в бытовавшем понимании был кем-то вроде злодея-бабая, которым пугают уже не детей, а взрослых. Но был «махна» более опасным, злонамеренным и реальным, чем «бабай». Один из немногих, имеющих положительные результаты в войне с батькой, Слащов знал что говорил. Раздражая белогвардейский генералитет, любил повторять: «Моя мечта – стать вторым Махно!» Начальства над Махно никакого не было. Это и привлекало Слащова больше всего в положении батьки Нестора Ивановича.

Потеряв при десантировании одного человека и двух лошадей, Слащов и повёл себя именно как Махно. Броском, нагло, дерзко, вероломно, двинулся к городу Мелитополю и с ходу его взял. С этого момента почти месяц корпус генерала почти безраздельно хозяйничал в Северной Таврии, создавая угрозу Донбассу и тылам всего Юго-Западного фронта.

– Отъедайтесь, братцы! За всю голодную крымскую зиму отъедайтесь, – ёрничал генерал, обращаясь к солдатам. – Чтоб, как махновцы, у меня были. Сытые да гладкие.

К июлю, когда было налажено взаимодействие с другими частями и установлена связь со ставкой, Яков Александрович продолжал новаторствовать. В момент, когда донские казаки доблестно отбивали атаки превосходящих сил красных между Большим Токмаком и морем, значительные силы красной конницы под командованием Дмитрия Жлобы прорвались в направлении на Мелитополь от станицы Пологи.

Ставка двинула на помощь Слащову 1-й добровольческий корпус. Телеграф донёс до Слащова сообщение: «Движение противника на Мелитополь угрожает Вашему тылу». «Ну что же, я буду продолжать операцию», – отвечал генерал в обычной для него фривольной манере. «Но ведь, двигаясь на Мелитополь, Жлоба отрежет Вам тыл», – беспокоилась ставка. «Ну что же, противник на Мелитополь, а я – на Пологи (без красных)», – точно потешаясь, отвечал махновствующий Слащов.

Похожую злую шутку сыграл со Слащовым в своё время сам Махно. В тот период времени Нестор Иванович в очередной раз отошёл от красных и воевал сам по себе. 8 декабря 1919 года генерал выбил воинство батьки из Екатеринослава. О чём доложил в ставку Деникина. Пока победная реляция по прямому проводу шла по назначению, Махно вернулся и захватил станцию, где находился поезд Слащова. Только храбрость генерала, лично возглавившего атаку своего конвоя, позволила отразить нападение махновцев и избежать пленения всего штаба. А затем вернуть и станцию.

Теперь красные спешили сообщить о захвате Мелитополя. Но конный корпус Жлобы, потерявший Слащова из вида, был загнан частями донских казаков, первым добровольческим корпусом и войсками генерала Андгуладзе в «тактический мешок».

Красная конница почти вся погибла под пулемётами и казачьими шашками. Это был многострадальный 2-й конный корпус красных, давший в своё время жизнь Первой конной армии. Прежний командир корпуса Борис Мокеевич Думенко был расстрелян, а нынешний Дмитрий Петрович Жлоба также был отдан под суд революционного трибунала. Из жалких остатков корпуса красное командование начало формирование 2-й конной армии.

– Ваше превосходительство, – сетовал Яков Александрович Врангелю, прибывшему в Мелитополь, – воины моего корпуса обойдены наградами за бои последнего месяца.

– Да помилуйте, Яков Александрович! Но за что же? – удивился главком. – Вы даже и потерь не понесли. Вот первый и третий корпуса понесли потери, а у вас их нет. За что же награждать?

Врангель был прав: потери корпуса исчислялись – сорок человек убитых и раненых и один вольноопределяющийся, утонувший ещё во время десанта. Да ещё две пропавшие лошади во время того же десанта.

– Ваше превосходительство, отсутствие потерь – это достоинство полководца, – заметил ущемлённый Слащов.

Реплика его повисла в воздухе. Мысль об отставке всё сильней и сильней терзала генерала Якова Александровича Слащова. «Сколько можно? Чего стоила только одна прошлая зима, когда его корпус практически один обеспечил оборону Крыма. А в результате прозвище – «вешатель и палач Крыма». И частушка, популярная в среде портовых рабочих: «От расстрелов идёт дым – то Слащов спасает Крым».

Теперь в июле 1920 года легендарный 2-й Крымский корпус генерала Слащова сдерживал атаки красных войск под Каховкой. Задуманная командованием красных крупная операция по разгрому 2-го корпуса с последующим овладением Перекопом провалилась. Потеряв половину живой силы, группа красных войск оставила за собой пятивёрстный плацдарм по Днепру, но о дальнейшем продвижении к Крыму пока не могло быть и речи. Были полностью уничтожены 15-я стрелковая дивизия и бригада Латышской дивизии. Остальные части большевиков (51-я дивизия, 52-я дивизия, ещё одна бригада Латышской дивизии и Херсонская группа) понесли огромные потери. Только в плен к белым попало пять тысяч красноармейцев.

Спустя несколько лет с киноэкранов страны зазвучала песня о Каховке со словами Михаила Светлова. Автор словно запутать хотел слушателей и уводил их через набор названий географических пунктов от неприятной темы поражения под Каховкой:

Каховка, Каховка! Родная винтовка. Горячая пуля лети! Орёл и Варшава, Иркутск и Каховка — Этапы большого пути.

В 1927 году в аудиториях Высшей тактико-стрелковой школы командного состава (школы «Выстрел») можно было наблюдать интереснейшие сцены. Красные командиры – слушатели школы – спорили с преподавателем – бывшим командующим белого корпуса Слащовым. Воевавшие до этого по разные стороны фронта, они оказались в одной аудитории.

Часто бывало так, что, обращаясь к конкретному слушателю, Слащов говорил примерно следующее: «А вы помните бой под N? Тогда ваш батальон отошёл в беспорядке, с большими потерями. Произошло это потому, что вы не учли то-то и то-то». Задетый такой оценкой своей деятельности, командир поднимался, просил слова и говорил в свой черёд: «А вы помните бой под N, где мой полк разбил полк вашей дивизии?» Далее следовало обстоятельное изложение боевых порядков сторон, их действий и причин поражения. Один из слушателей отделения командиров полков вспоминал: «Случалось, что продолжение спора переносилось на вечернее время в общежитие, куда являлся преподаватель».

Можно только сожалеть, что и такая преемственность в русской армии была невосполнимо прервана. Но и это было потом. А тогда, в августе 1920 года, Слащов телеграфировал Врангелю: «Срочно вне очереди. Ходатайствую об отчислении меня от должности и увольнении в отставку». Далее в трёх объёмных пунктах генерал излагал причины, толкнувшие его на столь решительный шаг. Не нужно было читать и между строк, чтоб понять очевидное – генерал обвинил своё командование в некомпетентности. И лишь добавил в конце: «Всё это вместе взятое привело меня к заключению, что я уже своё дело сделал, а теперь являюсь лишним».

Стихли бои на Каховском плацдарме. На западе передовые части Конармии продвинулись и оторвались опасно далеко от основных сил. А в городе Кременчуге председатель Реввоенсовета Юго-Западного фронта Сталин не находил, как говорится, себе места. Отстранённый обстоятельствами и чужой недружественной волей от большой политики, Сталин продолжал своё становление как политик, отвечая на политические интриги против себя. В течение целых двух месяцев он пребывал в состоянии устойчивого раздражения, которое терзало его личность и время от времени выливалось через край. Тогда, точно едкая кислота, его раздражение обжигало окружающих. В этот раз досталось самому командующему красного Юго-Западного фронта Егорову:

– С переподчинением Будённого Тухачевскому и его фронту вы не проявили должной принципиальности. И не следует, товарищ Егоров, прикрываться политической целесообразностью! Ваша политическая неустойчивость не отменяет ваши военные обязанности!

Александр Ильич Егоров крайне болезненно воспринимал упрёки за кратковременное его членство в партии левых эсеров. Да и какой он был эсер! Просто выбранный солдатами полковым командиром в 1917 году, он, подполковник Егоров, посчитал, что обязан быть партийным, как подавляющее большинство членов солдатского комитета. Просто эсеровские лозунги были тогда понятны, рельефны и действенны. В отличие от пораженческого, большевистского «превратим войну империалистическую в войну гражданскую». И такого же разрушительного лозунга всех революционеров, заимствованного ещё у французской революции, – «мир – хижинам, война – дворцам». Да и в чём его упрекать, если потом все три главных эсеровских лозунга («земля – крестьянам», «фабрики – рабочим», «мир – народам») большевики заботливо прибрали к своим рукам.

– Вы мне ответьте, – продолжал Сталин. – Как военный ответьте. Можно ли было вообще наступать силами одной конной армии против трёх польских? Пятнадцатью тысячами против шестидесяти пяти! И при этом поворачиваться боком, а затем и спиной к Врангелю, у которого больше двадцати пяти тысяч штыков и сабель?!

– Товарищ Сталин, есть приказ, а приказы нужно выполнять.

– Вот вы и выполняли безграмотный военный приказ! Недалёких политических авантюристов. А теперь нужно признать, что Конармия – отрезанный ломоть, – козырнул чисто русским выражением Сталин.

Егоров развёл руки в стороны. Ему было крайне некомфортно и беспокойно работать с членом военного совета Сталиным. Да и не ему одному. Товарищ Сталин контролировал не только его деятельность как командующего фронта, но и деятельность его штаба. Как сказал однажды о бушующем вожде командующий Красным флотом Фёдор Раскольников: «Сталин был всем». Руководил работой не только военно-политических органов фронта, но и всех партийных и советских органов в местах дислокации соединений и частей фронта. Никто и глазом не успел моргнуть, как даже представители центральной ВЧК и армейские чекистские особые отделы стали подчиняться непосредственно ему. А когда кто-то из чекистов вдруг пытался кивать на своё начальство в Москве, то член военного совета Юго-Западного фронта Сталин мягко, но не скрывая угрозы, мог заметить такому товарищу:

– Может, вам нужно отдохнуть? Я поговорю с Феликсом Эдмундовичем. В конце концов, все мы не железные…

«Егоров не Дзержинский, чтоб говорить с ним откровенно. Это Феликсу можно прямо было сказать, что зарвавшийся Троцкий в очередной раз втягивает партию в военную авантюру. Егорову нельзя, – думал Сталин, – но опять никто не может поставить на место демагога и авантюриста, который по всем признакам решил инспирировать революцию в Европе. И начать непременно с Польши».

– Приказы действительно надо выполнять, – точно извиняясь перед командующим, продолжил Сталин. – Но, как полководец, вы должны предугадывать следующие приказы. Нам с вами завтра или послезавтра прикажут покончить с Врангелем.

– Прикажут, – согласился Егоров.

– Нам всем пока везёт с недалёкими белыми политиками и бездарным белым командованием. Но станет талантливый генерал Слащов опять начальником обороны Крыма, и мы к зиме встанем перед перекопскими перешейками. И простоим ещё одну зиму. А времени у советской власти нет.

«Как он всё перевернул, – в свой черёд думал Егоров, – будто я, а не он, Сталин, настаивал на взятии Каховки. Теперь вот все ему виноваты, а он ещё и прав. Только что вернувшийся из-под Каховки член военного совета Берзин вообще от Сталина прячется. Мало того что за побитых латышей переживает, так ещё и в штабе, благодаря Сталину, все именно его винят в поражениях».

Бывший Генерального штаба подполковник Егоров не был глупым человеком. Александр Ильич всё прекрасно понимал. Нужно было просто посмотреть на карту западной части страны, чтобы понять, что происходит. Войска Пилсудского, углубившись непомерно далеко в юго-восточном направлении, растеряли наступательный порыв. Стоило Конармии прорваться в тыл киевской группировки противника, белополяки стали пятиться к своим историческим границам. Западный фронт Тухачевского без особых усилий вытолкал агрессора из Белоруссии. Но теперь Москва не могла оторвать заворожённый взгляд от западного направления, где за густыми дубравами Беловежской пущи вот-вот должны были показаться стены Варшавы. Советская Москва, кажется, и думать забыла, что поляки по-прежнему владеют огромной частью Украины и то, что войска Врангеля вышли из Крыма.

– Мне кажется, все мы издёргали своими приказами Первую конную армию, – как ни в чём не бывало мягко проговорил Сталин.

«И опять он всё перевернул с ног на голову, – раздражённо констатировал Егоров. – Когда Москва требовала чуть ли не гнать Конармию к Бресту с последующим переподчинением Западному фронту, Сталин доказывал ему, что, передав будённовцев Тухачевскому, они потеряют единственную ударную силу их фронта. Это было правдой. Теперь, когда он своим приказом, доверившись авторитету Сталина, повернул армию Будённого на Львов, уже председатель РВС республики Троцкий грозил ему, Егорову, трибуналом и расстрелом».

– Что у Будённого сейчас, можете сказать? – спросил Сталин.

– На девятнадцатое августа дивизии Будённого вышли к старым фортам Львова. Охватили город с трёх сторон. Девятнадцатого числа получили директиву Тухачевского прекратить бои по взятию города и сосредоточиться в районе Владимира-Волынского.

– Правильно, – не мог скрыть раздражения Сталин. – Какой такой Львов! Ему Варшаву давай! Должностей полно, а евреев не хватает. Сейчас они из Белоруссии и Польши в Москву и Питер хлынут. Мало с собой из Америки он их притащил… Они там, в Москве, с ума все посходили! Суки! – сквозь зубы произнёс он чуждое его речи слово.

Егоров изумлённо и вопросительно смотрел на Сталина. Такой трактовки целей наступления Западного фронта он ещё не слышал. И меньше всего ожидал услышать от Сталина. Действительно, всё наступление фронта Тухачевского прошло по дореволюционной черте еврейской осёдлости.

– Откуда данные о Конармии? – взяв себя в руки, спросил Сталин.

– Данные оперативного управления полевого штаба Реввоенсовета республики, – ответил Егоров.

– Значит, от Шапошникова…

– Так точно, – подтвердил Егоров.

– Единственный человек в полевом штабе, который никогда не врёт, – выдал свою характеристику и полевому штабу и начальнику оперативного управления этого штаба Сталин.

Судьбы первых советских маршалов впервые туго и трагично были связаны друг с другом именно в эти летние месяцы 1920 года. Пятеро из шести первых советских маршалов – C.М. Будённый, К.Е. Ворошилов, А.И. Егоров, М.А. Тухачевский, Б.М. Шапошников так или иначе были втянуты в совершенно новый для них трагический круг внутрипартийной борьбы именно во время советско-польской войны. Ещё не отдавая себе отчёта, что их будущее будет целиком зависеть от воли новых политиков и новой политической конъюнктуры, они уже вступили на опасный путь строительства революционной армии. Это будущее уже в те дни определялось присутствием в их личных судьбах масштабных личностей Троцкого и Сталина.

Но думается, что и в политическом аспекте в эти летние месяцы произошли крупные личностные и государственные изменения. По большому счёту, и Ленин, и Троцкий, и Сталин, и все захватившие власть революционеры стали заложниками революционной ситуации, которую сами и создали. «Низы не хотели жить по-старому. Верхи не могли управлять по-старому». Только правящие верхи уже были не прежними дореволюционными. Революционная ситуация, как оказалось, не исчезала вместе с революцией и Октябрьским переворотом. Она переродилась и теперь грозила смести и самих революционеров. Как показало время, только Сталин и сумел этой ситуацией в дальнейшем управлять. Добавим: управлять кроваво.

Влияние, которое оказали те дни на целые десятилетия советской внутренней и внешней политики, было огромным. Сталин не забыл это время в 1939 году, когда Германия напала на Польшу, а советские войска стали возвращать территории Украины и Белоруссии, потерянные в 1920–1921 годах. И не об этих ли днях вспомнил Сталин в году 1945-м, когда своей рукой, очерчивая границы СССР и социалистической Польши, присоединил Львов к Украине. На что польские товарищи попытались заметить:

– Но, товарищ Сталин, Львов никогда не был русским городом!

– Зато Варшава была, – сказал, как отрезал, вождь, подразумевая дореволюционное существование Королевства Польского в составе Российской империи.

Глава 2. Свой монастырь.

1942 год. Апрель. Москва.

– А где у нас возмутитель спокойствия? – не скрывая сарказма, едва войдя в кабинет, поинтересовался начальник разведки НКВД Павел Михайлович Фитин.

– Проходите, Павел Михайлович. Присаживайтесь, – не принял шуточного тона Судоплатов.

Начальник 2-го отдела (разведка, террор и диверсии в тылу противника) Павел Анатольевич Судоплатов теперь являлся заместителем Фитина. Поэтому «летучку» было решено провести в его кабинете. Третий человек, начальник контрразведки НКВД Пётр Васильевич Федотов, молча пожал протянутую руку Фитина.

– Так где Суровцев? – здороваясь, опять спросил Фитин.

– Беседует с арестованным по линии операции «Монастырь». Сейчас подойдёт, – ответил Павел Анатольевич.

– Что, попёрло? – по-прежнему улыбаясь, поинтересовался Фитин у Федотова.

– За этот месяц пятый обезвреженный немецкий агент, – сдержанно ответил Федотов.

– Вона как! Значит, наше совещание носит эпохальный характер, – присаживаясь за стол, ещё раз пошутил Фитин.

– Да. Сменился уровень немецкой агентуры. Это одно. Другое – это то, что нынешний агент сам по себе любопытный тип, – начал вводить коллегу в курс дела Федотов.

– Чем же он так любопытен? – поинтересовался Фитин.

– Видишь ли, Павел Михайлович, – отвечал Федотов, – это бывший белогвардеец. До сих пор нам если и попадались такие, то всё больше бывшие подпоручики и поручики. А тут матёрый белый полковник. Если, конечно, это тот человек, которого Суровцев узнал по фотографии.

– Вот оно что, – уже абсолютно серьёзно проговорил Павел Михайлович Фитин. – А вообще как наш бывший подопечный, а ныне, не нам чета, генерал-лейтенант Суровцев поживает? Может быть, нам завести такую практику: показывать ему все фотографии, имеющиеся у нас в архиве. Только тогда, опасаюсь, новое управление придётся создавать.

– Павел Михайлович, – вздохнув, ответил Судоплатов, – у меня, должен признаться, была когда-то мысль угробить его, чтоб избавить себя от лишней головной боли. А сейчас рассуждаю и прихожу к выводу: правильно сделал, что сохранил. Вот и Пётр Васильевич подтвердит, что дезинформацию не все могут качественно делать. Мы уже сталкивались с тем, что генералы в Генеральном штабе чувство меры в этом вопросе часто теряют. А вот после редактуры в группе маршала Шапошникова, понимай так, у Суровцева, всё приобретает достойный вид.

– Есть такое дело, – согласился Федотов. – Генштабисты то замкнуться норовят не хуже немецких агентов, а то самый серьёзный секрет непроизвольно выдают.

– Ну-ну. Только смотрите, чтобы ваша прежняя головная боль не превратилась бы в нешуточный геморрой.

– Вы о себе, Павел Михайлович? – поинтересовался Судоплатов.

– О себе. О себе, грешном, – серьёзно согласился Фитин.

Но объяснять что-то конкретно он был не намерен. И контрразведчик Федотов, и главный диверсант страны Судоплатов ничего и не собирались спрашивать. Если возникали общие вопросы, то они собирались, как собрались сейчас. И обсуждали эти вопросы, не выходя за очерченный темой круг. А что касалось чужих профессиональных тайн и секретов – у них своих было столько, что они попросту избегали знать что-то ещё вне сферы своей деятельности. Могли только догадываться о том, кто и чем конкретно сейчас занимается.

Но Судоплатов знал, что после возвращения Суровцева из Финляндии, где тот был в прошлом году, в разведывательном управлении Фитина образовались целые новые направления работы. Помнил он и то, что однажды на довоенной фотографии группы немецких офицеров, которую показали Суровцеву, тот узнал агента русского дореволюционного Генштаба. И теперь с этим агентом работает лично Фитин. Но Павлу Анатольевичу даже в голову никогда не пришло спросить Фитина об агенте Вальтере – теперь генерале гитлеровской армии. Как никогда не стал бы он спрашивать и Федотова о структуре и организации подполья, которое тот должен был возглавить в случае сдачи Москвы немцам. Эти люди знали и другую непреложную истину – причастность к большим тайнам всегда чревата смертельной опасностью.

В соседнем здании, в которое можно было пройти из кабинета Судоплатова, не выходя на улицу, генерал-лейтенант Суровцев заканчивал беседу с немецким агентом. Против ожидания разговор был достаточно коротким.

Перед этим он приказал конвоиру выйти. Положил перед арестованным пачку «Беломора» и спички. Придвинул к нему пустую консервную банку с загнутыми внутрь краями, служившую пепельницей. Бывший сокурсник Сергея Георгиевича по Павловскому военному училищу, бывший белогвардеец, а теперь арестованный НКВД немецкий агент громко, нервно рассмеялся. Да так, что на глазах его выступили слёзы. И только чуть успокаиваясь, заговорил через хриплый смех:

– Это сколько же мы с тобой не виделись, Мирк? Вот как это назвать? Судьба надо мной точно издевается. Не иначе…

Суровцев молчал. Даже не вздрогнул при упоминании ещё одной своей фамилии. Новотроицын всегда обращался к нему именно как к Мирку. «Это хорошо, что Новотроицын отреагировал на столь неожиданную встречу в стенах внутренней тюрьмы НКВД таким образом», – подумал Сергей Георгиевич. Для человека, которому грозит расстрел, держался он действительно достойно. «А с другой стороны, он столько раз смотрел смерти в лицо, что перестал удивляться самому её присутствию. Я и сам такой же», – признал Суровцев.

– Так и не куришь, – перестав смеяться, продолжал Новотроицын. – А папиросы для допросов по-прежнему всегда в кармане. Спасибо. Спасибо, ваше превосходительство. Премного вам благодарен, – с удовольствием раскуривая папиросу, проговорил он. – Спрашивайте. От старых друзей у меня секретов нет.

– Когда ты должен выйти в эфир?

– Завтра. В известное мне время, – серьёзно ответил Новотроицын.

Теперь в свой черёд рассмеялся Суровцев. Цинизм ситуации действительно был таков, что любой сценарий допроса не подходил под этот конкретный случай.

– Ну что ты ржёшь?! Тоже мне, нашёлся тут конь ретивый! – с какой-то обидой почти крикнул Новотроицын. Точно они были прежние порывистые юнкера и только вчера расстались.

– Николай, – уже без смеха, не обращая внимания на вызывающую реплику, заговорил Суровцев, – завтра отправишься на встречу со своим радистом. Передашь немцам то, что тебе прикажут. И не надо кокетничать. Я имею в виду рассказы о сложной жизни за границей и о непростом прошлом… Так же будет неуместно и любое покаяние… Тем более не надо ставить какие-нибудь условия и вести речь о каких бы то ни было гарантиях. Пойдёшь и сделаешь. Это первое. Второе, – продолжал он, – сейчас тебе выдадут чернила и бумагу. Набросаешь конспект будущих мемуаров о горькой судьбе белогвардейцев на чужбине. Особое внимание обрати на историческое место участников белого движения в нынешнем походе против еврейско-большевистской власти. Так немцы, кажется, теперь говорят? И будь предельно откровенен в вопросе личного участия.

Новотроицын жадно раскуривал уже вторую папиросу. Руки его чуть дрожали. И это не укрылось от взгляда Суровцева.

– А мне тебя можно спросить? – вдруг поинтересовался Новотроицын.

– Спрашивай, – обыденно разрешил Сергей Георгиевич.

– Может быть, ты секрет какой знаешь? Как-то ты всюду при деле оказываешься. И в училище, и потом… И у белых, и у красных, и снова у белых… И опять у красных… А я вот что ни сделаю – всё через пень-колоду! Всё коту под хвост… У тебя даже седых волос, смотрю, нет! А у меня и в штанах теперь одна седина. Да и личико, как трактора поездили… Твоё нынешнее начальство знает, что ты за птица такая? – спросил он.

– Знает. Всё они про меня знают, Коля. В этой стране что-то утаить – труд напрасный.

– Ну так почему не шлёпнули тебя? Слащов вон долго по возвращении пожил? – риторически спросил Новотроицын.

Белый генерал Слащов-Крымский вернулся в Россию уже через год после того, как покинул Крым с частями армии Врангеля. Вернулся он после декрета ВЦИК об амнистии от 3 ноября 1921 года. Прожил ещё восемь лет. Будучи преподавателем школы «Выстрел», был убит в 1929 году неким Коленбергом. По официальной версии Коленберг отомстил Слащову за смерть брата, казнённого в Крыму по приказу генерала.

– Я и сам иногда удивляюсь, почему жив до сих пор, – совершенно искренне ответил Сергей Георгиевич. – Больше того скажу… Уверенности в том, что меня завтра не шлёпнут – у меня тоже нет. И опять же у кого она сейчас в России есть? Беда в том, что другой страны у меня нет.

Суровцев встал, давая понять, что разговор окончен.

– Подожди, – не хотел расставаться на такой тревожной ноте Новотроицын. – Подожди.

– Нет, Николай. Не по-до-жду, – по слогам произнёс генерал. – Ничего путного ты у меня не спросишь. И что бы я тебе ни сказал – вряд ли это тебя утешит. А пока мне надо подумать, как твою дальнейшую судьбу устраивать. Никогда бы не подумал, что придётся заниматься и таким непростым делом. Но, как ты помнишь, и ты меня в схожей ситуации в двадцатом году выручил. Пиши. Напиши и о той части своего задания, которое выходит за рамки чисто разведывательной работы. Такое задание у тебя, сдаётся мне, есть. Готовься к встрече с радистом. Пока всё.

Сам характер Новотроицына противился такому повороту событий. С юнкерских усов склонный к нарушению дисциплины, он и до звания полковника белой армии дослужился через целую череду разжалований. Суровцев был уже полковником, когда Новотроицын в который раз ходил в поручиках. Да и отношения с Суровцевым у него были не простые. Несколько раз дело едва не доходило до дуэли. А уж юнкерских потасовок невозможно было и сосчитать.

И что особенно было обидно Николаю Павловичу Новотроицыну, что менее сильный, но более ловкий в драке Суровцев в юности постоянно его побивал. Вот с другом его, силачом Анатолем Пепеляевым, он справлялся, а с Суровцевым справиться не мог. Прямо беда какая-то. Вот и сейчас Мирк-Суровцев по всем показателям опять его побил. Контрразведчики во время предыдущих допросов даже отдалённо не могли приблизиться к вопросу о его перевербовке. Этот даже не допрашивал. И не перевербовывал. Сказал: будешь делать то-то и то-то. И возразить ему нечего. Но почему-то и чувства горечи у Новотроицына в этот раз не было. Получилось, что Мирк-Суровцев показал ему единственно возможный в его положении вариант действий.

Войдя в кабинет Судоплатова, Суровцев замер у дверей. Точно дал присутствующим возможность себя рассмотреть. В отличие от Судоплатова ни Фитин, ни Федотов не видели его в генеральской форме. К тому же с новеньким орденом на груди. Он точно дал им возможность привыкнуть к себе другому.

Странное дело: будучи генералом колчаковской армии он считался генералом молодым. Сейчас, произведённый в генералы Красной армии самим Сталиным, он опять воспринимался окружающими молодым генералом. Вот и бывший сокурсник по военному дореволюционному училищу только что упрекнул его за отсутствие седины. Она была – седина. Просто седеть он стал с бороды. Она у него, при русой голове, росла чёрной. Теперь была бы седой, отрасти он бороду. Как сказал однажды комполка Первой конной Гриценко: «Седэю, як кобель. С морды».

– Здравия желаю! – поздоровался Сергей Георгиевич.

– Проходите, – жестом пригласил Судоплатов.

Суровцев подошёл к столу, поочерёдно поздоровался с Фитиным и Федотовым. Последний сразу спросил:

– Что, действительно старый знакомый?

Фитин с интересом смотрел на Суровцева. И тоже ждал, что ответит бывший заключённый, а теперь самим Сталиным реабилитированный белогвардеец.

– Можете себе представить, действительно оказался давно знакомым, – ответил Суровцев. – Ещё по царскому Павловскому военному училищу однокашники.

– И чем разговор закончился? – не скрывая любопытства, продолжал интересоваться Федотов.

– С завтрашнего дня работает на нас, – обыденно сообщил Сергей Георгиевич.

– Это как вы его так быстро перевербовали? – поинтересовался Фитин.

– Так случилось, – скромно признался генерал. – Завтра у него эфир.

– Да вам, Сергей Георгиевич, впору семинары для контрразведчиков вести, – то ли пошутил, то ли серьёзно сказал Судоплатов.

– Что-то радости в голосе у вас, товарищ генерал-лейтенант, не слышно, – заметил проницательный Федотов.

– Это так, – согласился Суровцев. – А причина грусти того же порядка, что и те, из-за которых мы сюда собрались. Операция «Монастырь» быстро развивается. И появление в Москве Новотроицына – факт значимый. Я не стал в разговоре с ним погонять лошадей, но для меня очевидно, что он здесь с задачами не совсем разведывательными.

– Поясните, – заинтересовался Федотов.

Суровцев встал из-за стола. Собираясь с мыслями, прошёлся вдоль ряда стульев под пристальными взглядами присутствующих чекистов. Резко обернувшись, начал говорить, точно размышлять вслух:

– Таких людей, как Новотроицын, близко к разведке подпускать нельзя из-за недисциплинированности и природной несдержанности. Но при этом хорошая память, отличная, быстрая реакция, виртуозное владение холодным оружием, хорошие физические данные. Да что говорить! В прошлом он – один из лучших фехтовальщиков Павловского военного училища. Но опять же офицерскую военно-фехтовальную школу он не закончил. По причине дурного нрава и задиристого характера.

– А что, были такие школы? – спросил Федотов.

– Были ещё и офицерские гимнастические и фехтовальные курсы, – доложил Суровцев. – Но не в этом дело. Новотроицын был всегда крайне дерзок с начальством. Из недостатков я бы ещё отметил, что он не усидчив. Я бы сказал, нахрапист. Получив в чём-то отпор – часто отступает. Хотя через минуту может снова вернуться к прежним своим действиям. Я убеждён, что он скорее диверсант, чем разведчик. И потом, проходя обучение в диверсионной школе, он, вероятнее всего, был бы там оставлен инструктором по рукопашному бою, чем выпущен обычным диверсантом. Возраст опять же у него не курсантский. В то, что немцам некого больше к нам забрасывать, мне лично не верится. Что-то во всей этой истории не так…

Суровцев мог бы многое ещё рассказать про Новотроицына. Он часто и очень болезненно вспоминал, как во время Кубанского ледяного похода, ещё под командой Корнилова, в станице Ново-Дмитриевской Новотроицын нарушил его приказ охранять пленных красноармейцев. Как вместе с молодёжью из юнкеров, недавно произведённых в офицеры, переколол штыками полтора десятка красных. Перед этим ещё и поиздевался над комиссаром. Мог бы рассказать о последних встречах в Крыму осенью 1920 года. Впрочем, в Севастополе Новотроицын неожиданно явил ему образец истинного благородства. Но никому он этого не расскажет. Кому вообще теперь интересны переживания и дела бывших белых офицеров?

Два начальника главных управлений НКВД и начальник отдела разведки, диверсий и террора в тылу противника некоторое время молчали, размышляя над словами Сергея Георгиевича.

– В принципе мы должны были готовиться к появлению здесь инспекции, – задумчиво произнёс контрразведчик Федотов.

– Всё логично, – согласился разведчик Фитин. – Пора и нам серьёзно начинать поставлять свои кадры для немецких диверсионных школ, – добавил он уже как начальник именно разведывательного управления.

– Собственно говоря, по первому вопросу нашего совещания мы единодушны, – попытался подвести первые итоги встречи Судоплатов. – Все всё поняли. Сейчас Эйтингон привезёт Гейне. Покажем и ему фотографию этого Новотроицына. А вас пора познакомить с человеком, который передаёт немцам подготовленные вами материалы, – сказал он, обращаясь к Суровцеву.

– Послушай, дорогой, – вдруг с грузинским акцентом сказал Фитин. – Угощать гостей надо? Да?

Присутствующие невольно вздрогнули. Шутить с грузинским акцентом, когда с этим акцентом говорят два таких человека, как Сталин и Берия, было более чем опрометчиво.

Первым пришёл в себя Суровцев и поспешил на выручку Фитину:

– Да и правда, Павел Анатольевич. Распорядитесь насчёт чая. А если будете столь любезны, что угостите кофе, то лично я до следующей встречи пронесу чувство искренней вам признательности. Судя по нашим лицам, все не высыпаемся…

Судоплатов снял трубку телефона внутренней связи. Коротко сказал:

– Чай и кофе сюда.

Положив трубку, почему-то посмотрел на потолок. Потом перевёл взгляд на Фитина и укоризненно покачал головой. Все присутствующие знали, что у стен в этом здании могут быть уши.

– Я тоже с удовольствием выпью чаю, – как ни в чём не бывало заявил Федотов. – И потом я не могу уйти, не увидев загадочную улыбку Эйтингона. Вы никогда не обращали внимания, как ваш общий заместитель улыбается? Такое ощущение, что он больше Джоконды знает.

Все, включая самого Федотова, рассмеялись.

– Мне кажется, в нашей работе нужно ввести такое понятие, как оперативная удача, – вдруг серьёзно сказал хозяин кабинета. – Сами посудите, иногда бывают ситуации, когда обстоятельства складываются таким образом, что нужно только соответствовать им.

– Мне нравится, – согласился Федотов.

– Нам никто не мешает таким понятием пользоваться, – вторил Федотову Фитин.

– Мне остаётся только присоединиться, – сказал своё слово и Суровцев. – Какие могут быть возражения?

Саму операцию «Монастырь» можно было со всей определённостью считать большой оперативной удачей. Но удачей серьёзно подготовленной. Возникла эта операция как продолжение операции другой – «Престол». Практика совместных действий нескольких управлений НКВД была постоянной. Сейчас по «Монастырю» активно взаимодействовали: Первое управление – разведывательное П.М. Фитина, Второе управление – контрразведывательное П.В. Федотова и Второй отдел наркомата П.А. Судоплатова. Но начинали «Престол», а значит и «Монастырь», Третье – секретно-политическое управление НКВД и диверсионное подразделение Судоплатова. Руководил секретно-политическим управлением Николай Дмитриевич Горлинский.

В июле 1941 года Горлинский и Судоплатов создали подпольную прогерманскую организацию, которая по замыслу создателей должна была предложить немецкому командованию помощь диверсионно-разведывательного характера в обмен на посты и должности в «будущей антибольшевистской администрации» на захваченной немцами территории. Одним из руководителей этой организации «назначили» старосту Новодевичьего монастыря некоего Глебова – чудом уцелевшего представителя дореволюционной аристократии. В прошлом предводителя дворянского собрания Нижнего Новгорода. Жена Глебова к тому же была когда-то своим человеком при дворе императрицы Александры Фёдоровны.

В декабре 1941 года в районе Гжатска линию фронта на лыжах перешёл старший лейтенант Красной армии Александр Демьянов – «прихожанин» Новодевичьего монастыря, дворянин по происхождению, сын царского офицера, погибшего в 1915 году. И угодил старший лейтенант прямо в руки фронтовой группы абвера. Первоначально немцев интересовало то, как Демьянов вообще прошёл по минному полю, о существовании которого тот и не подозревал. После многих допросов, демонстрируя абсолютное недоверие к перебежчику, вынуждая сознаться в сотрудничестве с советской разведкой, абверовцы инсценировали расстрел. Признаний не последовало. Демьянова перевели в Смоленск. Здесь им занялись офицеры из штаба «Валли» – фронтовое подразделение абвера.

И наконец стало срабатывать всё то, на что и рассчитывали Горлинский с Судоплатовым. Фашисты вдруг выяснили, что в поле зрения их разведки Демьянов не раз попадал в предвоенные годы. Мало того, в то время они пытались его вербовать. И что самое главное, Демьянов ушёл от вербовки. Это немецкие разведчики восприняли как добрый знак. Слишком уж навязчиво ОГПУ-НКВД в предвоенные годы толкало в их объятия своих агентов. Не предполагали они, что Александра Демьянова и берегли именно на случай войны. По немецким документам он проходил под именем Макс. По советским оперативным документам был известен как агент Гейне. Был зафиксирован и круг довоенных московских знакомств Макса-Гейне. Так абвер отметил в этом круге поэта Садовского и скульптора Сидорова, учившихся в своё время в Германии и попадавших в разное время в поле зрения немецких спецслужб.

После обучения в диверсионной школе, где самым трудным оказалось скрывать знания в области шифрования и радиодела, в феврале 1942 года Макс-Демьянов на парашюте был заброшен на советскую территорию. Задание: осесть в Москве, используя свои связи, создать агентурную сеть с целью проникновения в штабы Красной армии. А также начать планирование и организацию диверсий на железных дорогах.

Когда улыбающийся Наум Эйтингон вошёл в кабинет Судоплатова, его встретил сдержанный, но дружный смех присутствующих.

– Я же говорю, он у вас, как Мона Лиза, улыбается, – опять повторил Федотов.

– Мы тут твою загадочную улыбку обсуждали, Наум Исаакович, – поднявшись из-за стола и двинувшись навстречу к Эйтингону, проговорил Суровцев.

Подойдя к разведчику, он обнял его, что в этой среде было не особенно принято. Августовские дни 1941 года, проведённые в голодном, блокадном Ленинграде, накануне заброски Суровцева в немецко-финский тыл, чрезвычайно их сблизили.

– И я рад вас видеть, – ответил смущённый Эйтингон. – Разрешите доложить? – обратился он сразу к Судоплатову и Фитину.

Переглянувшись между собой, оба одновременно кивнули Эйтингону.

– Агент Гейне по вашему приказанию доставлен! – доложил чекист.

– Пусть войдёт, – распорядился Судоплатов.

Эйтингон открыл входную дверь, сказал в открывшийся проём:

– Александр Петрович, заходите!

Вошёл молодой, стройный, лет тридцати на вид, военный. Окинув одним взглядом всех присутствующих, сделал ещё один шаг, приставил ногу, встав по стойке «смирно», доложил совсем не командным, спокойным голосом:

– Старший лейтенант Демьянов по вашему приказанию прибыл!

Руководители управлений с интересом и благожелательно смотрели на старшего лейтенанта.

– Проходите. Присаживайтесь. Сейчас мы вас кофе напоим, – распоряжался на правах хозяина Судоплатов.

Демьянов подошёл к столу, присел. Эйтингон поставил перед ним чашку, в которую тут же налил горячий кофе. Налил кофе и себе. Тоже присел.

Суровцев с интересом изучал внешность Демьянова. Аристократичная внешность. Тёмные глаза. Тёмные прямые волосы зачесаны наверх и открывают высокий лоб красивой формы. Тонкий прямой нос. Рот обыкновенный, не запоминающийся. «Рот посредственный», – написали бы в дореволюционных документах. Тонкая полоска усов, какие теперь уже никто не носит. И без того грустные глаза казались ещё более грустными из-за того, что верхние веки глаз у висков смотрели чуть вниз.

Демьянов сделал несколько небольших глотков кофе и отодвинул чашку. Точно дал понять, что он готов к разговору, ради которого, соблюдая все меры конспирации, его и привезли на Лубянку.

– Взгляните, – протянул ему фотографию Новотроицына Судоплатов.

Демьянов взял фотографию. Бегло взглянул. Никак внешне не прореагировав, вернул фото Судоплатову.

– Вам знаком этот человек? – спросил его уже Суровцев.

Демьянов повернул голову к незнакомому генералу.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – ответил он, глядя своими грустными глазами на Суровцева.

– Замечательно! А что ещё можете сказать об этом человеке? – продолжал интересоваться Сергей Георгиевич.

– Это преподаватель-инструктор по огневой подготовке и рукопашному бою диверсионной школы абвера. Он русский. Имени его не знаю. Обращались к нему не иначе как «Герр майор».

Суровцев мысленно улыбнулся. «Новотроицына и немцы разжаловали, – подумалось ему, – во всём ему не везёт, бедняге».

– Что ещё можете о нём сказать? – спрашивал уже Судоплатов.

– Только то, что свои занятия он сопровождал скабрёзными шутками и русским матом. Ещё, пожалуй, что он любит выпить. Иногда приходил на занятия с сильным перегаром. И немецкие офицеры выпивают, но это коньяк и малые дозы. А от него чувствовался именно наш, устойчивый водочный перегар. Хотя хорошо стрелять это почему-то ему не мешало.

– Вот и я говорю, что у Новотроицына слишком много дурных наклонностей для того, чтобы заниматься разведкой, – ещё раз повторился Суровцев.

– Его, – показал рукой на фотографию Федотов, – взяли на вашей явке. А до этого он посетил Новодевичий монастырь, потом был на квартире у поэта Бориса Садовского. Дома того не застал. Спрашивал у соседей, – в Москве ли тот? Не уехали ли в эвакуацию?

– Так я что-то не понимаю, – обратился к Суровцеву Фитин. – Немцы что, резко поглупели, раз таких агентов с инспекцией посылают? Если это инспекция…

– Нет, Павел Михайлович, – ещё больше убеждаясь в своей правоте, проговорил Суровцев, – Новотроицын для них фигура более выигрышная, чем обычный диверсант.

– Чем же это? – заинтересовался Федотов.

– Во-первых, у него прошлое, из-за которого его скорее потащат к стенке, чем будут пытаться перевербовать. Руки в крови по локоть – значит, и на прощение ему рассчитывать не приходится. Сам опять же ни при каких условиях с повинной не пойдёт. Попадётся – молчать будет. Старая школа. Они же не знали, что Новотроицын на меня нарвётся.

– А во-вторых? – спросил Фитин.

– А во-вторых, не особенно будет жалко, если попадёт в руки НКВД. Шучу. Я почему-то подозреваю, что немцы всерьёз думают не только об организации диверсий на транспорте и в промышленности, но и об актах террора в отношении высших командиров и лиц из политического руководства. А вот для таких дел Новотроицын как никто другой может подойти.

– Невысокого же вы мнения о диверсантах, – то ли в шутку, то ли всерьёз посетовал Судоплатов.

– Да мы-то с вами как никто знаем, что часто невозможно разделить разведку и диверсию. Потому и собрались вместе. Мне вот ещё и партизанские действия нужно сюда же привязывать, – в свой черёд заметил Суровцев.

– Давайте об этом чуть позже, – точно председатель собрания объявил Судоплатов. – А вы что скажете, Александр Петрович? – спросил он Демьянова.

– Мне немцы задач террористического характера не ставили, – доложил Гейне-Демьянов.

– Что ж, спасибо. Можете идти, – распорядился Судоплатов.

– Есть, – ответил Демьянов.

В сопровождении Эйтингона он удалился.

– Пётр Васильевич, – обратился Фитин к Федотову, – пока наша берёт. Наши довоенные разработки логично перетекают в текущую практику. Как Абакумов ни тянет руки к агентуре московского подполья, ничего у него не получается. Да и нарком на нашей стороне.

– Абакумов уже и к «Монастырю» руки потянул. Или вы сомневались? – сначала уверил, а затем и спросил Пётр Васильевич.

– Кто бы сомневался? – ответил за себя и Судоплатова Фитин. – Характер Виктора Семёновича сомнений в своей правоте не предполагает.

И действительно, характер заместителя наркома внутренних дел СССР, начальника Управления особых отделов НКГБ НКВД СССР Виктора Семёновича Абакумова причинял Федотову всё больше и больше неприятностей. И обусловлен этот фактор был уже словами из самой характеристики Абакумова. «Преданный делу Партии Ленина-Сталина коммунист. Прекрасный организатор. Решительный. Инициативный. Беспощадный к врагам Партии и Революции руководитель», – сообщало его личное дело. Тогда как характеристики Федотова, не отказывая ему в деловых и организаторских качествах, всегда отмечали совершенно противоположные, не лидерские качества: «Скромен. Не честолюбив». Абакумов был непомерно и честолюбив, и властолюбив. Не отличался он и скромностью.

Начальник Управления особых отделов Абакумов всё чаще и всё активней вмешивался в деятельность контрразведывательного управления Федотова. Надо отдать должное Абакумову – он быстро и решительно переориентировал армейские особые отделы на борьбу с немецкими разведчиками и диверсантами. Тогда как до войны особисты больше воевали со своими соотечественниками. Теперь особые отделы стали фронтовой контрразведкой. «Если фронтовая контрразведка – передовой отряд борьбы со шпионажем, то почему вся контрразведка в тылу равна ей по значению? Это неправильно», – уже заявлял Абакумов Берии. Амбиции его шли ещё дальше.

Не оставил он своим вниманием и отдел Судоплатова. Узнав о «Монастыре», он действительно не просил, а требовал у Берии переподчинить операцию ему. Ко второму году войны, приобретя немалый авторитет среди военных, Абакумов и Лаврентию Павловичу стал делать замечания. Сталин до поры не вмешивался в ситуацию, но в 1943 году он разведёт оппонентов в разные углы, назначив Абакумова своим заместителем и начальником Главного управления контрразведки «СМЕРШ» НКО. Сталин знал ещё одну черту характеров Абакумова и Берии, о которой умалчивают служебные характеристики. Оба они были злопамятны. Как и сам Сталин.

А у Петра Васильевича Федотова действительно затянулось неприятное двойственное положение в Наркомате внутренних дел. Оставаясь начальником контрразведки, он оставался руководителем подполья на случай сдачи немцам Москвы. И дальнейшую судьбу этого подполья предстояло решать в самое ближайшее время. Непосредственная угроза столице миновала. Были разминированы основные стратегические объекты, но вся агентурная сеть возможного подполья пока бережно сохранялась. До фронта было всего лишь сто пятьдесят километров.

Если вспомнить темпы прошлогоднего летнего немецкого наступления, то это никак нельзя было считать большим расстоянием. И сейчас в районе Ржева шли тяжёлые кровопролитные бои. Немцы впервые на советско-германском фронте перешли к обороне. Но смять эту оборону решительно не хватало сил. И уже вторая советская армия после короткого временного прорыва фронта оказывалась в немецком окружении. А будет ещё и третья…

– Я к себе, – стал прощаться Федотов. – Как этот Новотроицын созреет, прикрепим его к одной из моих подпольных групп. И, наверное, будет ещё одна, новая, операция. Сама жизнь подсказывает…

В дверях Федотов встретился с входящим Эйтингоном.

– Красивая у вас улыбка, Наум Исаакович, – заметил он чекисту.

– Ну что? Идём дальше. Есть ещё один вопрос из нашей непростой повестки, – продолжил Судоплатов. – Но, Павел Михайлович, скажите нам пару слов о делах внешних.

– Если пару слов, то звучать это будет так: работа идёт. А если серьёзно, то вся информация от Вальтера направляется напрямую в Кремль. Мы её никак не обрабатываем и даже не комментируем. Информация от вашего дореволюционного агента, – обратился он к Суровцеву, – опосредованно, полагаю, доходит и до вас, но уже от Верховного через Шапошникова.

– Это не суть важно, – прокомментировал Суровцев.

– По атомно-молекулярным делам пусть докладывает Эйтингон. Пожалуйста, Наум Исаакович, – разрешил Фитин.

– Из последних новостей такая, – достаточно обыденно вступил в разговор Эйтингон, – генерал Яхонтов активно включился в работу нашей американской резидентуры. Письмо ему от генерала Игнатьева, инспирированное вами, Сергей Георгиевич, было очень кстати. Что касается генерала Степанова, то он постоянно интересуется тем, как идут дела у его крестника. То есть спрашивает о вас. Передаёт, что хотел бы чаще встречаться с вами.

Судоплатов резко встал и сделал несколько шагов по кабинету.

– Уже и кофе пить не могу, и без кофе засыпаю. Может быть, курить начать? – сказал он, сдерживая зевоту.

– Не поможет, – авторитетно заявил Фитин, также подавляя желание зевнуть.

– С атомным проектом у нас ситуация похожа на ситуацию с Вальтером, – продолжил Павел Анатольевич. – Мы только передаточный механизм. Лаврентий Павлович говорит, что, когда даёт нашим учёным донесения из-за океана, те хватаются за головы, потом что-то пишут, рисуют и в крайнем возбуждении просят новой информации.

– Время от времени разведка переживает кризис и перерождается. До войны мы и предположить не могли, какие масштабы приобретут радиоигры, – задумчиво произнёс Фитин. – А вот! «Монастырь» ещё силу набирает, а надо новую начинать. Уже, кажется, и название созрело: «Курьеры».

– Вы правы, – сразу понял Федотова Суровцев. – Надо наладить достойный приём вражеских агентов. И, конечно, внедрять агентов своих в диверсионные школы. Раз немцы так много их создали. Возможно, Новотроицын – первый шаг в этом деле.

– Идём дальше? – закрыл ещё один вопрос повестки Судоплатов.

– Идём, – согласился Суровцев. – Мне придётся изложить непростую ситуацию, связанную с моим возможным новым назначением.

Суровцев помолчал, собираясь с мыслями. Точно отсеивал незначительные детали от главного.

– В Кремль через маршала Шапошникова ушёл мой доклад о специальных военных действиях и о партизанских действиях как об одной из разновидностей таковых, – с расстановкой произнёс он. – Как вы знаете, и маршал, и сам товарищ Сталин требуют от особой группы особое мнение. Постараюсь кратко изложить суть доклада, дабы вы могли подумать и подготовиться к возможным директивам. Но прежде мне придётся дать историческую справку и свой комментарий по этой непростой теме. Должен вас предупредить, что в другое время и при других обстоятельствах за подобные факты и мысли можно было потерять голову. Само собой, доклад – документ совершенно секретный. И его суть я довожу до вашего сведения по приказу маршала.

И Судоплатов и Фитин знали, что сверхсекретная Особая группа маршала Шапошникова занята крайне серьёзными военными вопросами. Но одно дело получать отчёты, обмениваться информацией, а другое дело из первых уст услышать о конкретном и секретном докладе. К тому же чекисты впервые видели Суровцева в новом для себя качестве. Это даже и в житейском смысле непросто понять и принять. Меньше года тому назад он был никто, и звать его было никак – «пыль лагерная». Теперь перед ними был генерал, подчиняющийся только высшему государственному и военному руководству страны.

Несмотря на столь разительные перемены в его жизни, Суровцев неожиданно быстро и легко освоился с нынешним своим положением. Не заискивал, чего можно было ожидать, но и не позволял себе даже намёком выказать свою нынешнюю влиятельность. Не было в его манере держаться и снисходительности, которая с началом войны иногда прорывалась у армейских генералов по отношению к чекистам. Словом, работать с ним было легко. И Судоплатов не покривил душой, когда признался сегодня: «Правильно сделал, что сохранил…» У Фитина отношение было сложнее.

Перед заброской Суровцева в Финляндию, когда он вместе с ним был в Кремле, он не мог справиться с волнением при разговоре со Сталиным. И Суровцев был тому свидетель. Но Суровцев всем своим поведением источал такую озабоченность сегодняшним днём, что было просто смешно думать, чтобы он помнил о той растерянности Фитина. Да и кто не терялся, когда его строго спрашивал сам Сталин?

Генерал Суровцев точно был воплощением правила дореволюционных контрразведчиков: «сделал и забыл». Что касается Эйтингона, то он считал, что Суровцев зря был так несдержан сегодня при встрече. Но, с другой стороны, не всякий генерал-лейтенант будет так искренен. Так что и Эйтингон был доволен своими впечатлениями. К тому же он вспомнил лицо Суровцева в августе прошлого года.

При подлёте к Ленинграду за самолётом, в котором они находились, устроил охоту немецкий истребитель. Сергей Георгиевич тогда прислушивался к тому, что творилось за бортом самолёта, и спокойно наблюдал, как из люльки воздушного стрелка сыпались на дюралевый пол стреляные пулемётные гильзы. Генеральское было у него лицо. Спокойное, мужественное, лишённое любых признаков страха лицо боевого генерала. Эйтингон вспомнил, как шутили при приземлении о том, что если бы в воздухе убили, наверное, сразу попали бы в рай.

– До революции, – продолжал Суровцев, – русское военное искусство различало три типа вооружённой борьбы в тылу противника. Перечислю их, – точно преподаватель в академии сделал он паузу. – Партизанская война. Малая война. Народная война.

Партизанская война велась армейскими партизанскими отрядами вне тактической связи с боевыми действиями войск на фронте, но в соответствии с общим стратегическим замыслом операции. Таково прежнее определение. Малая война, – опять сделал он паузу, точно давал время записать, – это обособленные действия армейских отрядов регулярной и иррегулярной конницы в промежутках между генеральными сражениями. Целью малой войны являются: разведка, нападение на мелкие неприятельские отряды, проведение фуражировок.

Военные действия осуществляются в тесном взаимодействии с выславшими эти отряды воинскими соединениями. И наконец, народная война – вооружённая борьба мирного населения. Среди форм такой борьбы можно назвать восстание, действия народного ополчения по защите себя от насилия и грабежа. Противодействие оккупационной администрации. Вот так всё, казалось бы, просто. А теперь каждый волен спроецировать теоретические выкладки на практическую работу.

Ближе всего к классическим партизанским действиям – действия особой бригады НКВД. Вашего детища, Павел Анатольевич, – кивнул Суровцев Судоплатову. – Диверсионная и разведывательная работа подразумевается сама собой и является естественной составляющей действий подразделений бригады. Малая война, к сожалению, не получает развития в нынешней обстановке. Недавние рейды конных корпусов генералов Доватора и Белова демонстрируют малую эффективность боевого применения конницы.

Отрыв от основных сил, отстранённость местного населения на оккупированной территории от вооружённой борьбы ведёт к тому, что в результате этих рейдов корпуса несут огромные потери. До двух третей личного состава. А иногда и до трёх четвертей. Без ощутимых результатов. Это данные Генштаба. О масштабной народной войне пока говорить не приходится. Причины вы знаете не хуже меня. Население оккупированных территорий только начинает приходить к пониманию необходимости вооружённого сопротивления. Но здесь кончаются вопросы военные и начинаются вопросы политические, – сказал Суровцев и замолчал, точно решил перевести дыхание.

И Судоплатов, и Фитин, и Эйтингон уже знали, что это значит – «политические вопросы»… Никто из них не посмел бы даже намекнуть на подобное без риска получить обвинение по самым суровым статьям Уголовного кодекса. Население, попавшее под немецкую оккупацию, было угнетено и психологически, а затем экономически и физически. Оно не сразу могло осмыслить весь трагизм того положения, в котором оказалось. Была ему непонятна и логика немецких оккупационных властей, которые вдруг направили свои силы на поддержание колхозов.

Но когда осенью урожай стал выметаться, как при уже забытой продразвёрстке, когда молодёжь стали готовить к отправке в Германию, – становилось ясно, что теперь речь идёт не о «новом порядке». Речь идёт о рабстве под страхом смерти. Да что говорить, когда всё имущество населения, начиная от жилья и домашних животных до личных вещей и даже кухонной посуды, было объявлено собственностью великой Германии.

– Что-то я не припомню примеров партизанской войны на русско-германском фронте до революции, – заявил Фитин.

– Вы просто не знаете о них. У меня боевое крещение, первое ранение и даже первый крест – это всё партизанские действия. Многое просто забыто. Но я должен заметить, что и в той войне многое из уже имеющегося опыта было не использовано. В том числе из зарубежного опыта.

– Например? – спросил Судоплатов.

– Например, в ту войну умные головы предлагали широко использовать опыт гражданской войны в США. Американцы в прошлом веке имели самую широкую сеть железных дорог. Большая их часть находилась в северных штатах. Южане первыми создали подразделения кавалеристов-рейнджеров, в вооружение которых, кроме карабина, револьвера и сабли, стала входить динамитная шашка. И главной целью этих ребят стали диверсии на железных дорогах. Слово «рейд», кстати, придумали тоже они, когда возникла необходимость нападения на станции в тылу противника. Заодно они коней и скот угоняли. Сейчас царит неразбериха вокруг понятия «партизанская война». Всяк подразумевает своё и на свой лад. Одни народную войну считают войной истинно партизанской. Другие боятся упрёка в том, что они партизаны, поскольку появилось другое понятие времён гражданской войны – «партизанщина». Что совсем не одно и то же, что партизанская война. В прошлые годы за разговор о партизанской войне на захваченной противником территории могли поставить к стенке. Вот военные теоретики и потеряли дар речи. Хотя у покойного маршала Тухачевского я прочёл, что есть два типа партизанских действий: классовый и национальный. Ну, с национальным характером всё понятно. А классовый характер – это как? О партизанских отрядах немецких пролетариев вы что-нибудь слышали? А о партизанских отрядах французского крестьянства? Может быть, он имел в виду батьку Махно? Кстати, опыт его тоже необходимо использовать, и мне думается, отголоски этого опыта мы на Украине скоро услышим. Вот так, если кратко. Основной вывод Особой группы – нужно вывести действия в немецком тылу из сферы руководства политических органов. Агитационные листовки на вражеской территории разбрасывать будет нелишне, но пора вместо листовок забрасывать в немецкий тыл оружие и боеприпасы. И раз уж под партизанскими действиями стали понимать все вооружённые действия в тылу противника, то создать штаб партизанского движения.

– И что, мне свою бригаду нужно передать этому штабу? – возмутился Судоплатов.

– Ни в коем случае, – отрывисто произнёс Суровцев. – Штаб партизанского движения должен заниматься именно народной войной. Почему я так долго и говорил об истории вопроса. А там, в штабе, и политработникам место найдётся. Пусть штаб называется партизанским, но истинно партизанские действия в нынешней ситуации – это действия диверсионно-разведывательных подразделений. И ваших и армейских. И вообще, настало время говорить о специальных военных действиях и о подразделениях специального назначения, чтоб прекратить эту путаницу. Кроме того, – обратился он к Фитину, – сбор разведывательных данных – вторая главная задача нового органа. Представители возглавляемых вами управлений изначально предполагаются в организационной структуре. Уф, – выдохнул он, – устал, право.

И у начальников двух управлений, и у Эйтингона не возникло никаких вопросов. Все молча размышляли над сказанным. Действительно думали, что может следовать, если положения доклада Особой группы будут приняты в Кремле.

– Я в Генеральный штаб. А вечером, точнее ночью, с вашего позволения, навещу Новотроицына, – попытался закончить разговор Суровцев. – И сразу же передам его кому-нибудь из ваших людей. Тому, кто будет работать по вопросу внедрения наших агентов.

– Договорились, – согласился Фитин. – Я ночую здесь. До трёх ночи я в кабинете. Мой сотрудник будет вас ждать. Наум Исаакович, проводи меня. Переговорим. До свидания.

Они обменялись рукопожатиями. Фитин и Эйтингон направились к двери.

– До свидания. И оперативной вам удачи, – сказал вслед уходящим Суровцев.

После ухода Фитина и Эйтингона Судоплатов недолго помолчал.

– Сергей Георгиевич, а почему вы ничего не спросите о Лине? – вдруг поинтересовался Павел Анатольевич.

– Наверное, потому и не спросил, что знал: вы сами заговорите о ней.

– Хитрец вы, однако. Вскружили девушке голову и в сторону, – не хотел упускать эту тему Судоплатов. – Я серьёзно говорю. Вчера вызвал её, чтоб дать поручение. Она, как школьница, влетела. А потом, так получилось, я обманул её ожидания. Тут я и понял, что она рассчитывала ехать к вам на Пречистенку. А я ей про своё…

– Павел Анатольевич, – перебил его Суровцев, – позвольте начистоту.

– Конечно.

– Если вам необходимо, чтоб рядом со мной был ваш человек, то вы так прямо и скажите.

– Вы меня не поняли, Сергей Георгиевич! Неужели я, начальник управления, буду заниматься сводничеством?

– Прошу прощения.

– Принимаю ваши извинения. Меня в данном вопросе интересуют соображения службы. Так вот. Ей предстояло одно ответственное задание, на которое я послать теперь её не могу. Не то состояние у человека. Чему вы улыбаетесь?

– В ближайшие дни я сделаю девушке предложение…

– Шутите?

– Отнюдь нет. Я даже служебное жильё получил.

– Прав Фитин. С вами действительно не соскучишься.

В четыре часа ночи, познакомив назначенного Фитиным сотрудника с Новотроицыным, проведя совместно с ним ещё один допрос, Суровцев устало опустился на стул напротив своего давнего знакомого.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился к нему чекист, – разрешите идти?

– Да. Вы свободны.

– Есть, – ответил чекист и, повернувшись кругом, вышел из камеры.

– Ты уж не обижай его, – съязвил Суровцев. – Парень, по-моему, неплохой.

– Так он парень неплохой. Только ссытся и глухой, – в своей обычной манере продолжил Новотроицын. – А так хороший парень…

– Да что ты за пакость такая говорящая! – вырвалось у Суровцева.

– Да ладно. Молчу.

Несколько минут Суровцев и Новотроицын действительно молчали.

– Знаешь, когда я понял, что немцам рано или поздно кабздец придёт? – вдруг спросил Новотроицын.

– Я же тебе сегодня днём говорил, что мне покаяний от тебя не надо, – хотел перебить его Суровцев.

– А это не покаяние. Это казус какой-то. Под Ровно собрали немцы наших пленных из мусульман. И горцы там, и узбеки там, и татары, и туркмены, и хрен знает, кто ещё там был… Хотели мусульманскую военную часть из них сформировать. Мысль эту они, кстати, до сих пор не оставили. Но не об этом речь. Так вот. Один эсэсовец говорит им через переводчика. Естественно, на русском языке. И чего ему в голову взбрело? Может быть, строевую песню хотел услышать? Словом, приказал им спеть какую-нибудь общую песню. И что ты думаешь? Наши мусульмане что-то на своём каком-то общем фарси или на чём там они могут между собой разговаривать погыргыркали… И знаешь, что запели?

– Что? – вдруг заинтересовался Суровцев.

– Никогда не догадаешься. «Боже, царя храни» они запели. Вся эта татарва, все до одного. Представляешь, орда в тысячу голов стоит и «Боже, царя храни» горланит. А что? Дело нехитрое… Бывший гимн-то из одного куплета… Немцы когда поняли, что именно они поют, – им плохо стало! Тогда и я понял, что война эта кончится для Германии кувырком в нужник.

«Знал бы ты, вместе с немцами, что в русской армии скоро погоны будут введены, – тебе самому плохо сейчас стало бы. Тоже кувыркнулся бы в нужник», – подумал про себя Суровцев. Но вслух сказал другое:

– Будем считать, что ты с моим появлением вытянул выигрышный лотерейный билет. И уж постарайся, не кувыркнись, куда ни попадя… И последнее… Если дело обстоит так, как ты говоришь, и в руководстве немецкой разведки серьёзно рассматривают вопрос использования в диверсионной работе наших уголовников, то мы им подыграем. На днях познакомишься с готовой уголовной бандой…

Суровцев пока не стал вдаваться в подробности. Завтра нужно было ещё связаться с Федотовым и согласовать с ним использование одной из групп невостребованного московского подполья. По оперативным документам группа проходила под названием «Лихие» и дальновидно была создана управлением Петра Васильевича Федотова именно из бывших уголовников.

Он вышел во внутренний двор комплекса зданий Наркомата. Шёл мелкий, тёплый весенний дождик. Быстро, чтоб не промокнуть, пошёл к недавно прикреплённому к нему служебному автомобилю с водителем. Он же и помощник, и охрана – сотрудник НКВД Черепанов.

– Товарищ генерал, – неожиданно окликнул его знакомый девичий голос.

Генерал обернулся. Под струйками дождя, освещаемыми тусклым светом дежурной лампочки, у одного из подъездов он увидел невысокий силуэт в дождевике с капюшоном. Подошёл ближе. Конечно же он узнал её. Чуть волнуясь, тихо произнёс:

– Здравствуйте, Лина.

Глава 3. Попутчик.

1920 год. Август. Украина.

Конармия была деморализована. И причиной этого были не военные поражения, а издевательское отстранение от высшего военного результата – победы. Захват Львова мог бы стать хорошей точкой многокилометрового похода красной конницы по всей Украине. Начали с освобождения Киева и закончили бы взятием Львова. Это даже не точка… Это был бы веский восклицательный знак! Но получилось многозначительное, пугающее неопределённостью и непредсказуемостью последствий многоточие… И Львов не взяли, и соседям не помогли.

Душевное состояние Суровцева, как и у всех конармейцев, было подавленным. Армия словно несолоно хлебавши возвращалась к рубежам, с которых начала своё победное наступление на советско-польском фронте. Возвращались, понеся огромные и, как выяснялось, почти безрезультатные потери. Наступление соседнего фронта на Варшаву закончилось чудовищным разгромом этого фронта. Едва будённовские дивизии вышли в район Владимира-Волынского, как стали натыкаться на разрозненные и основательно потрёпанные остатки кавалерийских частей Западного фронта, которые чудом оторвались от преследования и с трудом вырвались из польского окружения.

– Чего у вас тут творится? – спрашивали будённовцы.

– Скоро узнаете чего, – отвечали окруженцы. – Так под Варшавой поддали, что вот только и остановились.

– Что с пехотными частями? – спросил одного из командиров Суровцев.

– Считай так, что все в плену. А вы-то чего здесь делаете? Раньше надо было помогать. Теперь некому…

Дело было под вечер. Эскадрон арьергарда ушёл вперёд. На небольшой поляне Гриценко остановил коня, чтобы справить малую нужду. Польский кавалерийский разъезд из трёх человек, или это была разведка, будто вылетел из-за кривых невысоких вязов. Видимо, не желая стрелять, чтобы не выдать своё присутствие, польские гусары бросились в атаку с обнажёнными палашами. Вот когда пригодились Суровцеву навыки, приобретённые во время командования казаками.

Понимая, что ему не хватит времени разогнать лошадь, чтобы встретить атакующего противника, Суровцев уверенно поставил Брата на дыбы. В неудобном положении он не только успел просунуть руку в петлю темляка, но смог выхватить и шашку. Поляк был вынужден придержать коня, чтоб не проскакать мимо намеченной жертвы. И всё равно, голова его лошади оказалась чуть впереди и справа от нависшего сверху Суровцева. Тот вытянулся вдоль шеи своего коня и соединил замах шашки с движением опускающегося на передние копыта животного.

Польский кавалерист запоздало и косо вскинул для защиты палаш. Усиленный немалым весом лошади удар Суровцева переломил вражеское оружие почти у эфеса. Изменённый угол падения клинка пришёлся на правое плечо нападавшего, и его правая, отрубленная, ещё живая рука вместе с обломками палаша отлетела под лошадиные копыта. Ужасный вопль из груди изувеченного человека заставил всех вздрогнуть и обернуться.

Развернувшись, Суровцев остановил коня. Хлёстко вставил в ножны окровавленную шашку. И уже тащил из-за спины неподатливый карабин. Было понятно, что каким-то чудом и Гриценко, судорожно застёгивавший штаны, увернулся от первой атаки «своего» поляка. Теперь гусар развернулся и во весь опор летел на пешего комполка. Сергей Георгиевич передёрнул затвор оружия, быстро прицелился и выстрелил. Поляка откинуло назад. Гриценко уверенно ухватил под уздцы гусарского коня.

Преследовавший Сеньку третий гусар решил не испытывать судьбу и поскакал к лесу. И теперь все трое стреляли ему вслед, по-хозяйски целясь выше, чтобы не попасть в лошадь. Чья пуля настигла несчастного, они так и не поняли. Через минуту Сенька вернулся из леса с конём и с оружием убитого. А по дороге уже скакали возвращающиеся назад, спешащие на выручку бойцы арьергарда.

– Сходил поссать… И чуть не усрался, – как ни в чём не бывало сказал Гриценко.

Суровцев достал из ножен окровавленную шашку. Нарвал травы с уже выпавшей росой и принялся молча вытирать оружие. Офицерская казачья шашка образца 1881 года в очередной раз спасла жизнь русскому воину. Нужно сказать, что холодное оружие образца этого года отлично зарекомендовало себя в целой череде войн. По длине, по весу, по составу и качеству стали оно оказалось идеальным.

– Чего молчишь, начштаб?

– Скажи, Алексей Николаевич, ты себя никогда не боишься? – в ответ спросил сам Суровцев.

– А чего бояться? Пусть меня боятся.

– А я вот боюсь. Чем дальше, тем больше себя боюсь, – признался Сергей Георгиевич и вставил протёртую от крови шашку в ножны.

Он погладил гриву и шею Брата. Поцеловал потную, солёную и колючую для губ кожу. Вдруг и Гриценко за шею притянул к себе Суровцева. Обнял.

– Целовать не буду. Не девка… Спасибо тебе, начштаб, – вполголоса проговорил комполка.

Спешившиеся бойцы вернувшегося эскадрона осматривали и обыскивали мёртвых. Суровцев пошёл по дороге, держа коня за узду. Через минуту до него донёсся громкий смех конармейцев. Это Гриценко рассказывал, как неудачно он только что «сходил до ветру»…

К переживаниям душевным прибавились и физические страдания. Без единой царапины провоевав всё лето, он всё же получил ранение. Шальной осколок от польского снаряда на излёте ранил его в бедро. Против обыкновения сознание от боли он не потерял. Тут же выдернул осколок и выкинул. Больше неприятностей было с залитыми кровью бриджами, пока ординарец Гриценко не достал ему откуда-то новые форменные брюки.

В седле боль от раны почти не чувствовалась. Но при ходьбе он заметно прихрамывал. А в целом радовался, что за два месяца боёв отделался столь легко. Боевая, военная усталость усугублялась постоянным чувством голода. Если в первые дни наступления всего было вдоволь, то теперь можно было на себе прочувствовать то, что чувствовали войска Наполеона, отступая из Москвы по разорённой смоленской дороге. И ужасающая жара была ничуть не милосердней мороза.

Невыносимый трупный запах повсюду сопровождал армию. Люди с чёрными от загара и пыли лицами часто резко бледнели и падали под копыта коней от тепловых и солнечных ударов, вызванных неотступным чувством голода и висящим в воздухе смрадом.

Многочисленные банды украинских батек, сховавшиеся при красном наступлении, теперь не только снова вылезли наружу из всех щелей, но и стали нападать на обозы. Больше нападали из-за злобы, нежели из-за военной целесообразности. Несколько зарвавшихся банд были походя, без особых усилий окружены и безжалостно вырублены до последнего бандита. Участились случаи дезертирства. Иногда они были массовыми. Бойцы-украинцы, только что бывшие освободителями родной земли, не хотели от этой земли никуда уходить. И без того слабая советская власть на Украине повсеместно зашаталась.

Население, готовое делиться последним при наступлении, теперь прятало припасы. Бывало так, что эскадрон, выйдя на чудом сохранившийся участок ржаного поля, спешивался и бросался на него, как саранча. Шелушили в ладонях колосья и горстями отправляли зерно в рот. Набивали хлебом карманы. Кто-то пытался косить рожь шашкой. Куда там! При всей схожести коса есть коса, серп есть серп, а сабля всегда сабля. Больше вытаптывали, чем скашивали. Следом за бойцами тянулись не получавшие фураж голодные кони… Жадно ели. И никто и думать не хотел, что этот хлеб был посеян из последних запасов, из почти последних сил украинского крестьянина.

– По коням! – орал охрипшей глоткой Гриценко. – По коням, ироды, мать вашу!..

– Тебе хорошо, комполка! Твой ординарец твоим именем на хуторе куру реквизировал. А нам шо жрать прикажешь? – слышалось в ответ.

– Потерпите, хлопцы! Вот выйдем к основным силам, там отъедитесь.

– Четвёртый год воюю, а что-то никак не отъемся, – забираясь в седло, огрызался лихой рубака.

Командование фронта за всё время наступления не присылало ни подкреплений, ни продовольствия. «Зачем? У противника что нужно отнимут! А теперь зачем высылать? Скоро сами придут. Тогда и переформируем и накормим», – примерно вот так и рассуждал штаб фронта и его военный совет.

От санитарных обозов шёл тяжёлый дух немытых тел и гноящихся ран. Смертность раненых была ужасающей. Не хватало медикаментов. Совсем не было бинтов. Лошадей и повозок тоже на всех не хватало. «Ноги целы – иди. Коня убили? Кто тебе виноват?» Легкораненые изо всех сил старались остаться в строю. Что являлось отнюдь не проявлением служебного рвения. Люди боялись отстать. Боялись пропасть поодиночке. Время от времени от проезжающих санитарных повозок повторяющийся возглас, а то и вопль:

– Только не бросайте, братцы!

Хмурые, озлобленные «братцы» молчали и отводили глаза. Входили в городок или в местечко. Никаких сил и никакой власти не хватало, чтобы остановить грабежи. Следом за грабежами то там, то здесь вспыхивали погромы. И поди, попробуй, проведи границу между грабежом и погромом! С грабежа начинали. При малейшем сопротивлении следовал погром. На грозные окрики и предупреждения политотдела Первой конной командиры дивизий письменно и устно стандартно отвечали: «А вы сами попробуйте сдержать грабежи, когда люди неделями голодные».

Общие горести и беды сближают. И ничего нельзя было с этим поделать. Воспринимать того же Гриценко как врага Суровцев не мог. Но счастливого совпадения интересов уже не получалось. Больше в Красной армии ему нечего было делать. По выходу к главным силам и после переформирования предстояли бои с Врангелем. Воевать против белых Сергей Георгиевич не собирался. «В конце концов, разведывательная специализация всегда была делом подлым», – пытался он восстановить душевное состояние столь слабым утешением. Но было и хорошее… Таинственный стрелок, дважды стрелявший ему в спину, больше не стрелял. Возможно, он заметил постоянную опеку ординарца Гриценко Сеньки. А может быть, был убит или ранен в одном из многочисленных боёв.

– Нема злыдня, – докладывал Сенька, – уси очи пробачил. Може, вбили сучьего сына…

– Всё может быть, – соглашался с ним Гриценко. – Но ты, товарищ Суровцев, ухо востро держи. Спокойной жизни у тебя всё равно не ожидается. Сейчас пообедаем да в особый отдел армии поскачем. Дивизионного особиста я послал куда подальше, да не он приказы отдаёт. В штаб армии ехать надо.

Приказ РВС фронта об увольнении бывших офицеров белых армий Суровцев воспринял спокойно. Точно ждал этого. Хотя, конечно, не предполагал, что это было всего лишь следствием внутрипартийной борьбы в рядах большевиков. Русское офицерство в очередной раз за последние годы становилось разменной картой в политических играх. Член РВС Сталин цинично и расчётливо выбивал военную основу из-под ног Троцкого, который последний год всячески приближал бывших офицеров. В действующей армии начали от офицеров избавляться. Суровцева это больше чем устраивало. Можно было продолжить свой прерванный путь в стан белых войск. Возмущался, как ни странно, Гриценко:

– Молодцы! Когда поляков били – все годились! А теперь по шапке… Придётся с особым отделом гутарить.

– Так тож бывших беляков цепляють! А чего им от начштаба нашего треба? – интересовался любознательный Сенька.

– А того треба, что начштаба у нас бывшего Генерального штаба бывший офицер. А с такими у особого отдела особый разговор, – невесело скаламбурил Гриценко.

– Товарищ Гриценко, – протянул Сенька комбригу пучок обожжённых на костре ржаных колосьев. – Кушайте, будьте ласковы! И вам, товарищ начштаба, свой снопик. – Отдал он точно такие же почерневшие колоски Суровцеву. – А к вечеру я кашу сварганю.

– Чего смотришь? Ешь, – глядя на недоумевающего Суровцева, бросил Гриценко.

– Как есть? – искренне поинтересовался Сергей Георгиевич. Он действительно не понимал, как можно есть эти чёрные, обожжённые, сухие колоски.

Гриценко и Сенька весело и дружно рассмеялись.

– Как кони едят, так и ты ешь, – всегда готовый шутить, шутил Гриценко. – Смотри. Запоминай…

Он оторвал несколько колосков и, зажав их между ладоней, стал перетирать. Раскрыл почерневшие пальцы. Набрав в лёгкие воздух, осторожно и ровно подул на руки. Перетёртая, обугленная, чёрная шелуха полетела в разные стороны. На почерневших ладонях оказались аппетитно желтеющие зёрна ржи. Он ещё потёр. Опять дул на зернышки, теперь пересыпая их из ладони в ладонь. Дунул в последний раз, улыбнулся Суровцеву и отправил рожь в рот.

– Всё-то вас учи, – пережёвывая этот первобытный хлеб, говорил он. – Ты что, правда, никогда жареные колоски не ел?

– Не приходилось, – честно признался Сергей Георгиевич.

Гриценко и Сенька снова смеялись.

– Да-а, – нараспев произнёс комбриг, – страшно далёк ты был от народа, ваше высокоблагородие.

Очень удивился бы Гриценко, узнай он, что почти полностью процитировал фразу Ленина из статьи «Памяти Герцена», адресованную декабристам: «Узок круг революционеров. Страшно далеки они от народа».

В особом отделе разговор не складывался. Уже знакомый Суровцеву чекист-латыш по фамилии Зведерис, тот самый, которому он оставил свою анкету при вступлении в Конармию, сразу ему заявил:

– Оружие сдать. Следуйте под арест.

– Я тебе сейчас последую, – не скрывая угрозы, заступился Гриценко. – Я тебе сейчас так последую, что ты у меня до самой Варшавы и обратно следовать будешь! Ишь ты! Зубы показать решил! Не по зубам тебе наши командиры. Запомни это!

– Вы должны быть благодарны за то, что мы не преследуем бывших младших царских офицеров. Как вы говорите, руки не доходят, – с неистребимым акцентом продолжал демонстрировать власть особист.

– А ты протяни… Ты протяни ручонки-то… Я тебе их по самые уши и обрублю, – ответил Гриценко и для убедительности взялся за рукоять шашки.

– Товарищ военный чекист, – решил разрядить обстановку Суровцев, – у меня нет оснований скрываться. А военная обстановка такова, что каждая сабля и каждый штык на счету.

– Да что ты с этим говнюком разговариваешь! Сейчас с Ворошиловым перетолкуем. А я попрошу его и товарища Будённого, чтоб они это чучело к нашему полку прикрепили. Нехай поможе с дезертирством бороться. Не всё нам с тобой дерьмо хлебать. А не будет справляться, мы его сами с тобой в расход отпишем как контру. Ты же ещё и будешь его кончать. Я тебе прикажу его шлёпнуть, – вдруг разулыбался комполка, точно обрадовался интересной мысли.

Было понятно, что перспектива оказаться в полку Гриценко не увлекала особиста. И в какие-то мгновения он понял, что явно перегнул палку в разговоре. Бывший прапорщик, но теперь орденоносец Гриценко был действительно пока ему не по зубам.

– Читайте, – с акцентом, строго, но без прежней решительности вдруг сказал военный чекист и положил на стол несколько листов машинописного текста. – Это документ апреля.

Суровцев и Гриценко склонились над документом из трёх страниц. Быстро читали: Особый отдел ВЧК 22 апреля 1920 г. сообщал в секретариат РВСР об отправке особым отделам фронтов и армий телеграммы с приказом об отношении к пленным и перебежчикам – офицерам белогвардейских армий. Они быстро прочитали страницу. Одновременно читали дальше суровые строки приказа:

«Принять к исполнению. Указанные офицеры подразделяются на 5 групп: 1) офицеры-поляки, 2) генералы и офицеры Генштаба, 3) контрразведчики и полицейские чины, 4) кадровые обер-офицеры и офицеры из студентов, учителей и духовенства, а также юнкера, 5) офицеры военного времени, за исключением студентов, учителей и духовенства. Группы 1 и 4-ю отправлять в определённые приказом концлагеря для дальнейшего просмотра, причём за поляками соблюдать строжайший надзор. Группу 5 подвергать тщательной фильтрации на месте, затем направить: “лояльных” в трудармии, остальных в места заключения для пленных 1 и 4-й групп. 2 и 3-ю группы направлять под конвоем в Москву в Особый отдел ВЧК».

Завершали приказ подписи авторов: «Заместитель ВЧК В.Р. Менжинский, член РВСР Д.И. Курский, управляющий делами Особого отдела ВЧК Г.Г. Ягода».

Прилагался и список концентрационных лагерей. Именно из-за строк приказа, предписывающих его как генштабиста и контрразведчика доставить в Особый отдел ВЧК, взгляд Суровцева непроизвольно выхватил названия лагерей, находившихся в Москве: Андрониковский лагерь, Покровский лагерь, Бутырская тюрьма. Ему было ясно, что курс большевиков на уничтожение русского офицерского корпуса из стихийного превращался в планомерный. Хотя ни он, ни Гриценко, ни сам информированный особист не знали, что в одних Бутырках весной текущего года сидело около двух тысяч офицеров. А сколько тысяч погибли там прошедшей зимой в результате расстрелов и повального тифа, уже не узнать никогда. Ежедневно во дворе тюрьмы скапливалось до ста пятидесяти не вывезенных трупов. Не знали они и о том, что всего месяц назад, в июле, заключённых Покровского лагеря, а это 1092 человека, вывезли на Север, в Архангельскую губернию, и всех до одного расстреляли.

И Гриценко и Суровцев были людьми похожими в умении быстро думать и анализировать. Внутреннюю логику приказа они схватили одновременно. Им всё было понятно. Понятно, почему офицеры-поляки, которых было много в старой русской армии, подлежали «строжайшему надзору» даже в лагерях.

Почему 4-я группа вызывала наибольшее недоверие. Именно кадровые обер-офицеры и офицеры из студентов, учителей и духовенства составили командную основу батальонного звена белых армий. Именно это звено было самым слабым в армиях красных. Опять же даже в пятой, не столь контрреволюционной, казалось бы, группе офицеров военного времени особо неблагонадёжными приказывалось считать выходцев из студентов, учителей и духовенства.

Положение Суровцева было не завидным. Как офицер Генштаба он интересовал командование и мог смело начинать делать карьеру в Красной армии. Но как контрразведчик он представлял опасность куда большую, чем полицейские чины. Осведомлённость русской контрразведки в вопросах финансирования антиправительственных партий дореволюционного и революционного времени несла смертельную опасность для укрепляющейся власти большевиков. А если касаться личностей партийных лидеров, то их дореволюционные контакты с иностранными разведками были столь обширны, что до Октябрьского переворота обвинений в предательстве просто невозможно было избежать. Свидетелей тех дореволюционных тайных партийных операций из числа бывших контрразведчиков и полицейских чекисты выявляли с особым рвением.

– Так это о бывших белых речь идёт, – резонно заметил Гриценко.

– Нам неизвестно, чем занимался этот человек два года, – кивнул Зведерис на Суровцева. – Может быть, он был у Деникина, Колчака или Юденича. И без этого приказа мы обязаны генштабистов, контрразведчиков и бывших полицейских конвоировать в столицу.

– А чего ты сразу не сказал, что генштабистов всех надо посылать в Москву?

– Товарищ Ворошилов самовольно нарушил это правило. Я даже не беседовал с ним, – опять кивнул на Суровцева особист.

– Ясно. А за все месяцы боёв прискакать на передовую ты времени не нашёл? – не скрывая презрения, спросил Гриценко. – Комиссары тоже о политических курсах для бывших офицеров только теперь вспомнили…

– Другие у всех были дела, – повышая голос, ответил военный чекист. – И нечего меня за горло брать! – почти крикнул он с прорвавшимся от волнения сильным латышским акцентом.

– Вот и ты не бери! – уже откровенно заорал в ответ Гриценко. – А то будешь лететь, свистеть и радоваться… Всяко-разно судьбу его не тебе решать.

– Посмотрим, – многозначительно сказал чекист.

– Посмотрим, – согласился Гриценко. – А пока мы до товарищей Будённого и Ворошилова сходим.

Они и пошли. Даже верхом ехать не надо было. Коней не стали и отвязывать. Штаб армии находился через дорогу в большой мазаной хате. Вокруг штаба тоже нельзя было не заметить царившего раздражения. То и дело подъезжали посыльные. И пока одни соскакивали с коней, другие, наоборот, взбирались в сёдла и неслись куда-то с приказами и распоряжениями.

– А я вам, как на духу, вот что скажу, – с раздражением говорил Гриценко Будённому, Ворошилову, члену военного совета армии Щаденко и начальнику полевого штаба армии Зотову, – он в первом бою, ещё под Самгородком, самолично поляков порубал столько, сколько иной особист их дохлых в своей жизни не видал.

– Чего-то у нас сегодня комдивы с комбригами с утра косяком прут, – по привычке разглаживая усы, вдруг обратился Будённый к Ворошилову. – Теперь вот и командиры полков потянулись. И все о своих начальниках штабов хлопочут, – говорил он уже Гриценко. – Ты пятый за сегодня…

– Приказ военного совета фронта, – развёл руками Щаденко, – сам Сталин вопрос контролирует.

– Не дрейфь, военспец! Мы с Семёном Михайловичем своих в обиду не даём, – заверил Ворошилов. – Если бы мы всех бывших офицеров чека отдавали, то и без начальника полевого штаба армии остались бы. Правильно я говорю, товарищ Зотов?

Выпускник школы подпрапорщиков и Тифлисского военного училища, награждённый за храбрость четырьмя Георгиями и тремя георгиевскими медалями, бывший хорунжий Степан Андреевич Зотов едва кивнул.

– А на политические курсы ты давай ходи. Чтобы комиссары тебя в лицо знали, – наставлял Климент Ефремович.

– А хромаешь чего? – спросил Будённый.

– Осколком достало. Рана пустячная.

– Докторам показывал? – заинтересованно спросил Ворошилов.

– Рана не стоит того, – попытался уйти от этой темы Суровцев.

– А ты всё же покажи. Покажи докторам. Ежели особый отдел не уймётся, то мы тебе отпуск по ранению оформим. А там, глядишь, другие ветры подуют.

– Если их слушать, мы без артиллерии останемся, – сказал своё слово Щаденко. – А уж авиаторов всех скопом нужно гнать, а то и расстреливать всех поголовно. Там у нас и вовсе офицер на офицере…

Про Будённого и Ворошилова написано и сказано много. Есть полные восхищения поэмы и песни. Есть грязные пасквили, из которых буквально сочится ненависть и бессильная злоба. В какой-то момент критическая масса обвинений стала заливать сама себя. Теперь даже невозможно вспомнить, кто приписал им идиотическое поклонение кавалерии в ущерб современным родам войск. Бросаться с шашкой на танки никогда никого они не призывали. Вот это можно утверждать точно. Остаётся только удивляться, как не обвинили их в пропаганде подобных действий против авиации. Были они, эти два будущих маршала, и карьеристами, и интриганами, и приспособленцами, и исполнителями чужой недоброй воли. Были и злодеями. Как тогда говорили, «по требованию текущего момента». Как многие и многие политики и руководители, были беспринципны. Но идиотами они никогда не были.

Госпиталь располагался в пустом амбаре. Ворота были открыты, а всё пространство внутри заставлено раскладными кроватями и лежанками. Люди лежали и на земле. Тень амбара мало спасала от стоявшей жары. Полное отсутствие даже лёгкого ветерка делало невыносимой смрадную атмосферу госпиталя. Жужжание крупных мух и стоны раненых вырывались из-под крыши даже во двор.

Когда Суровцев в сопровождении санитара проходил мимо какого-то искалеченного и всего перебинтованного человека, того забил страшный кашель, который буквально подбрасывал всё его изуродованное тело. Санитар бросился к раненому и скороговоркой заговорил:

– Да что ж с тобой, сердешным, поделаешь! И набок не положить, и на живот нельзя. И лёгкое всё осколками измахрачено. Терпи. Терпи, браток.

Через минуту раненый перестал кашлять. Жадно хватая зияющим из бинтов ртом воздух, широко раскрыв глаза, он пристально смотрел на Суровцева.

– Помереть ишо день назад должон был. Вся грудь вывернута наружу, – вполголоса сказал санитар, когда они чуть отошли.

Прошли в глубь амбара. Внутри оказалось ещё одно, с мазаными стенами, помещение. Здесь находилась операционная. Ещё что-то вроде смотровой комнаты с кушеткой и кабинет начальника. Он же главный врач и единственный хирург. Всё в одном лице и в одной персоне. Здесь были неширокие, но всё же окна.

– Иван Галактионович, – обратился санитар к невидимому собеседнику, – я к вам товарища командира для осмотру привёл.

Начальником полевого госпиталя оказался престарелый военный доктор, невесть как попавший в Красную армию. Вряд ли по мобилизации. Скорее, по неясному велению беспокойной души. Сухонький, невысокий, весь седой от редких волос на голове до узкой бородки. Золотое пенсне на носу. Старая, выцветшая, с изломанной тульей офицерская фуражка. Китель старинного образца с потёртыми на локтях рукавами. Без ремня. Галифе старенькое, но с отглаженными стрелками. Потёртые пыльные сапоги. Вот и портрет в полный рост. Глядя через увеличительные линзы пенсне, спросил скрипучим голосом:

– Что у вас, голубчик?

– Собственно говоря, – царапина.

– Давайте посмотрим вашу царапину.

Суровцев поочерёдно снял с себя шашку, бинокль, полевую сумку. Расстегнул ремень и вместе с наганом в кобуре и портупеей сложил всё на лавку. Расстегнул поясной ремень и приспустил бриджи и кальсоны. Повернулся раненым бедром к доктору. Развязал самодельную, сползшую ниже раны повязку.

– Так-с. Тут, я понимаю, осколочек расписался, – нагнувшись к бедру Суровцева и опираясь ладонями рук себе в колени, проскрипел доктор. – А где он, осколочек, позвольте узнать?

– Я его сразу же вытащил. Как ни странно, было не очень больно.

– Осколочек какой был?

– С ноготь величиной.

– Прекрасно. Прекрасно. Стойте так, – сказал он.

Бывший лейб-медик открыл склянку коричневого стекла. Взял из стакана на столе палочку с ваткой на кончике. Опустил палочку в склянку, достал её и быстрым движением сделал коричневый круг вокруг раны на бедре.

– Перевязать себя извольте сами, – закрывая лекарство, приказал он. – У меня и руки грязные, да и бинтов чистых нет. Сестрички отдыхают после операций. Им ещё и бинты стирать приходится при нищете нашей. Да вот незадача – и воды сутки уже не имеем. Перевязывайтесь, перевязывайтесь, голубчик. Хотя особо не трудитесь. Место ранения таково, что повязка всё равно сползать будет.

Пока Суровцев перевязывал себя и одевался, доктор продолжал говорить:

– Повязку чаще меняйте. Рану спиртом прижигайте, если найдёте спирт. Пусть пощиплет, зато инфекцию убьёт. Ненадолго можно на солнышко ранку выставлять, чтоб подсыхала. Что ещё вам сказать? Мазь, по-хорошему, надо бы прикладывать. Да где её взять, мазь? Личная гигиена опять же… Ну да вы человек образованный – всё сами знаете. А то наши воины то золой раны посыпают, то и вовсе – компрессы из собственной мочи прикладывают. Где они этой «народной мудрости» нахватались, и ума не приложу. Чего тебе? – обратился доктор к вошедшему и вставшему в дверях санитару.

– Там раненый один, – указал большим пальцем руки себе через плечо санитар, – товарища военспеца видеть желает. Тоже из вашего брата офицера. Да вы его и видели. Тот, что кашлял, – пояснил он Суровцеву.

– Ну что ж, сходите. Только имейте в виду, если будет просить оружие – не давать ни под каким предлогом! По моему приказу личное оружие у всех отнято. А то взяли за обычай стреляться! Мало того что в себя палят, так завели моду – просят друг дружку себя пристрелить. И что вы думаете? Стреляют! Даже трибунала не боятся. Того не понимают, что телесные мучения для душевного очищения нам дадены. А они душу свою бессмертную ни в грош не ставят. Ни свою ни чужую. Иди, иди, братец, к раненым. Сейчас пациент придёт, – обратился он к санитару. – И вот ещё что, – чуть помолчав, сказал доктор, когда санитар удалился, – я так понял, что у вас нужда в основании для выхода из строя… Говорите начистоту. Я доносить не побегу.

– Не могу не отметить вашу проницательность, товарищ доктор, – без обиняков признался Суровцев.

– Можете на меня рассчитывать, товарищ офицер, – хихикнул медик.

Оба рассмеялись.

– Ступайте с Богом. А я подумаю, что ещё сделать, чтоб основания для отстранения от службы были более вескими… Завтра ко мне… На перевязку.

– Благодарю вас, доктор, – уже серьёзно поблагодарил Сергей Георгиевич.

Суровцев шёл за санитаром по узкому проходу к выходу из амбара-госпиталя. Опять тяжёлый дух со всех сторон. Опять стоны. Несколько раз разные голоса просили воды.

– Тяжелый он, который вас зовёт. Под снаряд польский угодил. Всё больше без памяти лежит. А тут вас увидал, когда вы проходили, и ну давай меня кликать. Позови, говорит, военспеца, что сейчас мимо проходил. Вот. А нагана ему, и правда, не давайте. Хотя будь моя воля, я бы разрешил стреляться, кому на то охота есть. Нам меньше мороки… Вот пришли, – остановился санитар. – Пойду я, – добавил он ещё и отправился к выходу – на свежий воздух.

Только сейчас Суровцев разглядел, что одна из ног у раненого ампутирована выше колена. Туловище и руки до самых пальцев облегали грязные, окровавленные бинты. Из всей головы свободными от бинтов оставались только глаза и рот. Можно было только догадываться, какие мучения испытывает этот человек от боли, жары и духоты.

– Мирк, – тяжело дыша, вдруг обратился к нему страдалец, – подойди ближе. Вижу тебя плохо.

В Конармии никто из встречаемых им здесь людей не мог знать полную фамилию Суровцева. Раненый между тем точно силился что-то показать правой перебинтованной рукой, сильно сжав четыре чёрных от крови и копоти пальца. Опухшие пальцы плохо сгибались и разгибались. Большой палец при этом был неестественно оттопырен в сторону. Раненый то касался левого плеча, то описывал рукой круг над собой. То снова касался другого плеча. Но вдруг без сил опустил руку. Через секунду снова поднял её и протянул точно для рукопожатия.

Скорее интуитивно, чем осмысленно, Суровцев протянул навстречу свою ладонь. Последовало слабое, вялое рукопожатие. Но какое! Большим пальцем своей руки раненый дотронулся до первого сустава указательного пальца Суровцева. И тут же ногтём другого пальца трижды незаметно ударил по внутренней стороне ладони военспеца. Это было тайное масонское рукопожатие.

В одну секунду Сергей Георгиевич понял весь смысл жестикуляций раненого. Тот пытался лёжа воспроизвести два тайных масонских жеста старошотландского ритуала. Жест порядка и жест признательности. Жест порядка делается стоя. Левая рука должна быть опущена вниз. Правую руку подносят к горлу таким образом, чтобы локоть находился на уровне плеча. Четыре пальца плотно прижаты друг к другу, а большой палец образует по отношению к ним перпендикуляр. Этот жест означает, что в случае предательства интересов организации его члену перережут горло.

Исходное положение жеста признательности то же самое, что и у жеста порядка, но исполняться он должен как можно незаметнее, чтобы не привлекать внимания. Правая рука движется к правому плечу, после чего её резко опускают вниз, как бы перерезая горло невидимым ножом. Наглядным пособием исходного положения к этому жесту может служить известная статуя Микеланджело – «Давид». Победитель Голиафа замер перед исполнением жеста признательности. Нечего было и думать, чтобы было возможно распознать тайные жесты в исполнении тяжелораненого и лежащего на спине человека.

По характеру рукопожатия выходило, что представившийся человек носил звание ученика. Если подобный жест сделан, то его нельзя оставлять без ответа. Сергей Георгиевич должен был произнести первый слог специального пароля. Он склонился к раненому и прошептал этот слог:

– Бо…

– Оц, – продолжил собеседник слово, целиком звучащее как «Бооц».

– Тубалкаин, – чуть слышно прошептал ещё одно слово Суровцев.

Это слово могло служить пропуском, а в данном случае знаком к продолжению разговора. Но вместо этого Сергей Георгиевич распрямился и сделал шаг в сторону. Ему предстояло сделать свои знаки. Он имел градус посвящения выше и имел степень подмастерья, или работника.

Подмастерье в отличие от ученика иначе делает жест признательности. Он приложил правую руку со сжатыми четырьмя пальцами и перпендикулярным большим пальцем к сердцу. Затем медленно переместил кисть к правому боку и осторожно опустил руку вдоль тела.

– Я не знал, что ты выше меня градусом, – едва слышно произнёс незнакомец.

– Разница не велика, – сдержанно ответил Суровцев. – Мы лично знакомы?

– Нет, – чуть качнув головой, ответил тот.

– Как мне к тебе обращаться?

– Николай. Ряшенцев Николай. Штабс-капитан, – добавил он еле слышно.

– Стрелял в меня ты?

– Да.

– Ты один?

– Да.

– Что я могу для тебя сделать? Только не проси наган, чтоб застрелиться. Не дам.

Неожиданно некое подобие смеха вырвалось из ограниченного бинтами отверстия рта. И тут же приступ кашля стал терзать раненого. Суровцеву пришлось придерживать своего нового знакомого и несостоявшегося убийцу за плечи, чтобы он не свалился от конвульсивных содроганий с кровати. Наконец приступ кашля прошёл.

– Кажется, легче становится, – тяжело дыша, сказал раненый. – Не иначе как засыпаю на Востоке Вечном.

– Так что ты мне хотел сказать? – спросил Суровцев, оставив без комментария это выражение – «заснуть на Востоке Вечном». На тайном языке масонов оно означало «умереть».

– Я и сам не знаю. Хочется нормальную речь нормального человека перед смертью услышать. Вот и всё. Я ненавижу их всех. Сволочь краснозадая! И они это чувствуют.

– Зачем же в Красную армию вступал?

– С одной только целью и вступал, чтоб в первом же бою перебежать к своим.

– К полякам тоже можно было перебежать.

– Противно. Да они и сами от нас бежали. А потом и вовсе как дурак увлёкся общим порывом. Потом тебя увидел. Мне тебя показали в семнадцатом году в Петрограде. А с приказом о твоей радиации познакомили ещё в ложе. Я и стрелял… А в результате получил по самое-самое… Глупо всё это и бездарно…

– Я уже и думать забыл, что меня подвергли радиации с приговором, – искренне удивился Мирк-Суровцев. – Нет! Русский офицер положительно человек недалёкого ума и ограниченного кругозора. На нашем врождённом чувстве долга кто только за последние годы не прокатился! Кто только нас под присягу не тащил и не тащит, а мы и рады стараться. А у тебя не возникло простого желания подойти и спросить меня: за что я приговорён к смерти?

– За нарушение клятвы и данного слова, – заученно, но без пафоса проговорил Ряшенцев.

– Да нет, друг мой! За то что я, офицер контрразведывательного отделения Генштаба, вступивший в ложу по приказу командования, однажды увидел на масонской сессии любопытный список из фамилий чиновников дипломатического корпуса его императорского величества. Увидел. Запомнил. И смог воспроизвести.

– И только?

– Только и всего. Правда, должности были высокие и фамилии очень известные.

– Всё это даже глупее, чем я думал, – только и сказал умирающий.

– Раз у нас пошла речь исповедального характера, скажи, Ряшенцев, столь деликатное поручение ты получил лично? Или это прозвучало на сессии для всех братьев?

– И на сессии, и лично от своего наставника, – ответил Ряшенцев.

– И последний вопрос. Существовала ли на тот момент военная ложа?

– Я не могу этого сказать. То есть не знаю.

– Никто ничего не знал, а все что-то делали.

– Значит, оружие ты мне не оставишь?

– И оружия не оставлю, и сам в тебя стрелять не буду, как ты того, наверное, возжелал, когда меня увидел.

– Сил нет терпеть, Мирк. А главное, и смысла никакого не вижу.

«Действительно, – думал Суровцев, – ничего глупее и придумать было невозможно. Третий год идёт гражданская война, в которой русские самым жестоким образом уничтожают русских. А какой-то дурак мотается по окровавленной стране и жаждет совершить ещё одно убийство, как он считает, из чистых побуждений, с высокой целью. Но дурак-то он дурак, – а сколько их ещё существует? В колчаковской армии, в действующей её части, масонов почти не было. Но вот что касается колчаковского правительства, то там были филиалы лож всех возможных послушаний. Как интересно знать, обстоит дело у Врангеля?».

Время от времени в белоэмигрантской среде говорили, что Красная армия похожа на редиску – сверху красная и белая внутри. Такое утверждение не было лишено правдивости, но скорее отражало заблуждения, нежели соответствовало истине. Для гражданской войны все упрощения не годятся. И это не исключение. Количество офицеров среди красных было не малым. «Не должно превышать двадцати пяти процентов командного состава», – предписывало распоряжение военного совета Юго-Западного фронта. И это ясно говорило о том, что без ограничений процент мог оказаться куда большим. А четверть – это приемлемая норма…

– Вот что, начштаб, – продолжил недавний разговор Гриценко, обращаясь к Суровцеву, – пока будем переформировываться, дуй-ка ты в отпуск по ранению! Видишь, как за нашего брата взялись! Я в Конармии не последний человек, а сегодня и мне пригрозили. Дескать, замашек офицерских оставить не могу… Когда бои шли, наши комиссары и особисты помалкивали, а тут пасти открыли. Как соревнуются, у кого больше… Так что и тебе, и мне через тебя покоя не дадут. Мне что-то с сегодняшнего дня как-то неуютно стало. А я не тебе чета. Я и погоны свои прапорщицкие меньше месяца носил. Ты чего-нибудь про Думенко слышал?

– О Думенко бойцы как-то говорили, – неопределённо ответил Суровцев.

– Так вот меня послушай. Мокеич казак лихой был. В есаулы храбростью и отвагой вышел. Злые языки говорят, что он самого Будённого, когда тот ещё эскадроном командовал, на лавке разложил да и выпорол. Было, не было – не знаю. Но болтает народ. Может, и через это тоже поплатился головой. А вся наша армии произошла из четвёртой кавдивизии, которой он заправлял. Так вот шибко комиссары его невзлюбили. Особенно иудейского племени. Шибко он их, а они его не переваривали. Да и командованию правду-матку резал. Комдив, орденоносец. Орден за пятым номером у него был. Революционным оружием самим Троцким награждён, а к стенке поставили и слова сказать не дали. Что-то, смотрю, не добрый ветер по нашим кустам опять гуляет. Так что приказ сам на себя пиши – и в отпуск. Недельки через две вернешься, а там против Врангеля двинем.

Гриценко встал из-за стола и прошёлся по горнице. Резко обернулся.

– Чего молчишь, начштаб?

– Думаю, – не сразу ответил Сергей Георгиевич.

– И думать нечего, – продолжил Гриценко.

– Отпуск – хорошо. Но проводить мне его негде, Алексей Петрович. В Сибирь не поедешь, а здесь так просто не отсидишься.

– Да брось ты. Документы сам себе выправляй и куда-нибудь к Чёрному морю… Так и так, напиши, красный командир в отпуске по ранению. Я бы и сам отдохнул, если бы мог. Но чую, без меня тут быстро и нового командира на полк найдут, а то и полк в эскадрон превратят. Деньги у тебя есть?

– Да откуда же у меня деньги? – искренне удивился Суровцев.

– Вот и я думаю… Откуда у тебя деньги, если ты не комиссар и не чекист? Я тебе дам.

– Спасибо, Алексей Петрович, но я ещё и долги возвращать привык.

– Это не ты. Это я тебе долг возвратить хочу. Если бы не ты, я так и остался бы в лесу под Владимиром-Волынским… без башки и с голой жопой…

Гриценко запустил руку в карман широких галифе. Через секунду вынул её и со всего размаху громко ударил раскрытой ладонью по столу. Звон металла о дерево сразу погас под широкой ладонью комполка.

– На! – как гусар в придорожном трактире резко выкрикнул он и убрал руку.

На выскобленном, неокрашенном дощатом столе оказалось три червонца царской чеканки. Целое состояние при тоннах бумажных денег, напечатанных всеми мыслимыми и немыслимыми революционными и контрреволюционными правительствами России.

Он ехал по ночам, преодолевая до рассвета примерно двадцать пять километров пути. Объезжая селения и мелкие хутора, избегая встреч как с красными частями, так и с мирным населением, которое и мирным было только в светлое время суток. Днём отсыпался в заросших мелким кустарником балках. Давал отдых коню. С заходом солнца снова трогался в путь. Под крупными звёздами южного неба чувство неприкаянности, собственной ненужности и бесполезности усиливалось жутким ощущением неизвестности. Как это было ни странно, но в Конармии он ощущал себя нужным и необходимым.

Ощущение бегства в который раз за последние годы накрыло его с головой. И неминуемый в этом случае вопрос «куда?» невидимо, но неумолимо вырастал перед обветренным и обгорелым под нещадными лучами солнца лицом. Он двигался по русской земле, как по вражеской территории. И чувствовал себя куда хуже, чем когда-то в разведке во вражеском тылу. Из разведки стремишься всеми силами к своим. Куда он стремился сейчас? И уже вопрос «зачем?» точно упирался в грудь, пытался остановить и оттолкнуть назад. И сам ответ на этот вопрос грозил опрокинуть навзничь. Некуда! Некуда и незачем…

Тонкая синяя полоска отчеркнула жёлтую ковыльную степь от голубого неба на утро четвёртых суток пути. Море. Слева, на востоке, поднималось из степи утреннее солнце. Из ковыля в небо то там, то тут взлетали жаворонки. Без каких бы то ни было понуканий, конь по кличке Брат перешёл на мелкую рысь. Против ожидания море почти не приближалось. И только тогда, когда утреннее солнце превратилось в солнце полуденное, взгляду во всей полноте открылся бескрайний простор Чёрного моря. Разница с Балтикой оказалась столь разительной, что Сергей Георгиевич был по-юношески ошеломлён.

Трудно было даже представить, что в этом небе когда-нибудь могут возникать низкие серые тучи, столь обычные для севера. А тепло от земли даже не грело, а обжигало всё тело. Усталый Брат давно перешёл на шаг. Животное, широко раздвигая ноздри, ловило морской воздух и время от времени фыркало. Вид бескрайних, до далёкого горизонта вод уже не обманывал его. Инстинктивно конь чувствовал, что утолить немалую жажду в ближайшее время ему не удастся.

Берег нельзя было назвать пологим, но не был он и скалистым. Белая от пены, изломанная полоска прибоя находилась внизу на расстоянии примерно километра, и, кажется, шум волн странным неясным шорохом долетал оттуда.

Сергей Георгиевич из-под опущенного на глаза козырька офицерской фуражки оглядел берег. Носовым платком протёр окуляры и увеличительные стёкла бинокля. В бинокль ещё раз осмотрел прибрежную полосу. Слева в далёкой зелени небольшого ущелья белели мазаные хаты хутора. А между селением и морем чернели похожие издалека на шелуху мелких семечек, опрокинутые вверх дном просмолённые рыбацкие лодки.

– Вот там мы с тобой, Брат, и попьём водички, – сказал он коню, погладив того по шее.

Сдержанное ржание было ответом на его слова. И уже в четыре глаза смотрели на хутор. Точно пытались угадать, – что их может там ждать? Суровцев, высвободив ноги из стремян, легко спрыгнул из седла на землю. И зря это сделал. Боль от раны в бедре остро отозвалась во всём теле. Согнувшись, грязно и громко сам на себя выругался. Опять погладил коня. Точно извинился. И уже вслух проговорил:

– Родная речь, изволите слышать… Манеры, знаете ли, сударь… Не манеры, а скотство вопиющее…

Тёмный глубокий взгляд умных лошадиных глаз стал ему ответом.

Глава 4. Венчание и успение.

1942 год. Апрель – май. Москва.

Всё, что происходило с Линой в последние месяцы и недели, не поддавалось простому объяснению и вырывалось из пространства общепринятой логики в сферу для неё непонятную, таинственную, почти мистическую. Через бытовые, казалось бы, заботы и хлопоты молодая женщина приходила к совершенно другому, новому, прежде ей не знакомому осознанию и ощущению себя и как женщины, и как личности. Только сейчас, понимала она, любовь к Суровцеву стала принимать истинный свой размер, характер и глубину. И если что-то пугало её в этом мире, так это то, что обозримых границ своего разрастающегося чувства она не видела и не понимала. А ещё, неожиданно, ей пришлось обрести новое имя… Точно обрести новую судьбу…

В своё жильё они впервые попали ночью в сопровождении работника хозяйственного управления НКВД. Капитан-чекист с четырьмя полковничьими шпалами в петлицах был деловит и сдержан до цинизма.

– Вам положена пятикомнатная… В этом подъезде таких три. На втором, на четвертом и на пятом этажах. Этаж и квартиру можете выбрать сами, – говорил он, бросая луч фонаря на входную дверь, на лестницу, вниз и вверх по подъезду. Лифта в доме не было.

– Откройте эту, – указал Суровцев на обитую кожей опечатанную дверь на втором этаже.

Капитан сорвал печать. Передал Суровцеву фонарик. В руках у Лины оказалась полоска бумаги, на которой в сумраке синели герб и дата: «15 июля 1941 года». «Почти год квартира была опечатанной», – отметила она. Чекист, улыбаясь, перебирал большую связку ключей с бирками. Нашёл нужные ключи. Открыл дверь. За первой дверью оказалась ещё одна. Опять последовала возня с ключами.

– Прошу, товарищ генерал, – открыв вторую дверь, многозначительно произнёс капитан. – Выключатель, помнится, был где-то справа. Проходите, – обращался он уже к Лине.

Начиная прихожей и заканчивая просторной столовой и кухней, пятикомнатная квартира была в полном беспорядке. Всюду разбросанные старые газеты и какие-то бумаги. Открытые дверцы шкафов с перемешанными в них вещами. Дорогие обои со светлыми пятнами от сорванных фотографий и картин. Пропажу ковров на полу красноречиво иллюстрировали большие светло-коричневые прямоугольники на тёмном паркете. Всё сохраняло следы прошлогоднего ареста жильцов, последовавшего обыска и основательного разграбления. В серванте полностью отсутствовала посуда. На всём седой слой пыли.

Другие квартиры смотреть не стали. Внимание Суровцева сразу же привлёк рояль в зале. Подошёл. Пробежал пальцами по клавишам.

– Строит, – вслух отметил он.

Было видно, свой выбор он уже почти сделал. Скорее для порядка, чем из любопытства, ещё раз прошёл по всей квартире. Чуть дольше, чем везде, задержался в кабинете и спальне. Вышел. Взглянул на Лину. Точно спросил её мнение. Она, растерянно улыбаясь, только пожала в ответ плечами.

– Что скажете? – настороженно поинтересовался чекист.

– Выбор сделан, – ответил Сергей Георгиевич.

– Вот это правильно, – радостно оживился капитан. – А то ходят-ходят. Не знают сами, чего хотят.

Он снял с большого кольца два ключа и передал их генералу. Бросил увесистую связку в портфель. Достал какие-то бумаги. Поставил на пыльную крышку рояля чернильницу-непроливашку. Стал заполнять документы, положив их поверх всё того же портфеля, который держал в руках. Попросил Суровцева три раза расписаться. Заученным движением с помощью линейки оторвал ордер на жильё, оставив корешок себе.

– Всё, – сказал он, – бывшие хозяева беспокоить, сами понимаете, не будут. Ни одного беспокойного во всём доме. Все или покойные, или эвакуированные с беглыми… В прошлом году в бега подались, – в ответ на удивленные взгляды уточнил чекист, – в октябре из Москвы так драпали, что и двери, и окна закрыть забывали. А соседи у вас подбираются хорошие. В основном наши… Из Наркомата обороны несколько человек есть.

И точно в благодарность за то, что не пришлось долго ходить по подъездам, этажам и квартирам, хозяйственник рассказал краткую историю этого примечательного дома и его жильцов:

– Кооператив адвокатов этот дом строил. Народ был шебутной, языкастый, всё больше еврейской нации… Они тут и понастроили кто во что горазд… Так что здесь то кухня под спальней, то туалет над чьей-то столовой. А то и ванна у кого-то, этажом выше, прямо над чьим-то кабинетом. Словом, жили весело, богато, но не долго…

Чекист внимательно осмотрел зал, точно соображая, а всё ли на месте в квартире. Наблюдая за выражением его лица и за его взглядом, Суровцев достаточно легко отмечал отсутствие тех или иных вещей. Так он воочию видел, что пустое теперь место на комоде раньше занимал радиоприёмник. Остатки спиралевидной антенны из медной проволоки тянулись к гардине на окне. А там, где сейчас грудой лежали старые газеты, вероятно, находился небольшой диван, ножки которого оставили свои следы на полу.

– Вот что, товарищ генерал, – вдруг весело прервал его наблюдения чекист. – Я вам сейчас подарок сделаю. Так сказать, от лица службы.

Он куда-то ушёл, прихватив портфель и оставив Сергея Георгиевича и Лину одних. Теперь и она в свой черёд ещё раз обошла всю квартиру. Обнаружила две кладовки. Одна из которых, как оказалось, была и не кладовкой вовсе, а крошечной спальней без окон. Наверное, здесь обитала домработница. На это указывали пустые флакончики из-под дорогих духов на маленькой полочке над железной кроватью без матраца. «Подарки хозяйки», – почему-то подумалось ей.

– Прислуги у нас с тобой пока не предполагается, – встречая её в комнате, объявил Суровцев, – уборка и вынос следов прежней жизни ложатся на твои хрупкие плечи. С ремонтом пока повременим. Я привезу священника, чтобы он освятил всё это хозяйство. Он же тебя исповедует. Причастимся уже перед венчанием.

– А это действительно так нужно? – опасливо поинтересовалась Лина.

Со стороны было не понятно, что конкретно она имеет в виду. Освящение квартиры, предстоящую ей исповедь или же венчание…

– Нужно, – коротко ответил он.

Капитан госбезопасности отсутствовал минут пять. Появился с патефоном и со стопкой грампластинок, которые с трудом удерживал под мышкой.

– Вот. Получите. Вещь исправная. Заграничная вещь, – сказал он, поставив патефон на рояль, так и не выпуская из рук своего заветного портфеля.

Благодарить его почему-то им не хотелось. Но самое интересное то, что капитан и не ждал никакой благодарности.

– Счастливо оставаться, – как-то совсем уж по-свойски попрощался он и вышел.

Они переглянулись. Потом Лина заинтересовалась только что принесёнными патефонными пластинками.

– А патефон на рояль ставить не следует, – вдруг сказал он.

– Почему? – удивилась Лина.

– Не следует и всё… Он здесь не более уместен, чем за обеденным столом.

– Хорошо. Ты говори мне, как надо. Я учусь быстро. Я всегда была отличницей…

– А вот это, душа моя, не есть гарантия спокойной и счастливой жизни, – со вздохом вымолвил Суровцев. – Мои отличия в учёбе и в службе приносили мне одни только неприятности. Хотя, наблюдая рядом столь юную особу, как ты, можно увериться в обратном… Твоё появление в моей жизни – дело немыслимое. Представить подобное ещё год назад было просто невозможно.

– Я боюсь венчания. А от того, что венчаться нельзя без исповеди, мне совсем не по себе, – опять признавалась она.

– В нашем случае по-другому не будет. Но ты всё ещё вольна отказаться от моего предложения. Насколько я понимаю в нынешнем времени, комсомолки должны водить любовь и дружбу с политически грамотными комсомольцами, а не с пожилыми мужчинами с тёмным прошлым.

Лина готова была расплакаться. Но её чёрные глаза таили в своих глубинах такую невиданную силу, что даже слёзы, появись они сейчас, были бы совсем не признаком слабости. Суровцев меньше всего хотел чем-нибудь обидеть её, потому поспешил добавить миролюбиво, но, вопреки желанию, произнёс достаточно сухо:

– Экспериментировать в любовных отношениях я больше не намерен.

– Ты не пожилой, – вдруг сказала она.

Суровцев рассмеялся. Привлёк её к себе. Обнял. Поцеловал.

– Зато прошлое подкачало, – тихо сказал он.

Прошлое. Ещё недавно оно казалось Лине простым, ясным и понятным. Думала, что и каяться ей ни в чём нет нужды.

– Говори о том, что тебя беспокоит и мучает. Вот и всё, – напутствовал её перед исповедью Суровцев.

– А если ничто не мучает?

– Значит, так и говори – каяться мне не в чем. Ничего не беспокоит.

Так, казалось бы, просто. Но эта простота пропала сразу, как только священник спросил:

– Крещена?

– Да.

– В Бога веруешь?

И сразу же никакой ясности и никакой простоты в простом ответе.

– Да, – ответила она, уже не столь уверенно.

– Молитвы знаешь?

– Нет.

– Верить – веришь, а общаться с Богом не хочешь, – сделал вывод батюшка.

Неожиданное сходство с допросом вызвало сначала удивление, затем вывело её из душевного равновесия. Получалось, что ей стали предъявлять обвинения. Получалось, что она хотела искренне покаяться в грехах, а вместо этого, как на обычном допросе, ей сразу дали понять, что она изначально виновата. Ей приходилось не один раз присутствовать на допросах, и она меньше всего хотела сейчас быть похожей на допрашиваемого человека.

Батюшка усадил её напротив стола. Присел рядом. Чуть пригнул ей голову и прикрыл её своей епитрахилью, одетой поверх рясы. Перед глазами Лины оказались Библия в золочёном окладе и серебряный крест. И вдруг вместо заранее заготовленных слов покаяния вопрос священника:

– Заповеди знаешь?

– Некоторые.

– Какие?

– Не убий. Не укради.

– Охо-хо, – вздохнул священник. Эти шестая и восьмая из десяти. А наипервейшая из Божиих заповедей, дочь моя, звучит так: «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим». Ну да ничего. У каждого свой путь. Тебе своим идти… Вот и пойдём с тобой, помолясь…

Что уж там говорилось и по какому сценарию происходила исповедь, Суровцев не знал. До его слуха доносились только всхлипывания Лины и приглушённый голос священника. Сам он исповедовался накануне. После его груза «вольных и невольных прегрешений» грехи молодой женщины казались ему не серьёзными и не значительными. Но это не мешало ему понимать, что она сейчас переживала и что чувствовала, если уже не всхлипывания, а настоящие рыдания доносились теперь из кухни.

– Укрепи, Господи, рабу Твою Ангелину, – донеслись до него заключительные слова исповеди.

Он встретил священника в столовой. Одновременно предложил и спросил:

– Отужинаете с нами?

– Благодарствую, ваше превосходительство. Однако вынужденно ухожу. По причине опоздания. Оставляю вас и ожидаю, как и условились. Храни вас Господь, – перекрестил он генерала.

– Тогда возьмите с собой продукты.

– От продуктов не откажусь. Представить себе не можете, с недавнего времени стали помогать детским домам и лазаретам. Говорю прихожанам: куда нам столько?.. Несите, говорю, сразу страждущим и нуждающимся. Нет, отвечают… Из ваших рук, говорят, наш дар другую цену приобретёт… Вот так. Получается, что люди церкви больше чем себе доверяют… И это, признаюсь вам, радует.

Он посадил её к себе на колени. Обнял. Пытался успокоить. Она уже не вздрагивала, но поток слёз не прекращался.

– Я не хочу… Ничего не хочу, – вдруг прошептала она.

– О чём ты? Замуж не хочешь?

– Я ничего не знала и не знаю…

– Сейчас станет легче, – успокоил он.

Вдруг непроизвольно стал качаться из стороны в сторону точно с маленьким ребёнком на руках. Понял это и улыбнулся. Лина, казалось, почувствовала его улыбку. Резко отстранилась. С недоумением, во все глаза смотрела на него. Молчание продолжалось долго. А он всё улыбался и улыбался.

– Почему ты молчишь? – совершенно без слёз в голосе спросила она.

Он не нашёл, что ответить сразу. Вздохнул. Точно собираясь с мыслями, проследовал взглядом по потолку и вдруг заговорил стихами:

Я не знал, что счастье молчаливо.

Без восторгов по сто раз на дню…

Я желаю тайно быть счастливым.

Тишину, как высший смысл ценю.

– Откуда эти стихи?

– Не помню.

Лина поняла, что он говорит неправду. У неё уже сложилась привычка к тому, что он всегда всё знает и помнит. Мало того, она поняла, что это его стихи. И родились они, вероятно, только что. В который раз за последние недели и дни со смешанным чувством любви и удивления посмотрела на него.

– Какой-то малозначительный, неизвестный, дореволюционный поэт, – не особенно беспокоясь за неубедительность своего заявления, добавил Суровцев.

Ангелина прильнула к нему. Ей действительно становилось легче. Поток мыслей точно просветлял душу: «Как хорошо, как здорово, что не пришлось сегодня каяться в нарушении одной из самых страшных заповедей – “не убий”… А ведь несколько раз за свою жизнь я была в шаге от страшного, смертного греха – убийства человека. И самое страшное, что это могло произойти само собой. От простого непонимания и недомыслия. Или, хуже того, из любопытства».

Двадцатичетырёхлетнюю разницу в возрасте Суровцев стал воспринимать спокойно только после венчания. Изначально вообще предполагал, что окатит её девичью влюблённость ледяным водопадом отчуждения и нежелания идти навстречу её чувствам. И едва не стал осуществлять задуманное. Но его самого с затылка до пят прошил ледяной ужас, когда Лина в момент первого объяснения непроизвольно коснулась ладонью маленькой кобуры на ремне, туго облегавшем тонкую талию. Он забыл, что она по долгу службы и роду деятельности имеет доступ к оружию. Тут же она отдёрнула руку от кобуры с маленьким браунингом, но этого хватило, чтобы понять: чувства, обуревающие молодую женщину, могут толкнуть её на самоубийство. Он, наверное, и сосчитать бы не смог, свидетелем скольких самоубийств за свою жизнь был. Сколько молодых, красивых, полных сил людей падало на его глазах замертво с разнесёнными пулями головами или с простреленной грудью. Неожиданно для себя испугался так, как никогда до этого. А казалось, уже был уверен, что подобные безумные жесты и поступки его больше не поражают и не занимают.

В гражданском тёмно-стального цвета костюме и Суровцев точно помолодел. А может быть, он казался моложе рядом с невестой в белоснежном, настоящем свадебном платье. Роли шаферов выполняли его помощник Черепанов и офицер Генерального штаба старший лейтенант Демьянов. Оба в военной форме, что было необычно и даже вызывающе под сводами храма. Даже представить подобное год тому назад, в 1941 году, было просто немыслимо.

Заменявший собой целый церковный хор пожилой дьякон, один, вдохновенно и стройно выводил слова и мелодию торжественного тропаря. Его одинокий, сильный, высокий голос не допустил ни единой фальшивой ноты. Чуткий музыкальный слух Суровцева благодарно оценил радение служителя. Несколько голосов немногочисленных верующих повторяли слова дьякона, и их полушёпот точно оттенял праведность красивого песнопения.

Люди, присутствующие в церкви, казалось, не верили в реальность происходящего. И сама сдержанная, аскетичная в силу своей малочисленности треба, и скромное убранство храма, недавно пережившего осквернение и разорение, оказывались непомерно ценными и содержательными. Икон было мало. Не так много было лампад и свечей. Но с израненных временем и людьми древних фресок смотрели лики небесного воинства и православных святых. Они точно подтверждали непреложность высших истин. Точно обещали незримое покровительство и защиту всем, кто не отвернулся от них в тяжёлые, проклятые годы.

– Обручается раб Божий Сергий рабе Божией Ангелине. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь, – нараспев продолжал вершить таинство священник.

Затем, чуть слышно продолжая читать слова молитвы, священник поочерёдно надел на безымянные пальцы обручающихся кольца. Сделал он это обыденно, без троекратного обмена. Не один раз участвовавший до революции в обряде в качестве шафера Сергей Георгиевич невольно отмечал упрощение таинства.

– Венчается раб Божий Сергий рабе Божией Ангелине, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь, – крестообразно знаменуя венцом Суровцева, проговорил священник.

Благословив невесту, дав ей приложиться к образу Пресвятой Богородицы, другим венцом батюшка венчал и Ангелину:

– Венчается раба Божия Ангелина рабу Божиему Сергию, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь. Господи Боже наш, славою и честию венчай их. Положил еси главах их венцы, от каменей честных, живота просиша у Тебе, и дал еси им.

Черепанов и Демьянов приняли из рук священнослужителя венцы и теперь держали их над головами Суровцева и Ангелины. Казалось, что обретение Линой православного имени чудодейственным образом переменило не только её внутреннюю суть, но и внешность. Она словно светилась изнутри.

– Яко даси им благословение в век века, возвеселиши их радостию с лицем Твоим, – другим стихом продолжил пение дьякон.

Священник снова приблизился, держа в руках небольшую золотую чашу с вином. Можно было только догадываться, сколько труда, какого риска стоило верующим сохранить этот драгоценный предмет утвари от многочисленных реквизиций церковных ценностей. Поочерёдно, в три глотка выпили вино.

Соединив их правые руки своей широкой и сильной ладонью, священник повёл венчающихся к возвышению перед алтарём. Шаферы неуклюже двинулись следом, держа над головами молодожёнов венцы. Трижды обойдя аналой под пение дьякона, подошли к Царским Вратам. Батюшка снял с их голов венцы. Передал венцы дьякону.

– Возвеличися, женише, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходяй в мире и делаяй в правде заповеди Божия, – торжественно возгласил священнослужитель, – и ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своем муже, хранящи пределы закона, зане тако благоволи Бог.

Суровцев целовал икону Спасителя, а Ангелина икону Богородицы, находившиеся в складне, специально купленном накануне. Целовали крест. Целовали руку пастыря. Батюшка загасил венчальные свечи. Закрыл складень. Передал то и другое Суровцеву.

– Пусть эти образы Спасителя и Божией Матери хранят вас. Свечи сии сами храните в семье вашей всю вашу жизнь, – проникновенно продолжил священник. – Всегда зажигайте их, когда будет вам трудно. И благодать Божия не покинет вас. Жена, помни, что слово мужа твоего для тебя всегда решающее. Помни, что устами его теперь говорит с тобой сам Господь. Ты, муж, люби и уважай жену свою. Не забывай, что голосом её разговаривают с тобой ангелы небесные, а душа её – часть души самой Богородицы. И бойся обидеть или смутить душу сию несправедливым упрёком или греховным поступком своим. Да не отступите вы от заповедей Божиих! Да пребудет с вами благодать Божия! Многая лета!

У ступеней храма собралась достаточно многочисленная группа верующих. В основном это были пожилые женщины. Белые и чёрные женские платочки перемежались с седыми головами и бородами нескольких стариков. Люди осеняли себя крестным знамением и кланялись молодожёнам.

– Храни вас Бог. Боже сохрани, – то и дело отчётливо слышалось в толпе.

Какое-то подобие вздоха пронеслось над головами верующих. Люди одновременно и непроизвольно ахнули, подняв глаза вверх. Колокола храма, ожившие на недавнюю Пасху после многих лет молчания, с высоты колокольни осыпали пространство возле церкви малиновым, праздничным, венчальным звоном. Великое таинство, только что свершившееся под сводами Храма, получило своё неожиданное небесное и земное завершение ожившими колоколами и живой реакцией верующих.

Смятение последних дней просто и обыденно оставило Ангелину. Точно само синее безоблачное небо своим высоким и чистым дыханием неожиданно вдохнуло в её тело новую душу. Слёзы прежде не испытанного ею, неведомого свойства бежали по щекам, не оставляя и малого признака горести или боли. Она улыбалась, глядя на Суровцева. Точно благодарила его за счастье, которое он, сам того не осознавая и не ведая, подарил ей в эти дни. Весенний ветерок за секунды выстудил на щеках слёзы и теперь весело играл с невесомою фатою.

Казалось, все взгляды были устремлены сейчас только к ней. И она непроизвольно, точно царица, лёгкими кивками отвечала на людские поклоны. Медленно шла под руку с Суровцевым, держа в свободной руке свой свадебный букет. Сияя красотою, которой могут одаривать окружающих только венчанные в храме невесты.

«Если бы только люди знали, что пришлось мне пережить за последние дни! Если бы они только понимали, что стояло за нынешним счастьем! – повторяла и повторяла про себя она. – Какой радости я могла себя лишить, откажись от всего того, что Сергей выдвинул непременным условием их семейной жизни! И сама я разве могла себе представить, что путь этот будет столь мучителен в первых шагах…».

Среди самых различных взглядов, устремлённых на Суровцева и Ангелину, взгляд этого человека был особенным и единственным в своём роде. Немецкий агент, уже получивший у советских контрразведчиков агентурный псевдоним Ревизор, был собран и внимателен как никто другой из числа людей, находившихся сначала в храме, а затем на церковном подворье. Этот без особых примет сорокалетний на вид мужчина пребывал в состоянии близком к состоянию охотника-промысловика, наблюдавшего за поведением зверей в дикой природе.

Хорошо зная Россию, не один раз бывая здесь до войны, он в очередной раз убеждался, что, работая с русскими, ни в чём нельзя быть до конца уверенным. Здесь всегда приходится встречаться с неожиданностями. Никто даже предположить не мог, что ему придётся присутствовать на настоящем венчании в храме. И уж совсем немыслимое дело, что жених – бывший белогвардеец, а ныне работник советского Генштаба. Причём не только не скрывавший своего прошлого, но и уверенно выстраивающий своё будущее.

Порученное ему задание Ревизор выполнил – лично убедился, что Демьянов-Макс получает разведданные непосредственно из Генштаба и что Новотроицын успешно легализовался среди уголовной банды. Немецкий разведчик проследил, как служебный автомобиль с молодожёнами, Демьяновым и другим помощником генерала отъехал от храма. В который раз за сегодняшний день проверил, нет ли за ним слежки? «Хвоста» не было. Только Новотроицын, не отделяясь от толпы верующих, зорко отслеживал каждое его движение. Да ещё несколько нищих одновременно глядели на него и протягивали к нему руки. «Где же Ганс?» – искал взглядом немец своего тайного спутника, который должен был его подстраховывать и прийти к нему на помощь в случае чрезвычайной ситуации. Ганс оказался на противоположной стороне улицы. «Всё в порядке. Ганс тоже не заметил ничего подозрительного», – поглядев на своего напарника, понял Ревизор.

– Ну что? Доволен? – поглядывая по сторонам, спросил его подошедший Новотроицын.

– Прекратите мне тыкать. Следуйте впереди, – жестко приказал немец. – Будете ждать меня на остановке.

Внешне не обратив никакого внимания на замечание и приказ гостя, Новотроицын принялся раздавать милостыню. Положив последнюю монетку в протянутую к нему руку нищего, Николай Павлович повернулся лицом к храму и широко перекрестился. Ревизору ничего не оставалось делать, как последовать его примеру, чтобы не выделяться из выходивших из ворот людей, которые оборачивались, осеняли себя крестным знамением и кланялись. Перекрестился немец неумело, едва успев сообразить, что крестятся православные справа налево и тремя пальцами. Неуклюже поклонился. Выпрямился и опять встретил нахальный взгляд Новотроицына.

– Жалко Демьянов не видел, – ехидно заметил Николай Павлович, – повеселился бы.

Не сказав больше ни слова, он пошёл прочь. Ревизор не удержался и прошипел вслед уходящему Новотроицыну по-русски:

– Скотина…

Он некоторое время постоял, провожая взглядом уходящего прочь русского. Затем быстро пошёл в противоположную сторону. Примерно метров через сто Ревизор замедлил шаг и дождался того, которого звали Гансом. Тот быстро перешёл неширокую улицу и присоединился к старшему в группе. Разговаривали на ходу, по-немецки.

– Идём на вокзал? – спросил Ганс.

– Да, да. Будем уходить из России по-английски – не прощаясь, – впервые за несколько дней улыбнулся Ревизор.

Между тем один из нищих, безногий инвалид, только что просивший милостыню, с трудом поднялся с земли и, опираясь на костыли, отправился к зданию церковной канцелярии. Когда он вошёл в небольшую комнатку приёмной, с порога сказал пожилой женщине, находившейся там, только одно слово:

– Брысь!

Женщина перекрестилась и вышла.

– Товарищ капитан, докладывает лейтенант Двужильный, – говорил в телефонную трубку инвалид. – Объекты разделились. Наш сам по себе, гости сами по себе. Есть, прекратить наблюдение.

После торжественного собрания, посвящённого празднику Первомая, после вручения благодарностей верховного главнокомандующего личному составу в официальном порядке объявили половину дня сегодня и весь завтрашний день – выходными. Это были первые выходные дни за всё время существования Особой группы.

Пятикомнатную квартиру, почти год простоявшую опечатанной, невозможно было узнать. Блестел несколько раз отмытый пол. Сияла бронзовая люстра старинной работы. Выстиранные, отглаженные портьеры точно створки театрального занавеса были разведены в стороны от большого, до кристальной прозрачности отмытого окна. Дом находился недалеко от площади Маяковского. И теперь через промытые, чистые стёкла второго этажа можно было видеть уютный дворик, из которого через небольшую арку можно выйти на Садовое кольцо. Было видно и слышно, как время от времени по транспортному кольцу проезжали шумные троллейбусы. Дорогая мебель сверкала очищенной поверхностью. Патефон, помещённый хозяйкой на стул, вращал толстую виниловую пластинку Апрелевского завода грамзаписи, и хрипловатый голос Леонида Утёсова то ли сетовал, то ли восхищался:

Как много девушек хороших! Как много ласковых имён! Но лишь одно из них тревожит, Унося покой и сон, когда влюблён.

Фильм «Весёлые ребята» Суровцев, как большинство «бывших», не любил. Считал его до крайности пошлым. Его раздражал сюжет, текст песенных куплетов, нарочито эксцентричная игра актёров. Не говоря уже о буквальном скотстве, которое устроили авторы фильма в интерьерах роскошного симферопольского дворца. Даже бесспорный талант Любови Орловой вызывал чувство, близкое к отвращению, из-за её участия в этом, как считал он, советском, пролетарско-крестьянском балагане. Признавал талант композитора, но готов был и его ненавидеть именно из-за того, что он вольно или невольно способствовал внедрению в сознание зрителя идей, не имеющих, по мнению генерала, никакого отношения к искусству как таковому.

А ещё в Томске Суровцеву доводилось встречаться с автором сценария этого фильма. Где, интересно, он сейчас? Жив ли, поражённый в правах, сосланный в город заведующий литературной частью Томского театра драмы Николай Эрдман? Или же расстрелян на Каштачной горе, за городом, как недавний актёр того же театра бывший князь Владимир Голицын? Смотреть на актёра-аристократа, выступавшего на сцене под фамилией Алвегов, в тридцатые годы ходил весь город…

Нам песня строить и жить помогает. Она как друг и зовёт, и ведёт. И тот, кто с песней по жизни шагает, Тот никогда и нигде не пропадёт, —

Продолжал петь артист.

«До чего же неприятный голос, к тому же с характерным одесским выговором», – продолжал злиться Суровцев. «Похабный голос» – наконец-то нашёл он ему характеристику. И от этого почему-то сразу же успокоился. «Да бог с ним, с Утёсовым. Понятно, что это не Шаляпин и не Собинов. Даже не Вертинский», – решил он. И пусть ему совсем не легко было «на сердце от песни весёлой», которая «скучать не даёт никогда» и с которой якобы «дружат деревни и сёла», а также «дружат большие города», но он видел, что молодой жене эти песни «и строить, и жить помогают».

И сама она, заканчивая уборку, была похожа на героиню первой отечественной музыкальной кинокомедии. А что до него, так не для него подобные фильмы снимаются и пишутся такие песни. Патефон между тем опять разбрасывал по квартире звуки танго:

Любовь нечаянно нагрянет, Когда её совсем не ждёшь. И каждый вечер сразу станет Удивительно хорош, и ты поёшь…

Глядя на Ангелину, можно было подумать, что она всю жизнь жила в этой квартире. «Это вообще, вероятно, свойство нового советского поколения – везде чувствовать себя как дома», – подумал Сергей Георгиевич.

Звонок или стук в дверь в то время были явлениями многозначительными. Люди не ждали ничего хорошего от неожиданных визитов. Слишком часто это мог быть дурной знак и предвестие дурных вестей.

– Возможно, это телефонисты. Мне обещали сегодня-завтра поставить телефон, – поспешил успокоить Суровцев жену.

Это не помешало ему вспомнить, что он не вооружён. Уже полгода, как они с генералом Делорэ получили личное оружие. Сначала они хотели сдать свои пистолеты на хранение коменданту, но потом, посоветовавшись, оставили их в сейфе в своём кабинете. Им было неловко перед не восстановленными в воинских званиях и безоружными подчинёнными. Хотя они с Делорэ уже проводили в Генштаб и в действующую армию пять человек. И все они получили не только личное оружие и отобранные при арестах награды, но и очередные звания.

Трое из их числа таким образом отправились продолжать службу генералами. Предварительно подписав документы с самыми угрожающими формулировками о неразглашении условий содержания в тюрьме и о своей работе в Особой группе маршала Шапошникова.

– Товарищ генерал-лейтенант, – докладывал прямо на лестнице посыльный, – вам донесение от коменданта объекта.

– Войдите, – приказал Сергей Георгиевич и закрыл дверь за пришедшим.

Он вскрыл опечатанный конверт. Быстро прочитал донесение.

– Ждите меня в машине, – приказал он чекисту.

Закрыв дверь, прошёл из прихожей в зал. Несколько секунд молчал, глядя себе под ноги. Поднял глаза на Лину. Точно предупреждая её вопрос, который, впрочем, она не задала, тихо проговорил:

– Скончался Михаил Иванович Делорэ. Упокой, Господи, его душу, – перекрестившись, добавил он. – Я на Пречистенку. Когда вернусь – не знаю. Ты дождись связистов. А мне предстоят горестные хлопоты. Думаю, и другие заботы организационного характера. Что ещё? Если сегодня поставят телефон, звони.

Не прошло и десяти минут, как служебный «опель» въехал в ворота объекта на Пречистенке. По ступенькам крыльца особняка быстро сбежал комендант.

– Товарищ генерал-лейтенант, как договаривались. Я сразу вам посыльного послал, – без уставного доклада быстро говорил комендант. – Вот оно как. Вроде и ждали, а всё равно неожиданно… На обед Михаил Иванович не ходил. Попросил принести чаю в кабинет. Я ещё предложил ему чего покрепче… Отказался. Вот. А потом бежит мой и говорит: «Кажись, генерал помер». Я в кабинет. Точно. У стола лежит на полу. Я сразу за вами послал.

– Где он сейчас? – спросил Суровцев.

– Я приказал вниз перенести. В зал заседаний. Какие приказы будут? – обеспокоенно продолжал комендант.

– Займитесь пока гробом, крестом или чем там…

– Тумбочкой, – подсказал чекист.

– Словом, всем, что касается похорон. Я так понимаю, что вопрос установления факта смерти вы решите без вмешательства милиции и гражданского врача?

– Так точно.

– Вот с этого и начните, – не останавливаясь, на ходу приказывал Суровцев. – Вашему начальству сообщу.

– Никого нет на месте, – невольно проговорился о тщетных звонках в НКВД взволнованный комендант. – Праздник всё же…

– Я найду, – со вздохом ответил Сергей Георгиевич. – Что личный состав?

– Переживают…

– Объявите построение.

– Где?

– В зале.

– Есть!

Сняв фуражку, Суровцев вошёл в зал, названный комендантом залом заседаний. Причиной такого названия была небольшая сцена. Точнее эстрада. На ней обычно едва помещался длинный стол для президиума. Раньше здесь стоял рояль, перенесённый по приказу Делорэ в столовую.

На красном заднике сцены красовались соединённые в один общий барельеф картонные профили Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Стулья сюда приносились из столовой. Сейчас в пустом зале на столе, спущенном со сцены, застеленном красной материей, ногами к выходу лежал покойный. Каблуки его сапог оказались заметно стоптанными внутрь. Суровцев никогда не замечал, что Михаил Иванович при жизни косолапил, как большинство кавалерийских офицеров русской армии.

– Ну вот, Михаил Иванович, и отмучился, – вполголоса то ли Делорэ, то ли самому себе сказал Суровцев, подойдя к покойному.

Необходимости в пятаках на глазах и в повязке, стягивающей подбородок покойного, не было. Кто-то лишь связал бинтом скрещенные на груди руки генерала. Лицо Михаила Ивановича казалось просветлённым. Спокойные глаза уснувшего человека. Исчезли косые морщины на щеках, которые иначе как морщинами боли и не назовёшь. Чуть заострились нос и подбородок. Но самое удивительное было то, что на губах усопшего была лёгкая улыбка. «Точно Бога увидел», – подумал Суровцев.

В зал молча, стараясь не греметь сапогами, входили командиры – личный состав Особой группы. Все без знаков различия, в одинаковой командирской форме. Все перепоясанные ремнями, но без портупей. Без головных уборов. Разным был только возраст входящих. Всего собралось двадцать человек. Суровцев положил на стол рядом с Делорэ свою фуражку, обратился к одному из вошедших – вероятно, старшему по званию:

– Командуйте, Василий Егорович.

– Взвод, – чуть нараспев и негромко произнёс предварительную команду седой командир, – в две шеренги становись!

Командиры без суеты и почти без шума выстроились в две шеренги.

– Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! – продолжал седовласый командир.

Через левое плечо он повернулся «кругом», чётко, но не слишком гремя сапогами по полу, строевым шагом подошёл к Суровцеву. Продолжил ни тихо, ни громко:

– Товарищ генерал-лейтенант, личный состав Особой группы по вашему приказанию построен. Исполняющий обязанности ответственного за работу с личным составом Кудрявцев! – закончил он свой доклад.

– Вольно! – скомандовал Суровцев.

Повернувшись лицом к строю, Кудрявцев продублировал команду:

– Вольно!

Точно потеряв невидимую внутреннюю опору, строй чуть качнулся и замер, стоя по команде «вольно».

– Разрешите встать в строй? – спросил Кудрявцев.

Суровцев чуть кивнул. Молча прошёлся вдоль строя, глядя себе под ноги, не поднимая головы. Вернулся на прежнее место.

– Есть минуты, когда слова теряют цену, – почти на выдохе произнёс он, вглядываясь в лица подчинённых. – Потому и говорить не хочется. Но и промолчать не могу. В силу известных вам причин может случиться так, что мы не сможем даже проводить своего командира в последний путь. В этом мы такие же простые солдаты, что приняли бои на границе в первые дни войны. И наши потери – потери тоже боевые. И вклад наш в грядущую победу, как и тех простых безвестных командиров и рядовых, уже и сейчас неоценим. Другое дело, что перемены в русской армии вряд ли свяжут с нашими судьбами и именами. Но от этого наша лепта не становится меньше. Оболганное понятие «честь имею» уже незримо возвращается в военную среду. И сегодня я хочу признаться в том, что не сразу поверил Михаилу Ивановичу, что такое возможно. Должен запоздало извиниться перед ним за свою неправоту. Простите, Михаил Иванович, – тихо произнёс он, повернувшись к покойному.

Сергей Георгиевич взял со стола свою фуражку. Надел её, чуть надвинув на глаза. Опять встал лицом к строю.

– Равняйсь! Смирно! Товарищи генералы и командиры! В связи с кончиной начальника Особой группы генерал-лейтенанта Делорэ приступаю к исполнению обязанностей начальника группы. Приказываю, – вскинув ладонь к козырьку фуражки, продолжал он. – Генерал-майор Кудрявцев!

– Я! – отозвался Кудрявцев.

– Организовать службу почётного караула у тела генерал-лейтенанта Делорэ.

– Есть организовать службу почётного караула! – ответил из строя Кудрявцев.

– Объявленный накануне выходной день отменяю! Командирам, ответственным за фронтовые направления, приступить к работе согласно утверждённым планам. Вольно, – чуть повысив голос, сказал он и опустил руку от козырька. – Разойдись.

Строй опять чуть качнулся. Молча и медленно стали подходить к столу с телом Делорэ. В зал вошёл комендант, наблюдавший всю сцену построения из-за двери.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился он к Суровцеву, – вы моих в караул тоже выставляйте. Я своему начкару приказал, чтоб выделял людей.

– Спасибо, голубчик, – поблагодарил Сергей Георгиевич и поймал себя на мысли, что и он вслед за Шапошниковым и покойным Делорэ стал обращаться к подчинённым со столь экзотичным для Красной армии обращением «голубчик». – Василий Егорович, – обратился он к не восстановленному пока в звании генералу Кудрявцеву, – включите в состав почётного караула охрану объекта.

– Есть! – отозвался Кудрявцев.

«Пока живы родители – мы остаёмся детьми», – вспомнил он фразу своей няни, сказанную ему в Томске в 1925 году. Тогда он, только что демобилизованный из Красной армии, был ошеломлён страшным известием о расстреле томской ЧК своих тётушек. Родителей своих он никогда не знал. Потому и не помнил. Но ощущение сиротства пришло именно тогда. После известия о смерти милых тётушек. Нечто похожее он испытывал и сейчас.

Вся его жизнь и военная служба были длительной цепью замещений погибших командиров. Каждый раз приходилось внутренне и внешне преобразовываться и брать на себя ответственность, которой он никогда не боялся, но никогда и не рвался к тому, чтобы командовать. Властолюбие было ему чуждо. Наверное, то, что свои первые серьёзные шаги в военной карьере он сделал как разведчик и контрразведчик, навсегда отлучило его не только от тщеславия, но и от честолюбия, заодно с самомнением. Более ответственной и сложной работой он считал работу скрытую и кропотливую – разведывательную, контрразведывательную и штабную. Знал бы Суровцев, что именно это год тому назад и решило его судьбу. Сталину при знакомстве с его биографией понравилось именно то, что храбрый и отважный по фронтовым меркам офицер не чурался штаба.

Ни для кого не секрет, что штаб всегда был и остаётся вожделенным местом для карьеристов и трусов. Это, в общем, и терпимо в мирное время. Но во время войны штабы нуждаются не просто в образованных офицерах, но в офицерах с безупречным боевым опытом и с безукоризненной боевой репутацией.

Боеспособность любой армии, и русской армии в том числе, определялась и определяется качеством работы штабов. Репутация русского солдата не нуждается ни в комплиментах, ни в нареканиях на протяжении веков. Тогда как штабы в начальный период военных действий, как правило, всегда были не на высоте.

Теперь Суровцеву предстояло возглавить работу целого секретного направления Генштаба. Даже физически он почувствовал себя старше своих лет. Поднимаясь по лестнице, вдруг ощутил незнакомую ему прежде одышку. Казались тяжёлыми ноги. «Да и пора бы уже. Через два года мне исполнится пятьдесят лет», – без горести, но и без радости подумал он. «Ну какой я был генерал в 1920 году в свои тогдашние двадцать семь лет! Звание было генеральское. А по мироощущению, по осознанию ответственности и я, и двадцатидевятилетний Пепеляев были скорее капитаны. Ну, пусть полковники! Но никак не генералы. Сорокатрёхлетнего Колчака я тогда воспринимал как человека пожилого. Странно и почему-то грустно», – думал он.

Прошёл в кабинет. Стул, опрокинутый Делорэ при падении, так и лежал рядом с рабочим столом генерала. Сергей Георгиевич поднял и поставил стул. Бросил взгляд на книгу, лежащую поверх других бумаг. Это оказались мемуары героя Отечественной войны 1812 года Александра Петровича Ермолова.

Книга была открыта на страницах, посвящённых кавказской войне. «Делорэ в предстоящие выходные дни собирался работать», – понял Суровцев. Накануне они отправили маршалу Шапошникову обширный прогноз действий вражеских войск во время летней военной кампании 1942 года. Традиционно мнение Особой группы было нелицеприятным и пессимистичным. Группа считала, что в ближайшие месяцы главные бои развернутся на юге. Основной целью немецкого командования в ближайшие месяцы будет Кавказ. Убеждённость в своей правоте нашли в данных разведки. Не говоря о постоянной нехватке нефтяных запасов для затяжной войны, немецкое командование сформировало несколько боевых частей из числа военнопленных, представлявших все национальности Кавказа.

В эти дни, по данным разведки, всё чаще и чаще в оперативных документах и сводках противника стало мелькать слово «Сталинград». Без овладения Сталинградом и без выхода к Волге немцам нечего было и думать, чтоб безраздельно хозяйничать на Северном Кавказе.

Суровцев снял трубку телефонного аппарата. Попросил соединить его с Шапошниковым. Как почти всегда бывало, маршал был на своём рабочем месте.

– Здравия желаю, товарищ маршал! – поздоровался Суровцев.

– Добрый день, Сергей Георгиевич, – ответил Шапошников. – Что-то случилось, голубчик?

– Скончался Михаил Иванович Делорэ, – доложил Суровцев.

Шапошников молчал.

– Огромная для всех нас потеря, – произнёс маршал после минутного молчания. – Принимайте командование группой на себя. Я отменяю приказ о вашем откомандировании в создаваемый штаб партизанского движения.

– Следует ли готовить кого-то для работы в партизанском штабе вместо себя? – спросил Сергей Георгиевич.

– Нет. Ваша кандидатура обговаривалась лично с маршалом Ворошиловым. Климент Ефремович не тот человек, к которому людей можно назначать без его ведома и без согласования лично с ним.

– Вас понял.

– Вот и хорошо, голубчик. Будем теперь служить без Михаила Ивановича, – тяжело вздохнул маршал так, что было слышно через телефонную трубку. – Будьте на месте. Я вам перезвоню. До свидания.

Телефонная трубка на том конце провода слишком быстро легла на рычажки аппарата. Сергей Георгиевич не успел даже попрощаться. «Смерть ровесника с некоторых пор становится событием крайне многозначительным. Это уже не просто напоминание о смерти и смертности как таковых», – подумал он. Здоровье Шапошникова тоже оставляло желать лучшего. И Суровцев это знал.

Он открыл служебный сейф. Достал два пистолета «ТТ» в кобурах. Посмотрел номер на одном из них. Это был пистолет Делорэ. Вложил оружие обратно в кобуру. Взял другой пистолет. Проверил наличие патронов в обойме. Расстегнул ремень. Продел ремень в петли кобуры. Заново перепоясался и сунул пистолет в кобуру. Спроси его кто-нибудь: зачем он это делает – он не смог бы ничего вразумительно ответить.

Неожиданно зазвонил телефон. Сергей Георгиевич был почти уверен, что звонит Шапошников, забывший сказать что-то важное. Но в телефонной трубке раздался приятный, певучий голос Судоплатова:

– Здравствуйте, Сергей Георгиевич.

– Здравия желаю Павел Анатольевич.

– Всё уже знаю, – поспешил сказать Судоплатов. – Я отдал распоряжения помочь с похоронами генерала Делорэ. А вы мне вот что скажите… Вы остаётесь в составе Особой группы?

– Только что приступил к исполнению обязанностей начальника.

– Ну что ж. Примите мои поздравления. Это хорошо, что вы остаётесь. Надеюсь, мы и дальше сохраним хорошие деловые и личные отношения.

– Я в этом не сомневаюсь, Павел Анатольевич.

– Вот и отлично. И вообще подумайте вот о чём… В нашем наркомате возникло предложение официально включить вас в штат наших сотрудников.

– Я, право, растерян.

– Мне кажется, вы из тех людей, которым чувство растерянности совсем несвойственно.

– И тем не менее это так. Во всяком случае, спасибо за доверие.

– Не стоит благодарности. Подумайте о том, что я вам сказал. И вот ещё что… Ревизор благополучно вернулся в Германию, о чём Гейне получил радиограмму. Интерес к вашей личности у немцев чрезвычайный… А что, если они, как и мы когда-то, отследили вашу причастность к золоту Колчака? Что вы об этом скажете? Может быть, дать им основания для таких подозрений? – спросил своим артистическим голосом Павел Анатольевич.

– По-моему, это тот случай, когда кашу маслом можно испортить, – ответил Суровцев.

– Почему? – недоумевал Судоплатов.

– Золото – это организация. А вы и ваши коллеги создали за прошлые годы столько контрреволюционных организаций, что теперь в их реальность никто не поверит.

– И всё же подумайте. До свидания, – закончил разговор Судоплатов.

И опять, второй раз за последние минуты, Суровцев не успел сказать по телефону «до свидания». Как до этого Шапошников, Судоплатов быстро положил телефонную трубку. Сергей Георгиевич интуитивно почувствовал опасность. И без того не простое его положение ещё более усложнялось. Он напряжённо думал в течение нескольких минут. И, кажется, понял главное, – сам того не ведая и не прилагая к тому особых усилий, он оказался в списках самой высокопоставленной советской элиты. Причём в таких списках, которые и не составляются. Скорее, заучиваются.

Фраза Судоплатова о таинственном «предложении официально включить вас в штат наших сотрудников» могла означать только одно – у Судоплатова был о нём разговор с Берией. Берия в свою очередь не стал бы интересоваться его персоной, если бы не знал об особом отношении к нему, Суровцеву, со стороны, и сказать-то страшно, Сталина. Получилось так, что сразу несколько важнейших направлений в работе советской разведки были завязаны на Суровцеве.

Информация от дореволюционного агента царского Генштаба Вальтера, а ныне высокопоставленного генерала вермахта шла к Сталину через него. Так же через него к Сталину шла информация из Америки от Степанова обо всём, что касается атомного проекта американцев. Суровцев уже знал, что разведывательное управление НКВД в этих вопросах служит только передаточным механизмом информации, и не более того. Было ещё одно, третье направление – Финляндия. После личной встречи Суровцева с главнокомандующим Маннергеймом эта тема никем не поднималась. Сам Сергей Георгиевич тоже ни разу не заговорил об этом.

Но было ясно, что к этому вопросу ещё предстоит вернуться. Если к этому добавить нынешнюю секретную должность начальника Особой группы Генштаба, то положение Суровцева было более чем странное и не устойчивое. Потому опасное. Группа была при Генеральном штабе, а кроме начальника никто в штабе о ней и не знает. Суровцев со всей ответственностью осознал, что по воле судьбы втягивался в сложный механизм внутренней жизни партийно-государственной и военной элиты страны. Сталинской элиты.

И самое странное, что не раз и не два он встречал в документах, с которыми работал, фамилии и имена людей, которых знал или о которых слышал ещё в Первой конной армии товарища Буденного. Их оказалось очень много. Несоразмерно много, если сравнивать с другими красными армиями времён Гражданской войны.

Глава 5. Первый маяк.

1920 год. Сентябрь. Крым.

Норд-ост, которого он с нетерпением ждал целую неделю, не ослабевал. Лодку стремительно уносило дальше и дальше в море. Ещё до восхода солнца при попутном ветре он отплыл далеко от берега. Уже не видя земли, на рассвете отчётливо различал за кормой далёкий дымок трубы какого-то парохода. Казалось, что чекисты устремились за ним в погоню. Нет, конечно. Два километра охранной зоны он миновал ещё затемно. И вряд ли сторожевой катер стал бы заходить так далеко в открытое море.

При таком ветре он рассчитывал ещё до темноты преодолеть весь путь до Тендровской косы. Но сколько ни вглядывался в горизонт – никаких признаков земли различить не мог. Надвигалась ночь. Суровцев окончательно выбился из сил. Несмотря на материю, которой были обмотаны рукоятки вёсел, руки оказались серьёзно стёрты. Он боролся с непреодолимым желанием опустить распухающие ладони в прохладу воды за бортом. Но делать это категорически не следовало. И что радовало в этом путешествии, так это то, что не было жарко. Пить почти не хотелось. Не хотелось почему-то и есть. Пятидневный запас пищи оставался нетронутым.

Надвигалась ночь. Ветер сначала ослаб, а затем вдруг приобрёл ярко выраженное западное направление. Ничего необычного и страшного не произошло. «Шестьдесят пять километров растянувшегося в море острова трудно миновать», – успокаивал он себя. Его сносило в западном направлении вдоль находящейся где-то южнее косы. Он снова налёг на вёсла, превозмогая боль в руках и спине. Не ко времени заныла раненая нога. Но это – ничего страшного. Главное то, что его не укачивало.

В 1916 году ему пришлось возвращаться из Германии через Швецию морем в роли простого матроса. Морской болезни он оказался мало подвержен, но от бывалых моряков знал, что морская качка в шлюпке или в лодке может сломить самый стойкий организм.

Ночь в открытом море выдалась холодной. В который раз поразился мужеству и упорству моряков. Ориентировался уже по звёздам. На компас взглянул не более двух раз за всю ночь. Превозмогая усталость и боль, упорно выгребал в южном направлении. Впервые за время пути захотелось есть. Съел несколько картофелин с помидорами и чёрным хлебом. С благодарностью вспомнил рыбачку, у которой пришлось квартировать. Подумал об оставленном хозяйке своём боевом коне, к которому искренне душевно привязался за месяцы боёв.

Теперь во всей своей непреодолимой силе и красе явился сон. Сон, холод и усталость точно встретились в организме. Борясь друг с другом, стали терзать и тело, и душу. Усилием воли, стиснув зубы, заставил себя снова грести. О том, чтобы поспать, не могло быть и речи. Сидя не заснуть, а лечь не представлялось возможным из-за слоя воды, скопившейся в лодке. Вода попадала внутрь судёнышка от частых взмахов вёсел. Всё тело болело от напряжения и усталости. Саднили спина и нога.

В лучах восходящего солнца увидел на горизонте какую-то точку. Не осталось сил даже подумать о том, что это такое. Главное – это в южном направлении. Туда и плыть. Счёт времени давно потерян. Теперь болела и кружилась голова. Точка превратилась в нечто напоминающее мачту миноносца, несущегося по волнам. «Господи! Да это же маяк», – наконец-то понял и осознал он.

«Маяк. Маяк. Маяк», – повторял он на каждый взмах вёсел. Маяк острова Тендра медленно поднимался из моря. Стало возможным различать сначала одно, а затем и другое черное кольцо на белой трубообразной конструкции. Но самого берега он так и не видел. Удивляться нечего. «Тысяча восемьсот метров в самой широкой части, – вспоминал он описание острова, – при сильном шторме волны перетекают через островную косу». «Значит, и высота его над уровнем моря – меньше высоты штормовой волны», – уже додумывал он. «Значит, растительность представлена только кустарником и редкой травой. Строений, кроме самого маяка, не может быть много», – в который раз рисовал он в сознании внешний вид острова.

Когда наконец обернулся, то увидел не совсем то, что ожидал. Не угадал цвет острова. Он оказался бело-жёлтым из-за песка и ракушечника, из которого и состоял. Не мог Суровцев и знать, что на другой стороне косы стоят корабли черноморской эскадры. А самое странное – это коричневые, полуобнажённые люди на берегу. Вид этих «полинезийцев» казался фантастическим.

Несколько человек из числа «туземцев», смеясь, вошли в воду. С разных сторон схватились за борта и без видимых усилий вытолкнули лодку вместе с Суровцевым на берег. По слаженным, уверенным движениям загорелых людей было понятно, что они не первый раз проделывают подобную процедуру. Улыбаясь, люди что-то говорили, больше общаясь между собой, чем с ним. Увлекли его из лодки на сушу. Выбросили на песок припасы и немногочисленные вещи: карабин, котелок, полевую сумку и портупею с наганом в кобуре. Стали обыскивать. Достали из кармана гимнастёрки документы и завёрнутые в тряпицу кресты.

После суточной качки Суровцев не устоял на ногах, когда державшие его руки наконец-то его отпустили. Голова закружилась. Он беспомощно повалился на песок под смех окруживших его людей. Они опять что-то говорили, но он ничего не мог понять. Уши заложило. Видимо, от повышенного давления. Он точно смотрел кинематограф, где был одним из персонажей. В висках стучала кровь. Его подняли и под руки повели к маяку.

– По какому поводу изволили почтить посещением? – спросил его морской офицер в белоснежном кителе, судя по погонам, капитан второго ранга, ознакомившись с красноармейскими документами Сергея Георгиевича. – Сидите. Сидите. Не надо вставать, – жестом остановил он Суровцева, попытавшегося подняться со стула. – Отвечайте на вопросы. Да будем судьбу вашу вершить. Сурово, но справедливо…

– Я – Генерального штаба генерал-майор Мирк-Суровцев Сергей Георгиевич. Последняя должность в русской армии – генерал для поручений при Верховном правителе адмирале Колчаке, – в этот раз, не пытаясь вставать, сказал Суровцев. – С кем имею честь беседовать?

Вопрос был оставлен без ответа. Офицер-моряк тяжело вздохнул, встал со своего места. Улыбаясь, неторопливо прошёлся по тесной комнатке. Вернулся за стол.

– Признаюсь, не сильно вы меня и удивили, – ничуть не смутившись, продолжал кавторанг. – К нам с красного берега кто только не плывёт! Депутат Думы почти всех созывов в прошлом месяце был. Проверим и вас. Хорошо, что вы не родственник чей-нибудь. У родственников, знаете ли, как-то судьба на новом месте не складывается. Вчера вот мнимую племянницу жены генерала Деникина Антона Ивановича расстреляли. Но должен вас обнадёжить. Я имею честь представлять контрразведку флота. Поэтому, в отличие от армейцев, между истиной и кровожадностью мы всегда выбираем первое. Но считаю необходимым заявить вам: священное для каждого русского моряка имя адмирала Колчака Александра Васильевича не позволит мне отнестись к вашему делу спустя рукава. Кто может подтвердить ваши полномочия и саму вашу личность?

– Многих уже нет в живых, насколько мне известно, – осторожно подбирая слова, заговорил Сергей Георгиевич.

– Да, да, – не скрывая иронии, кивал морской офицер, – война, знаете ли, делает своё чёрное дело… «Иных уж нет, а те далече…».

– С полномочиями дело затруднительное, а вот опознать меня может, – не обращая внимания на иронию, продолжил Суровцев, – любой, кто принимал участие в кубанском походе Добровольческой армии.

– В первом или втором, позвольте уточнить? – прежним тоном поинтересовался моряк.

– Я разумею тот, что происходил в начале восемнадцатого года…

– Значит, Ледяной поход. Проверим. Обещаю. А пока ещё вопрос. Эти документы ваши? – кивнул он на бумаги Суровцева.

– Мои.

– Кресты, надо полагать, тоже ваши?

– И кресты мои.

– Согласитесь, что мне с вами непросто… Закуривайте, – пододвинул офицер к Суровцеву пачку папирос. Из ящика стола достал коробок спичек. Положил рядом с папиросами. – Что вы улыбаетесь?

– Не предполагал, что любезность некурящего контрразведчика столь забавна со стороны. Я тоже не курю. Но, признаюсь, папиросы с собой до недавнего времени носил.

Моряк соображал быстро. Всё понял в какие-то секунды. Ему было ясно – по какую сторону стола чаще приходилось находиться этому человеку при допросах. Но допрашиваемый ошибся. Морской контрразведчик иногда курил.

– Что, будённовская армия действительно так страшна, как о ней говорят? – вдруг неожиданно и заинтересованно спросил он.

– Возьму на себя смелость утверждать, что в деле боевого применения конницы равной ей армии на сегодняшний день в мире не существует.

– Вот как. Любопытно. Любопытно… Просьбы, пожелания имеете?

– Буду вам крайне признателен, если меня увидит как можно меньшее количество людей.

– Это я вам могу твёрдо обещать, – без всякой иронии объявил моряк.

Сквозь сон, в который вкрался шум прибоя, слышался разговор:

– Что, так и спит?

– Так точно, ваше высокоблагородие! Спит. Разбудить прикажете?

– Нет-нет. Пусть спит. Люди с нечистой совестью так не спят. Как полагаешь?

– Полагаю, могут, ваше благородие…

– Эх, ты! Ваш брат-матрос, наверное, и после участия в расстрелах аки младенец спит…

Окончания разговора он не услышал. Говорившие люди, пройдя по коридорчику, вышли из маяка. Солнце светило через узкое, зарешеченное оконце вверху на ту же стену. Он хорошо помнил этот солнечный рисунок с решёткой, когда засыпал. «Что за чёрт? Сколько я спал?» Ему было ясно, что спал долго. «Но почему солнце светит в камеру так же, как и до сна?» Медленно приходило осознание того простого факта, что он проспал ровно сутки. Такого с ним ещё никогда в жизни не случалось.

Кисти рук распухли. Попытался сжать их в кулаки и сжал от боли зубы. Лёжа на твёрдом дощатом топчане, попробовал поднять руки вверх. Болели и руки, и плечи, и спина. Болели даже ноги. Особенно сильно раненое левое бедро.

С трудом поднялся и сел. Почему-то подумалось: «Надо вырабатывать навыки пребывания в неволе». Опыта такого рода у него не было. Правда, будучи ещё кадетом, однажды угодил в карцер за фривольные стишки. Нельзя было считать настоящей тюрьмой и заключение в монастыре города Быхова. Недаром то заключение генералов и офицеров, участников корниловского выступления, потом назвали «быховским сидением».

Прошло четверо суток. Если бы два раза в день не кормили и не выводили в туалет, то ему бы показалось, что о нём просто забыли. Наконец утром пятого дня заключения дверь камеры широко открылась.

– Выходи, – через порог скомандовал матрос-часовой.

Сергей Георгиевич встал с опостылевшего топчана и пошёл к выходу.

– Сюда, – рукой подтолкнул его часовой к открытой двери канцелярии.

Вошёл. Кроме уже знакомого капитана второго ранга в комнате оказался ещё один человек. Суровцев замер от удивления. В полковнике с Георгиевским крестом на груди он узнал своего однокашника по Павловскому военному училищу Николая Новотроицына.

Взаимоотношения их складывались далеко не лучшим образом, начиная с училища и заканчивая стычками уже в Добровольческой армии. Трижды разжалованный за всевозможные проступки за время германской войны, вступивший в Добровольческую армию в звании поручика, за время войны гражданской Новотроицын неожиданно выправил свой карьерный рост – стал наконец полковником.

Офицер-моряк вопросительно смотрел на Новотроицына. Тот молчал. Сергею Георгиевичу не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы тоже молчать. И это общее неприятное молчание явно затягивалось.

– Я полагаю, что рандеву никому радости не принесло, – сказал моряк, присаживаясь к столу. – Приступим к экзекуции. Ваши настоящие имя, фамилия, звание, должность в Красной армии, – обратился он к Суровцеву, раскладывая на столе бумаги.

– Сворачивайте писанину. Цирк отменяется. Будет синематограф со слезами бурной радости, – вдруг громко заявил Новотроицын. – Генерального штаба полковник Мирк-Суровцев, – жестом руки указал он на Сергея Георгиевича. – В восемнадцатом году был отправлен в Сибирь покойным генералом Корниловым Лавром Георгиевичем.

– Прекратите балаган, – ударил ладонью по столу капитан второго ранга. – Извольте отвечать по существу.

– Я ответил, – коротко бросил Новотроицын. – Честь имею, – добавил он и отправился к двери.

Проходя мимо Сергея Георгиевича, остановился. Похлопал его по плечу.

– Не дрейфь, Мирк. Мне приказано тебя в Севастополь доставить – я доставлю. А ты, – обращался он уже к капитану второго ранга, – придумай, во что его переодеть. А то я этого будённовца точно не довезу. И кукситься прекрати… не девица… И не стыдно вам обоим! Контрразведчики, а общего языка не нашли…

– Потому и не нашли, – грустно объяснил Мирк-Суровцев. – Верните, пожалуйста, мне мои кресты и документы.

– А оружие? – спросил моряк.

– Наган заберу. А карабин, пожалуй, теперь мне без надобности… Можете себе оставить на память.

Он попытался оглядеть сам себя. По выцветшей под жарким украинским солнцем гимнастёрке пролегли тёмно-зелёные полосы от ремней. На груди темнело бесформенное зелёное пятно от бинокля. На левой стороне галифе коробилось бурое пятно от крови из кровоточившей на бедре раны. Небритый. Неопрятный. С опухшими руками. Вид более чем подозрительный. Прав Новотроицын. Будённовец будённовцем…

Суровцеву действительно предложили переодеться. В форму рядового матроса. С этой формой в руках он и прощался с островом Тендра. Который, согласно легенде, образовался после того, как Бог вырвал из рук дьявола Крым. Только Тендровская коса и осталась в руке у врага рода человеческого. А ещё был знаменит остров тем, что в августе 1790 года адмирал Фёдор Ушаков разгромил здесь турецкую эскадру вице-адмирала Саид-Бея.

– А вы думаете, почему мы тут все, как дачники, полуголые разгуливаем? – оправдывался капитан второго ранга Серов, прощаясь со своим бывшим подопечным. – Армию ещё как-то обмундировывают, а флот старыми запасами живёт. Вот и маяк вторую неделю как не горит, – не к месту добавил он. – Керосина, извольте видеть, нет.

– Позвольте вас спросить. Вы при нашей первой встрече упомянули некоего депутата Думы. Это на самом деле так?

– Точно так. Самый настоящий депутат, с большевистского берега на лодке перебрался.

– А фамилия его часом не Шульгин?

– Прав ваш сослуживец. Два контрразведчика, а общего языка не нашли. Шульгин Василий Витальевич, – подтвердил Серов. – Я вам больше того скажу. Он снова здесь был. Два дня назад. Могу сказать только, что он вновь отправился в море. Он в некотором роде наш с вами коллега.

А вот это Суровцев знал как никто другой.

Вечером того же дня Сергей Георгиевич с Новотроицыным находились в кают-компании миноносца «Капитан Сакен», мчащегося на всех парах по вызову командующего флотом в Севастополь. По застеленному дорогим ковром полу во все стороны катались арбузы, которые никак не удерживались в углу, где их пытались складывать. Немигающий маяк острова Тендра давно скрылся за горизонтом.

В форме матроса Суровцев чувствовал себя довольно комфортно. Форменку и тельняшку носить было ему не в новинку. Правда, расклешённые брюки сейчас пришлось носить в напуск, поверх сапог. Вымывшись под душем, побрившись, он чувствовал себя бодро, если сравнивать с тем состоянием, в котором он пребывал после шлюпочного перехода по морю. Он отказался от коньяка, который бутылками, почти не пьянея, поглощал Новотроицын.

– Скажи по совести, Мирк. Почему красные нас бьют? – спросил его бывший однокурсник.

– Одну причину могу назвать точно.

– Скажи, будь любезен.

– Нижние чины в Красной армии другие. У нас солдат какой-то забитый, если сравнивать. А он всегда был умнее, чем нам объясняли и чем мы сами о нём думали. Самые успешные красные командиры из солдат. Как правило, бывшие унтер-офицеры. Все друг у друга учатся. Кто просто читать-писать. А кто и военному делу. Сдаётся мне, и бывшие офицеры в Красной армии другие. Другое дело, что и там бывшие офицеры и рядовые вряд ли что получат из того, за что они воюют. Но вот осмысленности в своих действиях там куда больше, чем было, например, в армиях Колчака. Имею точные сведения, что именно бывшие колчаковцы хорошо показывают себя на стороне красных.

– А чего не остался у Будённого?

– С тобой воевать не хотел, – улыбнулся Суровцев.

– Была у меня сегодня утром, признаюсь, мысль – сказать, что я тебя не знаю и первый раз вижу, – вдруг заявил Новотроицын. – Причины, как ты понимаешь, у меня были…

– Изменились вы, Николай Павлович. Надо сказать, изменились…

– Да пора бы, – наливая в водочную рюмку коньяк, согласился Новотроицын. – И кажется мне, что никому мы не нужны ни в России, ни здесь, в Крыму!

– Это из чего ты заключил, интересно знать?

– Из общей обстановки, – ответил Новотроицын и опрокинул в себя очередную порцию коньяка.

Он встал. Подошёл к портрету старинной работы на стене кают-компании. Некоторое время изучал портрет и надпись под ним. Прочёл вслух:

– Капитан второго ранга Христиан Иванович Остен-Сакен. Фон и дер, – ехидно прокомментировал он титул героя русско-турецкой войны. – Выполняя поручение главнокомандующего русской армии его сиятельства графа Александра Васильевича Суворова, – продолжал он читать вслух, – мая двадцатого дня 1788 года был настигнут неприятельскими судами турецкого флота в устье реки Буг. Взорвал вверенную ему дуббельт-шлюпку вместе с собой и экипажем, чем нанёс немалый урон многочисленному противнику. Вместе с командой предпочёл пленению героическую гибель во славу отечества. Часом, не родственник тебе? – без всякого перехода спросил он. – Я слышал эстляндские немцы все друг другу родня…

– В национальном вопросе ты, как вижу, себе не изменяешь.

– Изменяю. Немцы, которые до сих пор в русской армии задержались, мне очень даже теперь нравятся. Взять хотя бы тебя! Но в целом историческая роль у вас, я бы сказал, подлая…

Новотроицын секунду помолчал и вдруг огорошил примером из истории новейшего времени:

– Я на этом миноносце свою задницу из Новороссийска спасал. На палубе, конечно… Под ветром ледяным и солёными брызгами. Брр! А здесь, – обвёл он рукой помещение, – Деникин со своим штабом находился. И другие влиятельные зады вооружённых сил Юга России. Скоро из Крыма тоже все драпанут куда подальше. На судах эскадры славного Черноморского флота. У тебя какие виды на дальнейшую судьбу? Ты, поди, ещё и разведку везёшь?

– Не без того, – неопределённо ответил Суровцев.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Новотроицын. – Никто у тебя об этом в Севастополе и не спросит. Помянешь мои слова.

– Что, всё так плохо в Крыму? – в свой черёд спросил Сергей Георгиевич.

– Мы давно уже не армия, Серёжа. Мы толпа очарованных странников. Лучшие люди нашего движения лежат в могилах. А то и без погребения от Екатеринодара до самого Орла все горы и степи устелили. Кто ещё способен воевать – отстраняются от службы и от дела.

– Ты, часом, не о себе?

– И о себе, грешном, тоже. Я как начал воевать в нашем славном Марковском полку командиром роты, так и воевал полтора года. Корнилов в звании хотел восстановить. Не успел. Марков уже и приказ подписал. Тоже погиб. Деникин опять посчитал недостойным… Марковский полк уже Марковской дивизией стал, а я всё поручиком и ротным командиром воюю-навоевываю. Спасибо генералу Слащову Якову Александровичу. Рапорт на его имя подал и в его втором корпусе оказался. Опять получил роту под своё начало. Только под командой Слащова, с четвёртого подхода, я и стал штабс-капитаном. В этом году командовал уже полком. Слащова Врангель – в отставку! Смотрю, и меня стали выпирать. Числюсь отбывшим в отпуск по состоянию здоровья. Правда, с сохранением жалованья. Я вот тебя в Ставку препровожу, а сам в Ливадию. К Слащову.

Новотроицын налил в рюмку коньяк. Посмотрел на просвет тёмную бутылку.

– Давай за помин души наших начальников, друзей и однополчан выпьем, – предложил он.

– Да и правда, давай, – вдруг неожиданно даже для себя самого согласился Суровцев.

Переступая раскатившиеся по ковру арбузы, Новотроицын сходил за рюмкой к буфету. Вернулся. Вылил остатки коньяка в чистую рюмку. Встал напротив Сергея Георгиевича. На свой манер, переиначивая слова молитвы, заговорил:

– Упокой, Господи, души рабов Твоих Алексеева Михаила, Корнилова Лавра, Маркова Сергея, Тимановского Николая, Неженцева Митрофана и других православных белых воинов, положивших жизни своя за веру без царя и без отечества. И сотвори им вечную память. Если заслужили, конечно…

Суровцев невольно скривился от слов «за веру без царя и без отечества». Бывший однокашник и сослуживец и здесь остался верен себе. Выпили. Новотроицын достал из буфета ещё одну непочатую бутылку. Поднял с пола средних размеров арбуз и двинулся к двери. Обернулся. Если не знать, что бутылка у него в руках была третья, к которой он прикасается за день, то по внешнему виду его никак нельзя было принять за пьяного.

– Сейчас флотские начнут собираться. У меня с ними взаимная неприязнь. Не хотелось бы в гостях скандалить. Я в каюту. А ты посиди, побеседуй. Они учёных да умных страсть как любят. Представляешь, у них здесь без команды даже курить нельзя.

Встреча в кают-компании не задалась с самого начала. Командир миноносца, сославшись на недомогание, приказал подать ему ужин в каюту. Потому и отсутствовал. Присутствующие офицеры, все в белой парадной форме, чувствовали себя стеснённо при столь необычном пассажире, облачённом в матросскую форму.

Известие о том, что на борту находится бывший генерал для поручений самого адмирала Колчака, проделало свой путь по офицерским каютам миноносца и превратилось здесь, в кают-компании, в неразрешимую проблему при общении. Моряки-черноморцы чтили память бывшего командующего Черноморским флотом. А ещё в глубине души считали бездарных армейских генералов одними из главных виновников его гибели. Не мог, в их понимании, талантливейший, храбрейший исследователь и решительный флотоводец Александр Васильевич Колчак в одночасье превратиться в неудачного политика и бездарного военачальника!

Суровцев, со своей стороны, смотрел на моряков, как на жителей иностранного государства, напоминающих ему прежних граждан Российской империи. Но империи вот уж третий год как нет, а эти каким-то чудом уцелели. Кажется, они и не ведают, что творится за бортом их корабля. А там не Чёрное море! Там, за крымскими перешейками, расстилается необъятное море смерти, горя, беды и голода. Море глада и мора. И волны этого моря, было ему ясно, неминуемо хлынут в Крым, сметая всё и вся на своём пути. Если их не сбивать и не сдерживать.

– Позвольте мне сказать несколько слов, – обратился Сергей Георгиевич к сидящему рядом во главе стола старшему офицеру, исполняющему по уставу обязанности командира корабля в его отсутствие.

– Господа офицеры, – вставая, произнёс старший офицер.

Офицеры встали. Встал и Суровцев.

– Господа офицеры, – начал свою речь Сергей Георгиевич, – обстоятельства нашей с вами встречи тревожны и безрадостны. Испытания, выпавшие на наши плечи, невыносимы по своей тяжести. Враг наш силён и коварен. Но у нас с вами, при всех рассуждениях политиков, нет другого выбора, кроме того, который мы сделали в наши молодые годы. Быть защитниками своего отечества и хранителями его воинской чести и славы. Позвольте мне поблагодарить вас за гостеприимство и пожелать вам Божьего покровительства в делах ваших. Честь имею.

Он выпил коньяк. Офицеры также выпили не чокаясь.

– Прошу курить, господа, – объявил старший офицер. – Ваше превосходительство, позвольте вас проводить.

– Идёмте, – выходя из-за стола, согласился Суровцев.

Несколько минут постояли со старшим офицером на корме миноносца.

– Издёргали нас сверх всякой меры, – перекрикивая шум двигателей, признался моряк. – Мотаемся между Тендрой и Севастополем без всякой цели. Приказано срочно прибыть. Не иначе или союзную делегацию встречать, или провожать кого-то. Дисциплину на кораблях из последних сил держим.

От Графской пристани Севастополя на извозчике отправились в морскую контрразведку.

– Нужно документы тебе выправлять. Потом я нашему приятелю с Тендры обещание дал – отметиться по прибытии, – объяснял Новотроицын, щурясь от яркого солнца. – Надо сказать, что порядка на флоте больше. Здесь в Крыму какое-то сумасшествие контрразведок. Буйное помешательство, – добавил он. – До того дошло, что в каждом полку по собственной контрразведке. У Колчака не так было?

– Не так, но попытки создания такого рода контрразведок были.

– Однако – тенденция, – многозначительно заявил Новотроицын. – Никто по доброй воле воевать не желает. Словом, едем в контрразведку флота, потом я тебя сопровождаю в Ставку и на том прощаемся.

Суровцев во все глаза глядел на незнакомый, красивый и нарядный город, залитый жарким южным солнцем. Улицы были полны народа. Масса офицеров. Масса шикарных дам. Каждая вторая – настоящая красавица, оставляющая после себя шлейф насколько пронзительных, настолько дорогих духов «Лориган Коти». Извозчики, автомобили. Тумбы с концертными афишами, объявлениями лекций и собраний. На стоящих повсюду столах немыслимые горы фруктов. Горы яблок, груш, персиков, слив, разноцветного винограда.

Фруктовые запахи перемешиваются с запахом свежевыпеченного хлеба. На каждом шагу меняльные лавки и магазины. Таких роскошных и богатых витрин он, кажется, не видел с июля 1914 года. Ошарашенно поглядел на Новотроицына. Страдающий от похмелья полковник не был расположен к беседе. Он только зло улыбался каким-то своим мыслям. Всем своим видом точно злорадно говорил: «Потерпи. Потерпи. Скоро всё разъяснится…».

Долго поднимались по крутой каменной лестнице, из тех, которые, как выяснилось, в Севастополе часто заменяют улицы. Вышли к большому особняку, со всех сторон окружённому буйной зеленью. При входе два казака конвоя. Ставка. Странная ставка. Ни суеты посыльных, ни людей, ни автомобилей. На горе. Прекрасный вид на море и плохие подъезды. «Сто раз подумаешь, прежде чем сюда ехать или идти», – подумалось Суровцеву. И ещё было какое-то ощущение курорта. Казалось, что все обитатели особняка отправились к морю загорать и купаться. И вернутся только к вечеру. Загорелые, уставшие от солнца и от самого отдыха…

Новотроицын с ног до головы оглядел Суровцева. Форма рядового матроса на генерале явно его веселила. Ехидно сказал:

– Соблаговолите подождать, ваше превосходительство!

Сергею Георгиевичу ничего не оставалось, как промолчать. Что-то сказав казакам, Новотроицын исчез за дверями особняка.

Не было его около двадцати минут. Наконец он появился в сопровождении казачьего офицера. С крыльца помахал Суровцеву. Сергей Георгиевич поднялся по лестнице, прошёл мимо казаков и начальника казачьего конвоя, который буквально просверлил его взглядом.

Опять стали подниматься вверх. На этот раз по лестнице, застеленной ковровой дорожкой. Вошли в просторную и безлюдную приёмную. Лишь из-за письменного стола встал адъютант:

– Присаживайтесь, господа!

– Нет уж, увольте, – возразил Новотроицын. – Я вас оставляю, – обратился он уже к Суровцеву, – искренне был рад встрече. На том и расстанемся, Мирк. С добрыми пожеланиями и с благими намерениями в отношении друг друга.

– Не паясничай, – оборвал его Сергей Георгиевич, – не время и не место. Спасибо тебе за участие в моей судьбе и да храни тебя Бог!

Он привлёк Новотроицына к себе и обнял его. Новотроицын ответил на объятия. Затем высвободился и, резко повернувшись, быстро пошёл вон из приёмной.

Ещё несколько минут ожидания. Затем в приёмную вошёл незнакомый Суровцеву стройный человек в черкеске с погонами генерал-лейтенанта. На вид ему было примерно лет сорок. «Неужели Врангель? На красноармейских карикатурах был другой барон. Очень высокого роста, худой, с большим носом», – подумалось Сергею Георгиевичу. Генерал с порога спросил, поглядев на бумажку в руке:

– Мирк-Суровцев Сергей Георгиевич?

– Так точно, – вставая, подтвердил Суровцев.

– Позвольте представиться. Шатилов Павел Николаевич. Начальник штаба Русской армии в Крыму, – кивнул генерал и протянул руку. – Доложите главнокомандующему, – не разрывая рукопожатия, приказал он адъютанту. – Рад приветствовать вас, генерал. Искренне рад.

Бесшумно отворилась дверь, и на пороге возникла высокая фигура в черкеске. Сходство с карикатурным Врангелем оказалось разительным. Действительно высокого роста. В черкеске и с кинжалом на поясе. Рисовать карикатуры на Петра Николаевича Врангеля было уже потому просто, что сам кавказский костюм сопротивлялся длинной, с узкими плечами фигуре. На широкоплечих и не очень высоких казаках и горцах черкеска смотрелась куда как лучше.

– Прошу. Прошу, господа. Проходите, – приветствовал с порога барон, которого по исторической иронии большевики в последние месяцы стали называть не бароном, а «крымским ханом».

– Знаем, генерал. Всё знаем, – не дав Суровцеву и рта раскрыть, говорил Врангель, меря длинными шагами свой кабинет. – В своё время я настаивал на правофланговой ориентации на Волгу и Сибирь, на соединение с армиями Колчака. К сожалению, я тогда не был услышан. Когда я принимал командование, дело было очень и очень безнадёжно, но с Божьей помощью дела наладились. Кабак удалось прекратить… Мы оказались способны к сопротивлению… Никаких широких планов, впрочем, я не строю… Сейчас мне необходимо выиграть время… Надо оставить политику завоевания России… Мы же вели себя в своей стране, как в завоёванном государстве… Я добиваюсь, чтобы в Крыму сделать жизнь возможной… Нужно показать всей России, что это у вас там коммунизм с чрезвычайкой, с голодом, а у нас здесь идёт земельная реформа, вводится волостное земство, заводится порядок и возможная свобода… Никто тебя не мучает, не душит – живи, как жилось… Словом, – опытное поле…

– Ваше превосходительство, – попытался вставить хотя бы слово Суровцев, – мне довелось близко наблюдать действия Красной армии против поляков…

– Да, – точно и не слыша его, продолжал Врангель, – нам не на кого рассчитывать, кроме себя. Только на себя. А поляки нас в очередной раз подвели…

Только сейчас до сознания Суровцева дошёл смысл улыбок и едких замечаний Новотроицына. «Ты поди и разведку везёшь? Ну-ну. Никто у тебя об этом в Севастополе и не спросит. Помянешь мои слова», – говорил Новотроицын. Помянул. Врангель ещё долго рассказывал о том, что он разрешил продавать зерно в Константинополь. О том, что намеренно отпустил на всё цены, и о том, что он всецело за свободную торговлю. Рассказывал, как он сбивает цену на хлеб, выбрасывая на рынок много дешёвого хлеба, который появился у него взамен разрешения на торговлю с турками.

А в голове Сергея Георгиевича в который раз за последние годы выстраивалось своё понимание происходящих событий. И самым очевидным для него стали уже надоевшие трагические несоответствия, вскрытые революцией и гражданской войной. Несоответствия: места и времени, личностей и целей, задач и способов их решения. Самое главное несоответствие – слова и дела… Всё это нельзя было назвать иначе, как отсутствием Божьего промысла в действиях вождей белых армий. И поверх всех несоответствий накладывалось извечное российское незнание левой руки о том, что делает рука правая.

– Пётр Николаевич, – вмешался в монолог Врангеля Шатилов, – у меня появились соображения по дальнейшему использованию опыта генерала.

Врангель с интересом посмотрел на своего начальника штаба. Спросил:

– И в чём они?

– Сейчас мы активно работаем над решением украинского вопроса, – сделал он пояснение для Суровцева. – Генерал только что с Украины, – обратился он уже к Врангелю, – я думаю, знания обстановки будут не лишними для генерал-лейтенанта Слащова, который работает с украинскими представителями.

– Это мудрое решение, Павел Николаевич. Благодарю вас. Тем более, прямо должен сказать, свободных вакансий сейчас ни в войсках, ни в штабе просто нет. А вы познакомитесь с нашим героем – генералом Слащовым-Крымским. Генерал обладает неуживчивым и сложным характером, но герой, – резюмировал Врангель.

Суровцев со всей очевидностью понял: «Они хотят от меня избавиться. Пытаются попросту выпроводить за дверь». По договорённости и по инструкции, полученной от своего бывшего начальника, благодетеля, наставника и воспитателя – генерала Александра Николаевича Степанова, он должен сам принять решение относительно доверенной ему части золотого запаса империи. Если на то будет нужда.

Нужда в деньгах у Белого движения была всегда. Есть она и сейчас у Врангеля. Но отдать с таким трудом сохранённое и спрятанное золото на строительство крымской экономики – будет равнозначно тому, если бы он стал раздавать этим золотом милостыню. И на всех не хватит, и проблему неимущих не решить. Да и что это значит – отдать, когда золото находится в другом конце страны. «Эту информацию мне нужно держать при себе. В любом случае Врангель не тот человек, которому можно было рассказать о таком непростом и тайном деле», – сделал он горестный вывод.

– Надо бы вас переодеть, – перевёл разговор на другую тему Шатилов. – Вот что. Мы с вами одного роста. У меня есть новая черкеска. Поговорю с начальником конвоя. Думаю, папаху и всё остальное у казаков найдём. Вам черкеску не доводилось носить? – спросил он.

– Доводилось, ваше превосходительство.

– А у меня будет свой вклад в экипировку нашего гостя, – вдруг оживился главнокомандующий.

Врангель отправился к письменному столу. Открыл один из ящиков и достал из него кавказский кинжал из числа тех, кои без счёта дарили ему в последнее время. Из другого ящика извлёк увесистый бархатный мешочек.

– Примите от меня на добрую память этот замечательный кинжал и газыри к черкеске.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – искренне поблагодарил Сергей Георгиевич.

А в памяти всплыли события шестилетней давности. Он штабс-капитан. И казак вверенной ему сотни вручает ему шашку убитого есаула Кузлачёва со словами: «Возьмите, ваше благородие. А то ваша сабелька для рубки жидковата будет». А ещё через два дня казаки подарили ему черкеску взамен залитой кровью его офицерской формы. Было полное ощущение, что всё это происходило когда-то и не с ним вовсе. Казалось, целая жизнь прошла с того времени, когда он впервые примерил черкеску. Да так оно, собственно говоря, и было. Второй раз за последние сутки ему пришлось сменить костюм. Бестактность главнокомандующего в его нежелании выслушать бывшего личного представителя бывшего верховного правителя России хотя бы в малой степени компенсировалась участием в его экипировке.

В кабинет Павла Николаевича Шатилова он вернулся уже переодетый, с только что выписанным удостоверением о том, что с сего дня он «является генералом в распоряжении Главнокомандующего Русской армии генерал-лейтенанта П.Н. Врангеля». А ещё было у него предписание «явиться в Ливадию в распоряжение генерал-лейтенанта от инфантерии Я.А. Слащова-Крымского». Шатилов расписался в бумагах. Поставил печать.

– Хорошо. Очень хорошо на вас форма сидит. Погоны купите в городе. Ленты для орденов в каждой лавке продаются. Ну а с жильём я вам всё объяснил… Что ещё? – спрашивал сам себя Шатилов, глядя на Суровцева. – Содержание можете получить через день-два, а пока вот возьмите, – положил он на стол множество свёрнутых в рулон денежных банкнот. – Здесь сущая безделица. Каких-то сто тысяч. Не удивляйтесь. Из-за инфляции денежный счет в Крыму часто идёт на миллионы. Их теперь все стали называть «лимонами». Вам, конечно, нужно лично встретиться с начальником Особого отдела Русской армии генерал-лейтенантом Климовичем Евгением Константиновичем. Но сейчас и он, и начальник контрразведки Главной квартиры полковник Семинский выехали по делам службы в Джанкой. И вот ещё что, – Шатилов протянул Суровцеву узкую полоску бумаги, – это касаемо вашего вопроса о том, кто из генералов и офицеров контрразведки прежнего Генерального штаба сейчас в Крыму.

Суровцев взял из рук начальника штаба записку. «Батюшин Н.С.», – прочёл он. Далее следовал адрес. Он поднял глаза на Шатилова. Вернул ему бумагу.

– Должен вас предупредить. Характер у генерала не простой, – продолжал напутствовать его Шатилов. – Батюшин часто меняет адрес проживания. Охрану даже просил ему предоставить. Имейте в виду, что может и погнать, и разговаривать не захочет. Он, как и вы, без должности и состоит в распоряжении Главнокомандующего.

Второй раз за последний час Суровцев слышал о сложных генеральских характерах из уст командования. Как слышал и об отсутствии вакансий и должностей. Многозначительные язвительные замечания и комментарии Новотроицына приобретали реальные формы. Действительно, говорить о благополучии в Русской армии не приходилось, если сам Николай Степанович Батюшин – непререкаемый авторитет в старой армии – здесь без должности.

Уличный круговорот порождал головокружение. В публике преобладали молодые дамы и офицеры. Ему почему-то подумалось, что все самые красивые молодые люди страны оказались в Севастополе. Может быть, это нарождалась какая-то новая порода русских людей? Или это самые сильные, здоровые и жизнестойкие, которые смогли выжить, несмотря на невыносимые условия жизни в последние годы? Но придирчивый взгляд фронтовика видел и другое – желание оставаться в этой нарядной, почти праздничной среде как можно дольше за счёт других. И значит, эти молодые люди оставляли кому-то другому сомнительную честь защищать этот яркий, цветной мир от того ужаса, который стоит напротив крымских перешейков. На Приморском бульваре стал свидетелем громкого разговора двух офицеров – прапорщика и подпоручика:

– Сорок тысяч на человека выгоняют, – говорил молоденький прапорщик.

– Это замечательно, Мишель, но что разгружать? – интересовался подпоручик.

– Дрова. И ещё какие-то ящики.

– Так хорошо могут платить только за разгрузку снарядов.

– Да какая разница?! У меня жалованье на фронте было сорок пять!..

– Идём! – решительно объявил подпоручик, и молодые люди быстро отправились в сторону гавани.

Свидетелем разговора, кроме Сергея Георгиевича, оказался пожилой господин в белом парусиновом костюме с соломенной шляпой на голове. Играя тросточкой, мужчина прокомментировал, точно пригласил собеседника к себе в ровесники:

– Молодость есть молодость.

– О чём они?

– Как? Вы не поняли?

– Решительно ничего не понял.

– Значит, вы недавно в Севастополе. Молодые люди пошли в порт разгружать грузы.

– Но они же офицеры! – искренне удивился Суровцев.

– Ну и что с того? Вы же сами слышали, что у него месячное жалованье чуть больше, чем здесь дают за несколько часов честного труда.

– И офицерам разрешено?

– Конечно. Я и сам бы пошёл, будь я моложе.

Точно читая его недавние мысли о прогуливающейся публике, незнакомец вдруг добавил:

– Какой мы всё-таки красивый народ! Вы посмотрите на этих барышень! Чудо, а не барышни! Каждая как произведение искусства, – причмокнул он губами, точно говорил о чём-то вкусном.

Открытия следовали одно за другим. Он выпил чашку кофе в летнем кафе. Съел пирожное. И заплатил две тысячи рублей… Стало понятно, что имел в виду Шатилов, давая ему деньги. «Каких-то сто тысяч…» Эти отпечатанные ещё при Корнилове стотысячные купюры все здесь называли «колокольчиками».

Из любопытства зашёл в магазин. Рубашка стоила тридцать тысяч. Брюки – сорок. Ботинки – девяносто тысяч.

Невообразимое столпотворение царило в меняльной лавке. Услышал речь лавочника:

– Нет, милейший, серебро не меняем! Только золото. Исключительно золото! Сходите в ломбард, – говорил меняла офицеру, предлагавшему к обмену серебряные газыри от черкески. – Не принимают? Ну вот видите! И я ничем не могу вам помочь.

Стала понятна истинная ценность подаренных ему в последнее время вещей. Как стало понятно и то, что прожить на жалованье, даже генеральское, в Крыму невозможно. И если офицеры становятся портовыми грузчиками, то кем становятся здесь генералы?! Так и до паперти два шага. Неимущий генерал… А там и генерал-побирушка… Это что-то новое в истории русского воинства. Или это возвращение от регулярной армии к стрелецким полкам?

Хлеб стоил триста «колокольчиков» за фунт. Виноград – тысячу. По ту сторону моря хлеб стоил, как он знал, сто пятьдесят. Но там ещё нужно было найти того, кто продаст за такие деньги. Там другая история. Там нет почти ничего. Там пайки и распределение продуктов по спискам ревкомов. Фрукты на побережье, правда, очень дешёвые.

Неожиданное ощущение холода в затылке было ему знакомо. Впервые он ощутил подобное в 1916 году в Берлине. Потом испытал в Стокгольме в то же время. Несколько раз это ощущение посещало его в Петербурге в 1917 году. Генерал Степанов в своё время утверждал, что это просто Божий дар для контрразведчика. Он почувствовал за собой слежку. Именно почувствовал, а не увидел и не заметил.

Голову от подобных вещей он не терял и раньше. Никто в его поведении не отметил бы и десятой доли того, что сейчас происходило внутри него. Он был готов ко всему – от созерцательного простодушия, которое сейчас демонстрировал, до смертельной жесточайшей схватки, в которой нашлось бы место не только страшному кавказскому кинжалу, но и беззащитным, казалось бы, пальцам рук. Не говоря о надёжном нагане в кобуре.

Зашел в подвернувшуюся по пути армейскую лавку. Купил нашейную владимирскую ленту к ордену Святого Владимира. За отдельную плату его Георгиевский крест прикрепили к колодке с лентой ордена. Кроме генеральских кавалерийских погон купил погоны капитана. «Мало ли что? Генеральские погоны – слишком отличительный знак в его положении. Кому надо – можно предъявить и удостоверение», – подумал про себя. Ещё приобрёл всякие мелочи: носовые платки, одеколон и нитки. В английскую, отличной выделки кожаную полевую офицерскую сумку, купленную здесь же, не торопясь сложил и покупки, и содержимое из карманов: кусочек мыла, бритву и оставшиеся деньги. Осталось что-то около тридцати тысяч рублей. В брючном кармане оставил завёрнутые в тряпицу два десятка патронов к нагану. «Не дай бог, понадобятся!».

Филёра, который его «вёл», он «расшифровал» походя. Едва коснувшись шпика взглядом. «Какой-то переодетый усатый унтер-офицер», – сразу подумалось ему. Лишь отметил: «Сильный физически. Близко такого подпускать нельзя. Вряд ли он способен долго передвигаться бегом». Отправился в противоположную сторону той, откуда пришёл. «Это ещё что?» Он ясно видел ещё двух филёров. До них было идти несколько шагов… «Эти могут бегать быстро», – видел и понимал он.

Два молодых человека в одинаковых тёмных парах, но с офицерской выправкой, явно пропускали его мимо. «Чертовщина какая-то», – ничего не мог понять Суровцев. Когда понял, то разрешил себе улыбнуться, что играло на его образ растерянного от вида мирной жизни фронтовика. «Два офицера в гражданских костюмах “ведут”» и меня, и такого же, как они сами, ряженого унтера», – понял он. Слышанные им нелестные отзывы о контрразведке в Крыму находили своё зримое подтверждение. Неуклюжую, бросившуюся в глаза слежку он воспринял как предел не только профессиональной несостоятельности, но и предел человеческой глупости. Оскорбляло ещё и то, что первый филёр не замечал, что и за ним неумело, даже неряшливо, следят другие. «Хоть бы усы сбрили! Болваны», – уже ничего не понимал он. У офицеров были типичные офицерские усики. Унтер имел усы унтерские – пышные, с закрученными вверх кончиками. «А-ля Будённый», – саркастично подумал Сергей Георгиевич.

Он хотел сегодня же отправиться к генералу Батюшину. «Нельзя», – сказал он себе. Теперь приходилось решать, что делать с этой идиотической слежкой. Скрываться от неё? Меньше всего ему хотелось повторить здесь, в Крыму, кровавый томский сюжет, если вдруг вздумают преследовать открыто. Ещё оставалось гадать, что послужило основанием для слежки? Вынужденная служба у красных? А может быть, его причастность к золоту? Да и кто конкретно за ним следит?

Часть третья.

Глава 1. Уважаемый товарищ Сталин.

1942 год. Март. Москва. Ближняя дача.

Сталин по обыкновению выстроил разговор в несколько этапов. Два наркома, испытывавшие друг к другу плохо скрываемую неприязнь, были вызваны им на Ближнюю дачу и записаны на приём с интервалом в пятнадцать минут.

В приёмной ждал своей очереди нарком финансов Арсений Григорьевич Зверев. В кабинете вождя народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия заканчивал свою часть доклада в рамках дела, которое ещё предстояло обсуждать совместно.

– Орлов ни одного нашего агента не выдал, – делал вывод из своего доклада Берия, – агентура работает.

– То, что работает, – это хорошо, – согласился Сталин, – вопрос другой: можно ли верить агентам, которых вербовал Орлов? Тут не скажешь: поживём – увидим. Надо сейчас знать.

– Коба, как я могу это знать?

– А кто тогда может знать? Вы, шпионы, особые люди. У кого мне ещё спросить? Сколько денег Орлов своровал?

– Шестьдесят тысяч долларов, – без запинки доложил Берия.

– Много, – хмуро объявил вождь.

Берия не смог скрыть улыбку. По его разумению, Сталин продемонстрировал просто неприличную для руководителя государства скупость. Резидент советской разведки в Австрии, во Франции, в Италии и Испании Александр Орлов обеспечил переправку в Советский Союз трех четвертей золотого запаса республиканской Испании, составлявших миллионы долларов. Он же спланировал и организовал эту насколько рискованную, настолько успешную операцию. Было это ещё при наркоме Ежове. Заподозрив, что его отзывают на родину, чтобы арестовать, Орлов прихватил казённые деньги и скрылся в неизвестном направлении. Ещё и письмо отправил с угрозой, что если его будут преследовать или репрессируют его родственников, то он сдаст иностранным разведкам всю созданную им агентурную сеть. Да и без того Лев Лазаревич Фельдбин, таковы настоящие имя, отчество и фамилия Орлова, знал много такого, о чём мы до сих пор не знаем и можем только догадываться.

– Пригласи Зверева, – то ли приказал, то ли попросил Сталин.

Берия неохотно отправился к дверям кабинета. Открыл их, молча постоял, глядя в приёмную. Не проронив ни слова, вернулся обратно. Почти сразу в кабинет вошёл нарком финансов. Глядя на этого человека, можно было в очередной раз поразиться парадоксальному подходу Сталина в вопросе подбора и расстановки кадров.

Арсений Григорьевич Зверев был абсолютно не похож на финансиста или бухгалтера. Одетый в полувоенную форму, выше среднего роста, широкоплечий, сильный, уверенный в себе, сорокадвухлетний мужчина обладал немалым чувством внутреннего достоинства. Что прочитывалось окружающими с первых минут знакомства. Никакого подслеповатого взгляда конторского работника. Проницательные, ясные и пронзительные глаза военного или чекиста. Впрочем, нарком всегда гордился своим кавалерийским прошлым. Во время Гражданской войны он командовал конным взводом. Должность не ахти какая, но немалая физическая сила, решительность и опыт рукопашных схваток подразумеваются при таком послужном списке сами собой.

– Здравствуйте, товарищ Зверев, – как-то вкрадчиво поздоровался Сталин. – Проходите.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – точно не заметив присутствия Берии, приветствовал вождя Зверев.

– Мы тут вспоминаем с товарищем Берией испанские события. К нам тогда поступило пятьсот тонн испанского золота.

– Пятьсот десять тонн, – не согласился нарком финансов.

– Пятьсот десять, – кивнул вождь, – вы правильно уточнили. Это самое большое поступление за всё послереволюционное время.

– Если бы чехи вернули то, что вывезли из Сибири, то было бы больше, – заметил Зверев.

В тысяча девятьсот тридцать шестом году Советское правительство обратилось к президенту Чехии Бенешу с требованием вернуть золото, вывезенное чехословацкими легионерами из Сибири. На что получило отказ. О чём все трое хорошо знали.

– Если бы мы были капиталисты, а не большевики-ленинцы, мы могли бы жить за счёт того, что устраивали бы революции и развязывали гражданские войны. Или, как Гитлер, хватали бы то, что плохо лежит у соседей. Чешское и австрийское золото вместе с золотом польским и французским теперь у Гитлера. Но не это сейчас главное. Товарищ Берия, расскажите наркому финансов, зачем к нам приезжал господин Ачессон.

– Нарком Зверев лучше меня сам это знает, – стал уходить от прямого ответа Берия.

– Это правда, товарищ Зверев? – обратился вождь к наркому финансов.

– Большой тайны господин Ачессон и сам из своего визита к нам не делал, – без всякого затруднения ответил нарком. – Представитель государственного департамента интересовался, насколько мы платёжеспособны. И если американский президент сразу после этого визита подписал разрешение на следующий кредит в миллиард долларов, то мы как торговые партнёры американцев устраиваем.

– Товарищ Берия любопытные вещи рассказывает, – попыхивая трубкой, заметил Сталин, – американский госдепартамент, говорит, принял билль о ленд-лизе в марте сорок первого. За три месяца до немецкого нападения. Что вы об этом скажете?

Не желая комментировать этот странный факт, нарком финансов предпочёл оставаться в привычной и ясной для него финансовой сфере:

– Умно придумано, товарищ Сталин. Наши рядовые работники даже что-то вроде считалочки о ленд-лизе придумали, чтоб понимать что к чему.

– Какую считалочку? – не понял Сталин.

– Как ленд-лиз расшифровать? Дать взаймы – в аренду сдать, – с готовностью процитировал нарком.

Сталин никак не прореагировал на такой пример устного народного творчества. Лишь отметил, что русские люди не могут в своём сознании соединить разные для них понятия. У русских всегда «брать взаймы» и «брать в аренду» были отдельные вещи. Сталин же знал, что главное между английскими словами «lend» – давать взаймы и «lease» – сдавать в аренду, внаём – это дефис. Он уже понял, что именно в объёме этой малой чёрточки на бумаге и скрыт истинный смысл ленд-лиза. Давая кредит, американское правительство будет брать за него немалый процент с того, кому якобы этот кредит даёт, но кредитовать оно будет свою промышленность. Это породит рост и оживление американской экономики. А произведённая продукция затем будет сдана в аренду тому, кто кредит попросил. И это называется хитроумным словом «лизинг». Ты пользуешься тем, за что, кажется, и заплатил, но это не твоё. Простая просрочка платежа – и у тебя это могут потребовать вернуть. Ты должен обязательно выкупить сданное тебе в аренду добро. И за всё это нужно платить золотом. Представитель американского госдепа Дин Гудерхем Ачессон во время своего визита интересовался даже не тем, есть ли у русских чем платить. Его интересовало, как много русские могут и согласны платить? По большому счёту он интересовался перспективами развития американской экономики.

– Нам ещё предстоит подумать, почему американцы так хорошо подготовились к нашей войне, – с расстановкой произнёс вождь, глядя на Берию.

Для самого Сталина этот вопрос давно не являлся загадкой. Он давно понял, что мировая финансовая система имеет западную прописку. С недавнего времени центр этой системы переместился в Америку. И ничего с этим не поделаешь. И пружины влияния этого центра на политику государств имеют такую силу, что противиться ей практически невозможно. И над всем этим – непрекращающийся сговор по переделу мира. И результаты этого сговора можно видеть после каждой крупной войны новейшего времени. Войны стали приводить совсем не к тем результатам, на которые рассчитывают воюющие страны. Это ещё Маркс объяснил на примере тайной дипломатии XVIII века. Уже тогда всё это было. Кто выигрывает от межнациональных войн? Кто угодно, кроме по-настоящему воюющих сторон.

И кто же выиграет теперь, если все потери делят он и Гитлер? В какие-то секунды довёл себя этими размышлениями до бешенства. Получалось, что великие политики – это Рузвельт и Черчилль. И кто тогда он и кто Гитлер, если счёт потерь Советского Союза и Германии уже пошёл на миллионы, а Англия сейчас потеряла от бомбардировок и от войны на море не больше нескольких десятков тысяч своих граждан. И что же из этого следует? Следует то, что к исходу войны они рассчитывают диктовать условия всем действительно воевавшим. И что это за мировая война, когда пять десятков стран воюют, а основные потери несут только два государства? Хитрый Черчилль сразу же о грядущем нападении на СССР стал предупреждать. Мало того, знал, что не поверит ему товарищ Сталин, так он и о том, что будут думать потомки, позаботился. С мая 1941 года только то и делал, что предупреждал. Интересно то, что и Маннергейм нашёл способ предупредить.

Совершив очередную проходку по кабинету, Сталин опять обращался к Звереву:

– У меня для вас хорошая новость, товарищ Зверев. Только что подписано соглашение с американцами о переходе к «полному ленд-лизу» на бескредитной основе. Что вы об этом скажете?

– Если бы я услышал это не от вас, товарищ Сталин, я бы никогда в это не поверил, – поразился Арсений Григорьевич.

– Это не всё. Нам удалось отстоять право не представлять бюджетный доклад о размере наличных золотых запасов. Товарищ Берия утверждает, что даже англичане не избежали перед американцами такой участи.

Зверев, как финансист, быстро выстраивал в уме цепь действий, которые можно предпринимать в связи с изменившимся положением вещей. А ещё он испытал облегчение, какое испытывают, когда сбрасывают с плеч тяжесть. Показалось даже, что он выпрямил спину, развернул плечи, кажется, и задышал свободнее.

Он хорошо запомнил первый, самый тяжёлый этап расчётов по ленд-лизу в августе 1941 года. Тогда за первоначальный кредит в десять миллионов долларов пришлось сразу выложить девятьсот три тысячи золотых тройских унций или двадцать одну целую одну десятую тонны золота. Еще и оплатить так называемые «риски». А ещё наличные расчёты с США за товары на сорок один миллион долларов при посредничестве Великобритании… За неполный сорок первый год это составило ещё тридцать шесть и семь десятых тонны драгоценного металла. А ещё к этому следовало добавить расчёты золотом по двухсторонним договорам с Англией. Почти сразу за чувствительным облегчением нарком финансов испытал чувство, похожее на чувство тревоги, что не ускользнуло от проницательного Сталина.

– Что-то вас настораживает? – спросил вождь.

– Неожиданная уступчивость всегда должна настораживать, товарищ Сталин. Особенно когда до этого бились за каждую унцию.

– Это правильно, товарищ Зверев. А какой вывод мы должны сделать? Вы говорите, а мы послушаем.

Арсений Григорьевич ответил не сразу. Присутствие в кабинете наркома внутренних дел мало располагало к откровенности. Но, будучи человеком прямым, он и ответил прямо:

– Я имею дело с финансами и не верю в проявление дружественных чувств, когда дело касается товарно-денежных отношений.

– А какое заключение вы сделаете из своего вывода? – удовлетворённо спросил вождь.

– Считаю, что союзники примут наши прежние предложения об оплате поставок стратегическим рудным сырьём. Можно теперь смело предлагать им и другие товары – даже пушнину и икру. И, насколько это возможно, придерживать золотой запас. Это лежит на поверхности.

– А что в глубине? – уже не отставал Сталин.

Прежде чем ответить, Зверев опять перевёл взгляд на Берию. Ему было трудно и неприятно от присутствия в кабинете этого человека. Но делать было нечего. Сталин любил создавать такого рода неудобства при докладах. Часто используя для раздражения докладчика присутствие Берии или Мехлиса.

– Союзники заинтересованы в длительной и кровопролитной войне, – на одном дыхании произнёс Арсений Григорьевич.

– Лаврентий, ты не мог мне это сказать? Кто у нас отвечает за разведку? Нарком Зверев отвечает? Сталин отвечает? Может быть, товарищ Калинин отвечает? Может быть, нам у всесоюзного старосты в следующий раз нужно спрашивать, что выгодно союзникам?

У «всесоюзного старосты», председателя Верховного совета СССР Михаила Ивановича Калинина, названного «старостой» с лёгкой руки Троцкого, можно было спросить разве только о том, помнит ли он сам, кто он такой по должности? Кроме вручения в Кремле наград советским героям у старого большевика Калинина, кажется, не было никаких других прав и обязанностей. Почётных и не слишком обременительных.

– Хорошо, что у нас господина Троцкого теперь в правительстве нет, – к удивлению присутствующих, вдруг неожиданно заявил Сталин.

Само упоминание этой фамилии заставило наркомов даже обменяться взглядами. При всей обоюдной неприязни они были готовы друг у друга спросить, что это могло бы значить? Даже на упоминание этой фамилии в стране было наложено жесточайшее табу. И вдруг такое странное высказывание…

– Хорошо, что Троцкого вообще нет, – окончательно смутил и выбил наркомов из колеи понимания Сталин.

Вождь точно осёкся. Одна только мысль об этом человеке обычно вызывала у него приступ бешенства. Но ещё большее бешенство вызывала у него невозможность говорить о Троцком всё, что он о нём думал и знал. Если бы мог – определение троцкизма он бы свёл до одного-единственного предложения: «Троцкизм – леворадикальное движение в марксизме, инспирированное международным капиталом для устранения экономических противников путём смены политических формаций в суверенных государствах». Вот как надо было сказать! Вместо этого приходится говорить, что «троцкизм – идейно-политическое мелкобуржуазное течение, враждебное марксизму-ленинизму и международному коммунистическому движению, прикрывающее свою оппортунистическую сущность леворадикальными фразами».

Без труда воспроизведя собственное громоздкое определение из учебника истории, Сталин разозлился ещё больше. Получалось, что целое десятилетие после Октябрьского переворота ушло только на то, чтобы избавиться от влияния Троцкого на партию и на саму политику нового государства. И ещё десять лет на то, чтобы искоренить в государстве всякое проявление троцкизма. Получалось, что, начни говорить всё о Троцком, придётся говорить всё и о партии. Осознавать это было неприятно и мучительно. Даже болезненно. Как неприятно было осознавать, что сама партия обязана своим возникновением и существованием тем, кто меньше всего думал и думает об освобождении рабочего класса. Тем силам, которым Троцкий верно служил до своего последнего часа. Можно только посочувствовать Ильичу. Если уж ему, Сталину, английский мыловар Фелз предъявил счёт за средства на проведение дореволюционного лондонского съезда, то как выворачивали руки Ленину во время Гражданской войны и сразу после неё, можно только догадываться. А кредиторы были далеко не мыловары…

Ленд-лиз в сознании вождя увязывался с личностью покойного «оппортуниста» и «оппозиционера» Троцкого по той простой причине, что это был второй подобный случай в истории социалистического государства, когда в тяжелейшее время золотой запас в огромных количествах перетекал в иностранные банки, а значит, в чужую экономику и чужое благосостояние. И ничего с этим нельзя было поделать. Впервые так произошло ещё во время Гражданской войны.

Весной двадцатого года, когда поляки захватили Киев, а Врангель выкарабкался из Крыма, Троцкий, как нарком путей сообщения (во время заключения Брестского мира побывал же он наркомом иностранных дел), приступил к работе по заказу тысячи паровозов в Швеции. Заводы шведской фирмы «Нидквист и Хольм», которым предстояло выполнить заказ, выпускали всего сорок машин в год.

Вместо того чтобы вложить деньги в восстановление своей промышленности, Троцкий в конце того же года заказал паровозы на Западе. К слову сказать, наш Путиловский завод до революции делал их за год двести пятьдесят. И своих голодных безработных около миллиона по стране болталось. Контракт не только пришлось растянуть на пять лет, но и модернизировать шведам производство. С этой целью дали и аванс в семь миллионов крон, и беспроцентный кредит в десять миллионов для создания производственных мощностей. И за всё про всё – двести миллионов рублей. Золотом. Примерно четверть тогдашнего золотого запаса. А если ещё знать, что занимались осуществлением контракта люди, которые крутились в орбите Института по изучению причин и последствий мировой войны, созданного ещё Парвусом, то и говорить ничего больше не нужно.

Красин как возил деньги и ценности до революции, так и продолжал их возить. Теперь в обратную сторону – из России в Швецию. И не чемоданами – вагонами… Где другие троцкисты золото принимали, складировали и передавали дальше по цепочке в надёжные буржуйские руки. Именно после этой «паровозной истории» Сталин впервые и обратил пристальное внимание на вопросы производства, внутреннего обращения и внешнюю реализацию отечественного золота. Чтобы со временем перевести эту многомерную деятельность в своё личное, монопольное ведение.

Крупнейшая политико-экономическая афера, осуществлённая под личным руководством Л.Д. Троцкого сразу после окончания Гражданской войны, дала ему истинное понимание троцкизма как явления. Он всё понял про его роль в партии, как понял, что Троцкий – это не имя. Это и не течение в марксизме-ленинизме. Троцкий – это политическая проказа, поражающая государственный организм как внутренне, так и внешне. В определение троцкизма он, если бы мог, добавил еще и то, что это течение, «предполагающее уничтожение национальных элит с последующим их замещением по хазарской модели государственного устройства». Но нельзя так сказать. Потому что уже тебя спросят: «А куда ты раньше смотрел, товарищ Сталин? Сам ты ни у кого денег не брал, но почему молчал, когда другие товарищи брали?» Из-за этих мутных денежных потоков никогда нельзя было сказать всю правду о русской революции. Даже малую часть сказать нельзя. Зато можно было понять, что ожидало бы страну под бдительным оком надсмотрщиков-троцкистов.

Расход людских ресурсов в войнах с соседями под лозунгом мировой революции и перекачка природных ресурсов в западном направлении – вот что ожидало. И самая большая и страшная тайна товарища Сталина – это то, что строить социализм в отдельно взятой стране ему пришлось не руководствуясь законами марксистско-ленинского учения, а в непримиримом споре с Троцким и троцкистами. С появлением в политико-экономическом обиходе государства понятия «ленд-лиз» точно сам Троцкий передал ненавистной ему стране и её народу привет с того света[1].

– Что у нас со сбором пожертвований? – успокоившись, спросил Сталин.

– Цифр точных не назову, – виновато ответил Зверев, – но собираем крохи. Почти всё золото у населения было изъято в середине тридцатых через Торгсин. Разве только православная церковь на этом фоне сейчас выделяется величиной пожертвований.

– Давайте обсудим новое, неожиданное, поступление золота, – то ли предложил, то ли распорядился хозяин кабинета.

Оба наркома заинтересованно остановили взгляды на Сталине.

– Это золото предназначалось для финансирования белогвардейского подполья. Но использовано не было. Его не больше тонны. Кто из вас его примет на хранение?

И Зверев, и Берия пытались понять, что может скрываться за этим вопросом главы государства. Им было не понятно, зачем вообще их спрашивают об этом? Поверить в то, что их мнением просто интересуются, они не могли. А ещё у них было разное восприятие только что озвученного факта. Если наркому финансов было решительно безразлично, кто стоял за хранением, а теперь и сдачей этого золота, то нарком внутренних дел чувствовал какой-то подвох в такой постановке вопроса. Не зря же Сталин сегодня спрашивал его об Орлове. Хотя внешне вопрос был не только прост, но и правомочен.

Добычей золота, как и его приёмкой и изъятием у населения с последующим его хранением, ведали оба наркомата. В системе наркомата финансов для этой цели существовало управление Главзолото. В системе НКВД было Дальзолото, названное так по географической привязке большинства золотодобывающих предприятий к системе лагерей, прежде всего Дальнего Востока.

Третьим субъектом, осуществлявшим хранение, был Госбанк СССР. Доставку золота в центр осуществляла специально созданная для этой цели фельдъегерская служба, с июля сорок первого года – это был шестой спецотдел НКВД. Такая схема сделала закрытой и сверхсекретной важнейшую отрасль советской экономики, контроль за которой единолично и монопольно осуществлял И.В. Сталин. Из-за этого стало почти невозможным узнать, что творилось в важнейшей сфере государственной деятельности в те годы. «Об этом не знает ни Госплан, ни другие органы… Наркомфин знает только, что это золото он должен отпускать наркому внешней торговли не спрашивая…

Сталин правильно понимал, что если бы Госплан знал о наличии такого резерва, то расходовал бы и мы остались бы без достаточного резерва», – писал о расходовании золотого запаса А.И. Микоян.

– Ладно, мы сами решим, кто будет принимать золото Колчака. А вы подумайте, как нам отметить людей, которые нам это золото передают. Это честные люди, и мы не должны оставить их поступок без внимания. И подумайте, как можно использовать это поступление с максимальной пользой. Оба подумайте. Идите, – окончил, прощаясь, эту странную беседу вождь.

Как часто бывало, Берия напряжённо стал думать, что скрывается за словами «отметить людей, которые нам это золото передают». Скрываться могло всё что угодно. И поощрение, и, наоборот, наказание – арест и расстрел «этих людей». И за то и другое можно было потом получить нагоняй, если не угадаешь истинную волю вождя. Но сейчас нужно было поговорить со Зверевым. И потому, выйдя из кабинета в приёмную, он сразу обратился к наркому:

– Арсений Григорьевич, подожди, дорогой. Спросить хочу. При хозяине не стал говорить.

– Слушаю вас, Лаврентий Павлович.

– Давай в гостиной присядем, поговорим.

Зверев позволил Берии увлечь себя в гостиную. Он тоже думал о словах Сталина. В отличие от Берии Зверев не испытывал затруднений с тем, как наградить людей, причастных к сохранению золота Колчака. В этом случае можно было выписать премию, размер которой устанавливался в зависимости от величины пожертвования. Прошли в просторную гостиную, присели рядом на диван. Молчание опять нарушил глава чекистского ведомства:

– Скажи, дорогой, можно определить, где золото царское, а где советское?

– Можно. Если в руках есть образцы того и другого, то лабораторным путём это очень просто установить. Слитки каждой выплавленной партии имеют свои особенности, – ответил Зверев.

– Если за границей получат слиток, они поймут, какой он? Старый или новый?

– Думаю, что да.

– Это хорошо. И вот что ещё хочу спросить… Как получается так, что Евробанк в Париже работает при Гитлере, как работал до войны?

– А почему вас именно Евробанк заинтересовал?

– Там белогвардейцы хранили свой золотой запас.

– Это долго объяснять, Лаврентий Павлович. Но это из ряда тех причин, по которым Гитлер никогда не полезет в Швейцарию, чтобы захватить золото из швейцарских банков. Да может и так статься, что золото хранится вовсе не там, а совсем в другом месте.

– Как так?

– Очень просто, Лаврентий Павлович. Любая война – это перенаправление и перераспределение финансовых потоков, но никогда это не остановка движения денежных средств. Наоборот, – это оживление финансовой деятельности.

– Война войной, а обед по расписанию?

– Вроде того…

– А как отследить денежные потоки?

– Я бы вот что вам посоветовал. Обратить внимание на личности банкиров. Вы поинтересуйтесь, где находятся и чем сейчас занимаются банкиры, покинувшие Россию после революции. Особенно те, кто имел отношение к нашей революции. А потом мы с вами сядем рядком да поговорим ладком. И мне и вам будет и полезно, и интересно.

– Договорились, – протягивая руку, согласился Берия.

Нарком финансов принял рукопожатие. Хотя прежде сторонился подобного проявления служебного этикета в отношении Берии.

После ухода наркомов Сталин поймал себя на мысли о том, что хотелось, как в анекдоте про тифлисского армянина, воскликнуть: «Один! Совсем один!» Точнее, хотелось сказать c кавказским акцентом: «Одын! Совсэм одын!» Ходил вдоль длинного стола по просторному кабинету. Уже и не верилось, что есть в этом мире люди, которые, придя домой, отдыхают. У него и отдых был – менее тяжёлая, спокойная, без нервов работа. Да и дома у него как никогда не было, так и нет. «И уже никогда не будет», – со всей отчётливостью понимал он. Всей страны хозяин, а своего угла нет. Кремль не дом. Это царям он был домом. Ему – нет. Эта дача – тоже не дом. Взял со стола лист бумаги, исписанный ровным, красивым почерком. Перечитал:

Совершенно секретно. Экземпляр один.

Уважаемый товарищ Сталин!

В дополнение к документам о результатах мероприятий сентября – октября 1941 года, довожу до Вашего сведения, что мною от Русского клуба получены полномочия на передачу в распоряжение Советского правительства известных Вам средств из части золотого запаса Российской империи.

Русский клуб считает СССР и Советское правительство единственными правомочными владельцами и законными наследниками означенных ценностей.

Готов в самое ближайшее время передать информацию о закладках золота, осуществленных мной в июле – декабре 1919 года на территории Западной Сибири. Или передать их лично в указанном Вами порядке назначенным представителям.

Грифон.

«Грифон передал письмо через Шапошникова. Это то же самое, что передать из рук в руки. Всё правильно сделал. Тайны такого рода нельзя доверять многим рукам. Доверь он это дело кому-нибудь ещё, – и что было бы делать с ним самим? Стиль записки хороший. Сейчас приходится отчитывать подчинённых за плохой русский язык. Надо сказать, даже командующие фронтами усвоили эти требования быстро. А вот Берия на Меркулова переложил обязанности писать рапорты и приказы. Хоть что ты с ним делай…».

Теперь ему часто приходилось переписываться с Черчиллем и Рузвельтом. Выторговывать танки, самолёты, грузовики. Проблема личного обращения вдруг приобретала неожиданное значение. И тот, и другой обращались к нему «господин Сталин». Понятно, что «товарищ Сталин» для них вещь невозможная. А для него самого «господин Сталин» возможная вещь? Черчилль ещё несколько раз назвал его «ваше превосходительство». Было в таком обращении что-то ущербное, чуть ли не ироничное. Неприятно от этого было. Грифон отдельной служебной запиской докладывал о содержании переписки Маннергейма с главами государств. И с Черчиллем, и с Рузвельтом, и с Гитлером. С первыми двумя понятно. А как, интересно, барон к Гитлеру обращается? Вряд ли он пишет «мой фюрер». Наверное, начинает свои письма словами «господин Гитлер». Почему нет? Надо будет у Грифона при встрече спросить. Встретиться надо. Надо. И не хочется встречаться… Тема разговора такова, что и с членами политбюро обсуждать нельзя. Маннергейм косвенно дал понять, что вопросы провозглашения войны и мира решаются не им. И для убедительности показал Грифону свою переписку с Черчиллем, Рузвельтом и Гитлером. С одной стороны выказал своё нежелание быть заклятым врагом СССР, но с другой стороны он показал ему, Сталину, что это не только его личное желание, но и желание Англии и США. Так или иначе, но сейчас самый протяжённый, советско-финский, фронт остаётся самым стабильным фронтом. А это ни много ни мало – тысячи километров. С этим золотом всё очень не просто…

В отличие от своих соратников и подчинённых вождь изначально понимал, что это даже с бесплатным сыром в мышеловке несравнимо… Русский клуб… Правильнее было бы назвать его генеральским клубом. Из того, что он о нём знал, явствовало, что это влиятельное тайное сообщество прежде всего некоторых русских генералов, а потом уже русских учёных и других деятелей, заброшенных революцией на чужбину. Но это никак не тайная организация. Хотя это и не тайное общество. Это сговор. Тайный сговор. Как опытный конспиратор он сумел оценить сам подход. Любая организация, в том числе и тайная, оставляет следы. Сговор оставляет только результаты своей деятельности. Ни списков, ни документов, ни одной подписи не найдёшь и при всём желании не получишь. Значит, и существование не докажешь и не подтвердишь. Сговор – вещь более чем серьёзная. Это только дураку кажется, что всё в нём просто. А между тем даже если один участник сговора проговорится, то остальные могут без труда обвинить его во лжи. Самые результативные государственные перевороты рождаются из сговоров. Он сам теперь поразился тому, насколько точно дал агентурный псевдоним Суровцеву. Грифон. «Пойди, найди следы грифона, если у него кроме хищных лап и клыков есть крылья! Следы клыков и когтей будут. Кровь будет. Единого, непрерывающегося следа никогда не будет».

«Генералы поняли, что во время революции столкнулись прежде всего с международными тайными организациями и партиями. Справедливо рассудили, что над всей этой политической алхимией господствует сговор избранных. Вот и сговорились сами… Собственно говоря, удивляться нечего. Люди, стоящие за сокрытием части золотого запаса, знали, что делают. Они не питали иллюзий в отношении царизма и, как выясняется, не заблуждались по отношению к лидерам белого движения. А Троцкого они изначально рассматривали, как чёртика из колбы, из которого западные алхимики денежными вливаниями сотворили кровожадного джинна русской революции. Если называть вещи своими именами, то теперь ему, Сталину, тоже предложили стать участником сговора. И это золото – гарантия серьёзности намерений. Об открытой передаче его Советской власти не может быть и речи. Не все бывшие царские генералы и далеко не вся белая эмиграция поймёт такой шаг. А ему, со своей стороны, никак нельзя признать, что он принял такой дар от бывших врагов. А есть ещё важнейшая информация о работе над атомной бомбой в Германии и США. И это не фантастика, как можно было предположить на первый взгляд.

Получалось, что его с Русским клубом объединила ненависть к Троцкому. А ещё понимание того, что Гитлер – это троцкист наизнанку. Со своей идеей немецкого национального превосходства. А по сути: что построение немецкого тысячелетнего рейха, что мировая революция – это постоянные войны с соседями в интересах третьих стран. Это постоянные нападения во внешней политике с претензией на переустройство мира. Кто бы дал им его переустраивать по своему разумению…» – сделал вывод глава страны. От чего имена двух его политических врагов оказались в его сознании связанными в один клубок.

«Как русский мужик, задним умом стал силён товарищ Сталин. Обрусел товарищ Сталин», – думал о себе вождь в третьем лице. Мистическое свойство России изменять характер и черты человека другой национальности он, казалось, ощущал через её влияние на свою личность. «Неужели сама территория так действует на человека? И сама эта территория, точно гигантский шар ртути, не держится в одном объёме и вечно стремится собраться, сколько её ни разъединяй. И она не только собирается. Россия своим государственным и имперским притяжением уводит из-под носа западных держав возможные колонии. Агрессивные соседи всегда забывали, что своими действиями только провоцируют имперский рост Русского государства. Потенциальные западные владения сами просили Россию о защите и присоединении. На что с ужасом и ненавистью вот уже несколько веков смотрит англосаксонский мир. Потому и стравить Россию с соседом для буржуев всегда значило только одно – ограничить её в росте. А то, что русские, в отличие от них, не грабили и не грабят, они как-то понимать и принимать не желают».

«Что греха таить! Во время революции и Гражданской войны все думали, что удалось чёрта в свою телегу запрячь. Гитлер и сейчас, кажется, уверен, что он на дьяволе верхом поехал. Всё бы ничего, да как попы говорят, “расплачивается чёрт черепками”. А сам душу берёт. Через одно, другое, третье. И сколько чего ему ни дай – ему душа нужна. Ленин в своё время быстро понял, что конца этому возвращению долгов не будет. А ещё понял, что буржуям не золото нужно. Им всю Россию подавай. Тут с Троцким пути и стали расходиться. Как жизнь показала, он на Западе если и не желанный гость, то человек свой. Тогда как Ильичу и другим рассчитывать там было не на что. Даже голодать и нищенствовать не пришлось бы. Белогвардейцы шага сделать не дали бы. Достали бы всех и посчитались бы за всё».

«Не оправдал мистер Троцкий капиталистического доверия. Вот стали в Гитлера капитал вкладывать. Замена получилась. Для очередного потрясения мира. Ну и брал бы, как все брали. Зачем войной решил рассчитываться? Мог бы и кукиш через океан показать. Думалось, что он, Гитлер, как Сталин. Нет. Он, как Троцкий… Революционером был, революционером и сдохнет», – пророчески делал ещё один вывод Сталин.

Вождь ещё раз перечитал служебную записку генерала. Выхватил взглядом проставленный Суровцевым гриф «Совершенно секретно. Экземпляр один». «Одын! Совсэм одын!» – повторил он одними губами. «Нет. Не один», – сам себя и поправил. Борясь с Троцким, он создал свою элиту. Может, не самую лучшую, но свою. И сейчас в гостиной два представителя этой элиты обсуждают вопросы приёмки золота, которое от имени другой, ещё дореволюционной элиты передаёт советской власти её представитель.

Сталин скомкал записку, бросил её в пепельницу, чиркнул спичкой, поджёг. Смотрел на пламя. Ни о чём, казалось, не думал. В разгорающемся пламени вдруг почудился силуэт грифона. С изумлением замер от неожиданности. Пламя резко поднялось вверх и так же резко опустилось. Точно грифон взмахнул огненными крыльями и опустился обратно. Секунда – и только искры забегали по серому пеплу. Затем и пепел рассыпался.

Глава 2. Квартирмейстеры и свита.

1920 год. Октябрь. Крым.

Последняя в его жизни белогвардейская осень бушевала в Крыму яркостью красок. Прежнего Суровцева трудно было узнать в новом облачении. Черкеска позволяла свободно держаться, ничем не сковывая, придавая свободу и непринужденность движениям. Неистребимая строевая выправка при этом никуда не исчезла. Кавказский костюм лишь придавал его облику особый армейский шик и некую аристократичность. Самым значительным новшеством во внешности была небольшая чёрная борода, которая делала его похожим на представителя горских народов. Заговори он с акцентом кавказца – никто бы и не удивился. Только из-под надвинутой на брови серой папахи смотрели прежние внимательные голубые глаза. Что опять же не противоречило созданному им образу.

Представляясь и будучи везде представленным как генерал Мирк, он внимательно отслеживал круг своего общения, избегая ненужных встреч. Хотя встречал в Севастополе знакомых офицеров. Встретил на улице даже двух полковников из числа слушателей Академии. Его не узнали. И он, не желая быть узнанным, лишь ответил на приветствие и прошёл мимо. Мир, как известно, вообще тесен, а мир армии и того теснее. Ещё за время обучения в кадетском корпусе и военном училище будущий офицер знает близко сотни и сотни людей своей профессии. Скольких людей он запоминает только в лицо, и посчитать невозможно. Каких-то пять-шесть лет службы – и счёт идёт уже на тысячи. Потом память начинает ориентироваться не на лица, которые неумолимо меняет время. Меняются чины и звания, но не меняются имена и фамилии сослуживцев и командиров. Несколько офицеров легко и без труда найдут общих знакомых, а то и друзей по корпусу, по училищу и полку. Так и произошло между выпускниками Павловского военного училища Слащовым, Мирком-Суровцевым и Новотроицыным.

– Я больше не могу всё это выносить, – протягивая Мирку письмо, проговорил генерал Слащов. – Не сочти за труд, прочти вслух. Вот с этого места, – перегнул он бумажный лист.

Сергей Георгиевич взял из рук генерала письмо главнокомандующего, только что привезённое из ставки посыльным офицером-мотоциклистом. Присутствующие при этом генерал Киленин, полковник Новотроицын и жена Слащова Нина Николаевна в ожидании смотрели на него. Стал читать:

– Дела наши на фронте с Божьей помощью идут хорошо, и я не знаю, от чего вы ими обеспокоены. В связи с заключением Польшей перемирия следует ожидать вскоре усиления против нас врага, и при этих условиях растягивать фронт нельзя – надо бить противника, не давая ему сосредоточиться, пользуясь для обеспечения наших флангов естественными рубежами, – размеренно прочитал он.

Слащов чуть ли не вырвал назад из руки Суровцева письмо. Громко и нервно дочитал сам:

– Жму вашу руку и прошу передать вашей супруге мой привет. Ваш Врангель. Привет тебе, душа моя, – без всякого перехода продолжил он. – Возьмите, Николай Александрович, – протянул он письмо генералу Киленину, – для истории…

Шестидесятилетний генерал Киленин помогал Слащову писать книгу воспоминаний и сам писал горестную летопись обороны Крыма. Собирая переписку, делая копии рапортов, сопровождая их комментариями. Он принял письмо и аккуратно вложил его в конверт.

– Яков Александрович, отпустите офицера, – кивнула на посыльного Нина Николаевна.

– Благодарю вас, голубчик, – пожал запылённую руку посыльного Слащов.

– Ваше превосходительство, отвечать будете? – поинтересовался посыльный.

– Мой ответ как всегда не предполагается, – развёл руками Слащов.

– Разрешите идти? – спросил офицер.

– Ступайте.

Офицер вышел.

– Я оставляю вас, господа, – тихо произнесла Нина Николаевна.

Слащов подошёл к жене. Нежно поцеловал её в щёку.

– Я прошу вас, господа, не выпивайте, – красноречиво глядя на Новотроицына, попросила женщина. – Потерпите хотя бы до вечера. А впрочем, поступайте как знаете.

Чуть слышно шелестя складками свободного длинного платья, Нина Николаевна вышла из гостиной министерской дачи, ранее принадлежавшей министру двора графу Фридериксу и предоставленной Слащову для проживания в Ливадии. Широко известная в войсках как ординарец генерала юнкер Нечволодов, в последнее время Нина Николаевна всё чаще носила женское платье. Она точно приготовляла себя к другой, мирной, жизни, которой всеми силами сторонился её беспокойный муж, совсем недавно отказавшийся выехать за границу. «Правительство при постоянно падающем рубле платить за меня не сможет, – ответил он на такое предложение. Ещё и добавил: – И я считаю это для себя неприемлемым, а у меня самого средств на такое лечение нет».

– Вы заметили, господа, к нам совершенно перестали ходить украинские и татарские представители, – проводив взглядом жену, вдруг заметил Слащов.

– Посмотрели, посмотрели на наш бедлам, да и плюнули, – высказал своё мнение Новотроицын, – решили – лучше не связываться. С этими каши не сваришь! Да и что, господа, с нас с вами взять?

– Яков Александрович, я так понял, что ваши предложения и по украинскому, и по татарскому вопросу остались без ответа? – спросил Киленин.

– Точно так! Сами прочтёте, – кивнул генерал на конверт в руке Киленина, – мне и читать противно. А что касается ваших предложений, – говорил он, глядя в глаза Мирку-Суровцеву, – то, видите ли, будет создана комиссия по борьбе «со злоупотреблениями со стороны органов контрразведки».

Суровцев не был удивлён таким ответом Врангеля. Ещё при подготовке многих и многих документов с предложениями по Украине и Крыму он был уверен, что ни одному из них не будет дан надлежащий ход. И дело даже не в том, что Слащовым предполагалось высадить десанты на украинское побережье. И не только в том, что татарское население Крыма всемерно поддерживало действия «зелёных», которые уже не позволяли заготавливать в горах дрова.

Дело было в том, что верховное правительство Крыма увлечённо вело переговоры с французами о своей послевоенной судьбе. Он снял копии с переписки Слащова с французскими представителями в Севастополе. Переправил документы генералу Батюшину. Николай Степанович Батюшин со своей стороны пообещал добыть документированные сведения о переговорах Врангеля в Париже летом этого года.

Что касается контрразведки, то здесь, в Крыму, действительно творилось нечто невообразимое. По возне вокруг личности Слащова можно было судить о том, что происходило на более низких уровнях. Ещё с момента вступления генерала в должность командующего обороной Крыма контрразведка в лице полковника Астраханцева, ничуть не скрываясь и не стесняясь, установила за ним наблюдение.

Вместе с Астраханцевым приступил к исполнению обязанностей корпусного контрразведчика военный чиновник Шаров с целым штатом служащих, подчинявшийся сначала Астраханцеву, а затем некому полковнику Кирпичникову, который в свою очередь никому не подчинялся, кроме контрразведки Ставки. Далее следовали авантюрно-детективные повороты судеб этих контрразведчиков. С казёнными деньгами, предварительно обменяв их на валюту, бежал за границу Астраханцев.

При невыясненных обстоятельствах, замешанный в каких-то тёмных делах, какими-то тёмными же личностями был убит полковник Кирпичников. После противостояния со Слащовым за путаницу в расходовании средств и присвоение личных вещей одного казнённого полковника угодил под суд Шаров. И вот в течение месяца уже Слащов отбивался от военных следователей, которые, опираясь на показания этого Шарова, пытались привлечь его к суду «по делу о злоупотреблениях чинов 2-го армейского корпуса». Того самого корпуса, который в прошлом году под командой Слащова на четырнадцать месяцев оттянул разгром Белого движения на юге России.

Сейчас за зданием служебной дачи было установлено наблюдение сразу несколькими контрразведками. Следила контрразведка Врангеля. Следила контрразведка флота. Но что самое неприятное – следили союзники. И делалось это столь открыто и нагло, что невольно рождались подозрения в организации какой-то провокации. Несколько раз Новотроицын порывался выйти на улицу и, как он говорил, «примерно наказать наглецов». Сергей Георгиевич нашёл более разумный выход. О нём речь впереди.

– Господа, скажите по совести, – обратился к присутствующим Слащов, – есть ли у меня хоть малейшая возможность влиять на дальнейший ход событий?

– Я не могу назвать никого, кроме вас, кто ещё мог бы переменить ситуацию в армии и тылу, – ответил за всех генерал Киленин.

Было видно, что такой ответ не устраивал Слащова. Не удостоив своим вниманием Новотроицына, он упёрся тяжелым взглядом мутных зелёных глаз в Суровцева.

– Увольте, Яков Александрович, – ответно глядя в глаза собеседнику, отвечал Мирк-Суровцев. – Увольте от сомнительной чести говорить полководцу о тщетности его усилий.

– Извольте объяснить, – не отрывая взгляда, настаивал Слащов.

Сергей Георгиевич в который раз видел перед собой человека, собственноручно вынесшего смертные приговоры не одному десятку людей. Исследователи называли и называют до сих пор разные цифры. Сходятся лишь на том, что было таких приговоров более ста. Часто цитируемая цифра – сто восемь смертных приговоров, подписанных генералом. Думается, их было больше. Тяжёлый взгляд был у этого человека…

– Могу сказать только как контрразведчик, – взвешивая каждое слово, стал говорить Мирк-Суровцев. – И как контрразведчик я убеждён, что вопрос сдачи Крыма уже решён. Белое движение изначально строилось с учётом поддержки стран Антанты. Но за переворотами, за боями и переговорами наши вожди как-то быстро забыли, что и большевизм изначально получал средства из заграницы. Были и немецкие деньги, о которых много говорили в семнадцатом и восемнадцатом годах, но были и английские, и американские, и прочие. Да и немецкие – это не совсем немецкие средства. В конечном итоге хозяин кошелька один. И это, как говорят большевики: международный капитал. И ему теперь нужно собрать долги. С нас, как верно заметил Николай Павлович, взять нечего. А у большевиков в руках Россия. И мы сейчас превратились во всеобщую досадную помеху…

– Это ваше мнение? Или это мнение генерала Батюшина? – поинтересовался генерал Киленин.

Слащов тоже ждал ответа. И только Новотроицын не ожидал ничего другого, кроме того долгожданного момента, когда он отправится за пределы дачи в поисках спиртного.

– Генерал Батюшин не давал мне полномочий говорить от его имени. Но и я в свой черёд не претендую на первенство в прозрении, – ответил Сергей Георгиевич. – Вот скажите мне… Почему, по-вашему, союзники на вывезли ту часть золотого запаса, которая почти находилась у них в руках в декабре прошлого года? Почему позволили арестовать Александра Васильевича Колчака в Иркутске? Могли бы воспротивиться. Чехословацкий корпус был под рукой… Если они враги большевиков, почему в этом вопросе оказались большевистскими союзниками?

– А действительно, почему? – искренне спросил Слащов.

– Скажу вам больше… Союзники сделали вид, что не заметили и фактов мародёрства со стороны чехов. И сколько русского золота было вывезено в солдатских вещевых мешках чехов – мы теперь никогда не узнаем. Или вот ещё насущный вопрос. Что делает здесь, под вашими окнами, английская и французская контрразведка?

– Ваше превосходительство, Яков Александрович, – вмешался в разговор Новотроицын, – разрешите удалиться? У меня, право слово, сейчас мозги закипят.

Слащов повернул голову к Новотроицыну и долго, непонимающе смотрел на него. Встряхнул головой, точно желал сбросить какое-то наваждение. Поочерёдно перевёл взгляд на остальных присутствующих.

– Я, с вашего позволения, за вином, – объявил Новотроицын и отправился к двери.

– Николай Павлович, – остановил его Слащов, – если средства позволяют – купи кокаин.

Новотроицын бросил беглый взгляд на Суровцева, точно спросил что-то. Сергей Георгиевич едва заметно кивнул. Во всей компании он оказался единственным человеком со средствами. Обменяв ещё один золотой червонец красного комполка Гриценко на «колокольчики», он ещё раз стал миллионером. Владельцем нескольких «лимонов».

Некоторое время молчали. Нельзя было сказать, что откровения Мирка-Суровцева повергли Слащова в ужас или отчаяние. Ничего сверхнового Мирк не сказал. Скорее, он просто сформулировал то, что уже вызрело в подсознании героя обороны Крыма – генерал-лейтенанта Якова Александровича Слащова. Личным приказом Врангеля за выдающиеся заслуги ему теперь предписывалось именоваться Слащовым-Крымским. Наверное, по аналогии с Потёмкиным-Таврическим. «Но и я не князь Потёмкин, и Врангель не Екатерина Великая, чтобы без юмора относиться к такому переименованию», – был убеждён Яков Александрович.

– И ещё одно горестное наблюдение, – продолжил Суровцев, – из моего личного опыта. В январе девятнадцатого я был начальником штаба Северной группы генерала Пепеляева – моего друга детства и однокашника ещё с кадетского корпуса. Тоже, как и мы с вами, Павловского училища выпускника. И стояли наши части в тридцати километрах от города Глазова. Ни тогда, ни сейчас я себя полководцем не мнил, но только слепой мог не увидеть, что даже при малейшем нажиме мы почти без труда могли бы выйти к Вятке и обрушить фронт красных. С замечательной перспективой выбора цели дальнейшего наступления. От Вятки был прямой путь через Ярославль на Москву, и на Архангельск, и на Петроград. Красные это понимали, а наше командование не пожелало ни понимать, ни видеть. Теперь я думаю, что союзники просто отсоветовали адмиралу. Хотя имей я и мой товарищ генерал Пепеляев более сильные характеры, мы бы в 1919 году, под Пермью, могли направить историю по другому пути.

– Полководческие мысли, – прокомментировал слова Суровцева Слащов.

– Мысли, может быть, были и полководческие, да характеры подвели. Полководческий дар на три четверти – сильный и цельный характер, Яков Александрович. И только оставшаяся четверть – знания, опыт и интуиция.

Слащов в ответ пожал плечами.

– Прочёл ваши воспоминания об обороне крымских перешейков, – продолжал Суровцев. – Представьте себе, нечто похожее я предлагал осуществить под Томском. Как просто было оборонять крупный, богатый город в условиях сибирской зимы. Вы замечательно вымораживали красные части в чистом поле, обороняя крымские перешейки. Трижды срывали красное наступление, обращая их в бегство. А под Томском у красных не было даже возможности выстроить части для наступления. Везде тайга и бездорожье. Снежный покров до двух метров высотой и больше и сибирские морозы! Нет! Не сошлось. Не совпало. Не случилось. Не состоялось.

– Как он там написал? – думая о своём, спросил Слащов. – Растягивать фронт нельзя…

Поняв, что генерал пытается вспомнить строки из письма Врангеля, Сергей Георгиевич без усилий подсказал:

– Надо бить противника, не давая ему сосредоточиться, пользуясь для обеспечения наших флангов естественными рубежами…

– Вот-вот. Естественными рубежами… Они собираются оборонять Чонгарский полуостров и Перекоп, – сделал вывод Слащов. – А того не желают знать, что все защитники Крыма, обороняя Перекоп и Чонгар, терпели поражение. Надо ехать на фронт, – твёрдо сказал он.

– Без назначения? – спросил Киленин.

– Пропади пропадом все эти интриги, вся эта штабная, тыловая сволочь! – выругался Слащов. – Я у Врангеля из горла вырву себе назначение!

К тому времени Яков Александрович окончательно понял, что совершил трагическую ошибку, заведя в своё время речь об отставке. Не склонный к интригам, он наивно полагал, что его авторитет в армии не позволит отстранить его от службы. Врангель отстранил. Но сделал главнокомандующий это очень тонко… Формально отставку Слащова Врангель не принял, а фактически из армии уволил, зачислив генерала в резерв. По причине «отсутствия свободных вакансий…» Для кого-кого, а для Слащова можно было найти вакансию…

Новотроицын вернулся с двумя бурдюками вина. Выложил на стол обёрнутый бумагой спичечный коробок с кокаином. Выпили. Суровцев по обыкновению отказался от вина. Слащов неизвестно откуда взявшимся маленьким гусиным пёрышком аккуратно подцепил из коробка дозу наркотического порошка. Вдохнул через ноздрю. Сразу же повторил процедуру с другой стороной носа. Закрыв глаза, некоторое время сидел молча. Не открывая глаз, довольно улыбнулся. Спросил:

– Не желаете, господа?

– Боюсь привыкнуть, – куря папиросу, ответил Новотроицын. – Мне уже вино и папиросы становятся не по карману.

– А я уже привык, – признался Яков Александрович.

– Эх, молодёжь, молодёжь, – вздохнул Киленин.

– Чем вам молодёжь не нравится, Николай Александрович? – заметно оживляясь, поинтересовался Слащов. – Вы на Мирка посмотрите. Тридцати нет, а уже генерал. Храбрец. Красавец. Умница.

– Сергей Георгиевич, по-моему, уже сам страдает от того, что он лица не общего выражения, – глядя на Суровцева, сказал Киленин.

– Ни черта он не страдает, – отозвался Новотроицын. – У него нервы немецкие.

Слащов расхохотался. Он ещё раз вдохнул кокаин. Принялся ходить по комнате. Привычка к кокаину к тому времени действительно приобрела у него стойкий, ярко выраженный характер. Как многие другие, первоначально он употреблял наркотик, чтобы взбодриться. Физические и эмоциональные напряжения не одного его толкали в то время к этому сомнительному способу поддерживать тонус. Нюхал кокаин и адмирал Колчак. Но что касается русской контрразведки, то она никогда не заблуждалась в отношении кокаина.

– Немецкие нервы – мечта, да и только. У Врангеля, должно быть, тоже немецкие нервы. Дела у него на фронте с Божьей помощью идут хорошо. А я вот и не знаю, от чего это я обеспокоен заключением перемирия между поляками и большевиками, – саркастически говорил Слащов, расхаживая по комнате.

Яков Александрович вернулся в своё нормальное и привычное состояние. Был он теперь лёгок, азартен и порывист. Но стоило ему только замолчать или остановиться, и душевная тяжесть сквозь его взгляд наползала на всякого, кого он перед собой видел. В такой момент зелёные глаза генерала становились свинцового цвета. Худощавый, подтянутый, он был вынослив и силён физически. Но его физическое здоровье подтачивалось недугом душевным, который неумолимо расширял кокаин. Бес раздражения и мелкой злобы порою вырастал в его душе в матерого чёрта всё подавляющей ненависти. И уже точно сам сатана раскачивал, швырял и бросал его личность по своему дьявольскому усмотрению. При этом в любой момент мог своим тяжёлым копытом попросту и убить…

– Что касается немецких нервов, – заметил Суровцев, – в Красной армии барона стали называть «крымским ханом».

– Хорошо сказано. В чём-чём, а в хлёстком словце большевикам не откажешь, – с видом знатока оценил Слащов. – Наш Аркадий Аверченко пыжится-пыжится, а что-то, право, не смешно и не хлёстко у сатирика получается.

– Красным и в другом не откажешь… В последовательности, – добавил от себя генерал Киленин. – Они чувствуют Россию.

– Чувствуют? – спросил Слащов Суровцева.

– В конечном итоге – да. Кто бы ни воцарился на территории империи – он всегда будет вынужден становиться русским. Иначе сама страна сбросит его. Всегда было так – территория формирует национальность, а не наоборот. Я так полагаю, – ответил Сергей Георгиевич.

Новотроицын приготовился было высказать своё мнение по национальному вопросу, но Суровцев не дал ему этого сделать. Он встал и обратился к Слащову:

– Ваше превосходительство, Яков Александрович. У меня встреча с моряками. С вашего позволения я поставлю их в известность о вашем решении завтра выехать в Севастополь.

– Валяйте. Пусть знают.

– А вы, генерал, как видите свою дальнейшую судьбу? – спросил Суровцева Киленин.

– В мрачных тонах, Николай Александрович. Исключительно в мрачных тонах, – неопределённо ответил Суровцев и вышел из комнаты.

Путь его лежал к флигелю в глубине сада. Земля по бокам от тропинки была усыпана опавшими яблоками, которые никто давно не собирал. Густой аромат осеннего сада до головокружения пьянил и дурманил. Во флигеле его ожидали офицеры морской контрразведки. В первые дни пребывания в Ливадии он запиской назначил им встречу. И с тех пор ежедневно виделся с ними в три часа дня.

– Здравствуйте, господа, – поздоровался он с переодетыми моряками.

– Здравия желаем, ваше превосходительство, – почти в один голос ответили офицеры, несмотря на капитанские погоны на плечах Суровцева.

В Крыму он не желал лишний раз показывать направо и налево свой генеральский чин. Говорил при этом с офицерами по-генеральски:

– Я имею намерение оторваться от слежки и отправиться в Севастополь. В городе буду находиться по известному вам адресу у известного вам человека. Посему прошу меня не терять. Генерал Слащов намеревается выехать на фронт. Имейте в виду – наши англо-французские и армейские коллеги могут постараться этому помешать. Сделайте всё возможное, чтобы ни при каких условиях им это не удалось.

– Будьте уверены. Не позволим, – ответил старший офицер.

На уже знакомой ему севастопольской улице его встретили приглушённые звуки фортепьяно. Сомнений быть не могло – музыка звучала из окна мансарды, которую снимал генерал Батюшин. Суровцев сразу узнал красивый своеобразный голос хорошо настроенного инструмента. Уволенный с должности квартирмейстера Крымско-Азовской армии, находящийся в распоряжении главнокомандующего русской армии в Крыму, генерал-майор Николай Степанович Батюшин в октябре 1920 года был живой иллюстрацией библейской цитаты: «Во многих знаниях многие печали». Вёл замкнутый образ жизни. Ни с кем не встречался. Жил на квартире, несмотря на дороговизну жилья. Тогда как многие офицеры и генералы проживали на судах, стоящих в севастопольской бухте. Самым популярным в этом отношении был огромный пароход «Рион», который, в отличие от других судов, почти не выходил в море. Слишком это было затратно для гиганта в тринадцать тысяч тонн водоизмещения.

– Не знаю, радоваться мне или плакать, голубчик, но с моей квартиры сняли наблюдение, – встречая Суровцева, с порога сообщил Батюшин. – Нет англичан, нет французов, нет и наших…

– Я не знаю, что и сказать вам в этой связи, ваше превосходительство, – ответил Сергей Георгиевич, раскладывая на столе принесённые продукты, среди которых оказались две бутылки дорогого французского вина. – Я просил моряков не оставлять нас своим вниманием. Так что должны появиться.

– Признаюсь, огорошили вы меня своим предыдущим посещением. Но я вам глубоко признателен. Трудное это дело – носить в себе тяжёлые мысли.

– Мне тоже после нашей прошлой встречи легче дышится, Николай Степанович, – признался Суровцев. – А события между тем приобретают необратимый и трагический характер. Думаю, вам надо съезжать с квартиры на какой-нибудь пароход. Скоро свободных кают там не будет.

– Мне довелось однажды переночевать на «Весте». Никогда не предполагал, что корабельные крысы столь умны и беспардонны. Но не в крысах дело. Многие люди считают своим долгом интересоваться моим мнением по самым разным вопросам. А я не имею ни малейшего желания делиться своими наблюдениями и размышлениями. Я только что вскипятил чай, – продолжал он без всякого перерыва, продевая руки в рукава генеральского френча, – или будем пить вино?

– Во всём происходящем присутствует какой-то высший цинизм, – накрывая на стол, отвечал Сергей Георгиевич. – Все, кто желает и может воевать, отстранены от дела. Мало того, чувствуют приближение катастрофы и не могут реально влиять на происходящие события. Похоже на то, что даже степень и весь ужас поражения никто здесь, в Крыму, не желает ни понять, ни осознать.

– Для меня, голубчик, и нынешние и грядущие события не являются поражением… Это уже следствие… Своё поражение я пережил в доме предварительного заключения Петрограда с весны по осень семнадцатого года. Помните, как банкир Рубинштейн оказался на свободе, а вся моя комиссия была объявлена преступной? Вот уже тогда я понял, что моё дело проиграно. А началось поражение и того раньше. В четырнадцатом году. Тогда как раз, когда вы из Академии отправились не в распоряжение Главного управления Генерального штаба, а на фронт. Когда все предложения по организации контрразведывательной работы, в том числе и мои, при царском дворе положили в долгий ящик. Из которого так и не удосужились достать. А общим фоном моего поражения был и остаётся еврейский вопрос. Мы разворошили муравейник. Чёрт бы их побрал!

Суровцев знал подоплёку событий, о которых говорил Батюшин. Действительно, только приступившее к работе Главное управление Генштаба было расформировано летом четырнадцатого года. А несколько выпускников Академии, которых предполагалось использовать в контрразведке, отправились в действующую армию простыми армейскими офицерами. Правда, получив внеочередное воинское звание. Это теперь он был в состоянии понять раздражение своего благодетеля и покровителя генерала Степанова. А тогда по-мальчишески рвался на фронт.

Во время войны стали воссоздавать контрразведывательные отделения фронтов. К началу семнадцатого русская контрразведка только-только оформилась заново как самостоятельная структура. Знал он и о том, что с ликвидацией комиссии Батюшина арестованные ею банковские счета Волжско-Камского банка, Сибирского банка и банка Юнкера вернулись к перекачке финансовых средств на подрывную деятельность внутри страны. И все другие финансовые потоки, так или иначе направленные на подрыв русской государственности, несказанно оживились. А о том, что основные военные действия пришлись на районы, где проживало две трети еврейского населения Европы, он и думать не хотел.

– Что генерал Слащов? – поинтересовался Батюшин.

– Собирается просить назначения и выехать на фронт.

– Но нам с вами не нужно объяснять, что его ни при каких условиях не допустят к командованию. Это всё равно, как если бы жандарм Климович предложил мне назначение и должность в своей контрразведке. И ещё одна неприятность. Я не выполнил своё обещание. Документов о переговорах Врангеля с французами я не добыл. Англичане и французы позаботились, чтобы в штабе Русской армии в Крыму не осталось ни единой бумаги по этому вопросу.

– Кому теперь нужны эти документы, Николай Степанович! – воскликнул Суровцев. – А мы с вами и так всё знаем. Союзники не хотят иметь с нами дела.

Суровцев подошёл к открытому окну. Через улицу напротив окна генеральской комнаты находилось почти такое же небольшое окно мансарды соседнего дома. Две трети окна снизу были перекрыты занавесками. При этом форточка оставалась открытой. По прошлому своему приходу он помнил, что в этом доме снимал квартиру почтовый чиновник с семьёй. В прошлый приход Суровцев видел в окне детские лица и слышал детские голоса. Сейчас в мансарде напротив царила тишина.

– Никак, Николай Степанович, ваши соседи съехали? – предположил он.

– Точно так, голубчик. Переехали на пароход «Великий князь Алексей Михайлович», – ответил Батюшин, и взгляд его невольно устремился на фотографию в застеклённой рамочке, с которой он не расставался.

Батюшин тоже вспомнил детские голоса, ещё вчера доносившиеся из дома напротив. Бережно взял фотоснимок своей семьи. В который раз вглядывался в лица жены и четырёх детей: Ольги, Михаила, Татьяны, Елены. Ольге теперь девятнадцать. Младшей, Елене, – тринадцать лет. Был ещё один сын, умерший в годовалом возрасте, – Владимир. Шесть лет разлуки пролегало между ним и семьёй. И что самое страшное – это отсутствие возможности даже приблизиться. И основная причина в нём – в генерале Батюшине. Если Временное правительство посчитало его своим врагом, то что можно было ожидать от большевиков? Эти и до судебного разбирательства дело не доводят. Больше всего Николай Степанович боялся навлечь опасность на свою семью. Теперь жена и дети проживали в Казани у родственников.

Суровцев бросил взгляд на контрастный по отношению к вечернему южному небу, господствующий над Севастополем силуэт Сапун-горы. Посмотрел на быстро проявляющиеся в небе звёзды. Чуть прикрыл створки окна. Обернулся.

– Вот так и смотрю по вечерам… На ребятишек и на свою француженку-жену, – признался Батюшин.

Жена Николая Степановича – Инна Владимировна – носила в девичестве французскую фамилию Де Прейс.

– Поразительное дело, Николай Степанович, – признался Суровцев, – вы один из немногих людей, с которыми мне хотелось бы пить вино и беседовать.

– Это от того, голубчик, что нам с вами беседовать ни с кем больше нельзя, – рассмеялся Батюшин. – Не поймут-с, знаете ли! Должен признаться, вы меня раздражали в прежние годы.

– Чем же, ваше превосходительство? – наполняя стаканы, поинтересовался Суровцев.

– Тем же, чем и прочих… способностями, успешностью, молодостью. Впрочем, последнее быстро проходит.

– Успешность тоже дело проходящее.

– Вынужден с вами согласиться. Но представьте себе, какое действие оказывали ваши, бесспорно заслуженные, чины и ордена даже на ровесников! Да что говорить! Мы с вами в одном генеральском чине. Это теперь я убеждён, что генерал, служащий в контрразведке, и не должен подниматься выше генерал-лейтенантского звания. А раньше я так не считал.

– Почему же не должен?

– Сами со временем поймёте. Понятие «контрразведчик» само по себе должно быть и отличием и чином. А мы всё маскировались под квартирмейстеров. Давайте-ка ещё выпьем да поговорим о вашем непростом положении. А потом вы мне сыграете, – кивнул Батюшин на фортепьяно.

Они сдвинули бокалы. Выпили. Помолчали. Батюшин подошёл к фортепьяно. Зажёг свечи в медных подсвечниках на передней стенке инструмента.

– Будь я на вашем месте, я бы остался в России, – взвешивая каждое слово, говорил Николай Степанович. – Учитывая то, что вам так удачно удалось легализоваться в Красной армии, можно предполагать, что вам и в дальнейшем будут удаваться такие метаморфозы. Да и ситуацию с золотом нельзя бросить на самотёк. Боюсь, что вы теперь обречены находиться рядом с ним очень и очень долго. Как будут развиваться события в стране и в мире, никто не знает. Круг людей, посвящённых в эту тайну, таков, что все мы не питаем иллюзий в отношении и правительства Крыма, и любого другого, которое ещё может возникнуть под белым знаменем.

– Должен вам заметить, Николай Степанович, большевики уже сейчас достаточно чётко и жёстко выстроили контрразведывательную работу. И, как вы изволили высказаться, метаморфозы, подобные моим перевоплощениям, скоро будут обречены на провал. Я подлежу обязательному изъятию из Красной армии по двум пунктам… Как офицер Генштаба и как контрразведчик. А то что я генерал и колчаковец, они всё равно узнают. Это только вопрос времени.

– Расстроили вы меня. А, впрочем, чему удивляться, если мои ученики на стороне большевиков? Взять хотя бы генерал-лейтенанта Потапова. Под моим началом в Варшаве он был ещё капитаном. Что вы думаете о письме Брусилова? – попытался перевести разговор на другую тему Батюшин.

– Думаю, что это провокация. Но также думаю, что Брусилов не ведает, что творит, обращаясь с таким письмом.

– Считаете, что писал он?

– Думаю, что нет. Он не тот человек, который может что-то гарантировать. А в остальном и так всё понятно. Если они уничтожили семью царя, то дворянство и офицерство будут уничтожать без всяких колебаний.

Письмо Брусилова, отпечатанное отдельной большевистской листовкой, лежало на столе. Но мало кто в Крыму знал, что из этого обращения изъяты фамилии людей, сами имена которых исключали всякое доверие.

Сергей Георгиевич играл прелюдию ми-бемоль минор Баха. Насколько гениальная, настолько печальная музыка заполнила комнату. Но почему-то обычного и знакомого погружения в произведение в этот раз не происходило. Он точно не мог сосредоточиться. Кажется, ни о чём другом не думал, но под пальцами рождались какие-то механические и не живые звуки. Пытался собраться, но все попытки оказались тщетны. Было ощущение, что само тело сопротивляется тому, чтобы он сейчас играл. Виновато улыбаясь, медленно повернул голову, чтоб взглянуть на Батюшина. Хотел извиниться за плохое исполнение и прекратить эту муку.

На полпути взгляд его пронзительно выхватил в форточке окна соседнего дома крохотную блестящую точку. Уже остановившись взглядом на лице генерала, он осознал, что только что видел винтовочный ствол. Продолжал достаточно глупо улыбаться. Пальцы левой руки ещё извлекали какие-то звуки в нижнем регистре, а пальцы руки правой уже оставили клавиатуру инструмента и расстёгивали кобуру. Суровцев рывком выхватил наган и молниеносно вскинул оружие в сторону опасности. Вскочил с вертящегося стула назад – и в сторону.

Винтовочный выстрел из форточки соседнего дома слился с выстрелом из его нагана. Не ясно от чьей пули разлетелось оконное стекло. Не останавливаясь ни на секунду, он разрядил весь барабан револьвера в окно дома напротив. Пули раскидывали в разные стороны осколки стекла двух окон в разных помещениях, разделённых улицей. Встал за косяк оконного проёма. Принялся перезаряжать оружие.

– Вы не ранены? – вполголоса спросил Батюшин.

– Никак нет. Как вы?

– Цел. Вот только фото разбил, – ответил генерал, освобождая от разбитого стекла рамочку на дорогой фотографии. – Хороши мы с вами, однако. Вдвоём у раскрытого окна. Ещё и свечами себя подсветили. Тир, да и только. Интересно, в вас стреляли или в меня?

Суровцев не ответил. Он прислушивался к шуму на лестнице, ведущей с первого этажа. Батюшин положил на стол фотографию. Спокойно сходил к своей кровати. Тоже вооружился наганом. В дверь громко и тревожно постучали.

– Ваше превосходительство! Ваши превосходительства! – донёсся из-за двери знакомый голос одного из морских офицеров. – Вы живы?

– Вот и наши моряки, – сказал Суровцев Батюшину и отправился к двери. – Живы, – подтвердил он и, открыв дверь, чуть отошёл в сторону.

– Слава тебе, Господи, – ответили, прежде чем дверь распахнулась.

– Кажется, вы ранили стрелявшего в вас человека, – с порога объявил офицер-моряк, с которым Суровцев разговаривал вчера в Ливадии. – Здравия желаю, – запоздало и несуразно поздоровался он.

– Стрелявший был один? – спросил Батюшин.

– Кажется, один. Мичман бросился за ним, а я к вам, – пояснил офицер.

– Помогите вашему товарищу. А мы пойдем посмотрим место, откуда стреляли, – распорядился Николай Степанович.

– Слушаюсь, – ответил офицер.

Моряк обернулся и в какие-то секунды сбежал, как слетел, вниз по лестнице.

– Что значит – боевой офицер, – произнёс Батюшин, глядя на Суровцева. – Генерал, – поправился он. – Я бы так быстро не среагировал. Признаюсь, я даже не понял сразу, в чём дело. Скорее, удивился.

«Чему удивляться, – думал про себя Суровцев, – всё прошедшее лето только то и делал, что стрелял и рубил. Рубил и стрелял». Как от боли, сморщился и вздрогнул при воспоминании о кровавой стычке с польским разъездом.

Из морской контрразведки возвращались пешком. Два переодетых офицера-моряка следовали сзади. Теперь не следили – охраняли. Казалось, город сошёл с ума. По освещённой набережной прогуливалась разношёрстная толпа. На кораблях в бухте горели гирлянды из лампочек, как в довоенные и дореволюционные времена во время больших праздников. Звеня шпорами, двигались офицеры. Бесшумно скользили молодые женщины. В окружении шумных компаний дефилировали спекулянты. Везде весёлый, беззаботный смех. И звуки музыки, доносящиеся из кафе и ресторанчиков. Никогда не выходивший вечером в город Батюшин был ошеломлён картиной всеобщего неоправданного веселья, благодушия и легкомыслия.

– Это неминуемо рухнет. С громом и треском рухнет и погребёт под собой всё живое, – ошарашенно произнёс генерал.

– Не рухнет. Грязевым потоком сползёт в море, – высказал своё мнение и Мирк-Суровцев.

– Да-да, – согласился Батюшин, – именно сползёт, и останется только муть на волнах.

Дошли до гостиницы Киста с рестораном на первом этаже. Остановились, наблюдая странную картину: человек шесть изрядно пьяных офицеров втаскивали в двери ресторана пианино.

– Не одни мы с вами музыку любим, голубчик, – прокомментировал Батюшин.

– Скажите, что здесь происходит? – обратился Суровцев к матросу, стоявшему рядом.

Это был знаменитый матрос Фёдор Баткин – выдвиженец ещё Керенского. «Человек из народа», выращенный и выпестованный для выступления на революционных митингах. После февраля семнадцатого года, подобно отколовшейся от бревна щепке, этот матрос плыл сам по себе по волнам русской смуты. То пропадая, то вновь появляясь в мутных потоках гражданской войны. Теперь его крутил трагический, крымский, водоворот событий.

– Их превосходительство генерал Слащов-Крымский гулять изволят, – ответил Баткин и опасливо покосился на переодетых офицеров-моряков.

– А фортепьяно откуда? Зачем? – ничего не понимал Батюшин.

– С гостиницы, известное дело, – пояснил словоохотливый матрос, – артисты вверху живут. Там и Собинов, и Плевицкая, и Барановская. И Вертинский, – демонстрировал свой культурный уровень матрос. – Слащов Вертинского обожает. Для него и пианино потащили.

– Вам, пожалуй, следует зайти, – произнёс Батюшин.

– А вы?

– Я к себе. Вы тоже подъезжайте. Спать не буду. Дождусь вас.

Зал ресторана дохнул в лицо застоявшимся тяжёлым винным перегаром и табачным смрадом. От разговоров стоял непрерывающийся ровный гул. Из-за стола в центре зала Суровцеву махал рукой Новотроицын. Пока Сергей Георгиевич шёл к столу, во главе которого сидел Слащов, Новотроицын освобождал место рядом с собой. Он, пьяно жестикулируя, что-то говорил на ухо какому-то господину. Господин встал и, растерянно оглядев зал, отправился к выходу.

– К нам! К нам, Серёжа! – кричал Слащов. – Вот изволь видеть – сбежал он от меня. Сбежал, как от чумного. Пятки смазал Пётр Николаевич Врангель. Я в Севастополь – он от меня. Кошки-мышки у нас с главнокомандующим. Казаки-разбойники… Лапта… Я что ни брошу, он отбивает куда подальше…

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался генерал Киленин – наверное, единственный во всём ресторане трезвый человек.

– Сейчас, сейчас, – продолжал Слащов, – Вертинского сейчас послушаем.

В дверях в сопровождении двух офицеров, точно под конвоем, появился Александр Вертинский. Артист был бледен. Выглядел устало и потерянно. Всё остальное было в нём безукоризненно – аккуратно причёсанные волосы, белоснежная сорочка с бабочкой и отутюженный фрак.

– Господа, тихо! Тихо, господа! – раздались призывы к тишине в разных концах зала.

Господа молчать не желали. Тогда Новотроицын вынул из кобуры револьвер и выстрелил в потолок. Когда почти год назад, в Томске, Суровцев хотел стрелять во время военного совета, то это восприняли с возмущением. Здесь же это оказалось привычным и обыденным призывом к тишине. Потолок ресторана был буквально изрешечён пулями.

– Милый Вертинский, – громко говорил Слащов, – спойте нам. Спойте нам про мальчиков.

– Ваше превосходительство, Яков Александрович, – подойдя к пианино и обращаясь к Слащову, сказал Вертинский, – у меня куда-то пропал пианист. Я, право, не знаю, – пожимал он плечами.

– Серёжа, я знаю, ты сможешь, – обращался Слащов уже к Мирку-Суровцеву, – помоги Александру Николаевичу.

Сергей Георгиевич отчётливо видел и понимал всю неуместность присутствия здесь известного артиста. Но он понимал и другое – не тот человек генерал-лейтенант Слащов, чтобы так просто отступиться от задуманного. Когда Суровцев подошёл к инструменту, кто-то из сидевших за столом офицеров уступил ему стул. Сергей Георгиевич приставил этот стул к фортепиано. Второй раз за сегодняшний день прикоснулся к музыкальным клавишам.

– Не бог весть как, но строй держит, – точно извиняясь, сказал он. – Ваша тональность? – обратился он к Александру Николаевичу.

– До минор, будьте любезны, – ответил Вертинский.

Без всякого напряжения Суровцев сыграл проигрыш. По взгляду артиста понял, что тот оценил его умение и уверенность. Не сделав никакой разницы между концертной публикой и публикой ресторанной, Вертинский проникновенно и сильно запел:

Я не знаю, зачем и кому это нужно… Кто послал их на смерть не дрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой!

Куплет следовал за куплетом. В целом публика слушала внимательно. Были отдельные приглушённые голоса, но они не влияли на благожелательную атмосферу зала.

Осторожные зрители молча кутались в шубы, И какая-то женщина с искажённым лицом Целовала покойника в посиневшие губы И швырнула в священника обручальным кольцом.

Сергей Георгиевич играл легко и уверенно. Незатейливая мелодия с первых нот стала его собственной. Не раздражала даже характерная картавость артиста.

Закидали их ёлками, замесили их грязью И пошли по домам – под шумок толковать, Что пора положить бы уж конец безобразью, Что и так уже скоро, мол, мы начнём голодать.

На глазах у многих присутствующих появились слёзы.

И никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги – это только ступени В бесконечные пропасти – к недоступной Весне!

Ресторан взорвался аплодисментами, на какое-то мгновение превратившись в концертный зал.

– Браво! Браво, Вертинский, – слышалось из разных концов зала.

– Спасибо тебе, милый Вертинский. Выпей с нами водки, – предложил Слащов.

– Благодарю вас, – отвечал артист, – не хочу. Я неважно себя чувствую, ваше превосходительство…

– Может быть, кокаину?.. Нет? Ну как знаете…

Зал продолжал аплодировать. Новотроицын, обойдя стол, кинулся целовать певца. Потом схватил его за плечи и стал трясти. Глядя в глаза, невпопад говорил:

– Я вас до революции ненавидел. Вы тогда выступали накрашенным и в костюме Пьеро. Всё думал: то ли Оскар Уайльд, то ли б… с Кузнецкого моста… А вы… Вы такой человек! Такой человек! Наш, – вынес он свой вердикт и ещё раз поцеловал певца.

– Господа! Артист устал, – объявил Слащов.

Аплодисменты, как по команде, стихли.

– Я вас провожу, – обратился Сергей Георгиевич к певцу и, взяв его под руку, увлёк прочь от Новотроицына к выходу.

Шум, звон стаканов. Новые клубы дыма от папирос. Точно грязевой поток, пьяный, неуправляемый кураж вернулся в прежнее русло. При выходе из ресторана в фойе гостиницы неизвестно откуда возник «пропавший» пианист с вороватым взглядом.

– Саша, извини. На бульвар выходил проветриться, – сказал он Вертинскому.

– Возьмите, пожалуйста, для Александра Николаевича, – протянул ему смятые деньги Мирк-Суровцев.

– Благодарю вас, – поблагодарил Вертинский.

– Не стоит благодарности, – ответил Суровцев и отправился назад к генеральскому столу.

– Хорошо принимали, я слышал. Но аккомпанемент – не ахти. Так себе аккомпанемент, – высказал своё мнение музыкант, считая взглядом «колокольчики» у себя в ладонях.

– А мне понравилось, – не согласился шансонье. – И вообще. Да не оскудеет рука дающего…

– Да не отсохнет рука берущего, – переиначил на свой манер аккомпаниатор и, смяв, спрятал деньги в карман брюк.

Глава 3. Перепутье.

1942 год. Июнь. Москва.

По настоянию Суровцева Ангелина оставила девичью фамилию – Брянцева. Ей ничего не оставалось делать, как полностью довериться в этом вопросе мужу. Когда она предложила взять двойную фамилию, он только рассмеялся в ответ:

– Не стоит подвергать свою душу испытаниям. Фамилия – не одежда. Это даже не кожа. Фамилия способна изменить образ мыслей и, наверное, даже состав крови. А вдруг перемены в тебе окажутся для меня неприемлемыми?

Иногда ей трудно было понять – шутит он или же говорит серьёзно. Но о его не простой жизни под разными фамилиями она знала. Как знала и то, что он оберегал её, умалчивая многие и многие детали из своей биографии.

– Не надо рисковать чистотой наших отношений. Оставайся Брянцевой.

Она впервые в жизни видела рядом умного и образованного человека, который искренне верил в Бога. Но он опять вдруг, кажется, переходил на шутливый тон:

– А это оттого, что я в своей жизни чертей встречал. Вот ты если чёрта увидишь, ты от него, рогатого, куда побежишь? В храм Божий побежишь. А чёрт хитрый. Он потому и делает вид, что его нет. Иначе все в церковь ходить начнут, – как маленькому ребёнку объяснял он ей, – а чертям этого совсем не надо…

И ещё об одном необходимо сказать. О шахматах… Принесённые в квартиру как самая дорогая и ценная часть её приданого, шахматы в этой семье оказались не востребованы. Когда однажды она предложила ему сыграть, он, к её удивлению, быстро согласился. И выиграл три партии подряд. Пока она не сообразила, что он её просто дурачит своим нарочитым неумением. Она не сразу поняла, что он неспроста как новичок начинал гоняться за фигурами, нарочно допуская одну ошибку за другой. Но в результате только четвёртая партия была сыграна вничью.

Не зная на память ни одного дебюта, генерал, сам того не подозревая, так хорошо импровизировал, что часто ставил её в тупик, каждый раз заставляя вспоминать, с какой именно партией она имеет дело.

– Ты играешь на уровне мастера спорта, – удивилась Ангелина.

– Да? А я считал, что я играю на уровне выпускника кадетского корпуса.

– Ты опять шутишь…

– Не расстраивайтесь, душа моя. Ещё лучше я играю в карты. Но дал зарок ещё в детстве – не брать в руки никаких карт, кроме как оперативных…

Теперь красивые и дорогие шахматы невостребованно лежали в шкафу.

Часто принято считать, что молодая женщина, связавшая свою жизнь со зрелым мужчиной, приносит свою молодость и свежесть в жертву таким отношениям. Злые языки, как правило, женские, неустанно комментируют «неравные браки» с неизменным подтекстом: девушка покусилась на положение, деньги или власть. Мужчина же, в понимании злоречивых ровесниц, непременно тщетно пытается отодвинуть во времени своё неминуемое возрастное увядание. Из рассуждений этого ряда всегда выпадает ещё один, часто самый важный, момент таких отношений – молодая женщина может легко обмануться и ошибиться во властных и финансовых возможностях избранника, но безошибочно распознаёт его возможности как мужчины.

Солнечное утро заглядывало в колодец двора. В арке дома напротив время от времени можно было видеть проезжавшие по Садовому кольцу троллейбусы. В столицу возвращалась многолюдность. Но сам характер столичной жизни был далёк от довоенного, нарядного, внешне беззаботного вида.

– До сих пор я полагал, что иметь любовную связь с молоденькой женщиной то же самое, что совращать её, – завязывая пояс домашнего халата, вдруг заявил Суровцев.

Лина молодо и задорно рассмеялась в ответ. Она подняла край одеяла до уровня глаз, и теперь красивые, чёрные, восточные глаза не мигая смотрели на Сергея Георгиевича.

– Вот-вот, – продолжил он. – Теперь я и мусульман понимаю. С такими выразительными глазами лицо просто необходимо прятать под паранджу. И должен заметить, что вожделение от этого не становится меньшим.

Свою семейную жизнь он выстраивал осторожно. «Обычные нормальные люди, – думал он, – с детства имеют перед глазами модель семейного поведения. Видят родителей, сестёр и братьев. Все как-то общаются и взаимодействуют. У всех свои права и обязанности. Какие-то родственники, соседи, друзья. Какой-то немыслимый живой организм, который вдобавок ещё и сам себя регулирует и организует». Ничего подобного в его жизни никогда не было. «Всё не как у людей», – говаривал когда-то про себя капитан Соткин. Теперь и он мог со всей ответственностью считать эти слова своими. Быть молодожёном всегда не просто. В его возрасте и положении это было почти немыслимо. «Женатый человек – уязвимый человек», – говорил тот же Соткин.

Молча завтракали. Он, как ребёнка, приучил её не разговаривать за столом. Это было и забавно и удивительно одновременно. Строгое отцовское: «когда я ем, я глух и нем», вдруг неожиданно нашло продолжение в замужней жизни Ангелины. За столом следовало обмениваться лёгкими фразами и замечаниями о пище, но никогда не говорить о вещах серьёзных и не шутить. «Чтобы нечаянно не вызвать у окружающих приступ смеха и не подавиться самому из-за чьей-то шутки», – запомнила она.

По словам мужа, она хорошо готовила. В чём лично она сомневалась. Готовила она простую пищу из достаточно простых продуктов. Правда, имея полугодовой опыт работы в ресторане официанткой, где ей однажды пришлось трудиться, выполняя специальное задание, она, как человек любознательный и хорошо обучающийся, не преминула восполнить свои кулинарные познания. И ей оставалось только в очередной раз удивиться его проницательности, когда он в первые дни их совместной жизни вдруг ей сказал:

– За столом за тобой ухаживаю я. Ограничим твой жизненный опыт официантки сервировкой стола. Будем практически закреплять назначение столовых приборов, в которых ты замечательно ориентируешься. С этого дня за столом раз в неделю у нас должно присутствовать условное блюдо. Во времена моей юнкерской молодости мы называли это «учебной картошкой».

Так на «учебной картошке» Лина, без труда и забавно, научилась правильно и естественно есть рыбу, курицу, свинину по-французски и даже баранину, которую, по словам Суровцева, следовало непременно приправлять ткемалевым соусом, а ни в коем случае не соусом соевым, который применим исключительно к рыбе. Все соусы заменял единый не учебный, а настоящий томатный подлив. Труднее дело обстояло с напитками. «Учебного сока» не было. Сока никакого в то время не было. Но он сказал, что разобраться с напитками хватит и одного занятия. Заметив грустную улыбку на губах Суровцева, Ангелина спросила:

– О чём-то невесёлом подумал?

Отвечать честно о том, что сейчас занимает его мысли, он не хотел. Зачем ей знать, что ровно год назад, в июне 1941 года, в такое же солнечное утро, он находился в камере внутренней тюрьмы НКВД? Тогда ждал очередного вызова на допрос. Трудно было даже вообразить всё, что произошло с ним позже, всего лишь за какой-то год жизни. И уж чего-чего, а то, что он будет сидеть здесь, в своей квартире, и завтракать с молодой женой – уж точно мог придумать только сумасшедший. Но как никто другой он знал, что нынешнее его служебное, социальное и семейное положение могут в одночасье перемениться в самую невыгодную и трагическую сторону. И это может произойти по не зависящим от него причинам.

– Я сегодня до обеда в разъездах. Потом на объект. Вечером, ближе к ночи, буду в наркомате. Заберу тебя и вместе поедем домой.

– Хорошо, – ответила Ангелина. – Буду ждать.

Человек, с которым ему предстояло встретиться сегодня в первой половине дня, странным образом тоже однажды пришёл к пониманию необходимости изучения светского этикета. Для своих подчинённых. Спроси его, зачем он это делает, он, наверное, и не ответил бы сразу. Да и попробуй объясни в советской стране, зачем красному командиру нужно уметь вести себя за столом, а также уметь танцевать? «Надо, и всё тут», – не вдаваясь в причины, привык отвечать на сложные вопросы этот человек. Мало того, кроме танцевальных кружков при гарнизонных домах культуры он в обязательном порядке приказал иметь бильярд. «Надо будет, и карточные столы прикажу поставить!» – отвечал он недоброжелателям. Внимание к этикету странным образом вылилось в его высказывание: «Каждая советская девушка должна мечтать выйти замуж за лейтенанта». Впрочем, своё поведение он иногда разъяснял окружающим другой своей примечательной фразой: «Звание обязывает». И действительно, вся страна пела о его звании:

Ведь с нами Ворошилов, Первый красный офицер, Сумеем кровь пролить За СССР.

О Будённом в этой песне пелось скромнее. Даже панибратски как-то:

Будённый – наш братишка, С нами весь народ. Приказ: «Голов не вешать И глядеть вперёд!»

Вот так: «первый красный офицер». Знали, черти, Покрасс и Д’Актиль, что писали. Где-то и приврали про Варшаву и Берлин. Да и про Крым тоже… «Уж врезались мы в Крым!». «В битве упоительной…» Не их армия врезалась в Крым в битве упоительной. Да ладно. Не всё ли равно теперь? С песней этой тоже много чего неприятного было. Кто-то из умников заявил, что этот «Марш Будённого» на еврейскую народную мелодию написан. Если бы это в корпусе Примакова было, то оно было бы и понятно. Но про Первую конную такое сказать! А притом автор слов Д’Актиль не Д’Актиль вовсе, а Френкель. Но против народа не попрёшь. Народ запел – значит, так надо, – был уверен Ворошилов.

Он очень удивился бы, если бы знал всю подоплёку написания знаменитого марша. Потомки композитора и поэта сохранили как семейное предание и другую историю… Когда композитор получил аванс на написание марша в штабе четырнадцатой дивизии и пришёл с этим известием в номер ростовской гостиницы, поэт собирался кормить больную жену и разогревал на примусе фарш. Композитор подсел к роялю и наиграл мелодию «для рыбы». Так на жаргоне поэтов-песенников называется стихотворно-ритмическая заготовка песни. Текст её произвольный, как правило, совершенно далёкий от последующего воплощения. Нужен он для того, чтобы уловить и зафиксировать соответствие мелодии и текста. «Рыбу» автор слов создал такую:

И вот стою у примуса… Мешаю фарш. Четырнадцатой дивизии Слагаю марш.

Злые языки к этой истории добавляли ещё и то, что набросок песни появился ещё до прихода в город красных. Дивизия с таким номером была и в армии Деникина. В конце концов, права была матушка композиторов братьев Покрасс… Когда автор другого марша, «Марша Красной армии», брат Дмитрия Самуил собирался эмигрировать в Америку, мать поддержала сына словами: «“Си” – во всём мире “си”». Поэтому не столь удивительно, что первая музыкальная фраза из марша о Красной армии неведомыми и сложными путями перекочевала в джазовый шлягер «Осенние листья». Любопытно, что материнскую фразу, обращённую к братьям-композиторам, на свой манер повторял Махно. «Б… и музыкантов – не трогать. При любой власти сгодятся», – назидательно говорил своим хлопцам батька.

– Товарищ Маршал Советского Союза, генерал-лейтенант Суровцев прибыл для дальнейшего прохождения службы, – отрапортовал Суровцев.

Ворошилов молчал и тяжёлым взглядом смотрел на своего бывшего подчинённого. Последние три года, начиная с советско-финской войны, он агрессивно и настороженно встречал всякого, кто появлялся перед ним помимо его воли. А после его смещения с должности командующего Северо-Западным фронтом и отзыва из Ленинграда даже вздрагивал, когда видел знакомого человека, но при новых обстоятельствах. Он молча сидел и смотрел на посетителя. Наконец поднялся из-за стола. Заложил руки за спину. Подошёл к Суровцеву. Здороваться маршал явно не хотел. Обошёл генерала вокруг, измеряя его недобрым, придирчивым взглядом. Вдруг неожиданно произнёс:

– А может, зря я тебя не зарубил в двадцатом году? На митинге в Умани…

Суровцев молчал. Ворошилов же ярко вспомнил далёкий год и митинг на перроне уманского вокзала. Вспомнил лихого и хитрого командира полка Гриценко. Вспомнил ехидные слова комполка о надписи на его казачьей шашке – «без нужды не вынимай, без чести не вставляй». Последний раз он выхватил шашку, когда пришедшие чекисты заявили ему, что пришли арестовывать его Нину Давидовну. Разоружать маршала с обнажённой шашкой они не решились. Не тронули и жену. Перепугались не на шутку, когда он пошёл на них с обнажённым, убийственным клинком. Смотреть на них было противно. «Этот, кстати говоря, в двадцатом году не шибко испугался», – припомнил Ворошилов, глядя в глаза генералу.

– Что молчишь? – спросил он Суровцева.

Суровцев знал характер маршала и был уверен, что он не переменился кардинально за прошедшие годы. Он всегда относился с уважением к этому полководцу из народа и знал, что такие вещи люди чувствуют. Поэтому предпочёл пока отмалчиваться. Расчёт оказался верным.

– Садись, – приказал Ворошилов. – Разговаривать будем.

Сергей Георгиевич присел на предложенный стул. Его не оставляло ощущение, что будто и не прошло больше двадцати лет с тех пор, как они в последний раз встречались. Маршал вернулся на своё место за столом. Взял в руку несколько листков с печатным текстом. Презрительно спросил:

– Ну и что ты здесь накалякал? И главное – для кого? Это ты мне тут объясняешь, что такое малая война?

Суровцев ждал, когда сам Ворошилов себе же и ответит. Он и ответил сам себе:

– Мне твоя писанина нужна, как Троцкому Евангелие! Забери, – бросил он документы на стол перед Суровцевым. – И лыбиться не надо, – уже не так грозно продолжал Ворошилов, – не в цирк пришёл. Ты мне лучше скажи, что ты за птица такая? Ты чекист или ты беляк недобитый, при Шапошникове отирающийся? Он всё вашего брата-офицера привечает. У него рядом вечно «голубчик» на «голубчике». Что молчишь, голубь мой?

– Я, Климент Ефремович, русский офицер, – без всякого пафоса ответил Суровцев. – И вы это хорошо знаете.

– Ну-ну, – закивал Ворошилов, – что-то много русских офицеров в последнее время у нас опять образовалось. Будто и не рубили и не стреляли вас. Да и какой ты русский, если у тебя и фамилия наполовину немецкая!

– Русский офицер – наднациональное понятие. И это не мы сами, а враги наши утвердили перед лицом всего мира, – достаточно высокопарно заявил Суровцев.

– Так ты, краснобай хренов, ещё и красным генералом стал! Вот в чём дело!

– Так и вы теперь маршал!

– Ладно. Ты мне без всяких бумажек расскажи… Что ты думаешь о создаваемом штабе партизанского движения?

– Вам в отличие от других скажу открытым текстом: не моего ума это дело.

– Здрасте-насте! А кому ты всё это писал?

– Тому, кто будет принимать решение по этому вопросу.

– Ты не юли, Суровцев.

– Привычки юлить не имею. И я, и вы понимаем, что возглавлять партизанское движение должен скорее партийный руководитель, нежели военный.

– А я, по-твоему, не то и не другое?

– Думаю, что вы сейчас скорее военный, чем партийный работник.

Ворошилов с интересом смотрел на Суровцева. Думал: «Что это, неприкрытая лесть? Или издевательство? Что, он не знает, что в последнее время стали говорить о нём и о Будённом?».

– Вы – военный человек, Климент Ефремович, – твёрдо подтвердил Суровцев.

«Военный. В том вся и беда, что стал военным, – соглашался Ворошилов, – и рад бы им не быть, а не получится. Да и не дело это – метаться из стороны в сторону».

– В корень зришь, – вздыхая, признал Ворошилов. – Непростое это дело – давать оружие мирному населению, да ещё на оккупированной территории. И тоже понимаешь, что одними диверсиями в немецком тылу дело не решишь. Одно тебе скажу прямо – мне ты здесь не нужен. Так что отправляйся к Шапошникову в Генштаб или к Берии в НКВД. Где ты там числишься – не знаю… Словом, без тебя здесь как-нибудь разберёмся. А надо будет – пригласим.

– Разрешите идти? – вставая, спросил Сергей Георгиевич.

Ворошилову не хотелось так просто отпускать своего бывшего подчинённого. Будучи человеком любопытным, он хотел как можно больше узнать о нём и о причине такого странного назначения.

– Погоди уходить. Лучше скажи мне, где ты с товарищем Сталиным познакомился?

– В Кремле, – честно ответил Сергей Георгиевич.

– Как это в Кремле, когда он мне сказал, что с девятнадцатого года с тобой знаком.

– Не могу знать, товарищ маршал. Может быть, пошутил товарищ Сталин?

– Может быть, и пошутил, – согласился Ворошилов. – А может быть, и нет, – многозначительно добавил он. – Первую конную вспоминаешь?

– Гораздо чаще, чем можно было предположить, – честно и прямо ответил Суровцев.

Работая с оперативными документами, он не раз и не два встречал знакомые по Первой конной имена и фамилии. Были среди них маршалы С.К. Тимошенко и Г.И. Кулик, недавно разжалованный до генерал-майора. Был очень значительный список нынешних генералов, а значит, в недалёком будущем маршалов: А.В. Тюленев, О.И. Городовиков, К.С. Москаленко, П.С. Рыбалко, Д.Д. Лелюшенко, И.Р. Апанасенко, К.А. Мерецков, А.И. Ерёменко, Д.И. Рябышев, П.Я. Стрепухов, А.А. Гречко, С.М. Кривошеин, П.Ф. Жигарев, А.И. Леонов, Я.Н. Федоренко, А.С. Жадов, П.А. Белов, В.В. Крюков, Т.Т. Шапкин и другие. Сколько командиров воевало на низших командных должностях – невозможно было и сосчитать. Но не было среди них фамилии комполка Гриценко.

И теперь и тогда существовало несколько объяснений такого феномена «засилья будённовцев». Назывались и называются разные причины. Иногда это связывают с небывалым развитием бронетанковых войск, командную основу которых составили именно кавалеристы. В тридцатые годы объясняли исключительной преданностью всех будённовцев «делу партии». Но был и ещё один любопытный факт – в конной армии товарища Будённого все усиленно учились. Кто просто читать и писать, а кто-то азам военного дела.

Знания основ тактики и стратегии закреплялись прямо на поле боя. Приказ Наркомата военных дел № 104 от 28 января 1918 года «О подготовке инструкторов пехоты, кавалерии, инженерных войск и пулемётного дела, стоящих на платформе Советской власти» в Первой конной знали и чтили. Много уже говорилось о слабом батальонном звене в Красной армии. Но в отличие от белых армий, во время Гражданской войны здесь усиленно готовили младшее командное звено. Ускоренные курсы от двух до восьми месяцев давали неплохие командные кадры, которые быстро делали военную карьеру.

– Какой-никакой, а ты тоже наш, – вдруг заявил маршал. – Потому только с тобой и разговариваю. У казаков при крепостном праве с Дона выдачи не было. У нас при социализме из Первой конной выдачи тоже нет. Спрашивали меня о тебе в прошлом году. Послал куда подальше. Сами, говорю, разбирайтесь. Если у вас на него что-то есть – берите и разбирайтесь! А ко мне нечего ходить. Мы ещё в гражданскую быстро выясняли, кто чего стоит. Воевал, я сказал, ты хорошо.

– Спасибо, Климент Ефремович, – поблагодарил Суровцев.

– Гриценко спасибо скажи. Памяти его светлой. А вообще не думай, что сейчас, как в двадцатом. Есть теперь и у нас образованные командиры. В том числе и по партизанским действиям есть специалисты. И не нам с тобой чета – опыт современной войны имеют.

Ворошилов знал, что говорил. Так он открыто покровительствовал полковнику инженерных войск Илье Григорьевичу Старинову, прошедшему Испанию и попавшему в немилость к самому Сталину. 14 ноября 1941 года группа Старинова в оккупированном Харькове с помощью радиоуправляемой мины целиком уничтожила штаб 68-й немецкой дивизии вместе с её командиром генерал-лейтенантом Георгом фон Брауном. Немцы развернули огромную дезинформационную работу, чтобы хоть как-то сгладить неприятный эффект от удачной акции, как они посчитали, советской разведки. Кому захочется признать, что в глубоком тылу немецких войск взлетают на воздух штабы дивизий! Жертвой немецкой дезинформации Старинов и стал.

Сталин поверил немцам, объявившим о «несчастном случае, связанном с неосторожностью». Ворошилов немцам не поверил. Спорить с вождём он не стал, но и в обиду ценного специалиста не дал. Прямо и твёрдо сказал Берии: «Оставь Старинова в покое!» Ещё задолго до войны при обсуждении генерального плана реконструкции Москвы, когда десятками сносились православные храмы, он отработал эту схему поведения на Кагановиче. С огромного макета города во время знаменательного совещания один за другим исчезали крохотные фигурки московских церквей.

Воровато оглядевшись по сторонам, Каганович стащил с макета крошечную, меньше шахматной, фигурку собора Василия Блаженного и сунул её в карман пиджака. Так и исчез бы навеки памятник, если бы не Ворошилов. Бдительный полководец заметил кражу и чуть не задохнулся от возмущения. Оглянувшись в свой черёд по сторонам, взял себя в руки, приблизился к Кагановичу и с нотой угрозы в голосе процедил сквозь зубы:

– Лазарь, поставь храм на место!

Разыгрывая удивление, Каганович недоумённо смотрел на товарища по партии. Связываться с Ворошиловым было не безопасно. Неизвестно ещё, чья возьмёт… Ещё и Сталин, обладавший острым слухом, обернулся на шёпот.

– Поставь, я сказал, – прошипел Ворошилов.

Не желая скандалить и тем более привлекать внимание к своей выходке, хозяин Москвы глуповато улыбнулся и поставил храм на прежнее место.

– Вот так, – удовлетворённо произнёс Ворошилов и повернул голову в сторону докладчика.

Сейчас по приказу Ворошилова готовилось назначение полковника Старинова на должность начальника Высшей оперативной школы особого назначения Центрального штаба партизанского движения, которую предстояло сформировать на станции Быково. Но присвоение генеральского звания полковнику в очередной раз было отложено лично Сталиным. Не первый и, самое главное, не последний раз в течение войны.

Это невидимая взаимная неприязнь имела любопытное последствие. После смерти вождя Илья Григорьевич Старинов носил медаль «За победу над Германией» совершенно особым образом – обратной стороной. Если кто-то решал, что медаль нечаянно перевернулась, и пытался её повернуть положенным аверсом наружу, то с удивлением узнавал, что медальный барельеф Сталина сточен до основания. А сторону с надписью владелец медали считает единственно уместной.

– Вот что я сделаю, – продолжал маршал, – позвоню Шапошникову и откажусь от тебя. А ты давай определяйся, где и с кем работаешь. А то болтаешься, как хризантема в проруби. Не дело это.

Дело или не дело – Суровцев не знал. Но действительно, теперь у него во внутреннем кармане гимнастёрки кроме генеральского удостоверения лежало удостоверение, само появление которого невозможно было предположить ещё год тому назад. И было оно, наверное, единственным в своём роде. Согласно документу, он, генерал-лейтенант Суровцев Сергей Георгиевич, является консультантом НКВД СССР.

Разговор по телефону с маршалом Шапошниковым занял у Ворошилова не более двух минут:

– Здравия желаю, Борис Михайлович! – говорил он в телефонную трубку. – Беспокою тебя относительно нашего разговора. Встретился я с известным тебе товарищем. Буду его иметь в виду. Но пока нам с ним и говорить не о чем. Вопрос и по моей кандидатуре окончательно не решён.

Какое-то время Ворошилов молча и внимательно слушал, что ему отвечает Шапошников. Закончил общение он сдержанно и коротко:

– Договорились. До свидания.

О чём могли договориться два маршала, Суровцеву оставалось только догадываться. Одно ему было ясно: работать совместно с Ворошиловым ему не придётся. Другой бы на его месте огорчился, но не Суровцев. Покровительства Ворошилова он не искал. Хватало ему покровителей… Любое высокое покровительство в его положении могло обернуться против него.

– Поезжай в Генеральный штаб, – сказал ему Ворошилов, – маршал тебя ждёт. О разговоре нашем особенно не распространяйся.

Прощались тепло, не в пример встрече. Ворошилов дружественно жал Суровцеву руку. Другой рукой держал его за плечо. Вдруг спросил:

– С какого ты года, Суровцев?

– С девяносто третьего.

– А выглядишь моложе. Поди, так и не пьёшь и не куришь? Жена опять же молодая, я слышал… Молодец!

Сергей Георгиевич ощутил неприятный холодок на спине. «Женатый человек – всегда уязвимый человек», – ещё раз повторил он про себя в это утро.

После ухода Суровцева Ворошилов аккуратно собрал разбросанные им самим листки секретного доклада о партизанских действиях. Вложил их в папку. На душе стало спокойнее после этой встречи. Он понял главное: «Если и была какая-то против него интрига, то исходила она не от Берии и не от Шапошникова. И тем более не от Суровцева. Вот чем и хороши бывшие офицеры царской армии, так это тем, что прямые как палки. Интриговать не любят и не умеют и при этом ни черта не боятся. Хотя тоже, хорош гусь! “Не его ума это дело…” Моего, что ли, ума? Уж кто-кто, а я, как никто другой, знаю, что заниматься организацией партизанской войны – это всё равно что на гружёной телеге с крутой горы катиться. Разогнаться – сразу разгонишься. А вот остановиться – незнамо как получится. В 1812 году царь шибко не хотел мужику оружие давать. И правильно делал. У нас после семнадцатого года сами брали, сколько хотели. А потом вдруг и выяснилось, что красные партизаны после гражданской войны оказались и не “зелёные” даже, а стали хуже разбитых белогвардейцев. Вот и сейчас: вооружить партизан просто. А потом пойди – разоружи. Что до этого странного назначения, то это Сталин в обычной своей манере создал ситуацию, в которой всем становится не по себе. И не знаешь, что думать и чего ждать. Ну нравится ему до последней крайности довести человека, чтоб тот уже и стреляться надумал! А потом позвонить почти под утро и пожелать спокойной ночи. Но тут ничего не поделаешь. Хо-хо-хо», – сокрушался Климент Ефремович. «“И вся-то наша жизнь есть борьба!” – не к месту припомнил он строчку из “Марша Будённого”. – И когда только кончится эта борьба?» – ещё подумал он.

Войдя в кабинет Шапошникова, Суровцев застал там генерала Шиловского. Если он привык к усталому виду маршала, то измотанный, измождённый вид Евгения Александровича вызвал у него щемящее чувство жалости. Если бы Сергею Георгиевичу пришлось прочитать «Хождение по мукам» и «Мастера и Маргариту», то он бы отметил, что прототип двух романов как никогда был далёк от своих литературных, достаточно благополучных на общем человеческом фоне литературных воплощений. Не было сейчас в нём одухотворённости бывшего полковника Рощина из «Хождения по мукам» Алексея Толстого. И, глядя на него, нельзя было и предположить, что он – высокопоставленный ответственный работник, муж Маргариты, из бессмертного романа Михаила Булгакова.

– Проходите, голубчик, – не давая доложить о прибытии, оборвал Суровцева Шапошников.

Молча поздоровались.

– Ничего не надо говорить о вашей беседе с Климентом Ефремовичем, – продолжил маршал, – всё и так понятно. Поговорим о делах наших, раз уж встретились втроём. Ваше мнение о дальнейшей судьбе Особой группы остаётся неизменным? – обратился он к Сергею Георгиевичу.

– Так точно, товарищ Маршал Советского Союза! Группа быстро разрастается. Я уже не могу обойтись без заместителей и становлюсь военным бюрократом. Сейчас заработает Штаб партизанского движения, и я как истинный бюрократ хотел бы быть в стороне от этого хлопотного дела.

– Истинный бюрократ, наоборот, всё делал бы, чтобы сохранить свою структуру, – высказал своё мнение Шиловский.

– Товарищ Сталин не разделяет вашего мнения, – сообщил Шапошников. – То, что вы называете дублированием работы Оперативного управления Генерального штаба, он называет иначе. Несмотря даже на то, что мнение Особой группы часто расходится с мнением других наших подразделений. Словом, о роспуске группы речь не идёт. В конце концов, это дело Верховного главнокомандующего – ему решать, что нужно, а что он посчитает лишним. Но вот ваши комплиментарные отзывы о работе Генерального штаба он принял, как мне показалось, благосклонно. Не скрою, что и мне было приятно это узнать. Я делаю всё, чтобы после меня штаб работал подобно хорошему часовому механизму, – сказал маршал уже Шиловскому.

– Не пугайте нас, Борис Михайлович, – искренне обеспокоился Шиловский, – без вас и помыслить не могу никакую работу.

– Придётся. Придётся, голубчик. Начальником Генерального штаба по-прежнему вижу генерал-полковника Василевского. Александр Михайлович сейчас в Сталинграде. По возвращении опять приступит к руководству штабом. В дальнейшем с ним вам и работать. У меня здоровья никакого не осталось. Еле хожу – сами видите.

Суровцев едва сумел скрыть гримасу на лице. Душевная боль от мучительного свойства видеть угасание жизни в другом человеке в очередной раз пронзила его. Но это же запредельное чувство подсказало, что не так всё и плохо с Борисом Михайловичем. Несмываемой, непреодолимой печати страшного понятия «нежилец» в облике маршала ещё не проявилось. «Он будет жив ещё несколько лет», – виделось Сергею Георгиевичу.

– И не забывайте друг друга в дальнейшей службе, – по-отечески продолжил маршал. – Особенно вы меня, голубчик, беспокоите, – говорил он, обращаясь к Суровцеву. – Я бы попросил Евгения Александровича забрать вас к себе в Академию. Но разве НКВД так просто отпустит?

– Если Сергей Георгиевич не против преподавательской работы, я подумаю, как это можно устроить, – пообещал Шиловский. – Сейчас среди слушателей большим спросом пользуются ваши характеристики немецкого генералитета. Наша картотека оказалась более точной. А наличие психологических характеристик сделало её просто уникальной. Вслед за Жуковым к нам стали обращаться командующие фронтами.

– Вот видите, как замечательно! – заметил Шапошников. – Теперь о вашей просьбе о командировках на фронт, – сказал он Суровцеву. – Мне строжайше запрещено куда-либо вас командировать. О причинах такой категоричности судить не берусь. Скажу только то, что это не является следствием недоверия к вам. Скорее наоборот, голубчик. Вас ценят и берегут.

Сергей Георгиевич не стал говорить Шапошникову о том, что и в НКВД тоже рекомендовали не выпускать его на фронт. Сейчас на Северный Кавказ должна выехать большая группа ответственных работников Наркомата внутренних дел, включая начальников управлений во главе с самим наркомом Берией. Когда Судоплатов говорил с Суровцевым о грядущей командировке, то многозначительно добавил: «А вот ваш отъезд отменяется». С чем конкретно связывать такое беспокойство о его судьбе, Сергей Георгиевич мог только догадываться. Вряд ли речь шла только о недоверии к нему. Если бы не верили, то и в Финляндию в прошлом году не стали бы забрасывать. Или это был шаг отчаяния? Ситуация прошлого года была крайне тяжёлой. Или просто его осведомлённость в некоторых военных и политических вопросах всему виной? Суровцев склонялся к тому, что и это не главная причина. Распоряжение такого рода может исходить непосредственно только от одного человека – от Сталина. «Вероятнее всего, товарищ Сталин так и не решил, что ему делать с предложением Русского клуба по передаче золота и ценностей», – всё больше уверялся Суровцев.

– Думаю, что на фронт вам выехать всё же придётся, – размышлял вслух Шапошников. – И речь пойдёт о фронте Волховском или Ленинградском. Сейчас мы вынуждены заниматься исключительно Сталинградом, но и другие фронты стабильными не назовёшь. Перепроверяются донесения вашего агента из Финляндии. Если они подтвердятся, вам, как говорится, и карты в руки.

– Поясните, Борис Михайлович, – попросил Шиловский.

Шапошников с опозданием заметил свою оплошность. Суровцев поспешил ему на выручку:

– По данным разведки НКВД, точно так же, как под Сталинград, в Финляндию перебрасываются воинские части стран – сателлитов Германии. Но есть одно существенное различие. Если в русском небе в районе Сталинграда появились итальянские самолёты, то в финских водах появились итальянские торпедные катера.

– И есть подозрение, что они проявят себя в водах Ладоги, – предположил Шиловский.

– Очень может быть, – подтвердил Шапошников. – Кстати говоря, доложил верховному о казусе в финской армии четвёртого июня. Смеялся от души!

Внимательный и умный Шиловский второй раз не скрывал недоумения, глядя на улыбающегося Шапошникова.

– Расскажите, голубчик, – попросил тот Сергея Георгиевича.

– Факт действительно примечательный, – согласился Суровцев, – забавный факт. Четвёртого числа на финских позициях было отмечено массовое пьянство. Масштабы были таковы, что наше фронтовое командование приняло это за провокацию. В Финляндии, если вы не знаете, установлен суровый сухой закон.

– И что? – заинтересовался Шиловский.

– Дело в том, что в этот день Маннергейм приказал выдать в войсках водку, – разъяснил Сергей Георгиевич. – В честь своего шестидесятипятилетнего юбилея.

– Как говорят доктора, интересный симптом, – рассмеялся Шиловский.

– Вот и товарищ Сталин примерно так же сказал, – добавил Шапошников. – Потом спросил: «Почему мне вовремя не доложили? Я бы хотел поздравить».

– Пожалуй, и нас можно поздравить, – уточнил Евгений Александрович.

Суровцев кивнул. Вдаваться в другие подробности он не имел права. Между тем Маннергейм действительно нашёл способ лично засвидетельствовать руководству Советского Союза своё истинное отношение к идущей войне. А если знать, что Гитлер очередной своей директивой назначил 1942 год годом взятия Ленинграда, то такая демонстрация легкомыслия со стороны финнов была действительно примечательной.

– Как бы то ни было, но генералы Шиловский и Суровцев, как теперь принято говорить, «люди Шапошникова», – вдруг сказал маршал, – и потому я несу за вас ответственность.

– Я богаче Евгения Александровича, – иронично не согласился Суровцев.

– Конечно, – согласился маршал, – вы ещё человек Ворошилова.

– А ещё Корнилова, Колчака и Берии, – грустно продолжил Суровцев.

– Не сгущайте краски, голубчик. Не один вы такой в Красной армии. Сейчас под Сталинградом замечательно показывает себя генерал-лейтенант Шапкин. Тимофей Тимофеевич не только ваш сослуживец по Первой конной и командир дивизии в армии Будённого, но и белогвардеец с восемнадцатого по март двадцатого года.

– Быть этого не может! – изумился Сергей Георгиевич. Представить, что комдив четырнадцать, сменивший на этом посту легендарного Александра Пархоменко, бывший белогвардеец, он действительно не мог.

– Многое может быть из того, чего быть не может, – подводил итог беседе Шапошников. – А нынешний командарм Шапкин еще и унтер-офицером в царской армии десять лет отслужил, пока офицерскую школу не закончил и до есаула у Деникина не дослужился, – добавил маршал.

Глава 4. Крымская карусель.

1920 год. Ноябрь. Крым.

Военно-судная комиссия севастопольского гарнизона, состоявшая из председателя, пяти человек заседателей и делопроизводителя, слушала дело поручика Никонова, обвиняемого в покушении на жизнь генералов от инфантерии Батюшина и Мирка. Изначально предполагаемое короткое разбирательство становилось совсем кратким. Несмотря на представительный состав, комиссия работала со скоростью полкового военно-полевого суда.

– Поручик, признаёте ли вы себя виновным? – спросил председательствовавший генерал.

– Целиком и полностью, – бесцветным, лишённым каких бы то ни было эмоций, чуть хрипловатым голосом ответил офицер в чёрной гимнастёрке и с перевязанным горлом.

– Что вы можете сказать в своё оправдание? – поинтересовался председатель.

– А кто вам сказал, что я собираюсь оправдываться? – в свой черёд поинтересовался офицер.

– Следует ли понимать ваши слова, подсудимый, как ваш отказ и от последнего слова? – не обращая внимания на неуважительный тон подсудимого, спросил председатель.

– Как хотите, так и понимайте, – дерзко ответил подсудимый, – и довольно ломать комедию.

Суд, и без того напоминавший представление, действительно превращался в нелепый фарс. Председатель поочерёдно наклонился головой к одним и другим членам суда, находившимся по разным от него сторонам. Покивал, выслушивая мнение. Театрально вздохнул. И, не дав себе труда даже встать, заученно, громко и монотонно заговорил:

– За покушение на достоинство и саму жизнь вышестоящих начальников и за действия, несовместимые с честью офицера, согласно Уложению о наказании, руководствуясь Правилами о военно-полевом суде, военно-судная комиссия севастопольского гарнизона постановляет, – председательствующий заглянул в документы, – поручика Никонова Павла Вениаминовича, православного, 1900 года рождения, из дворян, лишить воинского чина и всех знаков отличия за предыдущую воинскую службу с увольнением из рядов Русской армии.

Два караульных офицера крепко взяли подсудимого за руки. Неизвестно откуда появившийся третий офицер встал перед поручиком и быстро перерезал перочинным ножом завязки чёрных с белым просветом погон. Сорвал погоны с плеч офицера. Отошёл в сторону.

– И приговаривает, – продолжал председатель, – к смертной казни через расстрел.

Подсудимый невольно вздрогнул и заметно побледнел. Председатель суда, привыкший заканчивать свою речь заученными словами «приговор окончательный и обжалованию не подлежит», в этот раз опять картинно вздохнул и продолжил:

– Учитывая прошение о помиловании подсудимого от генерал-лейтенанта от инфантерии Батюшина и генерал-майора от инфантерии Мирка на имя командующего Русской армии генерал-лейтенанта Врангеля, а также в соответствии с резолюцией командующего Русской армии военно-судная комиссия севастопольского гарнизона постановляет, – сделал паузу, чтобы перевести дыхание председатель, – считать бывшего поручика Никонова Павла Вениаминовича, как гражданское лицо, не подлежащим военно-полевому суду. Освободить подсудимого из-под стражи в зале судебных заседаний. Передать дело для дальнейшего рассмотрения в гражданский суд.

Даже человеку, незнакомому с тонкостями судебного делопроизводства, было понятно, что при рассмотрении дела допущены самые серьёзные нарушения. Но никого из присутствующих это даже просто не заинтересовало. Строгость закона военного времени была нарушена в сторону смягчения приговора до фактической его отмены. Случай редкий, но не исключительный, если влиятельная пострадавшая сторона не только не требует возмездия, а настаивает на его неприменении с целью не разглашать обстоятельства совершённого преступления. Которые, впрочем, суд рассмотрел до начала заседания.

– Конвой, – скомандовал офицер с чужими погонами в руке, – на-пра-во! На выход… Шагом марш!

Начальник конвоя легонько подтолкнул только что помилованного в спину. Придерживая эфесы сабель, конвоиры двинулись к выходу. Остановились в дверях, пропуская в зал другой офицерский конвой, который сопровождал следующего подсудимого.

– Военно-судная комиссия севастопольского гарнизона слушает дело штабс-капитана, – без всякого перерыва продолжал председатель суда, – сто тридцать третьего Симферопольского пехотного полка…

– Чёрт-те что, – закуривая на пронзительном ветру папиросу, проговорил капитан второго ранга Серов. – Какое-то массовое помешательство. Покушения. Убийства старших офицеров. Самоубийства. Суды.

– А что вы, собственно говоря, так волнуетесь? – ехидно заметил Новотроицын. – Может быть, поручик решил так покончить с собой? Почему бы нет? Весьма оригинально. Грех бы на душу не взял. Не сам же на себя руки наложил… А теперь что? Конфуз вместо самоубийства.

– Что с другими генералами и офицерами? – спросил Мирк-Суровцев.

– Все предупреждены, – кратко доложил Серов. – Но выловить всех стрелков не представляется возможным из-за складывающейся обстановки. Фронт уже не трещит по швам. Фронт просто рухнул. Очевидно то, что покушения и убийства будут продолжаться.

– Да растолкуйте в конце-то концов, кто стреляет? И главное – почему? – взорвался Новотроицын. – Если есть списки людей, которых собираются убить, кто-то же эти списки составлял…

– Всё проистекает оттого, что наш брат-офицер оказался удивительно бестолков, – горестно заметил Серов.

– Он не бестолков, – возразил Мирк-Суровцев. – Он доверчив. Порою даже наивен.

– Не надо по одному-двум судить обо всех, – злился Новотроицын. – Я, например, никому не верю, кроме себя самого. Впрочем, себе тоже не верю.

Перемены, поразившие Севастополь в последние дни, были горестны и разительны одновременно. Недавняя летне-осенняя праздничность и нарядность красивейшего города разом посерела под осенними дождями и снегом. Переменный ветер, точно гигантский маляр, стремительно перекрашивал город в серо-белые тона. Заодно, уже как дворник, широкими взмахами сметал последнюю жёлтую листву с деревьев, посыпал колючим снегом парки и аллеи.

Температура воздуха опустилась ниже минус пятнадцати градусов. И эти минус пятнадцать с северным ветром способны были за несколько минут высосать тепло из всего живого. Все, кто имел опыт прошлогодней эвакуации из Новороссийска, жались к порту и к пристаням. По всему городу на тумбах поверх недавних объявлений о лекциях и концертах известных столичных артистов было расклеено официальное сообщение правительства Юга России. Возле этих сообщений постоянно толпились люди. В который раз перечитывая текст, они тщетно пытались найти в нём хоть какой-нибудь утешительный для себя подтекст или смысл:

«Ввиду объявления эвакуации для желающих – офицеров, других служащих и их семей – правительство Юга России считает своим долгом предупредить всех о тех тяжких испытаниях, какие ожидают выезжающих из пределов России. Недостаток топлива приведёт к большой скученности на пароходах, причём неизбежно длительное пребывание на рейде и в море. Кроме того, совершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих, так как ни одна из иностранных держав не дала своего согласия на принятие эвакуированных. Правительство Юга России не имеет никаких средств для оказания какой-либо помощи как в пути, так и в дальнейшем. Всё это заставляет правительство советовать всем тем, кому не угрожает непосредственной опасности от насилий врага, оставаться в Крыму. Севастополь, 29 октября / 11 ноября 1920 г.».

Даже стилистические ошибки в тексте сообщения свидетельствовали о поспешности, с которой этот документ был написан и отпечатан. Характерной оказалась и дата – и по новому и по старому стилю.

– Спасайся, кто может! – в своей манере, коротко, охарактеризовал это сообщение генерал Слащов, так и не нашедший своё место в рядах защитников Крыма. Яков Александрович не раз и не два горько пожалел о своей добровольной отставке после летних боёв под Каховкой. Теперь без должности, без какой-нибудь вооружённой команды под своим началом он ничего не мог предпринять. Не мог даже слабо влиять на происходившие события, переезжая от штаба к штабу, раздражая своим присутствием в войсках сами эти штабы, командиров частей и соединений, как правило, не имевших его авторитета.

На парадное крыльцо здания Севастопольского окружного суда в распахнутой шинели без погон вышел недавний подсудимый, разжалованный поручик Никонов. По его растерянному виду действительно можно было понять, что он решительно не знает, как ему поступать и жить дальше. Новотроицын помахал ему рукой. Поручик на плохо гнущихся ногах спустился по ступеням лестницы и подошёл.

– Вы вольны дальше распоряжаться своей судьбой сами, – сказал ему Серов. – Постарайтесь распорядиться и судьбой, и самой жизнью с большей пользой для отечества.

Мирк-Суровцев, придерживавшийся того мнения, что любой допрос сам по себе не является надёжным инструментом в деле отыскания истины, молча смотрел на человека, который, возможно, пытался его убить. Вспомнил изуродованного польским снарядом бывшего штабс-капитана Ряшенцева. Прошло всего три месяца, а казалось, что целая жизнь. Глядя в глаза Никонову, Сергей Георгиевич сделал масонский знак порядка. Левая рука оставалась опущенной вниз. Ладонь правой руки он поднёс к горлу и выровнял локоть на уровне плеча. Четыре пальца были плотно прижаты друг к другу. Большой палец образовывал по отношению к четырём сжатым перпендикуляр. «Никонов не понимает масонских знаков», – опустив руку, понял Сергей Георгиевич. Точно вспомнив о ранении в шею, незадачливый убийца стал кашлять в кулак. Ни спрашивать, ни даже видеть этого человека Сергей Георгиевич больше не хотел. Но выяснить, в кого конкретно, в Батюшина или в него, стрелял Никонов, всё же было нужно. Серову в морской контрразведке этого сделать так и не удалось.

– Вам предстоят непростые объяснения с вашими товарищами, – по-прежнему глядя в глаза разжалованному офицеру, говорил Сергей Георгиевич. – Вас спросят о причинах неудачи. Спросят вас и о чудесном избавлении от наказания за содеянное преступление. Я рекомендую вам объяснить эти факты проявлением доброй воли со стороны последних представителей Контрразведывательного отделения русского Генштаба. Меня же интересует: в кого вы конкретно целились?

– А как вы сами думаете? – в ответ поинтересовался Никонов.

– Поскольку вы представитель дроздовской дивизии, а значит, монархист, – рассуждал вслух Мирк-Суровцев, – вы скорее всего хотели убить меня.

– Почему? – как будто искренне удивился Никонов.

Он только сейчас узнал в этом незнакомом капитане Мирка-Суровцева. Без черкески, без бороды, облачённый в офицерскую тужурку, Сергей Георгиевич действительно был не похож на себя прежнего.

– Потому что монархисты пока ничего умнее не придумали, кроме как винить во всех русских бедах евреев и масонов, – сделал своё пояснение он. – Батюшин, должно быть, по вашему мнению, жертва названных господ. А что до меня – всё очень даже просто. Если я не еврей – то, в глазах монархистов, непременно масон. А теперь, господа, поспешите в порт к отходящим пароходам.

– Идёмте, – схватил Никонова за рукав Новотроицын.

– А вы? – удивлённо спросил поручик Мирка-Суровцева и Серова.

– Идёмте, идёмте. О них не беспокойтесь, – ответил и за Серова, и за Мирка-Суровцева Новотроицын. – Они не потеряются. Это нам надо ноги уносить.

Вот так, даже не попрощавшись, внешне уверенные, что никогда больше не увидят друг друга, бывшие однокашники по Павловскому военному училищу и сослуживцы по Добровольческой армии первого призыва без видимого сожаления расстались.

На Нахимовской улице около витрины дорогого магазина одежды, несмотря на мороз и ветер, стояла возбуждённая группа горожан. Обсуждали текст телеграммы за стеклом. Точно утопающие за соломинку, люди готовы были хвататься даже за призрак надежды.

«Красную сволочь разбил, советую тыловой развязывать манатки. Генерал Крымский», – гласила телеграмма в витрине.

– Видите, господа, – громко говорил, размахивая тростью, какой-то господин в котелке, – пока у нас есть генерал Слащов – Крым будет стоять.

– Если это в действительности так, почему нет телеграммы за подписью Врангеля? – резонно интересовался другой господин, одетый в волчью шубу, с собольей шапкой на голове.

– Почему, почему? По кочану! – не известно на кого злясь, ответил ему совсем не по-буржуазному господин в котелке.

– Трамвай?! – удивлённо воскликнул Сергей Георгиевич.

– Ваше превосходительство, давайте задержимся, – предложил Серов, кивая на витрину.

– Оставьте, господин капитан. Вам-то не к лицу излишняя доверчивость. Чудес не бывает.

Они вошли в незаполненный трамвай, который, непрерывно звеня звонком, медленно двинулся по Нахимовской улице. Казалось, что вагон раздвигал собой людскую толчею. Солдаты различных полков. Пешие и конные. Группами и в одиночку. Офицеры. Чиновники с саквояжами. Представители мелкой буржуазии с чемоданами и узлами в руках. Разношёрстная растерянная толпа проплывала за стылыми окнами трамвая.

– Генерал Слащов не волшебник. Это какая-то провокация, – сказал Мирк-Суровцев, заметив на одной из тумб уже известную телеграмму, наклеенную поверх сообщения правительства Юга России.

Здесь тоже толпились люди. Телеграмма, как потом выяснилось, была сфабрикована неким капитаном, который объяснял её появление желанием воспрепятствовать панике и своей убеждённостью, что именно генерал Слащов-Крымский возглавит в итоге оборону Крыма. Кто ещё, по мнению автора, был в состоянии остановить красных? Похожие телеграммы по телеграфу получили в Феодосии и Ялте. Там они стали причиной если не паники, то нервозности и озлобления. Вера в авторитет Слащова заставила командиров двух полков отдать приказ о немедленной высадке с пароходов. Давка. Неразбериха. Проклятия в адрес большевиков и белого правительства. И обратная горестная погрузка на корабли.

На перекрёстке Нахимовской улицы с улицей Базарной вышли из остановившегося трамвая. Отправились к стоянке извозчиков, на которой одиноко стояла пролётка, запряжённая худой лошадёнкой.

– Господам офицерам в порт? Тысяча, – объявил извозчик, как произнёс приговор.

– На станцию, – пропуская вперёд Мирка-Суровцева, не согласился Серов. – И по человеческим ценам, – добавил он, занимая место рядом с генералом.

– Где они теперь, человеческие цены, ваше высокоблагородие? Вон ведро горячей воды на тысячу «колокольчиков» тянет. Пятьсот с вас будет… Ваша сила, – не особенно удивившись напору одного из пассажиров, согласился извозчик. – Чего вам поперёк скажешь, когда и сила ваша, и власть ваша… Пока ваша…

– Наплачетесь ещё от новой власти, – заметил извозчику Сергей Георгиевич.

– Любая власть от Бога.

– Вот и воздастся вам по делам вашим. Трогай, агитатор, – поторопил Серов, – а не то в контрразведку поедем.

– О-хо-хо, – вздохнул извозчик и настегнул лошадку.

Чем дальше от центра города, тем меньше толчеи и прозрачнее людской поток. Казалось, что люди стали прятаться. А может быть, мороз и ветер загнал жителей под крыши домов. Севастопольский вокзал казался полупустым. Но сюда уже стали возвращаться те, кто решил остаться в Крыму, или те, кто не мог самостоятельно попасть на какой-нибудь корабль.

Вокзал конечной станции бывшей Российской империи начал снова наполняться людьми. Дальше был только порт и пронизанный холодным солёным ветром севастопольский рейд, казавшийся тесным от густо дымящих пароходов, военных кораблей и снующих между ними катеров, шлюпок и рыбацких лодок. Только в одном из залов вокзала было очень тесно – в нём на скамейках и сиденьях, на носилках, которыми был уставлен весь пол, размещались тяжелораненые. Не сговариваясь, генерал и капитан повернули прочь. Не хотелось видеть раненых людей и бессильно переживать об их дальнейшей судьбе.

Выяснили, что поезда на Джанкой и Симферополь идут пустыми. Тогда как обратно возвращаются с переполненными вагонами.

– В Джанкое уже давно красные. Что до Симферополя, то пока город наш. Но поезд могут перехватить в Бахчисарае отступающие части. Так что, господа, приятной и безопасной поездки не гарантирую, – заявил им комендант.

Было удивительно, что в условиях отступления железная дорога вообще продолжала работать. Прошлогодние казни железнодорожников за попытки бастовать и саботировать работу до сих пор не потеряли свою действенность. Зловещий для крымского пролетариата образ Слащова-вешателя продолжал влиять на события. Узнав у дежурного по вокзалу, что состав на Симферополь отправится через час, пошли в ресторан. Долго стучали в остеклённую дверь. Открыл пожилой бородач в расстегнутой солдатской шинели без погон. Вероятно, недавний солдат и швейцар. Теперь ещё и сторож.

– Извиняйте, ваше высокородие. Никого нет, – заявил он через полуоткрытую дверь.

– Нам и не нужен никто, – непоколебимо объявил Серов. – Проводи-ка, братец, нас к буфету да помоги найти что-нибудь выпить. Да поживее…

– Так нет никого…

– И хорошо, что нет никого, – отстраняя служителя от двери, сказал капитан второго ранга.

Присели за один из столов. Серов откупорил бутылку коньяка. Щедро наполнил два из трёх принесённых из кухни стаканов. Подошёл солдат-швейцар. Молча поставил на стол без скатерти тарелку с жареной кефалью. Так же молча ушёл.

– Ну вот. Надо полагать, он нам предлагает начать учиться есть рыбу руками, – беззлобно, но с раздражением заметил Серов.

– Оставьте его. Я лично не голоден.

– Да и меня, признаться, от всего воротит.

Чокнулись стаканами с коньяком. Молча выпили. Чуть помолчали.

– Позвольте вас поблагодарить за помощь и участие в моих делах, – нарушил тишину Мирк-Суровцев.

– Не стоит благодарности, ваше превосходительство. В Симферополе вас ждут. Любая посильная помощь вам будет оказана. Позвольте спросить?

– Конечно. Слушаю вас…

– Я никак не могу поверить, что у нас нет никаких шансов для дальнейшей борьбы. Вот лично вы, на что-то же вы надеетесь, если отправляетесь на встречу с красными частями.

– Ни на что я не надеюсь. У меня просто нет выбора. В последнее время в меня подозрительно часто стали стрелять бывшие офицеры, – попытался отшутиться Мирк-Суровцев.

– Я знаю больше, чем многие, но ничего не понимаю в происходящем.

– Теперь понять просто. Белое движение обречено. С того самого времени, когда союзники предали Колчака и передали большевикам золотой запас России. Кстати, вы знаете о ноте союзников, вручённой Врангелю после отставки Деникина?

– Как и все, могу питать своё воображение только слухами.

– Речь шла о том, что союзные правительства вступают в переговоры с большевиками. Понимать следует так, что Англия и Франция вполне довольны итогами мировой войны и русской революции. И с чего им быть не довольными? Германия повержена и разоружена по условиям Версальского мира. Россия из-за своей революции исключила себя из числа стран-победительниц. А итоги нашей внутренней войны просто превзошли все ожидания. Россия потеряла целостность и обессилена братоубийством. Мы больше не великая держава. Части империи мало того что заявили о своём выходе из состава государства, но и превратились в агрессивных и алчных соседей. Сейчас и с Польшей граница будет проходить по землям Белоруссии и Украины. Я уже не говорю, что русский Дальний Восток и Приморье в руках японцев.

– Так, значит, заговор сионских мудрецов существует?

– Да бросьте вы, Виталий Григорьевич. Оставьте разговоры о сионских мудрецах и об их протоколах полковнику Новотроицыну и поручикам-монархистам вроде Никонова. Есть сговор. Есть устойчивый сговор западных политиков и еврейских банкиров. И этот сговор – вещь столь древняя, что когда он сложился, протоколов ещё и не писали. Только-только расписки и векселя научились составлять. Сговор вообще не предполагает никаких протоколов. Вот у нас с вами сговор против большевиков. Мы что, будем это скреплять подписями под документом?

– Но кто-то же написал «Протоколы сионских мудрецов»?

– Талантливый и умный аноним. И не стоит так удивляться. Чему удивляться, если авторство пьес Шекспира у многих до сих пор вызывает сомнение. Англичанин по фамилии Макферсон древний кельтский эпос, представьте себе, сфальсифицировал. Неизвестный двадцатишестилетний поэт взял да и создал гениальный эпос. Англичане вообще большие мастера по части подделок и выдумок. Есть основания предполагать, что и теорию Дарвина они в обиход запустили с весьма прагматичной целью, – рассмеялся Мирк-Суровцев.

Сергей Георгиевич живо вспомнил давнюю беседу под коньяк с генералом Джунковским в день своего возвращения в Петроград из кайзеровской Германии. На квартире генерала Степанова бывший начальник корпуса жандармов ожидал назначения в действующую армию, поглощая коньяк, развращая, тогда ещё штабс-капитана, Мирка-Суровцева антисемитскими речами и утверждениями. Вспомнился недавний разговор с Батюшиным, который назвал нынешнее своё состояние следствием давнего поражения на поле еврейского вопроса. Действительно, кто в 1914 году задумывался о том, что на полях сражений великой войны проживает две трети европейского еврейства?

Разлив по стаканам очередную порцию коньяка, Серов точно прочитал его мысли:

– Ваше превосходительство, Сергей Георгиевич, но у большевиков действительно еврейское засилье на руководящих постах.

– В прежней русской жизни такого их количества не было, – согласился он с капитаном, – презираемое и часто гонимое европейское еврейство станет, если уже не стало, разменной монетой в большой игре англоязычного мира с миром остальным. Сейчас они, вооружённые убеждённостью в своей богоизбранности, влезли во все сферы и русской, и европейской общественной и политической жизни. И чем это для нас и для них самих обернётся – никто пока не скажет. Думаю, ничем хорошим это не закончится.

Опять вспомнился разговор с генералом Джунковским. Теперь уже он сам генерал. А перед ним младший по званию офицер, которому нужно что-то объяснять. «Сколько Серову, интересно, лет? Вероятно, мы ровесники», – решил он. А ещё он ощутил непростое внутреннее соответствие своему чину. Поднял стакан, предлагая выпить. Выпили. В этот раз отломив для закуски по небольшому кусочку жареной рыбы. Опять помолчали.

– Я был близко знаком с двумя примечательными генералами-монархистами. В своё время они не упускали случая, чтобы ни надавать по лицу Григорию Распутину. За его семитолюбие и за его дурное, по их мнению, влияние на двор. А накануне революции эти генералы стали отчаянно Григория защищать. И от кого? От монархистов же, которые устроили травлю Распутина в единых рядах с либералами. И Распутина надо было защищать. Потому что он хотел прекратить войну. Но это не надо было союзникам. Прежде всего англичанам. В результате монархисты Юсупов с Пуришкевичем и великий князь Дмитрий Павлович прикончили Григория Ефимовича. Но под присмотром офицера-англичанина Освальда Рейнера. Нашего с вами коллеги и, в сущности, милого человека, если бы ещё не его педерастические наклонности. В результате война продолжилась с результатами только что мной перечисленными.

Серов молчал и внимательно слушал.

– Революция и любая гражданская война, – размышлял вслух Сергей Георгиевич, – нуждается именно в инородцах. И большевики это поняли. Ни латышам, ни китайцам, ни немцам, ни евреям нас не жалко.

– Ваше превосходительство, но у вас же немецкая фамилия, – заметил чуть захмелевший Серов.

– Какой русский не гордится присутствием в своей крови – крови других народов, – парировал Суровцев. – Как там у Лермонтова? «Доктор Вернер был русский. Впрочем, я знал одного Иванова, который был чистокровным немцем».

Теперь пришла очередь улыбнуться Серову:

– Да уж. Мой дед по материнской линии – чистокровный поляк. Если таковые, конечно, возможны, – сказал капитан смеясь.

– Мы русские офицеры. Этим всё и сказано. И точно так, как революции нуждаются в инородцах, любое государственное устройство нуждается в корпусе национальных офицерских кадров. Если, конечно, не прибегает к услугам наёмной армии. Для служащих по найму и за деньги «честь имею» неприемлемо.

В застеклённую дверь ресторана снова стучали. Солдат-швейцар прошёл мимо, бормоча себе под нос унылые проклятия. Не прошло и минуты, как к столу шумно присел полковник Новотроицын. Серов опять наполнил стаканы.

– Поручик стрелял в вас, ваше превосходительство, – объявил Новотроицын результаты своего расследования. – Его предупредили, что вечером у Батюшина будет офицер, переодетый генерал, отирающийся вокруг Слащова и Батюшина. Словом, тёмная личность и прочее.

– Всё встало на свои места, – объявил Мирк-Суровцев, поднимая свой стакан.

– Пояснений мы не дождёмся, – закусывая рыбой, пачкая руки и не смущаясь этого, предположил Новотроицын.

– Отчего же? Всё теперь объясняется само собой. Накануне покушения Николай Степанович Батюшин выяснял две вещи. Первое – его интересовало содержание переговоров Врангеля с союзниками и полный текст ноты британского правительства. А второе, это можно считать и первым, – обстоятельства убийства в Константинополе начальника штаба армии Деникина генерала Романовского. Добавьте к этому тот простой факт, что союзники сняли своё наблюдение с квартиры Батюшина. Если где-то русский монархист выстрелил в русского монархиста, то рядом непременно стоит офицер английской разведки. Это уже почти аксиома.

То, что было очевидно для Мирка, совсем не укладывалось в головах обоих офицеров. Действительно, 22 марта 1920 года в помещении русской миссии в Константинополе, сразу по прибытии из Севастополя, был убит начальник штаба генерала Деникина Иван Павлович Романовский. Связи этого убийства с покушением на Мирка-Суровцева офицеры не понимали.

– Николай Степанович Батюшин выяснил следующее, – четко объяснял Сергей Георгиевич, – стрелял в Романовского некий Харузин. Убийца ожидал Романовского в бильярдной, через которую генерал проходил во двор миссии. Шел он за какими-то важными документами. Если вы не знали, то знайте – генерал Деникин вывез с собой весь архив Белого движения. О судьбе этого архива остаётся только гадать. Особенно если знать, что сразу после убийства начальник международной полиции в Константинополе полковник Боллард ввёл на территорию миссии подразделение британских солдат.

– Так Романовский не масон? – перестав жевать, спросил Новотроицын.

– Николай Павлович, ты что, сам не понимаешь и не видишь? Масонство не есть самостоятельная сила. Это такой же инструмент для разрушения государственных устоев, как марксизм или анархизм. Я был лично знаком с Романовским по совместному заключению в Быхове. Среди «быховцев» был только один генерал, имеющий масонское прошлое, – Корнилов.

– Быть этого не может! – изумился Серов.

– К тому времени, – не обращая внимания на бурную реакцию Серова, продолжил генерал, – Корнилов прервал связи с военной ложей и был радирован. Он уже понял, что его пытались использовать в неблаговидных целях. Я это знал. А Лавр Георгиевич знал, что я это знаю, и, кажется, был благодарен, что я никоим образом своих знаний не проявил. Так вот Романовский никогда масоном не был. Теперь это ясно окончательно.

«Зачем я всё это им рассказываю? Пожалуй, что и довольно откровенности», – подумал он. Но всё же не удержался. Он знал ещё и то, что председатель правительства генерала Врангеля и бывший министр земледелия Александр Васильевич Кривошеин тоже считался русской контрразведкой причастным к масонским организациям. Но он принадлежал к так называемому арьергарду русского масонства.

– Есть все основания предполагать, – продолжил он, – что даже крупные назначения в русской армии согласуются с союзниками. Иначе Слащов сейчас командовал бы обороной Крыма, а Батюшин не находился бы «в распоряжении командующего». Николай Степанович Батюшин занимался бы тем, чем он и должен был заниматься, – контрразведкой. Как, впрочем, и я. А ты, уважаемый Николай, сейчас не сидел бы здесь, а командовал бы полком в корпусе Слащова. Вместо этого вакханалия никому не подчиняющихся контрразведок, тотальная подозрительность и, насколько это возможно, идейное разобщение армии. Задача союзников проста – на турецкий берег должна ступить идейно и морально подавленная и разложённая армия. Которую при первой возможности постараются разоружить как опасную и больше не нужную вооружённую силу. А господа офицеры предпочитают и продолжают стрелять в себя и друг в друга.

Во всём вагоне он был единственным пассажиром. Желающих ехать в сторону фронта не было. В других вагонах набралось бы не более двух десятков человек. В основном гражданские люди, которые, поддавшись первому порыву бежать, теперь поняли, что бежать им некуда. Никому не нужные уже в Севастополе, они понимали, что в Константинополе – Стамбуле им, безоружным и без средств, вовсе рассчитывать не на что и не на кого. С горечью он заметил в числе отъезжавших нескольких молодых офицеров с барышнями. Они образовывали внятные и устойчивые любовные пары, которые не желали распадаться под действием внешних сил.

Молодые люди наивно надеялись на то, что в царившей неразберихе о них просто забудут. Больше всего он опасался, что машинисты могут остановить состав где-нибудь на перегоне. И тогда придётся двигаться пешком. А это было почти невозможно в условиях обрушившегося фронта и царивших в горах многочисленных «зелёных» банд. Лютая, пронизанная ветром крымская зима 1920–1921 годов началась с ноября месяца. Поезд шёл почти безостановочно до самого Симферополя. На всех парах, чтобы не быть задержанным, проскочил станцию Бахчисарай.

Выйти из вагона на перрон симферопольского вокзала оказалось невозможно. Вооружённая толпа людей буквально внесла его обратно в тамбур. Выручило то, что дверь в противоположную сторону оказалась незапертой. Он открыл её и спрыгнул на землю. И вовремя. С двух противоположных концов состава бежали густые толпы отъезжающих.

Как и обещал Серов, в Симферополе его встретили радушно. Перво-наперво напоили горячим чаем. Отец капитана второго ранга, адмирал в отставке Григорий Александрович Серов, был деловит и подтянут, несмотря на свои преклонные года.

– Лошадь для вас пришлось сначала отстаивать от мобилизации. А теперь другая опасность. Предприимчивые татары стали где скупать, а где и воровать лошадей. Право слово, хуже цыган.

– Зачем? – не сразу понял Мирк-Суровцев. – Зачем столько лошадей татарам? Большевики всё равно их реквизируют.

– Как зачем? На мясо, – не скрывая презрения, произнёс Серов-старший. – На колбасу – извиняюсь.

Мама Серова живо напомнила Сергею Георгиевичу его тётушек. Если б не знать, что у неё взрослый сын, то ей едва ли можно было дать её годы. Дочитав письмо от сына, она обратилась к мужу:

– Григорий Александрович, имейте милосердие. Молодой человек и без того насмотрелся и наслушался ужасов.

– Это, душа моя, ещё не ужасы. Ужасы начнутся, когда сюда придёт Будённый.

Будённый. Как проклятие, как имя нарицательное наступающего ужаса и хаоса произносилась эта фамилия по всему Крыму. «Будённый», – говорили в отступающих частях. «Будённый», – повторяли в городе. Сведения и слухи об огромных массах красной конницы, переправившейся через Сивашский залив и вышедшей на Литовский полуостров, большинство крымчан связывали с именем этого командарма. Что было совершенно несправедливо. На крымскую землю первой вступила совсем не эта армия. На южный берег Сиваша в межозёрное дефиле Солёное-Красное вышли части Второй конной армии под командованием Филиппа Кузьмича Миронова.

Ликвидируя угрозу окружения, вышедших, казалось бы, на оперативный простор 51-й и Латышской дивизий в районе станции Юшунь, части Миронова накрепко схватились с конным корпусом генерала Барбовича. В ожесточении суточного боя вызревало новое, большое сражение. Конное… Оно и произошло.

Под Карповой Балкой корпус Барбовича с Кубанской кавалерийской бригадой при поддержке офицерских батальонов корниловской и дроздовской дивизий создал угрозу красным частям в районе Армянского Базара. Под ударом белых также оказались тылы 51-й стрелковой дивизии красных.

Предстояло неминуемое крупное сражение конных соединений. Оно, казалось, и началось, когда ряды красной и белой конницы, с полным осознанием ответственного момента борьбы за Крым, сосредоточились и начали стремительное сближение. Казалось, что ничего более страшного и кровавого не может и произойти, как только непримиримые враги сшибутся друг с другом в жуткой и отчаянной рубке встречного конного боя. Такой жестокой рубки, которая должна была состояться, наверное, не было бы со времён наполеоновских войн. Но произошло нечто ещё более кровавое и невообразимое, одновременно и современное, и до фантастичности обыденное событие. Такого не было даже под Бузулуком…

При сближении с противником красные эскадроны вдруг стали расходиться в стороны своих флангов. Конница белых всё более оказывалась в неуправляемом и катастрофическом положении, когда разрывать свой строй, чтобы начинать преследование уклоняющегося противника, было невозможно. Становилось невозможным и сохранить прежний наступательный порыв, коль скоро противник предпочитает уйти от прямого столкновения. Нервозность неуправляемой ситуации от всадников передалась лошадям. Передовые ряды белой конницы стали смешиваться. В то время как все последующие волны конников стали напирать на передние. Они точно грубо толкали в спину терявших порыв передовых всадников.

Здесь и произошло то, что в будущем одни ненадолго посчитали великой победой, а другие сочли своим величайшим коварным и подлым разгромом. В центре порядков красной конницы оказались тачанки пулемётного полка Кожина из экспедиционного корпуса Махно. По всем документам советского периода эта воинская часть прошла под названием Особая кавалерийская бригада 2-й конной армии под командованием Семёна Каретникова (Семёна Каретника).

Махновцы на своих тачанках, вылетев вперёд, теперь одну за другой останавливали пулемётные повозки. И вот сначала один, затем второй, и третий, и четвёртый пулемёт ударили свинцовыми струями по рядам белогвардейской конницы. Слаженно, заранее отрепетировав в прежних боях эти маневры, махновцы выставляли и выставляли на импровизированные огневые позиции новые и новые тачанки. Пока все двести пятьдесят пулемётов экспедиционного корпуса не начали одновременно расстреливать свой боезапас в ряды летевшей на них белогвардейской конницы.

Плотность огня была такова, что за несколько минут пулемёты выкосили в боевых порядках белых огромный кровавый коридор, устеленный трупами людей и лошадей. Ни до, ни после ничего подобного в военной истории не было. Можно только посчитать. И эти расчёты в прямом смысле убийственны. 250 пулемётов со скорострельностью 250–300 выстрелов в минуту. Это не менее 62 500 пуль в одну минуту. Более тысячи выпущенных пуль в одну секунду! На относительно узком пространстве фронта.

Красная конница, заново выстроившись для атаки на своих флангах, начала преследование смешавшихся и рассеянных белых частей. Белые бежали. Отдельная кавалерийская бригада, двигаясь переменным аллюром, к вечеру 11 ноября настигла отступающего противника. Вслед за махновцами в плечи отступающих белогвардейцев мёртвой хваткой вцепились 2-я и 21-я кавалерийские дивизии. К восьми часам утра следующего дня указанные части вышли к станции Джанкой. А южнее Джанкоя у станции Курман-Кемельчи основные части Второй конной медленно, но верно уже ломали плохо организованное сопротивление смешавшихся при отступлении других частей Русской армии генерала Врангеля. К вечеру двенадцатого ноября дело было кончено. Захватив за три дня свыше двадцати тысяч пленных, огромные запасы вооружения и другого военного имущества, окровавленная, потрёпанная в боях армия Миронова вместе с махновцами остановилась перед зрелищем бегущего противника.

Путь в Крым был окончательно открыт. А что до Будённого, то только на другой день, 13 ноября, когда Врангель объявил эвакуацию, конармия товарища Будённого ступила на крымскую землю.

В крымских портах полным ходом шла погрузка на военные корабли и гражданские пароходы. За сам факт эвакуации сначала упрекнут, а затем обвинят красного командарма Филиппа Кузьмича Миронова – лихого казака, дослужившегося в царской России до звания войскового старшины, иначе говоря, подполковника, и получившего пожизненное дворянство. Награждённый офицерским Георгием и четырьмя другими царскими орденами, в Красной армии командующий Второй конной Миронов был награждён почётным революционным оружием и орденом Красного Знамени. Уже однажды арестованный, приговорённый к расстрелу и помилованный в 1919 году, он будет снова арестован в феврале 1921 года. Через три месяца после описываемых событий.

Именно конных мироновцев и махновцев встретил Суровцев на улицах Симферополя. «Столько тачанок не могло быть ни у кого, кроме махновцев», – сразу понял он. «Не возьмёшь», – самодовольно гласили надписи спереди. «Не догонишь», – нагло заявляли надписи сзади тачанок. Можно было посчитать эти передвижные пулемётные гнёзда за трофейные. Но куплет песни, которую распевали под гармошку подвыпившие, до зубов вооружённые, израненные победители, не оставлял никаких сомнений в том, кто захватил город:

А первая пуля, а первая пуля… А первая пуля, дура, ранила коня. А вторая пуля, а вторая пуля… А вторая пуля, дур-ра, ранила меня.

И уже не только махновцы, но и красноармейцы-мироновцы подхватывали припев:

Любо, братцы, любо! Любо, братцы, жить! С нашим атаманом не приходится тужить!

– Это не части Будённого, – авторитетно заявил генерал Серову-отцу.

– А кто же тогда ещё это может быть, если не Будённый? – удивился отставной адмирал.

– Почему-то махновцы…

– И что вы намерены предпринять?

– Ждать Будённого, – кратко ответил Суровцев.

Глава 5. Второй маяк.

1942 год. Октябрь. Москва. Волховский фронт.

Разговор с начальником Генерального штаба генерал-полковником Василевским оказался и неприятным, и поспешным. Александр Михайлович был не на шутку встревожен:

– По данным разведки НКВД, по линии вашей агентуры… Я подчёркиваю это, – сделал ударение Василевский, – вашей агентуры. Немцы совместно с финнами планировали крупную операцию в южной оконечности Ладожского озера. Временем проведения называлось 13 октября. Я правильно излагаю?

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – ответил Суровцев.

– А вот сводка о боевых действиях начальника штаба Краснознамённого Балтийского флота вице-адмирала Ралля и доклад командующего Ладожской флотилией капитана первого ранга Черокова. Ознакомьтесь, – протянул он документы Суровцеву. – И особо обратите внимание на даты.

Сергей Георгиевич внешне спокойно принял из рук начальника Генерального штаба документы. Но чувство трудно скрываемой тревоги буквально завибрировало внутри него. Он быстро пробежал глазами сводку штаба флота и буквально впился глазами в доклад командующего Ладожской флотилией.

«В 6 ч. 45 м. 9 октября 1942 года, – сообщал командующий, – катера флотилии “МО-172” и “МО-214”, находившиеся в дрейфе в районе о. Коневца, на отходе встретились с возвращающейся на базу курсом на северо-запад флотилией паромов противника. В ходе завязавшегося боя в результате нескольких попаданий “МО-172” взорвался и затонул. Прикрывшись дымовой завесой, “МО-214” оторвался от противника. Высланные на поддержку три наших торпедных катера через час вошли в соприкосновение с вражескими судами, но вскоре вышли из боя, так как не имели оружия, способного причинить им существенные повреждения. Канонерские лодки “Нора” и “Вира”, высланные через 1,5 часа после обнаружения противника, из-за малой скорости догнать флотилию паромов не смогли и были возвращены обратно. В 9 ч. 12 м. в соприкосновение с противником вошли сторожевые катера второй группы “МО-208” и “МО-209”. Однако из-за превосходства противника в артиллерии нанести ему серьёзный ущерб не удалось. Только наша авиация, бомбившая в 12 ч. 20 м. вражеские корабли, потопила одно десантное судно».

– А вот теперь я готов вас слушать, – обратился Василевский к Суровцеву. – И скажите, будьте так любезны, какое сегодня число? Пятнадцатое октября, – сам же и ответил он. – И почему, по-вашему, противник, столь до сих пор активный, не предпринял никаких действий ни тринадцатого, ни четырнадцатого и даже пятнадцатого числа?

– Я вчера докладывал по команде в разведывательное управление, что срок своей операции «Базиль» немцы перенесли на двадцать второе октября.

– Ну, знаете ли, – возмутился Василевский, – это действительно ни в какие ворота не лезет. Агент сообщает вам из Финляндии в НКВД. Из НКВД – в Особую группу, вы из вашей группы – в разведывательное управление. Разведывательное управление – в штаб Ленинградского и Волховского фронтов. Потом с грехом пополам информация доходит в штаб флота и в последнюю очередь до командования флотилией. Какой-то испорченный телефон получается!

– Разрешите доложить, – обратился Сергей Георгиевич к Василевскому, уже поняв, что его донесение каким-то образом миновало и начальника Генштаба.

– Докладывайте, конечно. Зачем я вас сюда вызвал?

– Сводка и доклад моряков, мне кажется, красноречиво объясняют, почему противник перенёс срок операции «Базиль» на двадцать второе октября.

– Вы считаете, что флот сорвал немецкую операцию?

– Так точно, товарищ генерал-полковник!

Василевский прошёл по кабинету. Резко обернулся.

– Вот что, товарищ генерал-лейтенант! Верховный, соответственно Ставка, Генштаб и лично я не желаем больше слышать ни о каких «базилях» и о таинственных паромных флотилиях противника на Ладоге. Принято решение отправить вас в Ленинград. Нужно минимально сократить путь прохождения информации от вашего агента из Финляндии до моряков. Подумайте, что вам конкретно нужно для выполнения приказа, и прямо из этого кабинета отправляйтесь на аэродром. Вопросы есть?

– Никак нет. Есть предложение. Даже просьба.

– Слушаю вас.

– Я хотел бы взять с собой связистов из наркомата внутренних дел. Потом мне необходимо запастись документами для общения с частями двадцать третьей дивизии НКВД. В их ведении вся охрана побережья озера. Разрешите также взять с собой людей из своей Особой группы.

– Нет, – категорично сказал Василевский. – Я, признаться, разделяю ваше мнение относительно дальнейшей судьбы Особой группы. Её надо распускать. Но сейчас, когда всё Оперативное управление Генштаба занято Сталинградом, здесь каждый человек дорог. Раз вы ввязались в работу на Ржевском направлении, её нужно закончить. Ставка даже приняла ваше предложение назначить генерала армии Жукова командующим Западным фронтом. Я, кстати, тоже считаю, что такое назначение придаёт убедительность нашим действиям на Ржевском направлении. Хотя не завидую Особой группе, если Георгий Константинович узнает, кто это предложил. Что-то ещё?

– В случае необходимости я хотел бы иметь возможность обратиться напрямую к соединениям тяжёлых бомбардировщиков. Мне известно, что на северо-западном направлении существует ударная авиационная группа Ставки верховного главнокомандования.

– Существовала, – поправил Василевский, – но я вас понял. В случае необходимости получите такую возможность.

– Разрешите идти?

– Подождите, – остановил его Василевский. Со вздохом продолжил: – По просьбе командования Ленинградского фронта и Краснознамённого Балтийского флота Генштаб санкционировал проведение учений по отражению возможного вражеского десанта на западном побережье Ладоги. Вы понимаете, почему я вам об этом сообщаю?

Суровцев понял. В донесениях Трифонова из Финляндии прямо указывалось, что целью объединённой паромной флотилии противника в ближайшие дни является остров Сухо, находящийся в южной части Ладожского озера. Остров расположен в тридцати семи километрах к северу от Новой Ладоги и контролирует значительный район озера – подходы к Волховской губе и маршрут прохождения наших транспортов по внешней ладожской трассе. Учения флота должны были проходить в совершенно другом месте.

– Я вас понял, – сказал Суровцев.

Он действительно понял, что корабли флотилии заняты на учениях и что сейчас вопросом отражения нападения на Сухо никто не занимается. Понял и то, что его сведениям если даже и верят, то надлежащего значения им не придают.

– Дата окончания учений – двадцать второе октября. Конечно, я бы мог их отменить, но полагаю, что любая наша активность не способствует осуществлению планов немцев. И потом это не дело – вмешиваться в конкретную боевую работу армии и флота. В любом случае по прибытии на место свяжитесь со мной и доложите обстановку. И помните, что вы представитель Ставки. По вашей работе будут судить о нас.

– Честь имею! – подвёл черту под разговором Суровцев.

Василевский вздрогнул. Помолчал несколько секунд. Бывший штабс-капитан, он знал цену старорежимному словосочетанию «честь имею». Как знал и то, что в нынешнее время произносить его и смелость, и привилегия одновременно. Сам Александр Михайлович произносить эти слова не решался. Но вдруг неожиданно даже для себя тоже произнёс:

– Ступайте с Богом!

В течение всей командировки Суровцев, сам того не желая, постоянно сталкивался с взаимоисключающими друг друга началами – с подтянутостью и вежливостью командиров с офицерским прошлым и с нарочито хамоватой манерой держаться, свойственной унтер-офицерам старой армии. Нет, не зря в царской армии солдаты называли их «шкурами». Опять и опять вспоминался разговор с покойным Делорэ. Многие из наших командиров и с погонами на плечах, действительно, будут похожи скорее на фельдфебелей, нежели на офицеров прежнего времени, убеждался Суровцев. Как говаривал Соткин, «солдатский корень» чувствовался в каждом втором командире. И ладно бы солдатский корень… Командировка началась с неприятного инцидента, связанного с корнями другого рода…

Ещё находясь в Москве, он понимал, что серьёзно вести речь о координации действий по срыву грядущей немецкой операции на Ладоге крайне сложно. Озеро находилось в зоне ответственности двух фронтов. Между ними, точно упёршись лбом в южный берег, находилась мощная группировка немецких войск, которая блокировала Ленинград, обойдя его с юга, с выходом к Неве в районе Шлиссельбурга. Если к этому добавить, что охрану побережья вели войска НКВД, а само Ладожское озеро находилось в ведении Балтийского флота, точнее сказать – Ладожской военной флотилии, то можно себе представить, с каким трудом приходилось выстраивать здесь взаимодействие. Несмотря на тактическую активность наших и немецких войск, несмотря на неутихающие бои на Невском пятачке, общее положение в районе Ленинграда можно было характеризовать как неустойчивое равновесие.

Оговорив с Василевским целесообразность своего пребывания на Волховском фронте, Суровцев в сопровождении прикреплённого к нему помощника, лейтенанта НКВД Черепанова, и трёх связистов вылетел на фронт. Там и произошёл инцидент, имевший в дальнейшем чуть ли не трагичные последствия.

Штаб фронта находился на территории военного городка старой, дореволюционной постройки. Предъявив документы лейтенанту, дежурившему по контрольно-пропускному пункту, и попросив доложить командованию о себе, Суровцев сказал Черепанову:

– Можете перекурить. Я доложу о прибытии и сразу на пункт связи. Пока я хожу, выгружайте радиостанции и отправляйтесь к связистам. На известной вам волне работать в режиме постоянного приёма. На вашей же совести связь с Москвой и Ленинградом.

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться? – прервал его дежурный.

– Слушаю вас, – разрешил Суровцев.

– Командующий фронтом ждёт вас. Приказано вас проводить.

– Идёмте.

В сопровождении дежурного он двинулся по дорожке, засыпанной снегом и жёлтой листвой берёз, растущих по всей территории городка. Ветер с Ладоги задувал за высокую каменную стену, но здесь он не казался столь пронизывающим. Черепанов со своими подчинёнными вышел следом за генералом и направился к курилке, расположенной рядом со зданием КПП.

Сергей Георгиевич увидел статного военного с крупными красными звездами на рукавах шинели. Высокопоставленный политрук шёл куда-то по своим делам. Но вдруг свернул со своей дороги и направился наперерез через усыпанный листвой газон. Суровцев поприветствовал политработника с тремя ромбами в петлицах. Вместо того чтобы приветствовать генерала в ответ, тот встал на пути с вытянутой рукой и резким, неприятным голосом приказал:

– Стоять!

Суровцев отпустил ладонь от козырька фуражки, машинально обернулся и с удивлением понял, что таким образом обратились к нему.

– Я сказал – стоять! Кто такой? – с вызовом глядя ему в лицо, спросил комиссар.

– Товарищ корпусной комиссар, – попытался обратиться из-за спины Суровцева к странному политработнику дежурный лейтенант.

– Молчать, – обыденно и грубо оборвал его комиссар.

Чего угодно ожидал Сергей Георгиевич, только ни этого ничем не прикрытого хамства. Впрочем, замешательство его было не продолжительным.

– Черепанов! – крикнул он.

– Я! – громко отозвался от курилки Черепанов.

– Живо с бойцами ко мне, – чуть повысив голос, приказал Суровцев.

Политработник, видимо больше привыкший распоряжаться и командовать, привыкший к беспрекословному подчинению, не ожидал такого поворота событий.

– Да ты, да я сейчас тебя, – хватаясь за кобуру, уже матерясь самыми грязными и отборными ругательствами, не унимался комиссар. – Пристрелю, сука!

Суровцев отлаженным движением схватил его за ремень и притянул к себе. Левой рукой прихватил правую руку матерщинника у кобуры. Глядя в налитые злобой чёрные глаза, с угрозой в голосе, но спокойно проговорил:

– Оружие держать в кобуре. Стоять спокойно. Иначе, слово чести, пристрелю. И приговор задним числом оформлю, – веско добавил он.

Брезгливо оттолкнул этого человека от себя. Подбежавшие с автоматами в руках сержанты-чекисты с недоумением смотрели на генерала и странного комиссара. Ничего подобного только что произошедшему они и представить себе не могли. Видно было, что и комиссар, увидев вооружённых автоматами людей в форме сотрудников НКВД, растерялся. Он точно осознал опасность держать руку рядом с кобурой и теперь, казалось, не знал куда её деть.

– Товарищ генерал-лейтенант, – опять попытался что-то объяснить дежурный.

– Вам приказали молчать – вот и молчите, – оборвал его Суровцев.

– Да ты знаешь, с кем ты связался? – заорал комиссар. – Да я только звонок сделаю – ты у меня и часа не проживёшь… Паскуда!

И снова поток грязных ругательств полился на Суровцева. Теперь уже Сергей Георгиевич вышел из себя. Не будучи любителем кого бы то ни было отчитывать, да ещё и в присутствии подчинённых, в этот раз он ничего не мог с собой поделать. С фельдфебелем и нужно было говорить его языком. А этот даже и не фельдфебель. На какой-то миг комиссар стал для него воплощением всего того зла, которое он испытал от представителей и чекистского, и комиссарского сословия в последние годы.

– Дрочило мелкопакостное, – не громко, с нажимом в каждом слове, выругался он, наступая на политработника. – Тварь ракообразная – задница в башке, – продолжал он, распаляясь всё больше, глядя в глаза собеседнику. – Холера поносная – дерьмо вместо речи. Будем тебя читать учить. Заодно и разговаривать. Ты, кобель штабной, шелудивый, сейчас вспомнишь, в какой стороне фронт находится, – закончил он и развернул перед глазами комиссара своё чекистское предписание. Оно показалось ему более подходящим для настоящего момента.

Злобно моргая, политработник читал и не верил своим глазам. Протянул к документу руку, желая его вырвать, но Суровцев не дал ему этого сделать. Зрительно пробежав первые строки предписания, комиссар не без ужаса дочитывал строки последние: «Уполномочен создавать трибуналы и приводить в исполнение приговоры на основании Приказа НКО СССР № 227 в полосе всех фронтов Красной армии и на территории тыла. Народный комиссар государственной безопасности Л.П. Берия». Подпись Берии этот человек знал очень хорошо.

Заметно побледнев, бригадный комиссар сделал несколько шагов назад, пятясь спиной, точно отстраняясь от Суровцева. Вдруг и вовсе повернулся и быстро пошёл прочь. Суровцев переглянулся с Черепановым. Опыт работы в НКВД не прошёл для него даром. Черепанов кивнул. Заученно до обыденности крикнул в спину уходящему комиссару:

– Стой! Стрелять буду!

Короткая очередь из автомата в воздух подтвердила серьёзность его намерений. Комиссар от неожиданности чуть присел. Обернулся. На секунду замер. Бешенство в его глазах, казалось, сейчас разорвёт ему голову. Вдруг он несуразно погрозил кулаком и быстрой походкой пошёл, почти побежал прочь.

– Товарищ генерал-лейтенант, – не скрывая испуга, говорил дежурный, – это член военного совета фронта товарищ Мехлис.

Суровцев ничего не сказал в ответ. Может быть, он и повёл бы себя иначе, знай, с кем столкнулся. Но произошло то, что произошло. И, в отличие от улыбающегося Черепанова, ему улыбаться не хотелось. Выяснив перед командировкой звания, имена и отчества командиров, с которыми ему предстояло работать, Суровцев совершенно не уделил внимания членам военных советов и комиссарам частей. И, как выяснилось, напрасно.

Можно только перечислить для иллюстрации грозные посты и должности, которые за два последних десятка лет занимал Лев Захарович Мехлис. Помощник Сталина и заведующий бюро секретариата. Заместитель наркома обороны и начальник Главного политического управления Красной армии. Главный редактор газеты «Правда».

После разгрома в мае 1942 года Крымского фронта, где комиссар 1-го ранга Мехлис находился в качестве представителя Ставки, он был разжалован до звания корпусного комиссара и отправлен на Волховский фронт членом военного совета. Доносы Мехлиса на командование Северо-Кавказского, а затем и Крымского фронтов вывели из себя даже Сталина. Скольких командиров довёл до суда и самоубийства этот человек своими угрозами и доносами – трудно было и сосчитать. Как невозможно было сосчитать солдатские жизни, загубленные его бестолковыми приказами и срывом приказов настоящих военачальников. Теперь Лев Захарович, казалось, чуть успокоился внешне, но, как выяснилось, ничего с собой поделать не мог.

В течение часа, задыхаясь от ненависти и бессильной злобы, Мехлис тщетно звонил Сталину, с которым его не соединяли. Звонил Василевскому. Ему ответили, что тот выехал в Кремль и когда вернётся – неизвестно. Звонил своему преемнику на посту начальника Политуправления Красной армии Щербакову. Неудача ждала и там. Щербаков, сказали ему, тоже был на фронте. Напоследок позвонил Берии. Оказалось, что и Берии нет в Москве. Но не таков был этот человек, чтоб отступиться от задуманного.

Двухместный самолёт связи У-2 штаба Волховского фронта коротко разбежался и оторвался от земли. Суровцев сразу оценил предусмотрительность лётчика. Если бы не овчинный полушубок, которым Сергей Георгиевич прикрывался от снега и ветра, то за первые же минуты полёта он превратился бы в живую сосульку. Какое-то время он ещё пытался выглядывать и смотреть вниз на землю и по сторонам. Поняв, что ничего в бело-сером месиве толком разглядеть не удастся, повернулся на крутящемся кресле спиной к кабине пилота. Накрылся полушубком с головой. Перед глазами оказались казённые части спаренных пулемётов «льюис» и хвостовое оперение «кукурузника». Внизу простиралось украшенное белыми бурунами штормовое пространство Ладожского озера.

Фанерный биплан трясло и болтало одновременно. Казалось, что самолёт может развалиться от тряски и порывов ветра прямо в воздухе. Но Сергей Георгиевич знал, что впечатление это обманчиво. При всей своей простоте и незатейливости машина была крайне надёжна. Пилот покачал крыльями, наклоняя самолёт из стороны в сторону. Суровцев откинул полушубок, опустил на глаза лётные очки, обернулся.

– Сухо! – улыбаясь, прокричал лётчик и большим пальцем правой руки указал вниз.

Несмотря на небольшую скорость машины, остров Сухо за какие-то секунды пробежал перед глазами. Взгляд едва успел выхватить три тяжёлых орудия береговой артиллерии. Застеклённый фонарь маяка неожиданно близко промелькнул рядом справа под крылом самолёта. Машина набрала высоту. Ещё один круг над островом. Разворот и устойчивый курс в западном направлении.

Ничего неожиданного Суровцев не увидел. Клочок каменистой насыпной суши, со всех сторон окружённый белыми бурунами волн. Противодесантная оборона отсутствует. Минных заграждений, знал он, тоже нет. Взглянуть нужно было скорее для того, чтобы в очередной раз убедиться, что на острове нельзя разместить никакие дополнительные силы. Девяносто метров в длину и шестьдесят в ширину. Девяносто человек – гарнизон из моряков. Восемь человек инженерного обеспечения маяка. Даже укрыть личный состав на ночь – целая проблема. Невозможно устроить блиндажи, чтобы укрыться от огня вражеской артиллерии. Невозможно принять пополнение. Людям будет просто тесно. Сколько можно здесь продержаться – гадать бесполезно. Слишком много факторов, которые могут повлиять на обстановку. Начиная от погодных условий до личностных качеств атакующих и обороняющихся. Плюс всевозможные случайные факторы, которые в свою очередь могут оказаться решающими.

Он живо вспомнил маяк острова Тендра. Там было приветливое море под жарким южным солнцем. И похожие издалека на полинезийцев, загорелые офицеры русского флота. А затем была страшнейшая катастрофа разгрома белой армии и поголовное уничтожение офицеров, по разным причинам оставшихся в Крыму. Здесь – штормовое озеро-море, гарнизон русских моряков нового времени и тоже пока не известно какое будущее. Другой маяк. Другая погода. Другая жизнь. Всё другое. И он другой.

Командующие Краснознамённым Балтийским флотом и Ладожской военной флотилией, как уже знал Суровцев, находились на кораблях. Он прошёл между стульев, которыми было заставлено всё пространство ленинской комнаты, где находились в основном работники вспомогательных служб. Глаза всех присутствующих обратились к нему.

– Товарищи командиры, – скомандовал вице-адмирал, видимо, заместитель руководителя учений, в котором Суровцев предположил начальника штаба Краснознамённого Балтийского флота.

Все встали.

– Прошу садиться, – сказал Суровцев и протянул адмиралу своё удостоверение и предписание, которое ему тут же было возвращено.

Скинул с себя промокшую шинель. Поправил ремень. Подошёл к краю стола. Встал за маленькую трибуну, стоящую на столе, прямо поверх красной скатерти.

– Товарищи генералы, адмиралы, – начал говорить он по-уставному, несмотря на то что генерал, судя по петлицам – лётчик, и адмирал были в единственном числе, – товарищи командиры. Ставка Верховного главнокомандования располагает точными сведениями о том, что завтра, двадцать второго октября, флотилия паромов противника, силами до трёх десятков единиц кораблей, при поддержке авиации предпримет нападение на остров Сухо. Ставка считает, что это лишь первоначальная часть широкомасштабных планов противника в связи с завершением нашей навигации на Ладоге. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: своими действиями за весь летний период вы, вверенные вам соединения и части, не позволили противнику сколько-нибудь серьёзно повлиять на интенсивность грузоперевозок по озеру. И теперь каждый волен представить, с каким остервенением неприятель будет завтра стремиться завершить означенный период хоть с каким-нибудь зримым результатом. Нам приказано сорвать вражескую операцию по овладению островом Сухо и уничтожить так называемую «флотилию паромов». Приказ вы получите по линии штабов в установленном порядке. А сейчас я объявляю перерыв. Прошу остаться только командиров соединений и начальников штабов, если таковые здесь находятся.

– Товарищи командиры, – скомандовал председательствующий вице-адмирал Ралль.

Командиры шумно встали.

– После объявленного перерыва прошу не расходиться! – добавил он.

В комнате осталось только три человека из числа присутствующих. Приставляя стулья, оставшиеся подсаживались к столу.

– Знакомиться будем в процессе разговора, – объявил Суровцев. – По принципу: говорящий – представляется. Хотя я с вами знаком по документам. Не раскрою большой военной тайны, если скажу, что до моего прихода вы обсуждали вопросы взаимодействия и связи. Это, несомненно, наше слабое звено. Но вопрос взаимодействия родов войск во все времена оставался самым не проработанным. Ничего с этим не поделаешь. Должен вам сказать, что и у немцев такие же проблемы. Оперативным штабом «Фэрэ-Ост», что значит «Восточный Паром – Север», руководит подполковник Зибель. Действия этой флотилии обеспечивают немецкие катера «КМ», а также итальянские и финские торпедные катера. Причём итальянцы и финны подчиняются командиру немецкой флотилии «КМ». Вся эта паромная армада подчиняется финскому командиру ладожской береговой бригады полковнику Ярвинену. Ярвинен в свою очередь подчиняется командующему Первого немецкого воздушного флота генерал-полковнику Келлеру. Таким образом, с немецкой стороны ответственность за всё происходящее на Ладожском озере несёт лётчик Келлер. Видите, как любопытно? И совсем нехарактерно для немцев.

– Начальник штаба Краснознамённого Балтийского флота – вице-адмирал Ралль, – встал и представился адмирал. – Разрешите вопрос, товарищ генерал-лейтенант?

– Пожалуйста, Юрий Фёдорович, – точно подтвердил свои слова о заочном знакомстве Суровцев. Чем окончательно расположил к себе остальных присутствующих командиров.

– А почему мы не знаем многое из того, что вы только что рассказали? – спросил Ралль.

– Теперь знаете, – ушёл от прямого ответа Сергей Георгиевич, – для этого я здесь и нахожусь.

– Скажите, а этот полковник Зибель имеет какое-нибудь отношение к названию «зибель-парома»? – спросил и тут же с опозданием представился один из присутствующих: – Генерал-майор Жданов. Истребительная группа Ленинградского фронта.

– Зибель этот паром и создал для предполагаемой высадки на британские острова, – ответил Суровцев. – По первой инженерной профессии – он конструктор десантных барж. А теперь к делу. Завтра, вероятно на рассвете, двадцать второго октября, противник будет пытаться захватить остров Сухо.

– Начальник связи Ладожской военной флотилии капитан третьего ранга Иванов, – представил себя ещё один моряк. – Нам уже называли другие даты предполагаемой операции противника. В частности, тринадцатое октября.

– Есть основания предполагать, что своими энергичными действиями девятого октября вы сорвали им график. Скажу вам больше того. Давая штабу флота санкцию на проведение учений, Генеральный штаб предполагал, что и в этот раз своей активностью вы смешаете немецкие планы.

– А может быть, мы их всё же смешали? – предположил Иванов.

Суровцев несколько секунд молчал. Он мог бы и не отвечать на подобные вопросы. Мог просто довести до сведения минимум информации и потребовать исполнения приказа. Но он знал и другое: эти люди последний год делают всё возможное и не возможное для того, чтоб хоть как-то облегчить положение Ленинграда. И конечно заслужили чуть больше других простого человеческого отношения и доверия. И он решился сказать то, что как разведчик и контрразведчик не должен был говорить:

– Три часа тому назад вражеская флотилия паромов, включая десантные баржи и катера обеспечения, в составе двадцати трёх кораблей вышла из Лахденпохья. Есть сведения, что к ним присоединяются и другие суда. Курс – остров Сухо. Эту информацию нужно в самое ближайшее время довести до ваших командующих и до всех штабов.

Эффект от сказанного был ошеломительный. Первым пришёл в себя командующий группой истребительной авиации Ленинградского фронта генерал-майор Жданов:

– У нас нет таких сведений, товарищ генерал-лейтенант, – твёрдо сказал он.

– У вас их и не может быть, – ещё более твёрдо ответил Суровцев. – Из-за малой видимости и штормовой обстановки авиаразведка, как вы знаете, не велась ни вчера ни сегодня. Ни на Ленинградском, ни на Волховском фронтах. Надеюсь, вы поняли, какое значение Москва придаёт вашему направлению?

Придавали большое значение этой операции и по другую сторону фронта. В то время, когда Суровцев произносил последнюю фразу в советском Морье, в финском Лахденпохья происходили знаменательные события. Немецкое гестапо производило обыски на двух улицах, примыкавших к порту. Искали таинственный радиопередатчик, сменивший за месяц второй шифр и до этого выходивший в эфир в разных частях Страны Суоми. Ничего даже отдалённо напоминающего рацию найти не удалось. Но в одной из сдаваемых внаём квартир обнаружили странный телефонный аппарат, не подключенный к станции. Пошли по проводу. На территории порта провод оказался оборван. Задержали несколько подозрительных лиц из числа портовых рабочих. Они были пьяны. Финны в последнее время сплошь и рядом нарушали сухой закон.

Вице-адмирал Ралль, генерал-майор Жданов и капитан третьего ранга Иванов провожали Суровцева до самолёта, одиноко стоявшего на футбольном поле.

– Было приятно познакомиться, – пожимая Суровцеву руку, сказал Ралль. – Хотя не покидает ощущение, что мы с вами когда-то уже встречались.

– Это оттого, товарищ вице-адмирал, что у меня типичное лицо, – пошутил Сергей Георгиевич. – Как, впрочем, и у вас, – добавил он хитро.

Жданов и Иванов с удивлением посмотрели на одного и на другого. Если представителя Ставки ещё можно было считать человеком с типичным лицом, то красивое лицо адмирала с аристократичными мешочками под умными, с хитринкой глазами, с аккуратными усиками назвать типичным никак было нельзя.

– Конечно, наше положение в связи с учениями и предстоящими действиями – это ни два ни полтора… Не слышали такую песенку гардемаринов? «Нам с утра и до утра – и ни два ни полтора. Ни манёвры, ни война, ни веселье, ни хандра». Но думаю, что справимся, – добавил, улыбаясь, адмирал.

– Как договорились, – пожимая Суровцеву руку, прощался генерал Жданов, – думаю, постоянное присутствие в небе истребителей мы обеспечим. Будем встречать самолёты противника и у их аэродромов. Счастливого полёта!

– Я ночью буду в Новой Ладоге, – в свой черёд сказал Иванов.

Суровцев влез в кабину «кукурузника». Надел лётный шлем. Помахал рукой. Самолет, не выруливая, коротко разбежался и взлетел. За какие-то секунды машина буквально растворилась в тумане и низкой облачности. Только шум двигателя какое-то время выдавал присутствие в небе фанерного биплана.

– А лицо и, правда, у него типичное, – вдруг сказал Ралль. – Типичное лицо офицера Генерального штаба. Ещё того, – многозначительно поднял он вверх указательный палец. – Гляди-ка, уцелел…

– Ну, вам-то видней, – многозначительно согласился генерал Жданов.

Действительно, бывшему офицеру Русского Балтийского флота Юрию Федоровичу Раллю, награждённому до революции орденами Станислава с мечами третьей и второй степени, орденом Святой Анны с надписью «За храбрость», и с 1918 года командиру красного миноносца должно было быть видней… В середине тридцатых годов аттестация в Военно-морском флоте вскрыла возмутительный факт: восемьдесят процентов командиров-моряков имели дворянское происхождение…

Ночной образ жизни Сталина с высоты Кремля бросал свою длинную, кривую и тяжёлую тень на деятельность всех штабов и учреждений в стране. «От Москвы до самых до окраин…» И если в Ставке и в Генеральном штабе к этому привыкли и приспособились, то командующие фронтами и их штабы были измучены существованием в двух взаимоисключающих режимах. Обстановка фронта почти всегда требовала с утра быть на ногах, а лечь спать раньше никто себе позволить не мог. В любой час ночи мог раздаться звонок из Москвы. И горе было тому, кто в это время прилёг отдохнуть.

Командующий Волховским фронтом генерал армии Мерецков был уверен, что именно сегодня ночных звонков не избежать. Суровцев тоже то и дело бросал взгляд на телефонный аппарат высокочастотной связи – ВЧ. Он с удовлетворением наблюдал, как новые средства связи вытесняли телеграфный аппарат Боде. В своё время ещё генерал Батюшин, как мог, боролся с телеграфной связью. Любое несанкционированное подключение к телеграфной линии уже и тогда грозило нанести непоправимый вред. А сама простота подключения в любом месте телеграфной линии делала преступным применение этих аппаратов для связи со Ставкой и между фронтами. Аппарат ВЧ зуммером прорезал тишину ночи. Мерецков снял трубку.

– Здравия желаю, Александр Михайлович, – поздоровался он со звонившим из Москвы Василевским. – Так точно! У меня, – добавил он и красноречиво взглянул на Суровцева, – передаю трубку.

Суровцев взял телефонную трубку. Поздоровался.

– Доложите обстановку, – устало и спокойно потребовал Василевский.

– По нашим расчётам противник выйдет к означенному объекту атаки к утру сегодняшнего дня, – уверенно докладывал Суровцев. – С рассветом будет атаковать. В настоящее время налажено взаимодействие с истребительной авиагруппой Ленинградского фронта генерал-майора Жданова. С авиацией седьмой армии… Находится в полной боевой готовности вся авиация Волховского фронта. Приведены в боевую готовность суда Ладожской флотилии, находящиеся в Новой Ладоге. Сейчас в районе острова находятся в дозоре два судна. Большая часть судов флотилии по-прежнему занята в учениях. Считаю необходимым продублировать приказ Ставки командованию Балтийского флота и Ладожской военной флотилии через Наркомат Военно-морского флота. Имею все основания предполагать, что налицо недоверие к данным разведки.

Начальник Генерального штаба несколько секунд молчал. Напоминать вышестоящему начальнику о его недавнем согласии на проведение учений Суровцев не желал. Но и не сказать об этом не имел права.

– Такой приказ уже отдан, – проговорил Василевский, – командующий флотом сейчас на пути в Новую Ладогу. С ним командующий авиацией флота и командующий Ладожской флотилией. Ваше мнение о применении стратегической авиации? Моряки опять обращаются с такой просьбой.

– Считаю применение тяжёлых бомбардировщиков в данной обстановке нецелесообразным, – уверенно ответил Сергей Георгиевич.

– Почему? – прямо спросил Василевский.

– Погодные условия на Ладоге таковы, что даже штурмовой авиации будет трудно заходить на цели. Я вчера облетел остров на самолёте связи. Видимость почти нулевая. В условиях ожидаемого морского боевого столкновения бомбы полетят куда угодно, только не в цель.

– Тем не менее моряки настаивают.

Теперь молчал Суровцев. Он мог бы высказать своё мнение по поводу такой настойчивости. Стратегическая авиация, по его мнению, могла быть применена только в одном случае – в случае захвата острова противником. Чтобы потом выбивать его оттуда. Но сказать подобное – значило бы бросить незаслуженную тень подозрения на своих товарищей по оружию.

– Думаю, такая настойчивость – естественное желание считать свой участок фронта самым важным, – сказал Сергей Георгиевич.

– Руководителем всей операции назначен командующий флотом вице-адмирал Трибуц, – объявил Василевский, – но вы, как представитель Ставки, несёте полную ответственность за всё происходящее. До свидания.

– До свидания, – в свой черёд попрощался Сергей Георгиевич.

– Пригрозил? – спросил Мерецков.

– Предупредил, – уточнил Суровцев.

– В наше время разница небольшая, – со вздохом заметил командующий фронтом и подозрительно покосился на входную дверь.

Суровцев понял, о чём сейчас подумал генерал армии Кирилл Афанасьевич Мерецков. Он подумал о Мехлисе. Каково было находиться рядом с ним Мерецкову, можно было только догадываться. Хотя, наверное, только он один и смог достаточно долгое время с ним работать. Уравновешенный, рассудительный Мерецков не был конфликтным человеком. Сталин его даже называл Ярославом Мудрым. За добрый и внимательный нрав в войсках у него было даже прозвище – Петрович. Неведомыми путями его сербский псевдоним времён гражданской войны в Испании попал на родину и превратился в прозвище. В Испании он был Петрович, на родине стал Петрович. Мехлис прозвища не имел. Сама его фамилия стала уже нарицательной.

Был ещё один неприятный факт во время этой командировки, связанный с Мехлисом. Командующий фронтом наотрез отказался в будущем принять под своё начало людей из Особой группы:

– Я год назад сам был арестантом, а вы предлагаете мне взять под своё начало не реабилитированных людей. И не за себя я боюсь. За них, – сказал он во время того разговора и, точно так же, как сейчас, опасливо посмотрел на дверь.

23 июня 1941 года, на второй день войны, Герой Советского Союза, тогда ещё генерал-полковник, Кирилл Афанасьевич Мерецков был арестован. Два с лишним месяца заключения он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Едва сигнальщики острова Сухо заметили на западе большое скопление вражеских кораблей, как в воздухе жутко повис гул летящих снарядов. Разрывая шум ветра и штормового прибоя, проникая в серую, холодную завесу дождя и мокрого снега, вражеские снаряды достигли суши. Поднимая в воздух столбы воды и горячие, пронизывающие пространство осколки, взрывы на острове и вокруг него подавили шум штормовой стихии. Многочисленные попадания пуль из крупнокалиберных пулемётов в металлическую поверхность маяка воспринимались в общем грохоте уже как беззвучные. Рёв двигателей немецких истребителей, проносившихся над островом, был едва различим за громом обстрела.

Командир батареи старший лейтенант Иван Гусев, оглохший и получивший первое в этом бою ранение, принимал пугающие доклады подчинённых. Первыми попаданиями вражеских снарядов был разрушен командный пункт, сбито антенное устройство радиостанции и разбит дальномерный пост.

– Связь! Связь! – кричал и не слышал своего голоса старший лейтенант.

С этого момента связи гарнизона с большой землёй уже не было. Первые донесения о начавшемся бое были отправлены в эфир командирами дозорных кораблей старшими лейтенантами Каргиным и Ковалевским. Сторожевой МО-171 и тральщик ТЩ-100 под командованием этих командиров из досадной помехи быстро превратились для вражеской флотилии в серьёзное препятствие при высадке десанта. Несмотря на первые потери среди личного состава, три пушки батареи острова своим корабельным калибром показали, что остров отнюдь не желает становиться лёгкой добычей.

Ведя огонь без дальномера, по принципу артиллерийской «вилки» выстраивая прицел по соотношению недолётов и перелётов, батарея из предполагаемой мишени для стрельбы сама превратилась в немалую угрозу для противника. В первые минуты артиллерийской дуэли батарея потопила вражескую баржу и катер. Ни о каком безнаказанном расстреле русского острова не могло быть и речи.

Всё пространство радиоэфира над Ладожским озером было пронизано радиограммами и переговорами схватившихся в бою сторон.

– Товарищ генерал-лейтенант, – докладывал Суровцеву в штаб Волховского фронта командир отряда кораблей в Новой Ладоге капитан третьего ранга Куриат, – немцы атакуют Сухо. Сторожевик и тральщик дозора ведут бой с кораблями противника.

– Ваши дальнейшие действия, – как можно спокойнее проговорил Сергей Георгиевич.

– Выслал на помощь сторожевые катера МО-201, МО-205, МО-206. Сейчас из бухты выходят канонерская лодка и тральщики.

– Командование флота и флотилии знают о происходящем?

– Так точно!

– Как я понимаю, они где-то на подходе…

– Так точно!

Суровцев беззвучно выругался одними губами. «Вот оно пресловутое “ни два ни полтора” в своём зримом проявлении», – вспомнил он начальника штаба КБФ Ралля.

– Приказ прежний, – говорил он в трубку, – сковать действия кораблей противника до подхода главных сил!

– Есть! – коротко ответил капитан третьего ранга.

Потратив на переговоры с командующими авиации и авиагруппами больше двадцати минут, получив от них рапорты на исполнение приказов, Суровцев попросил связистов соединить его со штабом флота.

– Доброе утро, Юрий Фёдорович, – поздоровался он с начальником штаба.

– Здравия желаю, – сдержанно ответил вице-адмирал Ралль.

– Я своё обещание выполнил, – сообщил Сергей Георгиевич. – Авиация Волховского и Ленинградского фронтов, а также Седьмой отдельной армии – в небе. Что происходит у вас?

– Все группы кораблей Ладожской флотилии идут к Сухо. Мы тоже подняли свою авиацию. Правда, погода, провались она пропадом…

– Располагаете ли связью с командующим флотом?

– Связь неустойчивая.

– Понятно. Найдите способ довести полученную информацию до командующего. Я дождусь результатов авиаразведки и сразу же выезжаю в штаб Ладожской флотилии.

Несмотря на бессонную ночь, спать ему не хотелось. Вышел на крыльцо штаба, чтобы самому оценить метеоусловия. Снежные заряды следовали один за другим с небольшими перерывами. Порывистый ветер был переменным. Утреннее небо начиналось сразу над головой. Тяжёлое, серое, непроглядное.

Впервые в жизни Суровцеву приходилось если не руководить как полководцу оперативно-стратегической операцией, то координировать её. Волнение от этого было куда серьёзней, чем при прямом участии в боевых действиях. Непреодолимое желание молиться само сложило пальцы правой руки в троеперстие. Оно же, волнение, подсказало и имя православного святого, к которому следовало обратиться, и слова молитвы. Сами эти места оказались неразрывно связаны с памятью о воине, князе и святом Александре Невском.

– Святой и благоверный Александр, – крестясь, вполголоса молился он, – ниспошли мне дерзости от меча твоего. Стойкости от щита твоего. Перед лицом врагов отечества нашего и православия. Аминь.

Радиоэфир всё продолжал и продолжал наполняться переговорами и радиотелеграммами. Командующий немецкой флотилией паромов полковник Зибель вызывал бомбардировщики. Командующий советской Ладожской военной флотилией капитан первого ранга Чероков торопил к месту боя отряд кораблей капитана первого ранга Озаровского и катера группы старшего лейтенанта Епихина из Морье. Командующий авиацией флота генерал Самохин отдавал распоряжения своим лётчикам. В небе над Сухо из тесных кабин самолётов в открытый эфир летела отборная русская брань и немецкие ругательства. И пока было не понятно, чьи первые подбитые самолёты упали в штормовое пространство озера-моря.

Час боя пролетел, как несколько минут. Становилось очевидным, что боевое столкновение двинулось к своей переломной точке. И любой новый фактор мог в корне переменить обстановку в сторону победы для одних и в сторону поражения для других.

Появление в небе пары вражеских Ю-88 не сулило ничего хорошего героическому гарнизону. Немецкие пикировщики, шаблонно выстроив в небе подобие карусели, поочерёдно пикировали на остров. Сбросить бомбы прицельно им не позволили наши лётчики. При выходе из пике на хвост «юнкерсам» цепко садились советские истребители. Воздушный бой то перетекал куда-то за облака, то возникал у самой водной глади почти над головами сражающихся людей. Подбитые немецкие самолёты с рёвом полетели вниз и глухо разлетелись на куски при ударе об воду.

Пользуясь налётом своей авиации, корабли противника, насколько могли близко, подошли к острову сразу с трёх сторон. Точно волчья стая, они полукругом стояли перед желанной добычей. Под защитой катеров около трёх десятков надувных лодок немецкого десанта медленно двинулись к каменистому берегу. Несколько минут перестрелки, и первые немецкие солдаты оказались за прибрежными валунами. Вражеский десант начал сосредоточиваться для атаки.

Раздались команды на немецком языке. Немецкие противопехотные гранаты с длинными ручками посыпались на позиции обороняющихся. Старшина Мартынов, заместитель старшего лейтенанта Гусева, выпустил из рук пулемёт и успел отбросить от себя две вражеские гранаты. Снова схватил оружие. Раздались многочисленные гранатные взрывы. Стреляя из автоматов веером, атакующие ворвались на позиции батареи. Орудийные дворики одного, а следом за ним другого орудия оказались в руках неприятеля.

Четырежды раненный Гусев, истекая кровью, из последних оставшихся сил повёл моряков в контратаку. Он, как никто другой, понимал, что наступил критический момент всего боя. Рядом с ним повёл в атаку своих подчинённых военный инженер третьего ранга Мельников.

– Полундра! – протяжно прокричал старшина Мартынов.

– Полундра! – вторили ему, срывая с себя одежду, другие моряки.

Сбросив бушлат, в одной тельняшке с пулемётом в руках старшина бросился вперёд, пытаясь защитить своим телом командира. С одной и с другой стороны падали убитые и раненые. Способные драться дальше схватились в рукопашной схватке на орудийных двориках. В ход пошли специальные ножи немецких десантников и отточенные штык-ножи самозарядных винтовок Токарева наших моряков. Силы численно были примерно равны. Если, конечно, не учитывать особую подготовку любого десантника для ближнего боя.

Но произошло то, что и должно было произойти. «Дожали характером», – говорят в таких случаях. Люди в тельняшках безжалостно истребляли людей в десантных комбинезонах. И скоро офицеры немецкой флотилии могли видеть в свои бинокли только полосатые спины и такие же полосатые торсы русских моряков у всех трёх орудий батареи. «Чёрно-полосатая смерть» неумолимо побеждала и теперь победила окончательно. Стало очевидно, что избитая, израненная, по локоть в чужой и своей крови, но живая, русская морская пехота почти уничтожила десант.

– Огонь, – теряя сознание, получивший пятое ранение, с лицом, залитым кровью, хрипел Гусев. – Огонь, огонь, – опять и опять повторял он, прежде чем окончательно не потерял сознание.

И старшина, и другие моряки поняли Гусева. Не прошло и пяти минут, как батарея заново открыла огонь. И теперь уже было не важно – находят снаряды свою цель или летят бесцельно. Важно было то, что остров наш, и то, что вражеский десант разгромлен. Но снаряды находили свою цель. Одна вражеская баржа была потоплена огнём моряков прямо на глазах нападавших. Ещё две баржи сели на рифы к северу от острова. Несколько надувных лодок тщетно пытались отплыть от суши. Казалось, сама природа не даёт им это сделать. Штормовая волна отбрасывала резиновые судёнышки обратно на валуны насыпного берега. И становилось очевидным, что пленения в этом бою уцелевшим немецким десантникам не избежать.

Из Новой Ладоги подошли три советских сторожевика. Сразу открыли огонь по вражеской флотилии. Не имея серьёзного тяжёлого вооружения, они также не могли переломить ситуацию, но с их появлением и без того нервозные действия немецких, итальянских и финских моряков стали приобретать хаотичный характер. Вражеские катера то обстреливали остров, то бросались на наши сторожевики и тральщик. То вдруг пытались выстроиться для отхода.

В небе появилась штурмовая авиация сразу двух фронтов и флота. Сменяя друг друга, на максимально низкой высоте на цели заходили штурмовики «Ил-2». Сбросив бомбы, самолёты атаковали суда противника реактивными снарядами. И только полностью расстреляв свой боекомплект, «илы» ложились на обратный путь к своим аэродромам. Пожары на вражеских судах стали многочисленными. В ледяной воде вокруг барж и паромов барахтались выброшенные за борт качкой и взрывами люди.

Доподлинно неизвестно, сам принял решение об отходе подполковник Зибель или получил приказ отходить от своего начальника – командира ладожской береговой бригады полковника Ярвинена, но изрядно потрёпанная флотилия паромов стала выстраиваться для отхода. Через два с половиной часа с момента начала операции «Базиль», не достигнув своими действиями никакого значимого результата, вражеская флотилия полным ходом стала отходить от острова Сухо в северо-западном направлении.

Модель своего поведения на фронте Суровцеву каждый раз предстояло выстраивать заново. Штаб Ладожской флотилии не стал исключением. Проходя по коридорам штаба, выхватывая обрывки разговоров, отвечая на приветствия, перед дверями комнаты, где находился командующий Краснознамённым Балтийским флотом и почти всё командование флотилии, он фактически знал сложившуюся обстановку в деталях.

Когда вошёл в просторный кабинет командующего флотилией, первым, на ком остановился взгляд, был командующий Балтийским флотом вице-адмирал Трибуц, говоривший по телефону. Присутствующие генералы и командиры при появлении Суровцева встали.

– Так точно, товарищ генерал-полковник! Как появится – сразу сообщу, – проговорил в телефонную трубку командующий флотом и только тогда обернулся к Суровцеву.

Сергей Георгиевич дал присутствующим генералам и командирам знак рукой, что означало команду «вольно». Он понял, что командующий говорит по телефону о нём. Кивнул вице-адмиралу. Вполголоса спросил:

– Василевский?

Вице-адмирал Трибуц утвердительно кивнул в ответ и отдал телефонную трубку представителю Ставки.

– Товарищ генерал-полковник, – уже по телефону говорил Сергей Георгиевич, – здесь генерал-лейтенант Суровцев.

– Докладывайте! – коротко приказал по телефону Василевский.

– В семь часов утра флотилия противника в составе до тридцати судов атаковала остров Сухо. Через час после налёта своей авиации противник предпринял попытку захватить остров и его батарею. Гарнизон отбил атаку вражеского десанта. В настоящее время батарея продолжает вести огонь. По кораблям противника наносятся удары штурмовой авиацией Волховского и Ленинградского фронтов и авиацией флота. Корабли Ладожской флотилии ведут преследование противника.

– Как оцениваете боевые возможности и состояние вражеской флотилии паромов?

– По докладам лётчиков, более пятидесяти процентов неприятельских судов имеют серьёзные повреждения. В основном это «зибель-паромы» и вспомогательные суда. В меньшей степени это относится ко всем немецким, итальянским и финским катерам. Наша авиация наблюдает многочисленные пожары. Летчики докладывают о сбитых самолётах противника. Цифры наших и вражеских потерь уточняются. Но считаю, что полностью уничтожить флотилию противника не представляется возможным из-за известных вам причин.

– Хватит рассуждать о причинах, – довольно резко оборвал его начальник Генерального штаба. – Ваши намёки о несвоевременности учений неуместны, – сам не к месту сказал он. – Докладывать обстановку через каждый час. Выполняйте!

– Есть! – коротко сказал Суровцев и положил трубку.

Глядя на присутствующих, Суровцев развёл руки в стороны, точно сказал: «Что поделаешь?».

– Здравия желаю, товарищ вице-адмирал, – с опозданием поздоровался он с командующим флотом, – приношу свои извинения за столь сумбурное появление. Здравствуйте, товарищи, – поздоровался он с остальными присутствующими, среди которых были два генерала. – У меня ко всем вопрос… Следует ли нам воспользоваться возможностью привлечения стратегической авиации?

Вице-адмирал Трибуц оглядел своих подчинённых и рассмеялся:

– Ну вы и артисты! Чего заскромничали? Издёргали меня, а теперь замолчали! Михаил Иванович, – обратился он к командующему авиацией флота генералу Самохину, – твоё мнение главное и решающее…

– Погода такова, что толку от тяжёлых бомбардировщиков действительно не будет. Дольше цели будут искать, чем бомбить. Да и не найдут ещё. Справимся сами, – спокойно и с достоинством закончил он.

– Конечно, спасибо, – в свой черёд сказал командующий Ладожской флотилией Чероков. – Наверное, это действительно лишнее. Справлялись раньше – справимся и теперь.

– Считаю, что давать оценку происходящему пока рано, но можно готовить сводку, – подвёл черту под разговором вице-адмирал Трибуц. – Владимир Сергеевич, – обратился он к Черокову, – пошли кого-нибудь из своих людей на остров. Надо посмотреть, что там творится.

Общее ожесточение и критическая ограниченность средств с нашей и немецкой стороны в этот период войны привела к тому, что часто исход крупных сражений решался на уровне ротного, а то и взводного звена. И простые русские лейтенанты со своими солдатами отважными и решительными действиями если и не меняли обстановку коренным образом, то срывали далеко идущие планы немецкого верховного командования. И крохотный островок на Ладожском озере, и простой дом в Сталинграде вдруг становились стратегическими пунктами обороны. И было символично, что на острове Сухо и в разрушенном сталинградском доме, оставшемся в истории как дом Павлова, героические гарнизоны возглавляли два Ивана – лейтенанты Иван Гусев и Иван Афанасьев. Представители нового поколения русских офицеров, каким-то непостижимым образом воспринявшие лучшие традиции отечественного офицерства. Несмотря на планомерное уничтожение самих носителей этих традиций.

А ещё в Сталинграде в один из критических дней сражения, попав под обстрел и оказавшись у стены разрушенного дома, командующий 62-й армией Василий Иванович Чуйков не сдвинулся с места, когда сопровождавшие его офицеры бросились в укрытие. Что происходило в душе командарма под градом пуль и осколков, мы никогда не узнаем. Он стал молиться о помощи словами сотворённой им молитвы. Позже его дочь показала текст священнослужителям. Молитва не отвечала церковным канонам. А важно ли это? Кажется не важным и то, что крестился Чуйков не троеперстием, а крепко сжатым кулаком правой руки. Но какая всем нам разница, как и какими словами он молился, если произошло главное – Бог услышал…

Поздним вечером 22 октября 1942 года из своего кабинета Сталин по телефону разговаривал с Василевским.

– Претензии к представителю Ставки у вас есть? Может быть, нарекания? – спросил Сталин.

– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил начальник Генерального штаба.

– Я слышал, что наш представитель незаслуженно обидел члена Военного совета Волховского фронта.

– Товарищ Сталин, я считаю, что товарищ Мехлис не тот человек, которого можно незаслуженно обидеть, – сказал и сам испугался двусмысленности сказанного Александр Михайлович.

– Я тоже так считаю, – почти сразу ответил вождь. – Значит, претензий к генералу Суровцеву у вас нет?

– Никак нет.

– Вот и хорошо. А на обиженных воду возят… До свидания.

Осенний вечер на Ладоге был глухим и тёмным. Почти стих ветер. Из-за непроглядного снегопада пришлось нарушить светомаскировку. В луче прожектора, заменявшего фонарь и освещавшего небольшой плац перед штабом флотилии, крупными хлопьями валил снег. Миллионы тонн, казалось бы, невесомого снега висели в небесах над Новой Ладогой и озером-морем. В штабе Ладожской военной флотилии заканчивали работу над сводкой. Суровцев стоял на крыльце, собираясь с мыслями перед предстоящим докладом в Москву. Несмотря на некоторую несогласованность в действиях, итоги операции, факты если и не позволяли говорить о полном уничтожении вражеской флотилии паромов, то позволили сделать вывод о её разгроме. Семнадцать вражеских судов повреждены или захвачены. Из числа вражеского десанта шестьдесят человек убиты и ранены. Нашими истребителями сбито четырнадцать вражеских самолётов. Но самым главным было то, что теперь до завершения навигации противник будет не в состоянии организовать сколько-нибудь серьёзные операции в акватории Ладожского озера.

В тридцати семи километрах от штаба, точно став выше, под колючей завесой снега и ветра, в наступившей ночи гордо возвышался над свинцовой гладью Ладожского озера изрешечённый осколками, весь в пробоинах и ссадинах маяк острова Сухо – маленький символ крепости духа, отваги и мужества. Представитель Ставки словно видел этот маяк. И который раз за последние дни, как наваждение и трагический символ, в его сознании возникал маяк острова Тендра, а затем промозглые, осенние, крымские дни 1920 года.

Глава 6. Вагонные страсти.

1920 год. Сентябрь. Москва Ноябрь. Крым.

Уткнувшись лбом в холодное оконное стекло штабного вагона, бывший командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе пытался привести в порядок мысли. Пространство промёрзшего ноябрьского вечера было расплющено низко висящими чёрными снеговыми тучами. Нависая над равниной предгорья, простираясь до пологих вершин крымских гор, тучи, как гигантский пресс, выдавливали из пространства свет. Казалось, что и воздух. Неба точно не было. Ещё минута – исчез и горизонт. То ли чёрные облака действительно опустились на горы, то ли наступившая тьма притянула и накрепко спаяла горы и небо между собой. Тьма какого-то жуткого, апокалипсического свойства захватила крымскую землю.

Он уже не смотрел в окно. Пытался холодным стеклом остудить воспалённую голову. Огонёк керосиновой лампы на столе теперь отражался, как в зеркале. Не отрывая головы от стекла, скосив глаза вправо и вниз, Фрунзе смотрел на отражение пляшущего огонька лампы. Дурные мысли, как ядовитые змеи, продолжали лезть в голову. Они, проникая в мозг, рождали такие же дурные предчувствия в груди. Армия Врангеля была разгромлена. Но ни радости, ни удовлетворения от победы не было. Врангель казался теперь лишь досадным эпизодом. Воевать предстояло с бывшими союзниками. «С Махно всё начиналось, Махно всё и заканчивается.

Начинал с переговоров о совместной борьбе против белых. Сейчас вот придётся воевать с ним самим», – делал вывод бывший командующий. И от этой простой мысли само пространство гражданской войны снова казалось необъятным. Навалившаяся на вагон тьма, казалось Фрунзе, скрывала не только застеленные трупами степи, леса, поля и горы. Во тьме свершались новые чёрные дела, конца и края которым нет и долго ещё не будет. И будет ли вообще? И какая роль отведена в этом продолжающемся ужасе лично ему? «Неужели всё-таки прав Сталин? Неужели всё-таки прав?» – думал Михаил Васильевич. Вспоминался сентябрь. Вспоминалась до мельчайших деталей его московская встреча со Сталиным на Киевском вокзале столицы.

Штабной вагон только что назначенного командующим Южным фронтом Михаила Фрунзе одиноко стоял под застеклённым дебаркадером вокзала. Командующий в сопровождении Сталина и своего адъютанта Сиротинского быстро приближался к часовым оцепления. У всех троих в руках были связки книг.

– Не беги, – то ли попросил, то ли приказал Сталин Фрунзе. – Без тебя не уедут.

– Возьми, – протянул свои книги вышедшему навстречу начальнику караула Сиротинский. И тут же сам забрал из рук Сталина и Фрунзе их книги. Вдвоём с начальником караула, опережая начальство, адъютант быстро пошёл дальше.

– Что-то, правда, набегался я в последние дни, – на ходу расстегивая шинель, перешёл на спокойный шаг Фрунзе.

– А ты спеши не торопясь, – назидательно проговорил Сталин. – Покойный Свердлов как учил?

– Нашел, кого в пример поставить. Товарищ Андрей, по-моему, всегда спешил.

– Вот когда стал спешить, тогда и стал покойным, – невозмутимо продолжил Сталин.

– Юмор у тебя, Коба… Иезуицкий какой-то юмор.

– Главное, не терять чувство юмора. Революции без юмора не делаются.

– Проходи, – кивнул на открытую дверь штабного вагона командующий фронтом.

– А там у тебя курить можно? – спросил своего спутника Сталин.

– Можно.

– Это хорошо. Если в штабе не накурено – там контрреволюцией и изменой пахнет.

Фрунзе давно не видел такого словоохотливого, в добром расположении духа Сталина. В форменной военной фуражке с пятиконечной звездой, в генеральской, добротной, двубортной шинели светло-серого цвета, Коба буквально излучал уверенность, открытость и доброжелательность. Что совсем не вязалось с его характером. Орден Красного Знамени на груди Сталина, время от времени видневшийся за распахнутыми краями шинели, постоянно притягивал взгляд Фрунзе. «Сколько же лет мы знакомы? С пятого лондонского съезда партии. С 1907 года. Выходит, что тринадцать лет», – посчитал командующий. «Тогда же познакомился и с Ворошиловым», – ещё про себя отметил он.

– Ты чему радуешься? На тебя посмотришь, так подумаешь, что мы если не Варшаву на днях взяли, то Врангеля точно разбили, – войдя в вагон, снимая шинель, хмуро заметил Фрунзе.

– Зачем чепуху говоришь? Обидеть хочешь? – в секунду переменился в лице Сталин.

Фрунзе меньше всего желал сейчас ссориться.

– Прости, Коба. Просто завидно стало. Отдыхаешь. Сил набираешься. А тут, – махнул он рукой, – сегодня в ночь выезжаю, а там, на юге, один Махно чего стоит.

– Вот поэтому мне сейчас лучше в Москве быть. Пусть товарищ Махно увидит, что в руководстве Южного фронта у него сейчас врагов нет. Союзников большевики уважают, – сам себе стал возвращать хорошее настроение Иосиф Виссарионович.

Накануне наступления против Врангеля командующему Южным фронтом Фрунзе предстояло заключать с Нестором Махно новое союзническое соглашение по совместным действиям. Четвёртое по счёту. Три предыдущих о совместной борьбе против немцев, петлюровцев и деникинцев были нарушены с взаимными обвинениями в адрес друг друга. Что касается Сталина, то он и впрямь с 1 сентября 1920 года впервые в своей жизни получил официальный отпуск.

Отпуск даже для постоянно служащего человека событие приятное. Для революционера это событие эпохальное. Отпуск за государственный счёт! До сих пор за казённый счет Сталин только сидел в тюрьмах и отбывал ссылки. И вдруг отпуск. И от кого! От государства, одним из создателей которого являлся он сам. Это был отпуск не революционера. Отпуск политика. Впервые он мог заниматься всем, чем хотел. И, как говорится, в своё удовольствие. А поскольку он всю жизнь занимался только тем, что ему нравилось, и тем, что его увлекало, то этим он и продолжал заниматься во время своего первого в жизни законного отпуска. Он не был связан никаким режимом работы. Не имел никаких обязательств. Никому в этом осеннем месяце не подотчётный и не подчинённый, он мог делать всё, что только пожелает.

– Махно, и правда, на ум не идёт, – достаточно благодушно продолжал Сталин. – Лучше о Троцком поговорим.

Кривая усмешка Фрунзе без всяких слов проиллюстрировала его осведомлённость об истинных, конфликтных, взаимоотношениях Сталина и Троцкого. И опять взгляд Михаила Васильевича упёрся в сталинский орден Красного Знамени, которым тот был награждён одновременно с Троцким 27 ноября 1919 года.

– Тоже мне – приятная тема, – заметил Фрунзе. – Лучше тогда уж о Махно.

– Зачем Махно? Какой Махно? Махно сегодня есть – завтра нет его. Троцкий не Махно. Троцкий всерьёз и надолго, – переиначив ленинскую фразу о советской власти, съёрничал Сталин.

– У тебя ко мне разговор? – впервые прямо спросил Фрунзе.

– Посекретничаем, – то ли предложил, то ли утвердительно ответил Сталин, – пока тебя троцкистами не окружили. Скоро слетятся. Тогда сто раз будешь думать, прежде чем слово сказать.

Пройдясь по вагону, Сталин молча, внимательно, почти придирчиво изучил каждый элемент мебели и менее значительные предметы интерьера и быта. От телеграфного аппарата он проследовал к аппарату телефонному. От стола с большой картой Северной Таврии прошёл к громоздкой книжной полке. Всем, казалось, остался доволен. Не было ничего лишнего. Только то, что нужно в штабе. Дольше, чем где-либо, задержался у книг. Многие издания были иностранными. И все они, от многочисленных справочников до монографии Мольтке и трёхтомника Клаузевица, были объединены военной тематикой. Покивал головой. Вернулся к столу с картой. Взял в руку лежавший сверху курвиметр – прибор с маленьким колесиком и шкалой для измерения расстояния по карте.

– Полководца сразу видно, – сделал он свой вывод. – Вот курвиметр есть. А то у нас некоторые командиры всерьёз думают, что курвиметром не вёрсты и километры меряют, а количество то ли кур, то ли курв. Ты у Троцкого в штабном вагоне был? – неожиданно спросил он.

– Приходилось, – улыбаясь своей грустной улыбкой, ответил командующий.

– Вот тогда и скажи мне. Ответь мне, с какими результатами мы из гражданской войны выходим?

– Смотря что считать результатом, – резонно заметил Фрунзе.

– Правильно говоришь, Арсений, – обратился Сталин к Фрунзе одной из его партийных дореволюционных кличек. – Мы за время гражданской войны так и не сумели понять, что является для нас главным результатом. Пора вспомнить, какая цель у нашей революции.

– По-моему, всё очень просто, Коба. Сейчас и цель, и результат – одно единое целое. Разбить внутреннюю контрреволюцию и отразить внешнюю.

– А что тогда Красная армия под Варшавой делала? Ты посмотри на свой вагон и вагон Троцкого вспомни. Ничего не хочешь сказать?

– М-да, – только и сказал Михаил Васильевич. – На то он и председатель Реввоенсовета. У каждого свой вагон. У Тухачевского свой… У меня свой… У Троцкого тоже свой…

– А у Тухачевского какой вагон? – заинтересовался Сталин.

– Получше моего будет. Мебель красного дерева. Кресла. Диван большой. До революции какой-то железнодорожный чиновник в нём разъезжал. Что ещё? Книжная полка. Сегодня, кстати, на Арбате две книги купил, точно такие же, какие у него видел. «Прикладную тактику» Безрукова и «Стратегию» Михневича, – указал он рукой на только что принесённые стопки книг. – Что ещё? Мастерскую небольшую Тухачевский себе в вагоне соорудил. Представляешь, скрипки делает!

– Барин. Он и чудит как барин, – прокомментировал Сталин слова командующего и прикурил папиросу. – Это хорошо, что ты военное дело изучаешь. И ты береги себя. Ты сейчас единственный старый партиец, который в полководцы вышел. Хотя есть ещё Ворошилов.

– Что значит – береги? Мне пока ничего, кажется, не угрожает. И при чём здесь Ворошилов?

– А ты что думаешь, Ворошилов к Будённому членом военного совета просто так пошёл? Двумя армиями до этого командовал. И когда? В восемнадцатом и в девятнадцатом. Это сейчас командармы в авто и вагонах ездят. А тогда верхом на коне… в общем строю. Пешком иногда командармы ходили. Да ты сам знаешь.

– Коба, ты скажи прямо, куда ты клонишь.

– Почему клонишь? Зачем клонишь? Прямо говорю. Ты сегодня на Арбате книжки покупал… Ты во дворы там заходил?

– Не до дворов, знаешь ли…

– А я вот заходил.

– Ну и что интересного ты там увидел?

– Очень там интересно. Бывшие жильцы там теперь почти не живут.

– Куда же они делись?

– Пропали, – улыбаясь, повёл плечами Сталин, – совсем пропали. Новые жильцы бельё во дворах сушат. Помойки у подъездов устроили. Детишки чумазые бегают, орут. Совсем не дворянские и не купеческие детишки.

– Какие ещё детишки? – пытался проследить за логикой Сталина Фрунзе.

– Вот и я так подумал. Что за детишки такие по Арбату бегают?

– Ну и что за дети? Беспризорники?

– Какие ещё беспризорники! Ответственных работников детишки.

– Ну и что? Пусть себе бегают.

– Да и правда. Пусть бегают. Не это плохо. Плохо, что некоторые наши товарищи всю нашу революцию к решению квартирного вопроса свели. Своего личного квартирного вопроса. Я Феликсу говорил, что его чекисты не заговоры раскрывают, а буржуйские квартиры от жильцов освобождают. Обиделся.

– Знаешь что, Коба! Я тоже на Востоке вырос, – не скрывая раздражения, перебил Сталина Фрунзе, – ты прямо говори. Приводи своё моралите к законченной мысли. А то прямо тост на кавказской свадьбе…

Сталин некоторое время продолжал улыбаться. Но вдруг улыбка в секунду пропала с его лица.

– Ты про Сорокина что-нибудь слышал? – достав новую папиросу, прищурившись, спросил он Фрунзе.

– Ты о том, которого на Кавказе расстреляли?

– А что, какой другой ещё был?

– Не знаю.

– О том. Из казаков который. Есаул бывший, – уточнил Сталин.

– Ну и что? – действительно хотел понять Сталина Фрунзе.

– Да и, правда, плохой Сорокин был человек. Командующего Таманской армии Матвеева убил. Весь центральный исполнительный комитет Северо-Кавказской республики расстрелял. Рубина – председателя. Крайнего – секретаря крайкома, – загибая пальцы, перечислял Сталин, – уполномоченного по продовольствию – товарища Дунаевского. Даже чекиста, товарища Рожанского, не пощадил. Казаки они все антисемиты, знаешь ли.

– Вот ты о чём, – задумчиво произнёс Фрунзе.

– Командир конного корпуса Думенко ещё на прежнем Южном фронте был. Тоже из казаков. Расстреляли. Я целый месяц просил, чтобы его в распоряжении фронта оставили. Расстреляли. Думенко даже сам никого не убивал. Так, разговоры говорил. А с ним и весь его штаб к стенке поставили. «За систематическую юдофобскую и антисоветскую политику», – процитировал он слова приговора.

– А кто судил? Кто приговор выносил? – заинтересовался Фрунзе.

– Революционный трибунал Реввоенсовета республики.

– Не понял.

– Что не понятно? Есть Реввоенсовет. У Реввоенсовета есть председатель – товарищ Троцкий. При Реввоенсовете – ревтрибунал. Председатель – товарищ Розенберг. Члены трибунала – товарищи Зорин и Чуватин.

Фрунзе в очередной раз поразился цепкой сталинской памяти. Но не это сейчас его удивило. Он действительно ничего не слышал о ревтрибунале при РВС республики. Он действительно наивно считал, что трибуналы существуют только в военных частях. Точно читая его мысли, Сталин вдруг произнёс:

– Довоевались мы с тобой. По фронтам с тобой, как блохи, скачем. А в тылу у нас политические линии и течения образуются. И не только. Экономическая и торговая жизнь ключом бьёт. Троцкий с начала года ещё и железнодорожным наркомом назначен.

– Знаешь, я как-то это пропустил. С чего это он вдруг?

– А ты у Ильича спроси. Может быть, тебе скажет. Мне он намекнул, что это не моего ума дело. Понимаешь? У члена Политбюро ЦК партии Сталина ума только на войну хватает. Только дырки на фронте затыкать у товарища Сталина хватает ума! А то, что Троцкий паровозы в Швеции покупает, – это не его, Сталина, собачье дело.

– Странные ты вещи рассказываешь, Коба, – недоумевал Фрунзе.

– Да чёрт с ними, с паровозами. Понятно, что буржуи долги за революцию не так, так эдак будут тянуть. Я о военном деле с тобой говорить хочу. О моей записке в Политбюро ты знаешь.

– Знаю.

– А раз знаешь, отвечай. Почему Троцкий против создания боевых резервов республики?

– Я так сразу не готов ответить.

– Я тебе скажу. Потому что я предложил их создать. Потому что я предлагал в Первую, Вторую конные армии и корпус Гая двадцать четыре тысячи сабель добавить. Потому что предлагал сформировать пять конных бригад из казаков и кавказских горцев. По одной из каждого казачьего войска и из горцев одну. И чтоб в каждой по полторы тысячи сабель. Хватит народ смешить. Пролетарий на коня! Будённый правильно говорит… У этих конных пролетариев все кони с отрубленными ушами и порванными ртами. От мокрецов не то что скакать, ходить – еле ходят. Пролетарии дрова топором рубить не умеют, а их на коня с шашкой… Но не в этом дело. Там, где буду я, там никаких троцкистов на командных должностях не будет. Вот в чём дело. Слушай, может быть, это новая фракция? Это что за течение такое – «троцкисты»? Если это национальное движение, так и скажи. И нечего голову всем морочить. Будённовец – понятно. Кто в армии Будённого, тот и будённовец. Чапаевец, котовец – тоже ясно, кто это. А троцкист – это кто такой? Еврей при должности? Или тот, кого Троцкий на должность назначил? Я Дзержинского спрашивал. «Почему, – говорю, – твои заместители себя троцкистами называют, а не дзержинцами?».

– Не кипятись. Не столь это и важно, как и что называется. Красноармейские шлемы вон сначала «фрунзенками» называли, а закрепляется «будённовка». Что ж мне теперь с Будённым враждовать?

– Ты что сам не видишь, не понимаешь? Почему командующего Красной армией Северного Кавказа Сорокина надо расстрелять, а командующего фронтом Тухачевского за провал наступления и упрекнуть нельзя? Командующий, который сто двадцать тысяч своих бойцов в плен сдал, где должен быть? Молчишь. А где сейчас барин Тухачевский? Скрипки опять делает. Под крылом у Троцкого. Тухачевского не расстрелять! Тухачевского, подлеца, повесить мало! А настоящие герои Будённый и Ворошилов сейчас оправдываются перед комиссией ЦК за бесчинства каких-то негодяев в шестой дивизии своей армии. Потому что Тухачевский себя троцкистом называет, а Ворошилов с Будённым простые рядовые большевики-марксисты. А членом военного совета тебе кого назначают?

– Гусева.

– То, что он не Гусев, а Драбкин, ты знаешь? А что он не Сергей Иванович, а Яков Давидович? Или ты и этого не знаешь? А то, что он к Троцкому по наследству от Свердлова перешёл, ты тоже не знаешь и не ведаешь? Может, знать не хочешь? Молчишь? Молчи. К тебе ещё и Бела Куна направить хотят. А чтоб тому скучно не было, Смилгу к нему в придачу.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю – раз говорю. Один в Финляндии революцию делать хотел, другой в Венгрии. Ни у того, ни у другого с революциями ни черта не получилось. Смех один получился. Кун ещё и ноги еле унёс. Вот кому фамилию менять надо. Мало того что его, дурака, Белой зовут, так он ещё и Кун. Я первый раз услышал, подумал, что он китаец.

– Так почему в таком случае ты ко мне членом совета фронта не пошёл? – повысил голос Фрунзе.

– А потому что не люблю, когда за моей спиной интриги делают, – так же громко ответил Сталин.

– А я, по-твоему, люблю?

– Ты слушай! Ты слушай и делай выводы! Я летом бывших офицеров-беляков с Южного и Юго-Западного фронта убирать стал. Посмотреть на бывших офицеров пристальней предложил. Глазом моргнуть не успел, на всех должностях троцкисты оказались. В особых отделах кто сидит? Они и постарались… Я для троцкистов дорогу расчистил. Так получилось!

– Так вон в чём дело, – догадался Фрунзе, – ты не резервы республики создавать хотел. Ты стал создавать основу послевоенной армии…

– Создавать, не создавать, а что-то делать нужно. Вот потому к тебе и пришёл. Пока Троцкий нарком военных и морских дел и председатель Реввоенсовета, у нас так всё и будет. Он без суда командующего Балтийским флотом адмирала Щастного расстрелял – ему никто слова не сказал. А за что расстрелял? Я думаю, за то, что адмирал флот сохранил. Подлец Тухачевский целый фронт развалил, а его сейчас новое назначение ждёт…

– Коба, повторяю тебе, интриговать я не умею.

– Ты, я вижу, и думать не умеешь, – вставая, подвёл итог этой странной беседе Сталин.

Не сказав больше ни слова, он достаточно быстро дошёл до входной двери. Обернулся. Показывая на вагонные стены, описал рукой несколько кругов. Очевидно, хотел ещё что-то сказать. Но не сказал. Вместо этого отчаянно махнул рукой. Не попрощавшись, вполголоса ругаясь по-грузински, громко хлопнув дверью, быстро вышел.

Желания остановить партийного товарища в тот момент у Фрунзе не возникло. Теперь Михаил Васильевич непроизвольно разглядывал стены своего вагона. Ещё раз мысленно вернулся к разговору о вагоне Троцкого. Собственно говоря, речь шла вовсе не о вагоне. То есть вагон, конечно, был. Но в случае с Троцким нужно было говорить о бронепоезде.

Этот бронепоезд так и назывался «Предреввоенсовет». После Гражданской войны он ещё какое-то время будет называться «Троцкий». После изгнания бывшего предреввоенсовета из страны получит название «Балтийский рабочий». Под этим именем он и погибнет под немецкими бомбами 2 ноября 1942 года в районе Пулковских высот под Ленинградом. А во время Гражданской войны это было грозное бронированное сооружение на колёсах. Созданный в 1916 году в Николаеве, бронепоезд «Ударный» не принял активного участия в Брусиловском прорыве, для участия в котором его предполагалось использовать. Перешедший к Корнилову, он не играл заметной роли ни на Северо-Западном фронте, ни даже в корниловском мятеже. И лишь в руках Льва Давидовича он превратился в настоящую боевую единицу. С крупнокалиберной артиллерией на бронеплощадках. С большими пулемётными вагонами. С бронированным ангаром для четырёх броневиков, двух автомобилей и дюжины мотоциклеток. С двумя тягловыми паровозами. С автономной электростанцией. А ещё мощные телеграф и американская радиостанция, позволяющая связаться с любой точкой страны и мира. А ещё вагон-ресторан, баня, цистерна с бензином и открытая платформа с аэропланом. Даже опреснителю питьевой воды нашлось место. Отмобилизованный, тщательно подобранный экипаж из этнических латышей и китайцев общей численностью в четыреста пятьдесят человек мог осуществлять даже крупные военные операции. Впрочем, выполнял он операции только карательные.

Весной 1919 года при освобождении Перми бронепоезд своим огнем уничтожил все якобы кулацкие села возле железной дороги. Отряды из китайцев и латышей при поддержке броневиков совершили глубокие рейды от железной дороги и уничтожили крестьянское население ста восемнадцати деревень, включая женщин и детей.

Летом 1919 года на Южном фронте экипаж бронепоезда оставил свои кровавые следы в северных казачьих районах. Орудийным огнём уничтожены крупные станицы: Тиглинская, Берсовая, Тулиш, Загладная, Мирошниковская. Лишь спустя шесть лет, в 1925 году, в них снова появилось мирное население.

Осенью 1920 года бронепоезд активно участвовал в подавлении крестьянского восстания вотяков на Южном Урале. Уничтожил 8500 вооруженных кулацких контрреволюционеров. Взял в заложники около 18 000 женщин и детей из семей восставших крестьян. Часть из них поместили в концлагерь под Оренбургом. Другая часть расстреляна.

Вагон качнуло. Фрунзе окончательно вернулся к крымской действительности. Донёсся приглушённый стук буферов. Лязгнула вагонная сцепка. Сквозь стенки перегородок послышался приглушённый рокот электростанции. Прошла какая-то минута, и вспыхнули электрические лампочки. После света керосинки электрический свет больно ударил по глазам. Фрунзе отвязал вертикальную штору, и она, раскрутившись из рулона, точно отсекла жуткую крымскую ночь за окном. Загасил не нужную больше лампу. Ещё раз оглядел вагон. Взгляд остановился на книжной полке. Читать ему приходилось урывками. «Сейчас свободного времени будет больше. Кое-что надо будет перечитать», – подумал Михаил Васильевич. На полке крайней справа стояла небольшая серенькая книжка. Название на корешке отсутствовало, и никто никогда не догадался бы, что, в отличие от других книг по военному делу и военной истории, эта книга художественная и принадлежит она перу Пушкина.

Само же появление на полке романа «Капитанская дочка», как ни странно, было связано с личностью Тухачевского. Фрунзе не то чтобы подражал своему бывшему подчинённому. Нет. Скорее Михаил Васильевич перенимал полезные, по его мнению, привычки и привязанности бывшего поручика. Он, помнится, сильно удивился присутствием в библиотеке Тухачевского пушкинской «Истории пугачёвского бунта». Случилось это на Урале. И книга оказалась раскрытой. На удивлённый взгляд командующего фронтом командарм Тухачевский тогда вдруг сказал, поглядев в окно вагона:

– Со времён Пугачёва в этих краях не было войн. И вот снова война. И снова гражданская.

Фрунзе запомнил слова Тухачевского. Решил при случае заглянуть в «Историю». И вот, в очередной раз покупая книги, спросил у продавца именно о ней.

– Должен признаться, – ответил продавец, – «Истории бунта» не имеем. Вы, кстати, не первый спрашиваете. Могу предложить «Капитанскую дочку». И автор и события те же, но читается не в пример увлекательнее.

Фрунзе не один раз читал произведение, но зачем-то прямо в магазине наскоро его полистал. Улыбаясь, задержался на пушкинских строках про перешедшего на сторону Пугачева литературного и выдуманного поручика Швабрина, который, впрочем, имел прототипом реального офицера по фамилии Шванчич. Параллель с перешедшим на сторону советской власти поручиком Тухачевским показалась более чем забавной.

И вот сейчас вспомнившийся разговор со Сталиным и мысли о Тухачевском перепутались с мыслями об офицерах старой армии. И тех, кто перешёл на сторону советской власти, и тех, кого сейчас расстреливает в Крыму особый отдел 4-й армии по распоряжению, теперь секретаря крымского ревкома, Белы Куна. А чему, собственно говоря, он удивляется? Ильич когда ещё телеграфировал? «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно».

Взгляд командующего перелетел на крымские газеты, лежащие сверху теперь уже не нужной карты Крымского полуострова. Севастопольские «Известия» от 28 ноября опубликовали первый список расстрелянных офицеров. 1634 человека. Следующая газета от 30 ноября добавляла к предыдущему списку ещё 1202 фамилии. Керченские «Известия» привели список из 806 человек. «Слава богу, что сейчас нет рядом Новицкого, – думал Фрунзе, – как объяснить бывшему генералу такую кровожадность победителей? Как смотреть ему в глаза? Одно дело расправа с пленными после боя, под горячую руку, и совсем другое – регистрация, которую оставшиеся в Крыму белые сочли за амнистию, а потом начались ночные расстрелы по готовым спискам».

Воевалось Фрунзе без Новицкого не в пример хуже, чем с ним. Бессменного помощника Фрунзе, прошедшего рядом всю войну, генерал-лейтенанта царской армии Фёдора Фёдоровича Новицкого накануне назначили одним из военных консультантов в советскую делегацию на советско-польских переговорах в Риге. Что греха таить, планированием всех операций, проведённых Фрунзе во время Гражданской войны, занимался именно этот генерал. За исключением двух последних: наступательной операции в Северной Таврии и Перекопско-Чонгарской операции по освобождению Крыма.

Второй операции могло бы и не быть, достигни результатов первая, в результате которой предполагалось захватить крымские перешейки и не допустить отхода армии Врангеля в Крым. Что касается второй операции, то было полное ощущение, что Перекоп и Турецкий вал штурмует армия не двадцатого века, и даже не далёкого века семнадцатого, а какие-то многочисленные вооружённые толпы раннего Средневековья. Но почему-то с современным оружием. О чём спустя несколько лет не преминул сказать в своих лекциях на курсах «Выстрел» генерал Слащов. Действительно, нужно было постараться, чтоб за сутки боя угробить десять тысяч бойцов. И если бы не удачные действия Второй конной армии Миронова на Литовском полуострове и не переход через Сивашский залив 30-й дивизии сибиряков, то даже более чем трёхкратное численное превосходство красных могло бы оказаться бесполезным.

– Разрешите, товарищ командующий? – обратился вошедший адъютант.

– Да, да. Входите Сергей Аркадьевич.

– Сейчас железнодорожники прицепят вагон-гараж, и можем трогаться, – доложил Сиротинский.

– Новости есть?

– Есть, – ответил адъютант и достал из нагрудного кармана вчетверо сложенный листок бумаги. – Страшные вещи творятся, товарищ командующий.

– Ты об этом? – указав на лежащие на столе газеты, спросил Фрунзе.

– Списки расстрелянных офицеров теперь в газетах печатать не будут.

– Почему?

– Бумаги не хватит.

– То есть? – не понял Фрунзе.

– На сегодняшний день, – глядя в записку, говорил Сиротинский, – в Севастополе расстреляно более пяти тысяч бывших офицеров.

– Сколько? – не поверил своим ушам Фрунзе.

– Сейчас уже больше. Стреляют каждую ночь. Партиями до тысячи человек.

– Кто? Кто расстреливает?

– В основном особый отдел четвёртой армии. Но общее руководство осуществляет Крымский ревком.

– Кун?

– И Кун, и ещё какая-то Розалия Землячка из политотдела тринадцатой армии.

– А при чём здесь политотдел тринадцатой армии?

– Не знаю. Такие же цифры по Симферополю и почему-то по Балаклаве. В Феодосии, Керчи и Ялте цифры пока меньше. Но это то, что я узнал из телеграмм, проходивших через штаб фронта. Сейчас у Крымского ревкома своя связь и с Крымом, и с Москвой. И вот ещё телеграмма, московская. Из Реввоенсовета республики. Пришлось переписать. «Война продолжится, пока в красном Крыму останется хоть один белый офицер», – прочёл адъютант.

– За чьей подписью телеграмма? Троцкого?

– Никак нет. Подписал его заместитель Склянский…

Приведённая информация так поразила Фрунзе, что он почти не слышал чисто военную составляющую доклада. У него поднялось давление. Ещё и обострившаяся язвенная болезнь беспощадной болью в желудке напомнила о себе.

– Находящимся в заслоне частям четвёртой армии, – глядя в записи, продолжал Сиротинский, – удалось разбить и разметать остатки экспедиционного махновского корпуса Каретника из состава Второй конной армии Миронова. По данным штаба, вырваться удалось только двум-трём сотням махновцев. Остальные порублены, убиты или расстреляны.

– Что командарм Миронов?

– От разоружения махновцев самоустранился. Приказом запретил открывать по ним огонь, – ответил Сиротинский и только теперь заметил болезненную бледность своего начальника.

Поезд бывшего командующего бывшего Южного фронта покидал захваченный непроглядной, холодной и жуткой ночью Крым. Перестук колёс на рельсовых стыках точно отсчитывал очередную жертву красного террора. Колёса всё стучали и стучали. Казалось, что с каждым перестуком всё множился и множился счёт расстрелянных людей. Пока, наконец, за пределами этой ночи и этой эпохи он, этот счёт, не сложился в окончательные, и всё равно приблизительные, цифры официальной советской статистики. О которой Фрунзе, наверное, так и не узнал до самой своей кончины через пять лет.

Остаётся только привести цифры. Сколько же было расстреляно бывших военнослужащих белой армии в крымских городах в зиму 1920–1921 годов? Симферополь – двадцать тысяч человек. Севастополь – около двенадцати тысяч человек. Феодосия – около восьми тысяч человек. Керчь – около восьми тысяч человек. Ялта – четыре – пять тысяч человек. Следовательно, до пятидесяти двух тысяч человек было расстреляно официально.

Но что делать с противоречивыми, полуофициальными цифрами по Балаклаве? Как объяснить, что у историков сложилось стойкое убеждение, что в Севастополе и в Балаклаве было расстреляно до двадцати девяти тысяч человек? Только тем, что в Балаклаве, как, впрочем, везде в Крыму, шла стрельба уже по гражданским лицам, прибывшим в Крым во время Гражданской войны.

Исключение составили только военные и гражданские врачи, затребованные в центр. Об остервенелом рвении истребителей прежней русской элиты можно судить по жуткому эпизоду расстрела в Балаклаве престарелой и больной княгини Барятинской. Устроительница и создательница гимназии, содержательница лечебницы для туберкулёзных больных, постоянный жертвователь на нужды Красного Креста, семидесятитрёхлетняя, разбитая параличом княгиня передвигалась в инвалидной коляске. В коляску её и усадили. В этой же коляске доставили к месту расстрела, прицепив верёвкой к грузовику. Когда набитый приговорёнными к смерти людьми грузовик остановился, княгиню на руках перенесли к расстрельной яме, где в числе первых жертв и убили. Вместе с её беременной дочерью…

Примечания.

1.

В новейшей истории первым обратил внимание на «паровозное дело» писатель Н.В. Стариков. По личной договорённости с автором здесь и в нескольких других главах романа использован материал книги «Кто заставил Гитлера напасть на Сталина».

Оглавление.

Цепь грифона. Часть первая. Глава 1. На чемоданах. 1941 год. Сентябрь. Финляндия. Турку. Глава 2. Почти бандиты. 1920 год. Апрель. Томск. Глава 3. Их превосходительства. 1941 год. Сентябрь. Хельсинки. Глава 4. Даёшь! 1920 год. Июнь. Украина. Глава 5. Знаки различия. 1942 год. Февраль. Москва. Часть вторая. Глава 1. Война самомнений. 1920 год. Июнь – июль. Украина. Глава 2. Свой монастырь. 1942 год. Апрель. Москва. Глава 3. Попутчик. 1920 год. Август. Украина. Глава 4. Венчание и успение. 1942 год. Апрель – май. Москва. Глава 5. Первый маяк. 1920 год. Сентябрь. Крым. Часть третья. Глава 1. Уважаемый товарищ Сталин. 1942 год. Март. Москва. Ближняя дача. Глава 2. Квартирмейстеры и свита. 1920 год. Октябрь. Крым. Глава 3. Перепутье. 1942 год. Июнь. Москва. Глава 4. Крымская карусель. 1920 год. Ноябрь. Крым. Глава 5. Второй маяк. 1942 год. Октябрь. Москва. Волховский фронт. Глава 6. Вагонные страсти. 1920 год. Сентябрь. Москва Ноябрь. Крым. Примечания. 1.