Творчество Н.С. Лескова 60-80-х годов XIX века.

Предметом нашего курса является творческий путь Лескова. Метод, которым мы будем пользоваться, срав­нительно-исторический: мы будем говорить о творчестве писателя на историко-литературном фоне 60-80-х годов XIX века.

Писатели о Лескове.

Современники недооценивали Лескова, называли его анекдотистом, фокусником слова. Они видели только то, в чем он был оригинален по сравнению с другими. Ни у Толстого, ни у Достоевского нет серьезных высказыва­ний об этом писателе. Написал он колоссально много. Это не только графомания - это талант. Лесков - создатель эпического жанра. Он очень силен как писатель-эпик.Горький один из первых понял Лескова. Он сетовал на то, что Лесковым не занимаются, он называл его «вол­шебником слова». Горький искал себя всю жизнь в поле­мике с большой литературой: трилогия «Детство», «В лю­дях», «Мои университеты» полемична. Детство другое (у Горького была только бабушка-поэт), отрочества нет, университета тоже нет. Молодая личность черпает знания и воззрения вне университета. Горький такой же невежда, как и Лесков, хотя Лесков более образован. Для Горького в Лескове многое открылось. Если у Достоев­ского все держится на остроте сюжета, психологии, катак­лизмах, у Толстого - на чувстве внутреннего спокойствия (когда оно нарушается, в душе героев не мир, а война), то у Лескова все держится на слове. Когда Горький писал «Город желтого дьявола», он понял, что ему не хватало слова, что главное в литературном искусстве - искусство слова, а Лесков - «Колумб слова». И. Северянин называл Лескова «прозеванным гением». Беллетристика 60-80-х годов, окружавшая Лескова 60-е годы XIX века, время, когда Лесков начал свою литературную деятельность, не располагало к художе­ственному творчеству. Процветают вульгарный материа­лизм: Писарев («Разрушение эстетики»), Чернышевский («Эстетические отношения искусства к действительно­сти»), Молешотт; практицизм: «Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта» («Отцы и дети» Тур­генева). Нужна не литература, а нечто другое. Еще в 40-е годы появляются физиологические очер­ки. Они были слишком фотографичны, не удовлетворяли новое время («Лоточница», «Извозчик»). Это не литера­тура, а физиология. Течение это в литературе получило название «натуральная школа». Физиологические очер­ки писали В.И. Даль, М.Ю. Лермонтов, В.Ф. Одоевский, И.А. Гончаров и др. В 60-е гг. появляется другой тип очер­ка, где на первое место выходит социальная проблемати­ка. В этом жанре пишут А.И. Левитов, Н.В. Успенский, Н.Г. Помяловский, Ф.М. Решетников, М.А. Воронов. Все они - бывшие семинаристы. Они принесли другие сюже­ты, другой язык. Для Лескова они важны как языкотвор­цы и как личности. Эти писатели стоят в одном ряду с Лесковым по манере письма и реакции на русскую жизнь. Ведь судьбу трудно отделить от творчества, где-то эти миры пересекаются. Н. Успенский - типичный разночинец. Это фигура драматическая, как и все разночинцы. Он не закончил семинарию, убежал оттуда.60-е гг. - эпоха реформ. Обещано много прекрасных свобод: освобождение крестьян, сокращение воинской службы, новый университетский устав, развитие про­мышленности. Н. Успенский описал это «блестящее» бу­дущее. В очерках «Сельская аптека», «Деревенская газе­та», «Вечер», «Обоз», «Бобыль» крестьяне показаны как пьяницы, идиоты, бездельники. Реакцией на произведе­ния Успенского стала статья Н.Г. Чернышевского «Не начало ли перемены? », где он пишет о том, что до сих пор показывали угнетенного мужика, а здесь он не страдаю­щий, а забулдыга. Когда-то Герцен писал, что мужик в кабак идет по­тому, что там он барин. Успенский возражает: его туда тянет, потому что он свинья. Русский мужик не страсто­терпец, а «пьяная рожа». Успенский беспощаден в изоб­ражении русского крестьянства, оно у него не вызывает сострадания. Чернышевский видел в этом начало анали­за, ответ на вопрос, что же такое деревня. Лев Толстой приглашал Успенского в яснополян­скую школу - «на какую-то дурацкую графскую затею », по словам последнего. Н. Успенский работал в яснопо­лянской школе учителем, но рассорился с Толстым. По­том поехал в Спасское к Тургеневу - и с ним рассорился. «Нас господа теперь не обманут. Теперь мы люди свобод­ные». Его судьба трагична. К.И. Чуковский в книге «Жизнь и творчество Николая Успенского» пишет, что этому человеку свойственно было не только писать: он и драматург, и актер, и кукольник. Успенский писал на рынке театральные пьесы, тут же изображал их и про­пивал плату. Он бродяжничал, играл на гармонике, рас­сказывал в трактирах за деньги биографии знаменитых русских писателей. Зарезался на глазах купца - перере­зал себе горло перочинным ножом близ Смоленского рын­ка в Москве.

Другой талантливый очеркист времени - А.И. Леви­тов. Это соперник Достоевского по таланту. Для Левитова все, что есть в России, - это горе (повести «Горе сел, дорог и городов»). Везде в его произведениях контрасты: вели­кодушие - и скаредность, роскошь - нищета. В очерке «Прекрасное, но падшее создание» он рисует проститут­ку с натуры. Впервые этот персонаж появился у Левито­ва, а не у Достоевского. Он показал жизнь городского дна, трущоб («Московские комнаты с небилью» и др.), судьбу разночинца-бедняка («Говорящая обезьяна» - эпизод из романа «Сны и факты»). О деревенской нищете пишет и Ф.М. Решетников. В повести «Подлиповцы» изображена тяжелая жизнь бур­лаков, превращающая их в дикарей, жизнь, где все све­дено к потребностям желудка.

Все это - фон для Лескова. Он начинал как публицист, переводил с английского, который не знал. В статье «О по­ложении рабочего класса в Англии» писатель замечал, что оно мало чем отличается от положения рабочего класса в России. Лесков писал очерки на злободневные темы - та­кое впечатление, что они написаны прямо для нашего вре­мени: о роли государства в проведении реформ, о положе­нии в деревне, о сельском сходе и сельской общине, о том, что такое голод. Это еще не Лесков под своей фамилией. Он подписывал статьи псевдонимом Стебницкий.

Писемский и Лесков.

А.Ф. Писемский - автор романов «Люди 40-х годов», «Масоны», «В водовороте». Лесков ценил его как романи­ста. Писемского и Лескова сопоставляют как романистов, рассказчиков, очеркистов. Лесков - сугубо национальный писатель, он удобен для изучения русского быта, русской жизни, русского характера. По романам Писемского тоже можно изучать историю: в романе «Люди 40-х годов» изоб­ражено николаевское время, русская интеллигенция.

Роман интересный. Но, как считает Лесков, в рома­не нельзя изображать жизнь. Задача Писемского была - изобразить всю Россию, а вместо этого получилось - Мос­ква и несколько провинциальных городов, усадьба. На этом фоне дается странствие молодого человека, героя романа, Павла Вихрова, который хочет быть свободным, но свободы у него нет: ни социальной, ни личной. Он по­мещик, но поместьем не занимается. Он общественный деятель, но общественной деятельностью тоже не занима­ется. Влюблен - но любовь разбилась. Он не имеет почвы под ногами.

Кто же имеет эту почву? В романе дается целая га­лерея людей, их прошлое и настоящее. Теперь хозяева жизни не помещики, которые вынуждены служить, а те, кто имеет деньги. Люди 40-х годов преобразились в лю­дей 60-х годов. И Писемский думал, что это самое хоро­шее время для России. Лесков думал так же, выражал это в публицистике.

У Писемского мы видим только фиксацию фактов жизни, без осмысления, получился путеводитель по Мос­кве, но нет главного - идеи жизни. А что за этим? Лесков в отличие от Писемского идет от внутренней сущности человека.

Писемский написал исторический роман без истори­ческих лиц - «Масоны». Это движение возникло в Анг­лии, слово «масон» переводится как «каменщик». Их эм­блема - молоток и долото. У них особый ритуал: много тайных приемов, жестов; белый фартук, перчатки; в ложе на столе лежит натуральный череп - бренность человека и вечность. В XVIII веке в России было много масонских лож. Один из вождей московского масонства - Новиков, другой - его друг профессор Гамалея. О масонстве в Рос­сии вы можете прочитать в книге В.А. Боголюбова «Но­виков и его время» (1916).

Марфин, герой романа Писемского, масон. Ему важ­но приблизить к ложе таких людей, которые будут носить внутреннего человека. Сам он вечный делатель. Больница, училища, проповедь сердца, общение с другими людьми - вот смысл его жизни. Марфин окружает себя людьми, чистыми духом: лакей, врач-материалист, женщины. Его лакей тоже масон, он внутренне красивый человек. Герой романа приобщил к движению и сельского священника, хотя тому и запрещено. Герой относится к женской кра­соте как к искусству, воспринимает ее с точки зрения эс­тетики. Но масонство несовместимо с прозой жизни. Как реалист, Писемский показывает внутренние неудачи Мар­фина, возникающие из-за несоответствия идеала действи­тельности. Получился увлекательный роман, перегружен­ный фактами: здесь и Сперанский, первый составитель русских законов, и изображение настроений библейского общества Татариновой, и намек на хлыстовцев (была та­кая секта). Все это Писемский хотел осознать как явле­ния русской жизни. Но ему не удалось все осмыслить. Как раз эта всеохватность и мешает.

В романе «В водовороте» Писемский говорит о по­литической жизни, борьбе классов и сословий. Это не­обычный для него роман, но очень современный для того времени. Главный герой - князь, который делается рево­люционером через научные изыскания: он естествоиспы­татель, материалист. Для него материя первична, она его вовлекает во все это: надо установить справедливый ми­ровой порядок; должна быть полная свобода всех чувств; распределение богатств.

Писемский делает все топорно, у него нет изящества. Это видно в изображении любви. Тургенев часто смеялся над сценами любви у Писемского, а не надо - они очень реалистичны.

Критик социологической школы П.Н. Сакулин о беллетристике 60-80-х годов отозвался так: «мелкотрав­чатая литература», созданная писателями, живущими «от пера» (сам термин встречается еще у С. Шевырева в 30-е годы XIX века). В чем особенность «мелкотравчатой ли­тературы»?

Для Толстого, Тургенева творчество по сути было чем- то вроде развлечения, наслаждения. У Достоевского уже по-другому: он тоже живет «от пера». Некрасов создал фонд помощи писателям, зарабатывающим литературным тру­дом. О чем они писали? У Толстого мы видим рядом с ари­стократами мужиков, но о простолюдинах он ничего не пишет. А ведь есть еще духовенство, разнообразное чинов­ничество (Гоголь первый описал ступенчатость чиновниче­ства), мещанство - это ремесленники, мелкие торговцы. Так вот общую картину жизни России представляли имен­но так называемые «писатели второго ряда»: автор «буль­варных романов» Крестовский («Петербургские трущо­бы»), Левитов («Говорящая обезьяна»), Помяловский («Ме­щанское счастье», «Молотов»), Решетников, Воронов.

Есть писатели талантливые, а есть бесталанные, но они все входят в историю литературы. Корифеи литерату­ры постоянно их читали! Ведь они пишут обо всем, а кори­феям главное - выразить идею, и обычно - идею века. А читатель требует от писателя ответов на вопросы сего­дняшнего дня. Помимо глобальных идей, есть необходимые мелочи - вот их мы встречаем у других писателей. Вся эта суета сует, пошлость, обыденность, повседневность, «тина мелочей» - они только ее и знают и вслед за Гоголем возво­дят в «перл творения». Голод, нищета, которые ведут к озлоблению, зависти, - вот темы этой литературы. Тема го­лода была обойдена большими классиками. Но для других эта тема основная, и есть писатели, которые испытывали чувство голода (Решетников «Подлиповцы»).

Салтыков-Щедрин с необыкновенной смелостью мыслителя, умеющего смотреть в глубь явлений, сопоста­вил произведения Толстого («Анна Каренина») и Решет­никова («Подлиповцы»). Салтыков-Щедрин указывает на социальный аспект конфликта в «Подлиповцах». Конт­раст, проведенный Щедриным, убедительно показывает несоизмеримость трагедии личности и трагедии целого класса.

И все это рассказывается языком, который большим писателям недоступен, непонятен как средство выраже­ния духовно-физической сущности человека. «Мелко­травчатые» писатели создают целую языковую гамму.

А мастера целиком переносят ее в свои произведения. Художественная литература - это движение и объедине­ние художественного опыта. Словечки, фразы героев Левитова не ускользают от великих писателей. Слова и вы­ражения из очерков Глеба Успенского мы встречаем у Тол­стого. Слово «кровиночка» Достоевский взял у Левитова. Работая над романом «Бесы», Достоевский внимательно читает роман Лескова «На ножах». Название пьесы Тол­стого «Власть тьмы» подсказано рассказом Г. Успенского «Власть земли».

Толстой не создал реального мужика, а создал иде­альный образ Платона Каратаева. У Толстого в изображе­нии Каратаева мы встречаем страшное противоречие: Бол­конский говорит Пьеру, что если лишить мужика труда, то он погибнет (и здесь Толстой гениален). Но его лишили труда, а он не погиб. Образ реального мужика, со всеми его пороками и добродетелями, обусловленными бытом, социальной средой, психологией, создал Н. Успенский.

Н. Чернышевский в статье «Не начало ли переме­ны?» сравнивает рассказы Н. Успенского и «Записки охот­ника» Тургенева и объясняет, что разница между этими писателями - в их происхождении. В этом преимущество и недостаток.

«Мелкотравчатые» писатели имели своих критиков (например, Н.Н. Воскобойников), видевших в этой лите­ратуре самое важное и нужное - живую, а не салонную жизнь.

Есть еще одна литература - «лакейская», когда пи­сатели пишут о великосветском обществе, о котором они ничего не знают. Здесь есть только иллюзия действитель­ности.

Раннее творчество Лескова.

Первые рассказы и очерки.

В одном из первых художественных произведений - повести «Овцебык» (1863) герой ищет сферу, где можно примирить жизнь с Евангелием и Платоном: как приспо­собить свою жизнь к древней гармонии - «во всем знать меру, быть выше страстей»? Но он не может найти ответы на свои вопросы. Писатель показывает опустошенность героя. Василий Богословский разочаровался в своих по­исках: нельзя перескочить через «мужей кармана», люди не хотят дорасти до его идей. С рабочими у него не вышло, в монастыре не получилось, раскольники тоже его разо­чаровали, жену он оставил. В своей предсмертной запис­ке он написал: «Никто меня не признал своим - и я сам ни в ком своего не признал. Не в ризе учитель - народу шут». Его и воспринимали только как шута, как Дон Ки­хота, глупца-комедианта.

Овцебыка сравнивали с лишними людьми. Но он не лишний человек, а человек, не находящий места в этой жизни. У лишнего человека нет трагедии, он не хочет по­кончить с жизнью, не бежит от нее, хочет ее преобразо­вать, но не умеет. Его главная идея - это идея свободы. Овцебык - другой тип. Он пасует перед жизнью, оказыва­ется несостоятельным ни как атеист, ни как философ, ни как романтик (испугался любви).

Это трагический герой. Персонажи Лескова часто находят выход. Они просветленные. Лесков в своем твор­честве обращается к различным периодам истории чело­вечества и приходит к выводу, что все меняется, веяния времени меняются, а человек остается. Человек - посто­янная величина на земле. Это будет у позднего Лескова. Пока - поиск.

Повесть «Житие одной бабы» (1863) напоминает очерки Н. Успенского, но Лесков осмыслил их по-друго- му: развернул в отдельные повествования. Он не может писать роман, для него это искусственная форма, проти­воположная художественной правде. В центре романа должен стоять герой, а в жизни такого не бывает. Лес­ков называл себя «секретарем жизни», который пишет хартию жизни, свертывая ее на валике. «Житие одной бабы» - это не роман, не одна повесть, а множество пове­стей в одной.

Писатель нашел свою форму романа в хронике («Соборяне»), но никто за ним не последовал, и он сам тоже. Он не романист, это не его жанр: там нужен зага­дочный сюжет, исключительные герои, как у Достоев­ского или Тургенева (сильные женщины, несостоятельные мужчины). С точки зрения Лескова, нет героев, героиза­ция истории искусственна. Писатель идет более простым путем. Он пишет, на взгляд «шестидесятников», прими­тивную вещь - «Житие одной бабы». Это трудное произ­ведение, оказавшееся «не по зубам» русской критике. Его считали слабым. Но оно не слабое, а многоплановое.

В 1860-е годы появился массовый интерес к деревне (Тургенев «Записки охотника», очерки Н. Успенского, у Толстого в «Войне и мире» Платон Каратаев). Если бы Тургенев не написал «Записок охотника», то Успенский восполнил бы это - в его очерках прекрасно изображены русская деревня и мужики. Язык Н. Успенского очень хорош: народный, прозрачно-спокойный. Это говорит о ясности и глубине таланта. Он прекрасный стилист.

Лесков называет произведение «Житие»... Вы по­мните такое произведение у Радищева в XVIII веке: «Жи­тие Федора Ушакова»? Ушаков - атеист, предтеча персо­нажей Достоевского, который отвечает на вопрос: имеет ли человек право распоряжаться собственной судьбой? Герои Достоевского стоят над идеей смерти: человек бес­смертен, если победит страх перед смертью. Но это ниги­листы.

Лесков хочет развернуть не столько идею, не столько историческую ситуацию, сколько показать человека, ге­роя, перенести понятие жизни на понятие житие, изобра­зить подвиг личности. Здесь есть героизация персонажа и изображение жизни как таковой: крестьянский мир, крестьянские персонажи. Особое внимание - к русской женщине. Но не как у Некрасова. Лесков дает лириче­ский образ крестьянки. Настя - мужичка с артистической природой. Пошлость ее не трогает. Ее внутренний мир, голос сильны. Эта натура сказывается в пении. Роман.

Насти и Степана дан в форме диалога-пения. Они доходят до сознания, что рождены друг для друга. «И всюду стра­сти роковые...» Лесков любил шекспировское, общечело­веческое. Более романического сюжета не придумаешь. Чувства героев нарастают. Куда же убежишь? Человече­ская природа выступает против всех условностей, но гос­подствующая система этого не допускает. Житие Насти - мытарства, которые она проходит, жестокие личные оскорбления, с ней обращаются, как с животным, только Крылушкин относится к ней по-человечески. После всех сюжетных перипетий (побег, жулик, обокравший их и не давший паспорта, тюремный смотритель, губернатор) Лесков дает трагический и предельно реалистичный фи­нал - Степан умирает в тюрьме, а Настя замерзает ночью в открытом поле. Лескову важно показать силу сердца и чистоту души, чистый внутренний голос двух любящих сердец, который противостоит губящей жестокой реаль­ности.

От изображения крестьянского мира Лесков перехо­дит к изображению доктора Крылушкина. Это другой мир. Писатель дает краткую биографию Крылушкина. Как он лечит людей? Он только разговаривает с больными - да травы им дает. Настя для него - поврежденная в душе. Крылушкин - праведник, целитель, но он на периферии повествования.

Для Лескова главное - жизнь как таковая, герои неисключительные, и здесь начинают работать все очер­ки с изображением крестьянского быта, уклада, кресть­янской общины. Они разоблачают деревню как страшный мир полузоологического существования, прикрывающий­ся идеей общины. Он соперник в очерке Левитова, Помя­ловского, Н. Успенского. Идея Лескова в другом: нужны три праведника для градостояния. Луч света есть, писатель еще в этом не разочаровался. Настя - художник, артист в душе, но человек в ней шире артиста. Любовь - та песнь, которая поется не голосом, а всем ее существом. Это осо­бенность женской натуры, цельной, нерастраченной души.

Ведущая тенденция у Лескова - сердце и связь с приро­дой, которую люди теряют по глупости.

Я уже говорил, что творчество Лескова тесно связа­но с очерковой литературой. Он зависим от литературных тем и настроений времени. Не на «свои» темы у Лескова написано три романа («Некуда», «Обойденные», «Остро­витяне»). В «Леди Макбет Мценского уезда» (1865) так­же присутствуют черты сюжета и герои, не характерные для Лескова. В этой повести писатель снова соперничает с корифеями русской литературы. Купеческая среда, как у Островского, преступная любовь, каторга, самоубийство, как у Достоевского («Записки из мертвого дома»). Убий­ство - это материал газет, самой жизни. Да и название повести - почти плагиат (ср. «Гамлет Щигровского уез­да» Тургенева).

«Леди Макбет Мценского уезда» - симптоматичное произведение. В основе - детектив. Помните, как у Ахма­товой сказано, что поэзия вырастает из мусора:

Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда...

Так вот низменный материал, попадая в руки истин­ного художника, приобретает другой характер.

Лесков говорил: «Я пишу хартию - что вижу, что знаю». Но часто он пишет на основании прочитанного и пережитого в книге. У Лескова была способность перево­площаться, создавать свой собственный мир. Он создал русскую героиню с характером леди Макбет. Сначала ху­дожник изображает тупую, животную, сонную жизнь Ка­терины Измайловой. Нашу леди Макбет томит скука, тре­бующая развлечения. Любовь - подруга скуки. Третья подруга - преступление. Через преступление героиня ви­дит возможность достичь полного счастья. И потому она непоколебима, готова идти куда угодно за этим счастьем.

Первая часть повести - любовь и преступление. Вто­рая часть - каторга и любовь. Каторжная часть хорошо сопрягается со страстью. Лесков снял инфернальность героинь Достоевского, Катерина Измайлова совершенно земная, но «всюду страсти роковые». Лесков находит та­кие выходы в искусстве, которые разоблачают жизнь.

Герой, Сергей, ищет развлечения, это тип совершен­но аморального человека, ничтожного, но необыкновен­но по-мещански ловкого. Он находит удовольствие в му­чительстве. Здесь мы ясно видим родство с Достоевским в изображении внутреннего мира человека - психологизм. Люди на каторге очень верно изображены, хотя Лесков их не видел.

Толстой, Достоевский, Тургенев, Гончаров - про­поведуют, и вся литература XIX века нравственно-поучи- тельная. В «Леди Макбет» есть преступление, но нет на­казания, то есть самонаказания, нет раскаяния.

Существует два мира: тот, что вокруг, и тот мир, ко­торый создает художник, мир художественный, где опи­сывается то, чего, может быть, и нет. У Лескова «Леди Макбет» - очерк, факт, но в центре - психология зла, пра­вящего миром. Писатель ищет ответ на вопрос: как найти путь к человеческому сердцу, чтобы оно было построено не на зле?

Роман в творчестве Лескова.Антинигилистические романы «Некуда», «На ножах».

Слово «нигилист» было впервые произнесено Турге­невым, между прочим, самым образованным русским пи­сателем. Идейных вождей нигилизма не было. Его истоки лежат в философии Фейербаха (это ученик Гегеля, его «пра­вое крыло»; «левое крыло» Гегеля - Маркс). Чернышев­ский в своих работах основывался на идеях Фейербаха. Нигилисты - это огромная сила, бурлящая. Они приносят новые идеи - отрицание старого, атеизм. Они увлечены ес­тественными науками - естествознание, химия, математи­ка, физика. Герцен - аккумулятор всех этих идей, высту­пил с трудами, посвященными естествознанию.

Нигилисты появились во всех сословиях, больше всего их было в духовном сословии, так как там были люди образованные и циничные (от противоречия идеального и реального). Печально, что нигилизм рядился в социали­стические одежды, прикрывался мечтой о лучшем буду­щем. Действительно, позитивный, реальный путь, про­грамма необходимы. Кто же может указать этот путь? Это мог бы быть Герцен, самый влиятельный писатель в то время, социалист мира и России (в его редакции скрещи­ваются все социалистические течения). Нигилист из дво­рянской среды, Герцен, с его желанием социальной спра­ведливости верит в победу гуманных начал, и это та слабость в его воззрениях, которую мы ощущаем. Он по­нимал карикатурность (не литературную, а историче­скую, реальную) движения нигилистов - все отрицать. Основы труда остались вне поля зрения нигилистов. У них просматривается лозунг - «жизнь без труда». Нигилисты считали, что семья - обуза, человек должен быть свобо­ден и от любви, и от обязанностей. Таким образом, пере­ступивший предел нигилист оказывается смешным. Лес­ков не понял их деятельности. Впрочем, кроме коммун, у них ничего не получилось. Писатель не хотел вдаваться в теории: у него везде практические выводы.

Идея всегда светлая, а то, что нарастает на нее, - ржавчина, плесень. То же было и у нигилистов. В обще­стве появилась мода на фронду, отрицание всего сущего. Молодые люди тянулись к новому не потому, что у них была потребность, а потому, что это модно.

В конце концов нигилизм изжил себя, но на его по­чве родилось революционное движение, которое отброси­ло нигилизм и приняло социализм (часть его) - народо­вольцы, народники. Это все вызвали нигилисты, их роль расчистить дорогу. Это легко, так как ничего не нужно было делать, только отрицать. Но голое отрицание не мог­ло дать хороших всходов.

Русская литература создает целый поток антиниги­листических романов: «Бесы» Достоевского, «Взбаламу­ченное море» и «В водовороте» Писемского, «Марево» Клюшникова. В журналах появляется много повестей показывающих нигилистов. На эту тему Лесков пишет романы «Некуда» и «На ножах». Эти произведения вы­звали страх, беспомощность, раздражение, злобу в демо­кратической нигилистической среде. Лесков бежит в Па­риж. Пережив общественное презрение, обрушившееся на него после выхода этих романов, писатель вернется к этим темам в романе-хронике «Соборяне». «Некуда» (1864) - один из самых сильных антини­гилистических романов, злой, но в некоторых частях бес­помощный. Нигилизм в то время охватывает всю передо­вую Россию, что и засвидетельствовано художественной литературой - Тургенев, Достоевский, Писемский.

Нигилизм пронизывает сознание молодого поколе­ния: «Я над всем, что существует, ставлю nihil!» Нигили­сты отрицают все, что есть, в первую очередь быт, тради­ционный уклад - то, что мешает идти вперед, развивать­ся и видеть мир по-другому. Необходимость коренных перемен в России была понятна всем: были проведены ' крестьянская, военная, судебная, учебная, духовная ре­формы, изменившие многое в русской жизни. Но быт изменить почти невозможно. Нигилисты же стремились изменить именно быт. Они как электрическая нить, про­низывающая все русское общество. Идея нигилизма - от­рицание всего существующего: философии - религии, быта - семьи, труда - эксплуатации, в материально-юридическом плане - собственности, даже на идеи («мы ге­ния задушим в зародыше»). Название романа отражает отношение писателя к нигилизму: он показывает людей, которым некуда идти. Для него нигилизм - убогое порождение, не просто не на­циональное, а абсурдное. Лесков 60-х годов живет в пред- реформенную и пореформенную эпоху: с одной стороны, Крымское поражение, с другой - вдохновляющая эпоха реформ. Писатель не верил, что на место цепей придут другие цепи. «Куда идет Россия?» - этот вопрос не раз поднимался в литературе. Лесков понимает, что нигили­сты ведут ее революционным путем. Но для него это не путь - это бездорожье. Народническое бездорожье. В ро­мане показана Россия накануне катастрофы. Пророческие предсказания Лескова сбудутся.

Есть письмо Лескова и целое «Объяснение» по пово­ду романа, где он говорит о том, что изобразил разных нигилистов: во-первых, это люди увлечённые, чистые сер­дцем (Лиза Бахарева, Райнер, Помада), во-вторых, люди, примкнувшие к нигилистам, потому что это было модно, и в-третьих, люди низких моральных качеств, дискреди­тирующие идею свободы. В центре повествования герои, которых Лесков считает положительными, но заблудши­ми. Чистота идеи остается. Но чистых людей осталось очень немного, и они оказались не у дел. Примкнувшие поняли, что они не сила.

В отличие от других писателей он не хочет заклей­мить нигилистов. Как только появляется желание заклей­мить, пригвоздить к позорному столбу, исчезает подлин­ность. Писатель должен быть объективным. В романе опровергается историческое право на существование ни­гилизма, идеи революции. Но идею нельзя опровергнуть, ее можно принять или не принять - она складывается ис­торически. Идея все равно будет существовать, пусть и в урезанном виде.

Лесков рад трагедии своих героев. Но у великого художника должна быть не только трагедия, но и выход. Не по желанию его, а потому что не бывает без выхода. В «Некуда» выхода нет. (У Толстого в «Войне и мире» - война в сердце каждого человека, но все обретают мир, внешний и внутренний.).

«Некуда» - «тургеневский роман», по аромату, ощу­щениям, героям. «Чисто, прозрачно, красиво - и сам дела­ешься чище», как говорил Горький. Героиня Лескова, Лиза Бахарева, похожа на тургеневскую - девушка, начинаю­щая видеть мир своим внутренним оком. Персонажи вроде бы те же, но наполнены они другим содержанием.

Роман, напоминающий произведения Достоевско­го, - антинигилистический роман «На ножах» (1870).

В нем изображается период развития капитализма в Рос­сии, когда «дрянь александровского времени поднялась на поверхность» (Герцен). Первоначальное накопление по­рождает среду антиблагородства. Все благородное унич­тожается, «все на ножах». Преступные элементы заняли видное положение, все коррумпировано. Мир коррупции порождает презрение к человеку. Деньги - явление анти­человечное. Роман Лескова воспринимается как свиде­тельство эпохи, как обвинительный акт. В нем общество призвано под суд.

Лесков - писатель не антинигилистического направ­ления. Просто по честности, по боязни ужаса нигилизма он заговорил об этом. Террор, начавшийся с появления нигилизма, продолжается до наших дней - нет высшего судии, все дозволено. Нигилизм говорит: «Убий!» Хрис­тианство: «Не убий». Чтобы был порядок, надо убивать, нарушать закон Божий - на этом держится коллизия «На ножах». Как найти гармонию?

Роман написан не самостоятельно. В то время в лите­ратуре был наплыв детективов (Крестовский «Петербург­ские трущобы»). Весь этот «мусор», детективный матери­ал взяли и Лесков, и Достоевский (в «Братьях Карамазо­вых») - но у них речь идет о душе человека.

Вопросы веры в творчестве Лескова.

Философский склад времени определялся размеже­ванием между верой и ее отрицанием, атеизмом. Религия - камень преткновения для всех писателей. Происходит таянье веры. В произведениях того периода мы встречаем идею «и не быть Руси без боярщины», т. е. без традиции. Современники требовали ответа на этот вопрос.

У Лескова есть очень хорошее размежевание - рели­гиозные чувства и клерикальный мир. Он этого не пута­ет. Возьмем чудный рассказ «На краю света», полный ре­лигиозного скепсиса. Миссионер, образованный богослов, насаждает христианство. Это произведение, интересное во многих отношениях. Откуда у писателя были сведения о русском Севере? Он никогда ведь там не был. Но худож­ник может воспроизвести тот мир, который ему нужен. Сама идея очень интересна (всякое произведение поража­ет своим идейным смыслом, а форма не что иное, как вы­ражение идеи): просвещать дикарей. Епископ едет в глушь, в далекие края, на север, на собаках, на санках. Епископ просвещенный, он окончил Академию. Между прочим, из Академии можно было поступить на 2-й курс Университета, выпускники знали два иностранных язы­ка (не считая древних), играли на музыкальных инстру­ментах, занимались сочинительством, владели всеми формами слова. Академическое образование было капи­тальным... Герой рассказа в 40-45 лет воображает, что он апостол, и уверен, что может обратить язычников в истин­ную веру, а в действительности он встречает дикарей, ко­торые нравственно выше его. Мир этих дикарей более тон­кий и гуманный. Дело не в том, какой ты веры, а кто ты по сути своей. Так, епископ садится к погонщику, кото­рый крещен, а его сопровождающий - к язычнику. И во время бурана крещеный бросает свою «поклажу», то есть человека, и убегает на оставшейся в живых собаке. Языч­ник же довозит своего пассажира до места. Обморожен­ного миссионера находит его сопровождающий и приво­зит в чум, где якуты стараются ему помочь, чем можно. И когда они понимают, что сделать ничего нельзя, шаман­ка танцует около мертвеца, отдавая ему последний танец смерти.

Тема века - вера и безверие - присутствует во мно­гих произведениях Лескова. Он считает, что если у чело­века нет идеала, того чувства, которое живет внутри него, то этого человека всегда ждет трагический конец. Безве­рие, нигилизм для писателя - это примитивизм, отрица­ние всего сущего. У него нет таких героев, как Иван Кара­мазов, Раскольников, которые пытаются внести коррек­тивы в промысел Божий. Он любит изображать дурачков, людей немного с придурью (Голован, Ахилла). У него нет героев, которые хотят заново решить вопрос: «убий - не убий». Вся история человечества построена на убийстве. Вот он - человек, царь природы!.. У Лескова - не царь.

Достоевский считал, что важнее всего диалектика, борьба двух начал - атеизма и веры. Об этом все его рома­ны. Писатель анализирует нигилизм, а не высмеивает. Его идея о том, что человек, победив страх смерти, становит­ся бессмертен, взята у нигилистов. Что же останется по­сле смерти? «Лопух»? Он берет такую тонкую материю, как совесть. Особенно хорошо это показано в образе Смер- дякова. Тот мечтает о французской революции, где «дес­потизм рождает свободу». Он убивает, не зная, что за этой чертой. Неужели пустота? Нет - совесть, муки совести. Достоевский не смог завершить свою систему. Пока он был художником, все получалось. А когда стал писать о золо­том веке, началась фантасмагория.

У Лескова есть своя вера. Вера - это то, что дано всем, но она не подлежит всенародному обсуждению, она не для показа. Вера принадлежит самому человеку. П. Флорен­ский в заметке о Лескове (по поводу рассказа «На краю света») говорил, что этот писатель лучше всех передал чув­ство веры «за пазухой».

Многим писателям вера была дорога по воспомина­ниям детства. Лесков не исключение. В детстве бабушка таскала его по монастырям на богомолье. У писателя час­то можно встретить картины монастыря. Это большая часть русской жизни. Лесков напитан этой русской поч­вой. В рассказе «Овцебык» он описывает свои детские впе­чатления: его бабушка знала много монастырей, монастыр­ских легенд, истории икон, чудотворения. В монасты­рях ее тоже знали и всегда ждали. Он был ее адъютантом с детского возраста. Поездка по монастырям имела для него много привлекательного. Мальчик очень любил по­слушников. Этот народ веселый, шаловливый, отважный, «...и все тогда было такое милое, веселое, а теперь <...> нет беззаботного детства, нет теплой животворящей веры во многое, во что так сладко и так уповательно верилось».

Он оставляет для себя какой-то уголок воспоминаний, где не иронизирует. Но всеразрушающий дух сомнения на­столько силен в его творчестве, что позднее Лесков стал аналитиком. Предмет веры делается для него предметом анатомии. Но аналитические идеи разбивались о детскую веру. В поисках ответа на волнующие его вопросы Лесков обращался к Толстому - мудрецу и патриарху литерату­ры и всего русского движения. «Почуяв его силу, я бро­сил свою плошку и пошел за его фонарем», но ответа, удов­летворяющего его, не нашел. Здесь писателя ждало боль­шое разочарование.

Романы «Островитяне», «Обойденные».

Роман «Островитяне» (1866) не похож на произве­дения, которые Лесков писал ранее. «Островитяне» напи­саны в манере петербургского очерка, который писатель, вообще-то говоря, не очень жаловал. Но потом мы увидим, что вторая половина творчества Лескова очень часто при­вержена именно к этому жанру, к этой манере, к этому пейзажу, к этой «сумрачной России».

Это совершено особый тип романа, написанный Лесковым словно в полемике с Достоевским. Вообще Лес­ков как писатель очень интересен в том смысле, что он постоянно вступает в полемику с корифеями русской ли­тературы. Тогда они еще не были корифеями, но, во вся­ком случае, им принадлежала ведущая роль в русской литературе - Достоевский, Л. Толстой, Тургенев, Остров­ский. Когда читаешь Лескова, то невольно возникает параллель с теми художниками, которых я назвал, и ты задаешь себе вопрос: зачем это нужно было писателю? Обычно каждый писатель идет своим путем, пишет в сво­ем стиле, своей манере. А Лесков очень часто изменяет этому принципу. Вместо того чтобы развивать свой стиль, свою манеру, он ориентируется на других писателей. Я делаю большую ошибку, употребляя слово «ориентиру­ется» - потому что он соперничает. Он спорит, словно го­воря: «И у меня так получится, даже лучше». Эта манера полемиста в полном смысле слова, потому что каждый его роман - это полемика. Не только идейная, но прежде все­го художественная.

Интересно, что Достоевский - первый, кто обратил внимание на Лескова, или Стебницкого, и считал, что к этому писателю надо присмотреться. Достоевский и кри­тиковал Лескова, и считал его большим писателем, много у него брал. Он находил у него какие-то созвучия со своим творчеством, со своими воззрениями - воззрениями чис­то художественными, не политическими, не философски­ми, а художественными. Это особые воззрения, они авто­номны, т. е. они присущи ему, ему одному. Только такой писатель может называться художником. Он видит мир по-своему, и его видение не совпадает с мировоззрением других писателей. Лесков именно такой писатель. Но он словно нарочно вклинивается в русскую классическую литературу, доказывая, что может творить в манере дру­гих художников. Ему подвластна особая манера, но он будет писать так, как ему нужно. «Островитяне» - роман, где Лесков, как я сказал, соперничает с Достоевским. Но таланты этих художников совершенно особые, резко от­личающиеся друг от друга. И конечно, здесь выигрыша нет ни у того, ни у другого писателя. Лесков хотел разре­шить по-своему проблемы, которые он наметил в своем романе. И он их разрешил.

Это решение иногда кажется совершенно неожидан­ным. Фигура Истомина, художника, который пользуется успехом у всех, и в большей степени у женщин и девушек, это фигура своего рода романтическая. Но она в такой же степени и трагическая, в такой же степени безысходная и в такой же степени, не удивляйтесь, если я скажу, ненуж­ная, ненужная в действительности. Нет ничего удивитель­ного в том, что в конце романа он исчезает, совершенно безосновательно. Куда? Что с ним случилось? Лесков не желает об этом писать: рассказчик не будет об этом вспо­минать. То, что было, прошло бесследно, не оставив по себе никакого воспоминания, кроме горьких замет. Так пост­роил Лесков этот роман. Истомин приносит только разру­шение, страдания. И сам пользуется тем, что он кумир, что он может заставить людей страдать и плакать, хотя это ему не доставляет большого удовольствия. За это он горько расплачивается. Его расплата в исчезновении, он просто не нужен.

Это очень интересная тема у художника: есть герой, или псевдогерой, или антигерой, который проходит через художественное произведение и несет с собой какие-то мысли, какие-то идеи, какие-то ситуации - все то, что является воскрешением, воссозданием жизни. Жизнь од­ного человека (кто бы он ни был: великий гений, полково­дец, нищий - все равно) - это есть жизнь человека. Эта человеческая жизнь есть единственный предмет писатель­ского искусства. Вот почему Достоевский так высоко це­нил эту мысль, что в искусстве, в истории, везде есть толь­ко одна тема - тема человека, а если эта тема ущербна, пуста, то нечего здесь и стараться, нечего здесь и говорить, потому что главное уходит из поля зрения, главное не име­ет под собой уже никакого основания.

Вспомните, как развивается этот роман: сначала мы видим полное благополучие мещанской семьи Норк. По­том благополучие несколько колеблется смертью главы дома. Но и после этого все настолько хорошо налажено, все так устойчиво, Софья Карловна настолько хорошая хозяйка, я бы сказал, прекрасный администратор, что все продолжается так, как было при старом хозяине. И глав­ная тема, тема человека, распространяется в детях. Роман «Островитяне» также мог быть назван «Три сестры», по­тому что в этом произведении речь идет о судьбах сестер Норк. Три ребенка, три сестры - Берта, Ида и Маня - де­лаются в полном смысле слова героинями этого романа. Судьбы сестер интересны, по-своему оригинальны, по- своему драматичны. Они из одной семьи, но у них совер­шенно разные характеры.

С самого начала видно, что Маня - это человек осо­бый. Ее особость - в психическом складе, ее отношении к людям, к миру. Ида - это тоже особый человек, она совер­шенно не похожа на свою младшую сестру: уже в раннем детстве у нее проявляются черты жертвы по отношению к окружающим. Все ее внимание сосредоточено не на стар­шей сестре Берте, а на Софье Карловне и на Маше. Бер­та - это человек положительный, в том смысле, что у нее все как у людей - устойчиво, нормально, хорошо. И дей­ствительно, она первая выходит замуж, и это замужество счастливое с точки зрения мещанского благополучия, по­тому что Шульц - очень хороший хозяин, хороший чело­век, хороший предприниматель, хороший организатор, негоциант, он - та сила буржуазной России, которая бу­дет преобразовывать, образовывать, утверждать прежде всего себя. Можно сказать, что немец Шульц - пародия на Штольца (Гончаров «Обломов»).

Интересно, что Лескову все время хочется уловить национальные черты. Никто лучше него не изобразил рус­ский характер: «кривая выведет», «авось да небось»... А в «Островитянах» он хочет понять немецкий характер. В романе дана целая галерея петербургских немцев. Пе­тербург - искусственный европейский город, с его чинов­ничьим укладом, с его противоречиями - близок немцам. Самое интересное для писателя - их уклад, быт. Лесков рисует их характерные черты - расчет, аккуратность, пе­дантичность. Автор не иронизирует, он беспристрастен. Он летописец. Но до каких пор он будет бесстрастным?

Но и немцам хочется проникнуть в русский быт, по­нять русский дух. Если вы присмотритесь к этому роману, то увидите, что Шульц все время хочет показать свою обра­зованность, он все время ссылается на православных писа­телей, хотя он, конечно, лютеранин. Он говорит: «мы рус­ские люди»,«у нас на Руси ». Это очень характерно для этого персонажа, и так же характерно, что он очень спокойно и уверенно говорит о новом доме, который он построит. И он его действительно построит. Все, что он задумал, - все сделает. Это экономически, психологически очень устойчи­вый характер. Но в нем нет одного - нет того наполнения, которым «всякая душа живится и чистотой совершается». Желания жить душой, то есть понять свой внутренний мир, понять, что же такое вокруг меня и внутри меня, - вот это­го здесь нет. Но надо сказать, что Берта, жена Шульца, так­же не хочет этого понимать, потому что понимание - это тяжесть. Познание приносит нам страдания. Каждый ху­дожник - это лицо страдающее. Жизнь каждого писателя, художника, живописца - сплошное страдание, потому что он никогда не доволен тем, что он делает. То, что он делает, несовершенно по отношению к тому, что его окружает, и это всегда мучает. И в этом смысле очень интересен Роман Прокофьевич Истомин. Но о нем дальше.

Ида - совсем другой характер. Она смотрит на Бер­ту с любовью и в то же время с отчуждением. Она понима­ет, что Берта - очень хороший человек, но в то же время это ее «хорошее» чуждо и нехорошо для Иды. Она пони­мает, что Шульц - прекрасный мужчина, но она относит­ся к нему с внутренним презрением. Это презрение за­ключается в том, что она понимает его ограниченность, его ничтожество. И она очень любопытно ведет себя, в то время как Шульц хвастается, что он похлопывает по пле­чу Романа Прокофьевича, знает многих актеров и как они играют, знает, что петербургский театр - лучший театр, так что, уж если говорить об опере, то здесь, конечно, он немного уступает итальянской опере. Шульц обнаружи­вает свои познания о театре, но не они важны для него, а то, что он с тем актером знаком, с той знаменитостью встречался, того у себя может принять. Близость к талан­там - вот что привлекательно для немцев - и для всех сред­них натур. Шульц ищет знакомств со знаменитостями. Здесь все на грани гоголевского Хлестакова. Помните, как там: «с хорошенькими актрисами знаком», «с Пушкиным на дружеской ноге»? И здесь та же самая нота. И у Иды эти разговоры, это хвастовство вызывает презрение. Хотя она как изваяние: ни один нерв у нее на лице не дернулся, никакой реакции не было. Она слушала - и только. Слу­шала - и внутри презирала своего зятя, не дав понять это ни зятю, ни Берте, ни кому-либо другому. Она нейтральна в этой смешной и глупой комедии, которую разыгрывает Шульц. Но не только Шульц общается с талантливыми людьми, «талант» (Истомин) тоже с ним общается.

Маня - особый человек. Я бы сказал, она по натуре художник. Она воспринимает мир чрезвычайно обострен­но. И когда она впервые смотрит на свой портрет, напи­санный Романом Прокофьевичем, она испытывает неко­торое волнение, растерянность и в то же время проникно­вение. Она несколько огорчена, что Истомин рассмотрел ее внутреннюю сущность, угадал ее характер - она бы ска­зала: угадал ее душу. С этого момента начинается сбли­жение Истомина с ней. Она еще не девушка, еще полуре­бенок, но уже тот самый полуребенок, который через два- три года будет сложившимся существом. Ее ожидают самые большие страдания - это страдания первой любви. Лесков их очень хорошо показывает. Я думаю, что он их показывает лучше, чем Тургенев. У Тургенева здесь все расплывется, начнутся диалоги, описания, вздохи. Ниче­го этого нет у Лескова. Как художник с тактом, он дает это объяснение, как теперь говорят, за закрытой дверью. Ида слушает, что происходит в комнате, где находятся Маня и Истомин. Слушает и понимает, что там происхо­дит. И в то же время стремится сделать вид, что она ниче­го не понимает. Это своего рода защита, чтобы никто дру­гой не мог ничего понять. И рассказчик, который здесь присутствует и тоже понимает, что там что-то происходит, только иногда смотрит на Иду и видит, что та все понима­ет и только делает вид, что она ничего не слышит. Входит мать. У Иды вырывается: «Славабогу, мама пришла!» «Ах, Софья Карловна здесь!» - говорит рассказчик. Этим сни­мается напряжение сцены первой любви, первого поце­луя, который они услышали, но сделали вид, что не слы­шат его и вообще не знают, что происходит.

Рассказчик здесь, как действующее лицо, очень хо­роший, он заботится о Мане, об этом юном существе, ко­торое только что входит в жизнь и судьба которого еще неизвестно как сложится. А Роман Прокофьевич - извес­тный соблазнитель, он смотрит на каждую женщину, каж­дую девушку как на жертву, его девиз - старый девиз, всем надоевший: надо сорвать распустившийся цветок, на­дышаться им и бросить - авось кто-нибудь подберет. Эта печоринская фраза не фигурирует в повести, но она про­ходит через весь характер Романа Прокофьевича. Это му­зыкальное звучание, которое создает особый фон романа. Он не герой-разрушитель, нет, он не демон. Это бес. Но бес страшный.

Художественная натура Мани еще ничего не созда­ла. Она только переживает, у нее обострены все чувства, она сплошной клубок нервов, страшно болезненно реаги­рует на все. Конечно, она не только не противится Исто­мину, наоборот, идет ему навстречу, чувствует себя вдох­новленной. Маня его любит так, как может любить толь­ко вступающее в жизнь существо - с необыкновенной силой, силой самозабвения, самоотречения.

И Ида увлечена Романом Прокофьевичем. Свое под­спудное чувство она ни перед кем не открывает, даже пе­ред Машей, которую очень любит, которой покровитель­ствует.

Рассказчик, как всякий мужчина, более груб, чем женщина, по своим ощущениям, по своим представлени­ям, по своим духовным и душевным возможностям, счи­тает, что роман надо прекратить, не понимая того, что это­го прекратить невозможно. Или почти невозможно. По­тому что люди не властны над своими чувствами. С точки зрения рассказчика, человек все может. В результате уро­ки живописи, которые давал Истомин Мане, прекрати­лись. Но свидания не прекратились. Опять наш рассказ­чик намекает художнику, что игра с огнем опасна. Роман Прокофьевич тоже понимает, что нужно это дело прекра­тить - и уезжает за границу. До сестер доходят слухи о том, что он там дрался на дуэли с князем. Страх Маши за жизнь Истомина - вершина, кульминация ее любви. Но взаимного чувства у Романа Прокофьевича нет.

Далее события развиваются совсем нехорошо, пото­му что Маша заболевает. Но это не болезнь, это беремен­ность. Маша разрешается выкидышем недоношенного ребенка. С этого момента она тяжело психически заболе­вает, наступает реакция на все пережитое. Ее помещают в специальное учреждение, где стараются вернуть к нор­мальному состоянию. В это время и Роман Прокофьевич возвращается из-за границы. Когда ему рассказывают, где Маша и что она пережила, наш ловелас несколько сму­щен. «Вы, кажется, были ранены на дуэли? - Да, пустя­ки, дрался с князем. - И глубокая рана? - Да нет, на мне все заживает».

«Все заживает, всякая рана»... Лесков одной фразой дает характер героя. И рана от Маши тоже заживет. Зна­чит, это не трагедия. Трагедия его впереди. Шульц вызы­вает его на поединок. Да, пишет автор, все-таки эта сцена была тяжела не только для Шульца, но, наверное, и для Романа Прокофьевича. И хотя он спокойно вынул писто­леты и предложил стреляться, но он все-таки понял, что оскорбил честь ребенка, совершенно незащищенного че­ловека, только что вступающего в жизнь, еще не поняв­шего, какое чувство его обуревает, познавшего только физиологическую сторону любви, но не познавшего духов­ного начала, связанного с тайнами материнства, деторож­дения. Эти мысли впервые пришли нашему герою. В нем происходит борение между иронией и упреком, между тем, что надо разрядить пистолет (он полуиронически, полусерьезно говорит рассказчику: так мне хочется кого- нибудь убить, давно никого не убивал), и ощущением, что он преступник, что он довел эту девушку-девочку до су­масшедшего дома. А если теперь он убьет Шульца, то ра­зорит эту семью. Неужели он может остановиться? Конеч­но, нет. И он с удовольствием разрядил бы пистолет.

Но Истомин не подозревает, что, помимо побед над женщинами и девушками, бывают ситуации, когда жен­щина одерживает победу над мужчиной. Не ту ласковую победу плоти, для которой она создана, а другую - победу превосходящей силы сердца. Вот об этом лучше всех на­писано Лесковым. Ида приходит к Истомину и заставля­ет его написать письмо Шульцу с извинениями. Роман Прокофьевич, который вначале смотрит на нее, как охот­ник на хорошенького зверька, пытается взять любезный тон мужчины по отношению к женщине, подчиняется ее тону серьезного разговора и говорит, что он готов. <...>

Роман «Островитяне» необычен для Лескова. Пе­тербургский пейзаж, особая интрига, персонажи выгля­дят так, как будто сошли со страниц автора «Преступле­ния и наказания» и обработаны рукой Лескова. Везде виден стиль Достоевского: ахронологичность, обрывоч­ность, все «а вдруг». У Лескова никогда не бывает вдруг: «Я ведь не романист, я - секретарь жизни». Лесков здесь словно состязается с Достоевским. Зачем это было нуж­но автору? И.В. Столярова[1], которая действительно очень многое поняла в творчестве Лескова, ближе других по­дойдя к решению этой проблемы, тоже пока не ответила на этот вопрос.

Вообще лесковеды - люди особого склада. Собствен­но говоря, они только еще складываются в отдельную школу, потому что Лесков как писатель, как классик был в тени, и даже писали в какой-то юбилей, что он принад­лежит второму ряду. Почему писателей надо делить по рядам - это на совести тех, кто так сказал. С точки зрения лесковеда, который занимается творчеством писателя не от юбилея к юбилею, а вплотную, скажу, что многие важ­ные проблемы, связанные с его творчеством, все еще не решены.

Вот и нам с вами предстоит не только ставить, но и решать эти проблемы. Кажется, что «Островитяне» - это совершенно неожиданное явление, но это только кажет­ся, потому что до романа «Островитяне» был написан еще один роман - «Обойденные» (1865), который я считаю предшественником «Островитян».

Почему Лесков стал писать романы? Ведь роман - самый худший жанр. Это бессильная попытка художни­ка, пытающегося изобразить жизнь. Лесков видел себя секретарем жизни, который пишет хартию, навертывая ее на валик. А что в романе? Не жизнь, а взгляд художни­ка. Например, в «Войне и мире» нас пленяет мир, идил­лия дворянского быта. А Салтыков-Щедрин бунтует про­тив этого подхода, он пишет роман «Господа Головлевы», где утверждает, что ничего этого не было, а норма - это Иудушка и Арина Петровна.

Что роднит Лескова с господствующей стихией ро­мана? Он тоже не может вырваться из жанровой сетки эпохи. Салтыков-Щедрин в «Истории одного города» по­пытался разрушить жанр, но все-таки это произведение тоже роман, хоть и сатирический. «Война и мир» Толсто­го - тоже попытка вырваться за рамки жанра. Но филосо­фия истории и войны возникает эпизодически, все осталь­ное - роман.

Заглавие романа - «Обойденные» - программное: герои обойдены счастьем. Эта обойденность всегда присут­ствует в русской литературе: у Достоевского, у которого новая жизнь, обещание счастья находятся за пределами романа. У Тургенева, у Толстого в эти годы мотива обой- денности нет, но в 70-80-е он появляется («Анна Карени­на»). Лесков уже не удовлетворялся критикой нигилиз­ма. По его мнению, отрицание всего не может быть пафо­сом русской жизни. Он пишет «Обойденные» - любовно- авантюрный роман в ключе Достоевского.

Мне очень интересно остановиться на замысле, ком­позиции, героях. Первое, что бросается в глаза, - Лесков в какой-то степени пародирует Тургенева. Вы помните, что у Тургенева все начинается с хроники, с предыстории геро­ев: «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети» - вез­де одно и то же. Герои делятся на аристократов и демокра­тов. Лесков так же делает в начале романа. Он изображает старинную дворянскую фамилию времен Потемкина - князя Сурского, аристократа, не ограниченного никакими законами, принципами, кроме одного - он князь, и ему все позволено. Писатель упоминает его привязанности, сердечные похождения, детей, законных и незаконных. И весь этот страшный конгломерат русской придворной жизни, жизни русского двора он неожиданно для героя обрывает: Потемкин сходит со сцены - фавориты оказы­ваются не у дел. И теперь один путь - в деревню, где Сур- ский может быть первым. Он никого не принимает, не потому что не может, а потому что не хочет: как он будет принимать людей, которые стоят ниже его, а выше его никто не стоит, по мнению героя.

Результат самый трагический: опьяненный своей прошлой славой, за которую он держится как за настоя­щее, в бешенстве раздражения и в припадке гнева умира­ет. Автор уверен, что так можно кончить роман, не дове­дя героя до какой-то дальнейшей точки в повествовании. Вообще у Лескова здесь, как у Достоевского: помните та­кой прием - «авдруг»? «Вдруг» вошел, «вдруг» что-то про­изошло, «вдруг» умер. Все произведения Достоевского ахронологичны, вне времени, события расположены не по времени, а в обратном порядке, словно это кинематогра­фическая лента, которая вертится в обратную сторону. У Лескова здесь та же манера, только он не пускает эту ленту обратно, а просто обрывает ее, обрывает часть рома­на. Лесков не сомневается, что таким «вдруг умирает» можно оборвать повествование. Получается неизвест­ность: пропал, исчез, никому не нужен... Зачем это авто­ру? А затем, что жизнь бесконечно сложна. И эта слож­ность жизни должна быть воспроизведена сложностью сюжета. Человек, какое бы он место ни занимал на соци­альной лестнице, подчиняется не социальным законам, а живет по законам сердца, - в этом Лесков убежден. И как только он им изменяет, как только закон сердца переста­ет действовать - герой гибнет. Так начинается этот роман.

Потом сквозь туман повествования сбивчиво и неяс­но возникают отдельные лица. У Лескова именно «туман» повествования. Он не любит однозначности, резких мне­ний, как Тургенев, как JI. Толстой. У него так же все сбив­чиво и неясно, как у Достоевского. В этом тумане вырисо­вываются отдельные личности: мать, бабка, прабабка, отец, сын, внук. Лесков не скупится на психологические харак­теристики и социальные обобщения. Герой не один - он должен иметь предшественников. И вот четче других об­рисовывается образ Долинского. Он сын хороших родите­лей. В каком смысле «хороших» ? Они люди высокой нрав­ственности, не от мира сего, в том смысле, что их миссия - делать добро. Это добро может быть и духовное (доброе сло­во поддержки), и постоянное обеспечение неимущих. По­следнее приводит их к разорению. Они смотрятна это лег­ко и спокойно, потому что все их состояние досталось не­имущим. Эти блаженные, живущие сердцем, оказались в положении нищих богачей и богатых нищих - нищих по материальному положению и богатых по духовному содер­жанию. Но совершая эти благородные христианские по­ступки, родители забывают, что у них есть дети. Замеча­тельно, что Лесков дает такую генеалогию: дети тоже дол­жны являться носителями добра, не материального (его уже нет, остались гроши), а добра внутреннего, духовного.

Лесков строит интересную модель, как теперь гово­рят. Эти добрые люди - не деятели. Это «золотое сердце», но оно недеятельно. Они не борцы, не созидатели. Очень интересная мысль, потому что Лесков - художник после- крепостного времени, когда на авансцене русской жизни выступает новый активный класс - буржуазия, выходцы не из дворянской среды: эта публика никогда не умела бороться, отстаивать свои экономические интересы и име­ла преимущества только в силу закона. А когда закон перестал действовать, выдвинулись на первый план ини­циативность, предприимчивость, все оказалось в руках производителя, т. е. вчерашнего крестьянина, этого раз­богатевшего мужика, которого потом назовут «кулаком», ремесленника - тех, кто своим трудом что-то создает.

Вы обратили внимание: дворянское сословие, с по­зволения сказать, ни к чему не пригодно. Но в то же время оно - носитель очень большой культуры. Какой? От куда она взялась? Что надо понимать под этим словом? В понятие «культура» входят живопись, музыка, архи тектура, литература. А кто, собственно, создавал все это? Вы можете назвать много дворян-архитекторов? Живо писцев? Музыкантов? Нет, очень немного. Основное дс лала крепостная интеллигенция. Другой очень плодотвор ный канал - учительное сословие, духовенство, которое, в сущности говоря, было в рабской зависимости. Между христианским рабом и мужиком никакой разницы не было: как тот, так и другой пахали, сеяли, собирали, плн тили оброк. Мужик больше, поп поменьше, т. к. он чело­век свободный, не оброчный.

Утверждение насчет крепостной интеллигенции, я думаю, не вызовет больших споров. Из поповской среды вышел гениальный архитектор Баженов - замечательный художник, тот, кто создавал камни исторической России. А где наши композиторы, музыканты? Львов да Бортнян- ский? Мало. Страшно мало! Вы скажете, потом появят­ся... А сейчас, когда наступил рывок, движение? Когда все ощущают то, о чем писал поэт:

Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?

В живописи - то же самое. Были крепостные живо­писцы, пишущие парадные портреты по типу европейско­го. Ведь каждый хочет иметь свой парадный портрет! По­том, конечно, во времена Пушкина появятся Тропинин, Кипренский. А перед этим? Были Аргунов, Левицкий. Все они были крепостного происхождения. Да что говорить! Самый крупный русский актер - Щепкин - был крепост­ной. Этот гений! Правда, выкупили... А вот литература - это удел образованных людей: каждый человек, который взял в руки перо, уже считает себя писателем. Недаром мать И.С. Тургенева никакого различия не делала между писа­телем и писакой. Раз пишет - значит писатель. И за это презирала своего любимого Ивана Сергеевича.

Литературные занятия могли помочь продвижению но службе. Одна из самых блестящих фигур в нескольких царствованиях - Державин начал свое восхождение при Петре III, и всё, как он говорил, благодаря своей музе. Сколько царей пережил! В книге «Записки», где Держа­нии пишет о себе в третьем лице, он рассказывает, как ему п служебных продвижениях помогала литература. И Дер­жавин был не один. Но многим казалось, что писатель­ский труд - не такой уж труд. А все потому, что из этого ничего путного не получалось.

Первым человеком, который стал осознавать себя только писателем, был Карамзин. «О меланхолия!..» Пи­сатель должен быть сосредоточен на собственном чувстве, иисать о нем. Потемкин не может. Он только заниматель­ная личность, не более. Как быть с Фонвизиным? С Кры­ловым? Они не рассказали о собственном чувстве. Они могли рассказать о тех безобразиях, которые были вокруг них. И только. Произведения Крылова, оставшиеся в на­шем сознании, - это только басни. Вы вспомните его «Кофейницу»? Но это произведение не вошло в сознание человека, который читает для ума и сердца. А вот Карам­зин, а затем и Жуковский были первыми, кто осознали себя писателями, которые только тем и занимались, что рассказывали о собственных чувствах. Жуковский от­крыл дорогу для создания психологического героя. Ни­кто так много не сделал для изображения личности со все­ми ее противоречиями, страданиями, счастьем, горем, порывами, как он. Когда вы будете на пенсии (я не гово­рю о тех, кто уже сейчас на пенсии), вы тогда прочитаете прекрасную книгу А.Н. Веселовского «Поэзия чувства и "сердечного воображения"»[2]. Это очень точное определе­ние поэзии этого автора. Вы скажете: из вашего изложе­ния получается, что русская литература была дворянская, а не крестьянская. Совершенно верно. И очень долго оста­валась такой.

А вот культура, так называемая «дворянская культу­ра», создавалась не дворянами, а той самой крестьянской крепостной интеллигенцией, которая пользовалась вкуса­ми, запросами и представлениями дворянской среды. Вот здесь очень интересный стык. Технари допетровской эпо­хи не могли иметь такой вкус. Один источник, питавший наши художественные представления, - это Запад. Мы во­обще обезьяны, любим повторять то, что на Западе. Но там больше плохого, чем хорошего, а способность отсеять дур­ное и взять хорошее - это удивительная способность моло­дой нации. Другой источник - народная жизнь, мифы, сказки, песни, предания. И третий, великий источник, о котором никогда нельзя забывать, - религиозный. Пред­ставления, которые получал человек почти от рождения, кодекс «Не убий. Не прелюбодействуй. Не укради»1 - он как тогда, так и сейчас не под силу людям, но привлекате­лен своей идеальностью. Впрочем, идеальность всегда сто­яла где-нибудь сбоку - и в XVIII, и в XIX реке.

Все, что сказано сейчас, относится к родителям Долинского, этим евангельским персонажам, которые пы­таются жить в мире по другим законам, и самому главно­му герою. Здесь его генеалогия, психология, жизненный путь. Обратим внимание, что все они «ушиблены» искус­ством и в большей степени - литературой. Долинский - герой особый, по своей духовной и душевной организации. Он сын благочестивой помещицы, которая все раздавала. Дети этих блаженных - утописты. Его мать - это вариант Юлиании Лазаревской XIX века. Но «Юлиания», обога­тив всех и свой собственный мир, пустила по миру своих детей, и только другие сердобольные люди, сострадатель­ные и любящие правду жизни, позаботились об этих де­тях. Дали возможность Долинскому кончить гимназию с золотой медалью, университет. Он стал уездным учителем гимназии, а потом писателем. Отзывчивый на всякое горе, на беду, на всякую необеспеченность, доверчивый как ре­бенок и без жизненного опыта, он встречается с такими фактами, которые, в сущности говоря, могут его погубить. И первый - это его женитьба.

Здесь начинается другая линия - линия мелкопоме­стных разорившихся дворян, которые живут Христа ради, т. е. не в прямом смысле слова, не с протянутой рукой, не на паперти, а попрошайничают у знакомых, у покровите­лей - и тем, конечно, приятно какой-нибудь дворяночке дать куш, а если у дворяночки есть еще девочки - дочки, или готовые наложницы - это совсем хорошо. Одна из та­ких девочек, Юленька, очень хорошо это делает - выка­чивает деньги из покровителя (ее маменька научила, как словечко сказать, ручку целовать, к коленочке присло­ниться, - школа не прошла даром). У нее самой никакого положения нет, а его необходимо создать, и она его созда­ет, окрутив вислоухого шалопая - такая она страдающая. Долинский не может не обратить на нее внимания. Юлень­ка его на себе женила. «Счастья он не ожидал, и его не по­следовало». Совсем впав в черную немощь, бедняга тер­пел-терпел и сбежал от жены в Петербург, а затем и за гра­ницу, в Париж. Русские люди любят убегать в Париж. Париж - самый дешевый и либеральный город в мире. И здесь он встречается с двумя русскими женщинами...

Вот это материал для целого романа, где можно на­писать о слабом сердце (ведь Долинский - безвольный че­ловек). Здесь угадываются черты Достоевского. Герой живет самой худшей формой жизни, но другого ничего нет, он научился жить в новых условиях - благо за плеча­ми университет, который всегда прокормит.

Все обойдены счастьем. Эта тема волнует Лескова. Долинский оказывается в западне случайности. Он «ли- берал-идеалист». Но жизнь предъявляет свои требования, а человек должен приспосабливаться.

Лесков в «Обойденных» берет самые пошлые ситуа­ции, обыденные. Этот роман можно рассматривать как ключ к массовой беллетристике, где прекрасно представ­лена фактография русской жизни. Для массовой беллет­ристики характерны натурализм, эмпирика, интриги. Она необходима в литературном процессе: литературу созда­ют не корифеи, они пользуются находками писателей-бел­летристов, в их произведениях - объединение художе­ственного опыта, собственного и чужого.

Творчество Лескова периода грани, исторической и художественной. «Смех и горе».

Произведения, о которых мы говорили, - произве­дения Лескова, сложившегося художника, но не сложив­шегося мыслителя. Сегодня мы обращаемся к произведе­нию того периода творчества Лескова, который можно назвать периодом грани - грани хронологической и идей­ной. До сих пор мы имели дело с произведениями, кото­рые критически рассматривали и оценивали события до 1861 года, причем, как всегда у Лескова, в них изобража­лись не исторические переживания, потрясения, проис­шествия, трагедии, а рассматривался вписанный в исто­рические события человек. Именно о человеке идет речь, и все происходящее с ним делается предметом социально- исторического анализа. После реформы 1861 года в твор­честве Лескова начинается очень важный период - про­исходит переоценка ценностей. В дальнейших произве­дениях речь пойдет о мире рациональном, мире расчета, торговли, предприимчивости, голи. Какой характер при­мут все эти черты? Как все это будет осуществляться? Лес­ков не может рассуждать легко и спокойно, его граждан­ская позиция обостряется, когда он изображает капита­листический мир. Приходит другая жизнь, энергичная, приходят новые представления. Это новое Лесков изобра­жает в цикле произведений, где все показано через быт. Но быт самый разнообразный, так что критики иногда не понимали, зачем он так делает. А он делает это для того, чтобы через быт разоблачить строй, уклад, всю жизнь рус­ского общества после реформы. Как и многие, Лесков на­деялся, что новые условия освобождают человека (капиталистический мир свободы), а свободы нет - то же при­теснение и поругание человеческой личности.

Наиболее интересна в этом отношении сатирическая хроника «Смех и горе» (1871). Само ее название симпто­матично: в ней очень много смешного, но смешного-пе- чального, - и горя, самого настоящего, которое можно назвать историческим. Лесков переживал, что «читатели увидели только смех и не увидели, что смех мой - не смех злорадства, а смех скорби...».

Как всегда, автор не изображает исторические про­исшествия, а рассматривает человека, анализирует его и все сущее. Анализ дается через цепь курьезов, скверных сюрпризов, анекдотических происшествий, приключаю­щихся с героем. Главное действующее лицо, он же и рас­сказчик, - Орест Маркович. Как всегда у Лескова, рассказ в рассказе. Начинается обычно, в чисто бытовом плане: собрались добрые знакомые у друзей. Идет спор об обы­чае дарить вербу в Вербное воскресенье. Все радуются: какая хорошая традиция! Ребенок просыпается, а над его кроваткой висит купидон с вербой. Как это лирично и как это хорошо! Ничего, что потом жизнь будет не всегда при­ятна. Но в детстве, в младенчестве как можно лишить ре­бенка этой радости, этого удовольствия - никогда! Все на этом сходятся. Но один из гостей, Орест Маркович, счи­тает, что это очень плохой обычай. Потому что никаких «купидонов» жизнь нам не приносит. Ребенку нужны не купидоны, а березовые веники, чтобы он знал, что жизнь нас подстерегает на каждом шагу, и с самого детства по­мнил о неприятностях. «Я расскажу о купидоне и о том, почему я против всяких подарков». И далее рассказ пред­ставляет собой цепь анекдотических и трагических при­ключений Ореста Марковича, которые доказывают пра­воту его суждений. Надо вам сказать, что здесь между Лесковым и Толстым идет самая настоящая полемика.

Вы вспомнили, конечно, тему детства у Толстого. «Неповторимый аромат» детства, прелесть этого времени. Прислуга в повести - как у Толстого, Тургенева: близкие отношения с ребенком. Лакей Борис носит на руках ма­ленького Ореста, и он видит себя в сказке на сером волке.

Идиллические отношения, любовь и сердечность, чаепи­тие с самоваром. Лесков в этом отношении отчасти следу­ет традиции дворянской литературы. После «Детства» Толстого было написано очень много таких произведений: «Детство Темы» Гарина-Михайловского, «Детство» Горь­кого. Настолько была актуальна эта тема. Какое детство у Ореста? Отец умер, осталась матушка и состояние. И те­перь они переезжают из одного города в другой. Орест Маркович жизнь стал узнавать в пути. Его гимназии - постоялые дворы.

Мы видим ряд прекрасно написанных пестрых кар­тин, где представлены разные социальные слои. Везде смута, умственный и нравственный хаос, окружающий Россию. Перед нами целая галерея «героев». Вот генераль­ша, которая торгуется из-за индюка: «С тех пор при виде земного величия я спрашиваю себя: как бы оно держалось перед индюком? » А у героя было такое идиллическое пред­ставление о генеральше... Еще один персонаж - доктор, не верящий в медицину, генерал Перлов с его повествова­нием - картина, мастерски написанная сатирическими живыми и правдивыми красками. Вот сибарит-чиновник, значительный с виду (он взяток не берет - ему казна да­ром дает), провинция с людьми на местах. Здесь гениаль­ные страницы как будто списаны у Щедрина - мир лю­дей, сопоставленных с рыбами и животными (или это Щедрин списал у Лескова?). Но у Щедрина есть извест­ная монотонность, скука из-за изощрений в сатирических изображениях. А «безмерный Лесков» обладал удивитель­ным чувством меры.

Лесков любит подражать стилям своей эпохи, любит художественные эксперименты, которые не под силу ни одному писателю его времени: он может писать, как Щед­рин, Достоевский. Он соперничает с самыми большими писателями: роман «Некуда» написан в стиле Тургенева, «Расточитель» - как у Островского. А вот у «Очарованно­го странника» параллелей нет (даже у учеников Лескова - Чехова и Бунина). Лесков делает вставки из чужих творе­ний в свои произведения: с его страниц говорят разные писатели в его собственном произведении, получается полифоническое звучание. Такая манера языкописатель- ства была доступна только ему. Это не подражание, а про­должение страниц других авторов. Что это - достоинство или недостаток? Искусная имитация или утрата автор­ской личности?

Вернемся к повести «Смех и горе». Орест Маркович с матерью заезжают в Петербург, к дяде - князю Одолен- скому, человеку очень интересному. Владелец огромного имения, живет замкнуто, никого не принимает, неиспра­вимый либерал, поссорился со всеми чиновниками, санов­никами и изнывает от тоски. Единственное его развлече­ние - стравить всех чиновников, чтобы они перессорились. Это для него самое большое наслаждение. А как это сде­лать? Он зовет к себе дьячка-пройдоху и говорит, что нуж­но написать кляузу. Какую? О том, что скот губернатора попал на его владения. А он ответит на жалобу: «Я скота губернатора к себе не зазывал». Вас удивляет, почему он берет пропойного дьячка? Это характерная черта. Дьяч­ки - всеми обиженные люди: его выгнали из третьего клас­са семинарии, после того как он успел узнать грамматику и риторику. Все экзамены в семинарии (по математике, географии) проводились в письменной форме, так что се­минаристы могли сочинить все, что угодно. А на священ­ника писали кляузы с удовольствием, потому что попам отходила львиная доля дохода.

Следующий этап в жизни героя - гимназия. Здесь уже не так, как у Толстого, совсем по-другому. Вырисо­вываются разные типы характеров: и мерзкий, и подлый, и благородный (Калатузов, Локотков). Возникает очень хорошая черта - общность. Как сейчас бы мы сказали, коллективизм. Все за одного - лесковский идеал. А после гимназии - в Москву, в этот замечательный город, луч­ший город в мире, с его университетом. Московский уни­верситет! И наш герой - студент этого университета. Вот где начинается настоящая-то жизнь. Студенческая среда, профессорские лекции, постоянное общение, разговоры. Весь Герцен словно развернулся на страницах Лескова. Не думайте, что Москва всегда была такой, какая она сейчас. Нет, это был прекрасный тихий город. Гулять по Москве было наслаждение. Она хранила покой, тишину. Город, который совместил в себе древнюю столицу и ти­хий уютный мир, мир отставных, либералов, консервато­ров, город Чаадаева, Хомякова. Вот сюда попадает Орест Маркович. В Москве нашему герою надо найти крышу над головой (впрочем, раньше так не говорили: не крышу, а кров). Его ждет встреча с новым «купидоном» - карьери­стом Постельниковым, который прислуживает «влияни­ям» и всякому сброду. Он весь завитой бумажками, одет во все голубое: голубой мундир, голубые рейтузы, только сапоги не были такими, а все остальное было голубое. Гос­подин Постельников, как вы сами уже понимаете, по цве­ту его одежды, был жандармский офицер. Он был не толь­ко простой, но и хитрый. И не только хитрый, но и под­лый, как и полагается быть жандармскому офицеру. С этого знакомства начинаются злоключения героя. Вме­сте с Постельниковым Орест Маркович стал посещать ве­черинки, которые всегда кончались, как говорил Постель­ников, «возлиянием Бахусу». Вообще он любил употреб­лять греческие слова. Он всегда говорил Оресту: конечно, я человек необразованный, я тебе не могу сказать, что мы с тобой ровня. Но ты знаешь, я так люблю просвещение! О, общение с тобой доставляет мне такое удовольствие, Филимоша (он решил звать его Филимоша).

И вот однажды Ореста Марковича вызывают в жан­дармское управление. Постельников донес, что у него есть книга Рылеева «Думы», сообщив Оресту, что сделал это для собственного продвижения по службе. Жандармский генерал уверен, что Орест Маркович состоял в тайном об­ществе, где ему дали прозвище Филимон, именины кото­рого праздновались 14 декабря. Герою пришлось, чтобы избежать больших неприятностей, идти на военную служ­бу. Должен сказать, что во время службы в полку он не­сколько раз был близок к самоубийству. Но что делать? Он часто вспоминал того купидона, который с березовым веником висел над его детской кроваткой. Вот оно, сбыва­ется, думал он, - и это еще счастье.

После 1861 года Орест Маркович уходит из военной службы, уезжает за границу, а затем возвращается в Рос­сию. Он побывал среди всех слоев русского общества (духовенство, интеллигенция) и увидел одну смуту после реформ - и в городе, и в деревне. Что же это будет? Навер­ное, дядя-то был прав, говоря, что вместо купидона с цве­точками надо вешать купидона с розгами.

Вот он, русский мир, русская жизнь. Вот он переход от ужасного крепостного права к «счастливому» капита­листическому миру. Здесь смешалось все: и капитализм, и социализм, и феодализм. Герой в центре этих злоклю­чений, последнее из которых сведет его в могилу. Это вся Россия, полная смеха и горя, ее трагическая история по­сле реформы. Лесков не находит желанного синтеза, а ви­дит горе, огромное историческое горе России.

Лесков и XVIII век.

Лесков проявляет большой интерес к XVIII веку. Все писатели XIX века так или иначе к нему обращались, со­здается целый поток исторических романов: Г.П. Дани­левский («Княжна Тараканова»), Д.Л. Мордовцев («Зна­мение времени», 1869, «Великий раскол» 1880), Е. Сали- ас («Пугачевцы», 1874), Вс. Соловьев («Вольтерьянец», 1882; «Великий Розенкрейцер», 1889). Это симптоматич­но: после 1861 года возникает сильный интерес к истории, историческому процессу.

Лесков, как и Достоевский, не написал историче­ского романа в полном смысле слова. В его рассказах мы встречаем исторические образы, параллели, экскурсы. Но главный его интерес не ко всемирной истории, а к повсе­дневности. Лесков хочет написать исторический роман без исторических лиц. Когда же он начинает изображать исторические лица, они у него выходят комическими.

В хронике «Старые годы в селе Плодомасове» (1869) героиня Марфа Андреевна Плодомасова - историческое лицо эпохи. С точки зрения Лескова, каждое лицо эпохи - историческое. Она очень яркая личность, стоящая на ру­беже веков. В этой книге изображается ее жизнь с 1812 по 1850 год. Она была свидетельницей эпох Екатерины И, Павла I, Александра I и Николая I.

Плодомасова появляется и в романе «Соборяне». Со своими карликами она приезжает к Савелию Туберозову. Между ними происходит разговор, где Плодомасова гово­рит об одиночестве: «А ты разве не одинок? Что же в том, что у тебя есть жена добрая и тебя любит, а все же чем ты болеешь, ей того не понять. И так всяк, кто подальше бра­та видит, будет одинок промеж своих». Лесков с огром­ной силой художника воспроизводит этот разговор, так чтобы мы поверили в реальность переживаний и чувств человека. Одиночество - это одна из определяющих черт героя Лескова в XVIII веке.

В хронике Лесков показал черты исторической эпо­хи XVIII века. Все персонажи либо маскарадные фигуры, либо страшно одинокие люди. При написании книги Лес­ков обращался к труду М.М. Щербатова «О повреждении нравов в России». В XVIII веке он увидел сочетание низ­копоклонства и независимости. Это век выскочек. Но эти выскочки начинают чувствовать независимость. Она мо­жет проявляться в примитивном удовлетворении прихо­тей. Сын Б.П. Шереметева всю жизнь занимался тем, что тратил колоссальные средства на одежду, стол, экипажи. Он не носил, а «таскал свое имя», по выражению Щерба­това: «Человек весьма посредственный разумом своим, ленив, незнающ в делах, и, одним словом, таскающий, а не носящий свое имя, и гордящийся единым своим богат­ством, в угодность монархине со всем возможным вели­колепием жил».

Рядом с мелкими выскочками - столпы России. Правда, их положение менее устойчиво. Лескова увлека­ют быстрые взлеты людей того времени. Калифы на час,

Орловы, Потемкин, Зубов, Бибиков, достигали огромных высот. Но особенно писателя интересует их падение. И что после падения?.. Внешнее благополучие в конце концов сменяется отставкой, ссылкой - в лучшем случае в Моск­ву, город «отставников» (позже сюда сошлют Ермолова, Чаадаева). Жизнь бывших вельмож превращается в ни­щее прозябание.

Хроника «Старые годы в селе Плодомасове» обиль­нее по своим открытиям, чем «Господа Головлевы» Сал- тыкова-Щедрина, трилогия Толстого «Детство. Отроче­ство. Юность».

В другой хронике, «Захудалый род», изображен Дон-Кихот Рогожин. Его поиски жизненного идеала на­поминают искания героя рассказа «Овцебык» Василия Богословского. В Рогожине чаадаевская разочарован­ность. Он познал в жизни куда больше, чем предки: кро­ме материального благополучия, есть еще благополучие внутреннего мира.

Лесков выбрал в герои не Радищева, не Новикова, не Львова, а Рогожина, Плодомасову, карликов - детей XVIII века. Писателя не волновали крупные гениальные исторические фигуры, его волнует человек. Самое глав­ное для писателя - внутренний мир человека. Это един­ственный храм Лескова, только этому богу он поклоня­ется. Достоевский в одном из писем заявлял: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать». Лесков такое заявление сделал в своем творчестве.

Историю делают люди не важные, не великие, но каждое лицо для Лескова историческое, жизнь каждо­го - история своего времени. Больше всего его привле­кает на рубеже веков преполовение, интересное и страш­ное. Человек заблудился и потерялся в столкновении естественных наук с безудержным идеализмом века. Писатель хочет понять, каково философско-психологи- ческое место человека в этом мире. Его интересует чело­век, безликий в социально-историческом плане. Это про­сто человек.

Роман-хроника «Соборяне» (1872).

Роман был основным жанром русской литературы XIX века. Помните, как у Пушкина:

Мы алчем жизнь узнать заране,
И узнаем ее в романе.

К этому времени европейский роман уже выдохся. Предтечей романа являются физиологические очерки, которые потом войдут в роман. Все писатели начинали с очерков. Достоевский создает судебную и каторжную хро­нику. Лесков тоже связан с очерковой литературой: в «Леди Макбет Мценского уезда» есть черты этого жанра (сравните с названием рассказа Тургенева «Гамлет Щигровского уезда»). Но это произведение, как и другие пер­вые художественные произведения Лескова, романично. «Леди Макбет Мценского уезда» - повесть, которая име­ет все элементы романа: наличие любовной интриги, кон­фликтность, хронологическая объемность.

Перед писателем этого времени стоит трудная зада­ча - создать общерусский роман, всесословный. Попыт­ки предпринимают и Лев Толстой («Война и мир»), и Достоевский. Последний, правда, не считал, что существу­ют социальные миры, для него существует индивидуаль­ность. Он создал русского человека во всех его проявле­ниях - в восторге и гадости («Братья Карамазовы»). Рус­ский роман по преимуществу семейственный (Толстой «Война и мир»). Писателей в первую очередь заботит пси­хология - история души человека. В романах мало места отводится истории, экономике, географии. В центре по­вествования - человек, его внутренний мир. Литература - это молитва, исповедь человека. И в этой молитве чита­тель сливается с автором.

Лесков говорит, что жизнь противоречит роману, но ищет себя в этом жанре. «На ножах» не свойствен ему, но проблематика, «завихренная система» - его. Но это толь­ко поиски романа. Лесков вообще не любил этот жанр, считал его бесплодным, бесполезным: «Мне не нравится, что в романе обязательно нужна коллизия "влюбился - женился" или "влюбился - застрелился"». Он не понимал, что 60-70-е годы XIX века - это эпоха русского реалисти­ческого романа, которая повлияла на всю мировую лите­ратуру.

Лесков хочет написать роман бытовой, историче­ский, но без исторических лиц, где было бы описание вре­мени, быта, нравов, воспроизведен язык того времени. Лесков - писатель камерный, без перспективы (как Тол­стой или Достоевский), у него все по-домашнему: повсе­дневная, обывательская, мирная жизнь, но переполнен­ная треволнениями. Он нашел такую форму романа, до которой другие не доходили - роман-хроника, роман-ле­топись. Сперва он назывался «Божедомы», потом - «Собо­ряне». Оригинальная вещь. Это хроника не поколений, а отрезка времени. Теперь можно себе представить, что та­кое роман в понимании Лескова, поскольку «Соборяне» ни на что не похожи. Это его, Лескова.

Действительно, всесословный роман. В нем описа­ны: духовенство, дворянство, нигилисты и народ во всех его проявлениях. Эти группы очень пестрые. И первая - духовенство, «соборяне», то есть клир собора. Савелий Туберозов, Ахилла, Захария...

Задача простая: обо всех пишут, а о попах не пишут. Нужен роман о попе. Это ведь мир второстепенных людей. Что о них писать? Савелий Туберозов - главный герой ро­мана, как Лесков ни отказывался от него. Сделать героем романа священника - большая смелость. Духовенство все­гда было на задворках русской жизни и искусства. До Лес­кова попов изображали только пародийно-сатирически (вспомните картину Перова «Чаепитие в Мытищах»). Это сословие «вне закона», не то чиновники (это городские священники), не то мужики (это сельские священники). Отношение в обществе к ним презрительное. «Колоколь­ные» дворяне, как их называли, - люди третьего сорта: класть имеющие, но сами подвластные. Они должны от­стаивать свою независимость, но их положение трудное.

А ведь духовное сословие должно быть тем миром, кото­рый формирует идеологию.

В центре повествования - жизнь протоиерея Савелия Туберозова, связанная с различными явлениями русской действительности и быта. Лесков показывает Туберозова в рясе и без, как проповедника, Савонаролу, и самокри­тичного человека. Писатель раскрывает мир его идей, страстей, работы интеллекта.

У Туберозова не литературная биография, а будто взятая из жизни. Фамилия у него семинарская. Такие фамилии давали поповским детям архиерей или инспек­тор (так у пяти братьев могут быть разные фамилии). Если ты румяный мальчик - будешь Румянцев. А вот этот - орел! Он будет Орловым. Встречались и совсем удивитель­ные фамилии - Дюмафис (это архиерей Дюма-сына чи­тал). Фамилия героя - производное от «туберозы» - цвет­ка белого цвета, символа чистоты. Он закончил семина­рию, прошел все ее классы - и грамматику, и риторику. И все науки превзошел. Ему был прямой путь в академию. В России было два учебных заведения, где протекция не имела силы, - это Военная и Духовная академии. Там пре­подавали лингвистику, литературу, историю, географию, слог, то есть умение писать. Туберозов все время пишет (ведет дневник): это навык семинариста, который не мо­жет не писать. После академии выпускника ждал богатый приход (если он женится), но обычно выпускники стано­вились монахами и получали епископат. Вместо того что­бы идти в академию, Туберозов пошел в попы.

Хотя Лесков назвал свой роман хроникой, писате­лю часто нельзя верить. Здесь не только хроника, где глав­ный герой окружен повседневными фактами, событиями, людьми. Здесь есть и любовная линия. Но это необычная любовь - Лесков не побоялся взять такую тему, как ро­ман попа и попадьи (попадью зовут Наталья Николаевна - так же, как жену Пушкина). Он проявляет стеснитель­ность в раскрытии их отношений, чтобы не нарушить их красоту. Это очень важно - деликатность писателя, кото­рый не говорит о страсти. В их отношениях есть трагиче­ская нота - это трагедия бесплодия. «Вспомни, голубь мой, может быть, где-нибудь есть твой голубенок, и если есть - пойдем и возьмем его», - предлагает Туберозову попадья. «Голубенок» - протест против дворянских пред­ставлений о незаконнорожденных детях. В этих словах привязанность, чувство матери, перед которым Туберозов должен был преклоняться. Это дает ему право говорить о красоте души русской женщины (« где, кроме святой Руси нашей, родятся такие женщины?»).

У Лескова нет изображения детей. У него нет смело­сти Достоевского и Толстого, он боится изображать детей. Не потому, что отрицает семью или дети для него - вопрос второстепенный (как это было у нигилистов), но в силу особенностей своего таланта.

Идея Лескова в том, что Туберозов трагически оди­нок. Нет людей, которые могли бы понять его. Здесь ин­тересна встреча с Плодомасовой, у которой своя трагедия одиночества - разделяют его только карлики. Она лучше всех понимает Туберозова. Всякий человек, обладающий интеллектом, внутренней силой мысли, стремящийся себя познать, неизбежно приходит к одиночеству. На этой страшной мысли писатель построил весь роман, весь жиз­ненный путь героя.

Туберозов знает, во что верит. И эту веру он может передать другим. Лесков показывает такую особенность - помимо убеждения словом, есть убеждение чувством - это интуиция, которая передается от одного к другому. Крас­норечивое молчание - это есть у Савелия. Можно сказать, что он экстрасенс. У него есть эта сила убеждения - и ты все равно делаешь, как он хочет. Хотя он прямо и не гово­рит о своих желаниях. Это власть человека над челове­ком - то, что развито на Востоке. То, о чем писал Н. Ре­рих. Люди, подобные ему, стоят вне литературы, вне ис­кусства. Рериху открыто больше, чем Лескову.

Туберозов должен сказать миру правду, а кто хочет :>ту правду слушать? «Старик-то у вас совсем маньяк сделался...» Туберозов страдает от легкомысленного от­ношения людей к России, к ее истории. Люди много сме­ются, повсюду ложь, непонимание фатальности, которая лежит на человеке.

Кто же окружает Туберозова? Дьякон Ахилла - это образ комический. Это большой ребенок, от него много шума и скандала. Он однолюб: полюбил детским чувством Савелия. Ахилла выступает за порядок, стоит горой за свои убеждения, а убеждений-то нет. Образы даны на кон­трасте: богатырь Ахилла и слабый телом Захария, Заха- рия с потомством и одинокий Савелий. Бенефактов слаб телом, но памятлив. Нищий духом, он остался хранителем поповки. Захарий - воплощение христианского всепроще­ния, незлобивый, неумный, глуповатый, но вымолил у Са­велия «прости мя». Надо быть тонким художником, что­бы отрицательные черты объявить положительными и возвести их в «перл творения».

В «Соборянах» изображается дворянский круг: гра­доначальник, почтмейстер, почтмейстерша - снисходи­тельно относятся к Савелию, но в свой мир не допускают. Здесь дается целая галерея нигилистов. Препотенский - антипод Туберозова, хотя они люди одного круга и одного воспитания. У Препотенского - своя идея: он материа­лист, своего рода просветитель, выступает за свободу вы­ражения чувств, человек образованный, редактор журна­ла, пишет. Но он сеет дух сомнения, раздора. Лесков к этому времени, пережив общественное презрение, мог вер­нуться к теме нигилизма. Для писателя самым трудным был расчет с прошлым. Он тоже был гоним за идеи против нигилистов, которые, как считал Лесков, разрушают Рос­сию: «Патриотическое начало - величайший вред для Рос­сии», - рассуждают нигилисты. Здесь он сводит с ними счеты, избегая при этом карикатурности; его герои - это государственные чиновники, блюстители порядка.

Гроза, стихия, которая выше всяких мер предосто­рожности, наводит Савелия на мысль, что он должен ска­зать всю правду: отцы города, которые должны блюсти мир, жалки и ничтожны перед Божьим миром. Он соби­рает всех чиновников, чтобы прочитать им проповедь - манифест христианского социалиста. Вот он - путь под­вига одиночки. И - расплата: «жизнь кончилась, нача­лось житие». Им займется Консистория - учреждение, стоящее над церковью, следит за духовенством, чтобы не говорило лишнего, не вело пропаганды, не произносило проповеди экспромтом. Защиты от нее нет, архиерей бес­силен, приход тоже. Расправу осуществляют приехав­шие за Туберозовым жандармы. Савелий оказался в ка­морке, он не служит, ему запрещено говорить. Но думать запретить нельзя! Самое отрадное и страшное - мысль. Она вдохновляет, она же и точит человека. Надо много сказать - и нельзя. Слово никогда не может выразить всей полноты мысли человека. А если и может - то где аудитория? Люди, окружающие его, все равно ничего не понимают.

Сцена смерти Туберозова - одно из лучших изобра­жений смерти в русской литературе. Так не удавалось ни Толстому, ни Достоевскому. Смерть Зосимы у Достоев­ского напоминает тайную вечерю: чтение Евангелия, раз­говор Алеши с Зосимой - смерть перестала существовать, наступила вторая жизнь. Достоевский изображает героя на грани земного существования и ухода из реального мира. Смерть же Туберозова дается в жизни; нет этого перехода за грань смерти, желания познать, что «там». Лесков показывает, что в Савелии была мощь, реальное осознание происходящего и несгибаемая воля к жизни даже в час смерти. Разговор Ахиллы с Туберозовым - прост, обычен, естествен, реалистичен. Толстой и Дос­тоевский все время хотят переступить эту черту дозво­ленности. Великая вещь для художника знать меру - и Лесков ее знает. И здесь Достоевский и Толстой уступа­ют Лескову.

Лесков нашел свою форму романа - хроника, но ни­кто за ним не последовал. Так, как он писал, никто не иисал. Но он тоже не продолжил свой опыт. Лесков - не романист, это не его жанр. Потом он разочаровался во мно­гом - в борьбе за истинную церковь (из письма Щебаль- скому: «Теперь... я не написал бы "Соборян" так, как они написаны»).

Лесков плохо поддается изучению, не вписывается в общую схему развития идей. «Соборяне» не штудия, это то, что написано однажды, и повторить этого нельзя. Это единственное произведение, эпохальное. Почему един­ственное? Во-первых, необычен мир героев; в других ро­манах нет этого мира или они не герои. Во-вторых, пока­зана провинциальная среда, дрянной городишко, глубо­кое темное захолустье. «Соборяне» захватывают острые моменты жизни, здесь - детали, которые запоминаются (Туберозов не может закинуть ногу на телегу - трудно, тогда это сделал жандарм). Это роман всесословный, где представлены духовенство, дворянство, мещанство, го­лытьба, люмпен, который существовал только в бульвар­ных романах. И все это вместе - Россия. Россия Лескова - естественная русская тягучая жизнь, повседневная обыч­ность, русость. Пусть это мир средний, но он дан с такой выразительностью, что делается лучшим документом эпо­хи. Лесков был писателем мещанской среды в тот период, когда эта социальная прослойка делается существенной в русской жизни. У Б.А. Грифцова в «Теории романа» о «Соборянах» сказано, что это удачная иллюстрация, эн­циклопедия нации, история народа, нравов, обычаев. С точки зрения Лескова, история - это быт, верования, от­дельные экскурсы, исторические сюжеты без выдающих­ся лиц.

Есть таланты аналитические, а есть фиксирующие. Лесков - летописец, по нему можно изучать историю. В частности, момент, когда люди перестали осознавать связь настоящего и будущего. Лесков - выразитель собор­ного начала в русском человеке. В этом его актуальность. Писатели - плохие мыслители, но могут давать потряса­ющие художественные изображения.

Русский национальный характер в изображении Лескова.

Повесть «Очарованный странник» была написана Лесковым в 1873 году, в самый продуктивный период его творчества. Это программное произведение, то есть в нем есть то, что потом реализуется в остальных произведени­ях. Наряду с «Соборянами» и «Запечатленным ангелом» «Очарованный странник» может быть назван шедевром русской повести XIX века. В одном произведении автор показал самые разные сферы русской жизни: здесь и кре­постной уклад в имении графа, и южная степь, пленни­ком которой стал герой повествования, здесь и поразитель­ное изображение отношений животного и человека. Это жизнь, навертывающаяся на валик: детство, юность, тер­риториальные перемещения, фантастические элементы, страдания, любовные истории, человек и животное. И осо­бая миссия героя, Ивана Северьяныча, - искупление соб­ственного греха. Цепь приключений и фатальность. «Оча­рованный странник» - одна из тех повестей, которую нельзя бросить на полдороге благодаря такой манере по­вествования, когда факты и персонажи цепляются друг за друга. И вся история подается в элементарной, несерьез­ной форме.

Может быть, некоторые исследователи в какой-то мере правы: «Очарованный странник» впитал в себя очень много из авантюрной повести Запада и России. Необык­новенно детство героя: он был обещан Богу, но это обеща­ние не оправдывается. Мальчик, стараясь установить справедливость в животном мире, заводит голубей. Он совершает подвиг спасения графской четы во время езды на бешеных конях, а затем бежит из графского дома в знак протеста против несправедливости наказания. Встреча с цыганом. Обманутый им, без денег, без дома, выброшен­ный за борт жизни, он попадает в полицию, где его снова обманывают. Дальше - путь на ярмарку и очарованность лошадьми. Потрясенный красотой коня, который доста­нется победителю своеобразного поединка на плетках,

Иван, по существу еще мальчишка, засекает плеткой сво­его противника. По обычаю татар теперь он обладатель коня, жены, всеми уважаемый человек. А по нашим за­конам он «убивец» и достоин каторги. Татары спасают его и увозят в улус. Теперь он пленник: «Якши урус, будешь жить у нас. Лечить коней. У тебя будет все, - жены, кони, все. Только кожу на пятках подрежем и насыплем туда щетинки, чтоб не убежал...».

Лесков может передавать жар, разогретый воздух и полную тишину - азиатский покой, совершенно недоступ­ный европейцам. Степь. Здесь помещен русский человек, он приспосабливается к этим условиям: начинает пони­мать татарский язык. Целыми днями глядит он в азиат­ское жаркое небо, в его переходы от голубого до темно-баг- рового, пока не спустится ночь и не загорятся звезды. Не­долгая его жизнь вся перед ним. Память возвращает его в графское имение, в душе крепнет решение убежать. Вот и счастливый случай - русские миссионеры посещают улус, чтоб обратить неверных. Однако на его просьбу они отве­чают отказом: нельзя вмешиваться во внутреннюю жизнь народа, попал в плен - терпи, на то воля Божья. К тому же одному миссионеру отрубили голову, а второй исчез неведомо куда... Щемящая тоска не покидает нашего ге­роя. А вот и новые миссионеры, эти - буддисты. Судьба предшественников пугает их. Наскоро показав иноверцам Золотого змея, они покинули опасные пределы, забыв впо­пыхах ящик с пиротехникой. Практический ум Ивана Северьяныча включился тут же, он устроил татарам та­кое огненное пиршество, что те легли на землю и стали ждать конца. Он же бежал (со щетиной в пятках он спра­вился сам). Графское имение, порка и снова ярмарка, где торгуют лошадьми. Человек. Свобода. Лошади. Стихия. Обретение воли. И опять единение с конем.

Есть что-то извечно поэтичное в общении русского человека с конем: он и скачет на нем, и пашет, они кор­мят друг друга, конь выносит из битвы, из огня, не оста­вит в беде. Человек объезжает коня. Для Ивана Северья- ныча - в этом вся жизнь. Откуда взял Лесков коня-зверя? Из сказок, былин, песен? Нет, это только фон. Этот конь - и реальность, которая окружала Лескова, и создание его поэтического воображения, жаждущего потрясений.

В русской литературе нет подобного изображения лошади, это почти очеловечивание животного: грация, красота, разнообразие «характеров», раскрывающихся в общении с человеком, - все это подробно выписано. Иван Северьяныч Флягин - конник, вернее, поэт-конник. Он лучшую часть своей жизни проводит среди лошадей и на­ходит у них отклик на свои душевные побуждения. Его все время выручает животное. Это совсем другой мир - мир человека и животного. Здесь и человек тоже живот­ное, они сливаются, у них один и тот же характер, повад­ка, восприятие мира.

Встреча с князем - следующий этап жизни героя. Хоть он и жил стихийно, но жил в особенном мире - в оча­рованном. И сам обладал особой притягательной силой; все, все хотели, чтоб он работал у них. Князь не нарадует­ся на своего «конэсера». Если Иван Северьяныч купит коня, то это будет всем коням конь. И все-таки новая сти­хия врывается в жизнь нашего героя и захватывает его.

Иван Северьяныч - огромный младенец, человек с детской душой и богатырской силой. Он прошел через все испытания: огонь, война, любовь. Но что это за любовь? Начало загула - встреча с магнетизером. Цыгане, Гру- шенька. Ее голос, руки, волосы, тоненькая полоска про­бора, прикосновение. «Как будто ядовитою кисточкой уста тронет и во всю кровь до самого сердца болью прож­жет» . Какие уж там чужие деньги! Князевы «лебеди» ста­ями срывались под ноги Грушеньки. Она божество, мадон­на. Это не авантюрная повесть, там нет таких мотивов, как отказ от земного счастья, благоговение, преклонение пе­ред женской красотой. Особый мир открылся Ивану Се- верьянычу - небывалый мир первого чувства, где земная страсть слилась с неземным, мучительно-прекрасным. Лескову на редкость удалось описание разгульной силы платонической любви героя, как если бы он сам был за­хвачен этой цыганщиной.

Но автор вовремя затормозил и дал тривиальный исход с нарисованными сукнами: белая горячка, разговор с князем. Страсть обуздана, начинается новая тема - срод­ства душ, новый этап отношений между Иваном Северья- нычем и Грушей. Князю она набила оскомину. Он женит­ся на деньгах, пренебрегая достоинством и приличиями.

Князь - свистун, меркантилист, подлая душонка. Лесков дал искаженного, мерзкого Печорина. У Печори­на есть благородство, у князя - нет. Печорин может убить Грушницкого, князь - нет, зато может всех обмануть. Это не повесть, это вставной элемент. Лесков не делает гру­бых выпадов против современных авторитетов. Это не Достоевский (который назвал князя Мышкина Львом Николаевичем, чтобы досадить Толстому, и роман назвал «Идиот»; в лицо не скажешь, а в романе можно). Лесков этой грубой насмешки не допустит, но вырождение Печо­рина показывает с удовольствием.

Флягин, вернувшись из отъезда по Князевым делам, сталкивается с Грушей, равно близкой и к самоубийству, и к убийству, и выполняет ее последнюю волю, чтоб не дать ей совершить грех - по-цыгански, с ножом, расправиться с совершенно неповинной разлучницей. Он сталкивает ее с обрыва в реку.

А сюжет все еще вьется. Герою по воле автора пред­стоит попасть на военную службу вместо крестьянского сына безутешных родителей, там отличиться, совершив геройский поступок на войне, получить повышение. Иван Северьяныч стал дворянином, так как носит георгиев­ский крест. Но что это за дворянин - тысяча обязанностей и никаких прав! Потом ему предстоит попасть на «фиту», постричься в монахи (здесь развертывается эпический рассказ о жизни в монастыре), а там, к своему и всеобще­му удивлению, начать пророчествовать. Пробовали его от вредной напасти отучить строгостью - помогло, да не на­долго. Тогда по совету лекаря отправили его попутеше­ствовать. Иван Северьяныч отправляется по Святой Руси. Вот он и плывет на пароходе на Соловки, а если будет вой­на, сменит «клобучок» на «амуничку» и положит живот свой за отечество. Так кончается история, рассказанная самим героем по просьбе пассажиров парохода. Начало и конец повествования смыкаются.

«Очарованный странник» - это жизнь одного чело­века. Перед нами целая цепь законченных повестей, рас­сказанных самим героем. Он увлек слушателей: они сна­чала слушают недоверчиво, потом - заворожены его рас­сказом и наконец - очарованы. «Повествования своего минувшего он исповедал со всею откровенностью своей простой души». Эта повесть вполне могла быть романом, в ней есть романические узлы. Но романа здесь нет. Неко­торые исследователи сравнивают ее с авантюрно-приклю- ченческим романом: убийства, романтическая любовь, географическое перемещение, элементы мистификации или мистицизма, типичные герои - авантюристы различ­ных мастей. Но это чисто внешнее.

Иван Северьяныч - простой русский человек. Это не герой, не рыцарь. Это рыцарь каждый день, не он ищет приключений, а они его. Он не Георгий Победоносец, но все время побеждает. Убийства, если их попробовать клас­сифицировать, такие: убийство монаха - по глупости, из озорства; убийство татарина - в состязании, честной борь­бе; Груши - в силу ее просьбы. Приходится оправдать это­го человека во всех убийствах, кроме первого случая. С другой стороны, основная черта героя - его жертвенность: он спас графа и графиню, спас девочку, так как стало жал­ко мать. Он не может пережить убийства Груши, чувству­ет себя грешником (уходит не глядя и не зная куда). Он идет вместо рекрута в солдаты - во имя искупления свое­го греха. И в этом авантюрная повесть европейского скла­да не выдерживает противопоставления.

Черта жертвенности, покаяния вообще характерна для русского национального характера. У Толстого, До­стоевского, Тургенева, Гончарова - у всех раскаяние.

В повести «Очарованный странник» эта черта имеет до­минирующее значение. Это заставляет нас думать, что пе­ред нами не авантюрная повесть, которой нет эквивален­та в европейской литературе. Там все моменты есть - а раскаяния нет. Прошлый раз я излагал материал, связанный с по­вестью «Очарованный странник», исключительно для того, чтобы выкристаллизовать национальный характер героя. Элементы криминальности в этой повести не веду­щие. Необычность характера - вот яркая черта. Все вра­щалось вокруг него. Иван Северьяныч Флягин сделался для нас единственной точкой, на которой сосредоточилось все наше внимание. Лесков любит давать образ не идеальный, а реаль­ный, даже чрезмерно реальный. Иван Северьяныч по сво­им умственным способностям человек «немного того», он не рационалист, мечтатель. Он в душе артист. Как будто несколько придурковатый и в то же время необыкновен­но практичный, он в мире обычных людей своего рода уникум, способный на чувство необыкновенной силы. По своей природе Иван Северьяныч - художник. Многое по­нимает не сознанием, а ощущением, интуицией. Лесков- ский герой знает, то есть чувствует, что надо сделать, что сказать, ответить, он никогда не думает (кроме интеллек­туального героя, каким является Туберозов). Но ведь у Лескова никогда не бывает произведения с одним героем, его герой всегда обрастает средой, или, как сейчас бы мы сказали, коллективом, который заставляет его раскрыться полностью. В «Очарованном страннике» использован именно этот прием раскрытия характера главного героя. Не то что описание его, не то что его ха­рактеристика или портрет - все это есть, но не в этом глав­ное. Главное в том, что Иван Северьяныч Флягин постав­лен в такой ряд обстоятельств, которые сами заставляют его раскрыться, в этих обстоятельствах он действует со­вершенно различно, своеобразно, я бы сказал - оригиналь­но. И читатель постепенно забывает, что это повесть, что он имеет дело с литературным произведением. Его попро­сту увлекает одна, вторая, третья авантюра, которые выпа­дают на долю лесковского героя. Оттого-то многие иссле­дователи рассматривают повесть «Очарованный стран­ник» как авантюрно-приключенческую. Но это в своем роде единственное произведение. «Очарованный странник». Вдумайтесь в это назва­ние. О поэтике названий лесковских произведений мож­но говорить долго. Островский, к примеру, часто делал заголовками своих пьес поговорки. Лесков - никогда, у него иначе. Заглавие является тезисом всего произведе­ния. Названия его вещей играют различными гранями смысла произведения. «Очарованный странник»... Это название - ключ к повести. Странничество поэтической души, бессознательно тянущейся к красоте, способной прочувствовать ее совершенство, - и человек во власти чар, околдованный. Зависимый от прелести, не владею­щий собой из-за своей бесконечной впечатлительности, слабый при всей своей по-былинному богатырской силе. Как можно его обвинять?

А вот другое название - «Запечатленный ангел»... Здесь и ангел, и печать. И бесплотное идеальное начало - и бездушие, механическое кощунство государственной машины, способной продырявить шедевр и поставить на лике Архангела печать. Здесь и впечатлительность души ищущей, тяготеющей к духовному совершенству, безза­щитной. Здесь и великое мастерство - умение запечатлеть идеальное.

Когда читаешь Лескова, бываешь так захвачен тек­стом, что невозможно себе представить, что автор не пе­реживал того, о чем он так увлекательно пишет. Есть очень немного таких писателей, которые описывают то, что они не видели. В этом состоит сила убеждения художника: мы принимаем Кутузова таким, каким он описан у Толстого, а Ришелье - как у Дюма. В рассказе Лескова «На краю света» природа Севера описана очень точно. А ведь Лес­ков там не был, но он передал ощущение морозного возду­ха, захватывающего дух. Это дар проникновения. Этот дар он обнаружил в «Запечатленном ангеле».

Повесть «Запечатленный ангел» (1873), одно из са­мых ярких и совершенных своих произведений, Лесков написал на основании тщательного изучения научных и документальных материалов, представляющих собой два пласта знаний: жизнь раскольников и искусствоведче­ский план - старинная русская иконопись XV-XVII ве­ков. Лесков заготавливает материал двух планов: истори­ческий и научно-познавательный - для цикла очерков «С людьми древлего благочестия» (1863). А потом он со­здает рассказ «Запечатленный ангел», где предметом ху­дожественного осмысления становится научный матери­ал. Он этот материал перевоплощает и дает вторую жизнь произведению, которое уже есть, но которое он изменяет. И возникает впечатление, что в рассказе он пишет о той среде, которую знает. Этот мир его завораживает. Это осо­бый мир представлений, навыков, укладов различных го­родов: Нижний Новгород, Москва, Поволжье, Жостово. Писателя интересует, как жизнь отразилась в искусстве: мир изографов, состав красок, манера письма, характер живописцев. Очень многие страницы посвящены именно этому миру искусства и касаются всего: от характеров ико­нописцев до состава левкаса. Предметом изображения ста­новится самый материал иконописца.

Но ведь Лесков создает не искусствоведческий трак­тат, здесь должен быть повествовательный сюжет, интри­га. Поэтому здесь художник делается дважды художни­ком. Лесков описывает приключения в необычном мире с искусствоведческой и бытовой точек зрения. Все начина­ется с рассказа, но он перерастает в действие, и рассказ­чик исчезает.

А сейчас - небольшой исторический экскурс в область старообрядчества. Оно возникло в XVII веке в ответ на но­вовведения патриарха Никона. Русская жизнь была тогда очень пестрой. Когда восседал на троне Михаил, все зави­село от его отца, патриарха, который вернулся из плена и исем управлял. Тяжелее пришлось его сыну - Алексею Михайловичу. Власть должна была быть единодержавной, и почва под ногами колебалась (польская интервенция, шведская война, междоусобицы), не на что было опереть­ся. Что бы там ни говорили, опорой для власти всегда яв­ляется идеология, а извечно она была в русской православ­ной церкви. Но неустройство в церкви было огромно: под влиянием поляков проник католицизм, под влиянием шве­дов - лютеранство, татар - омусульманивание. Все это спле­лось. Все это надо было нейтрализовать. Церковь остава­лась ортодоксальной, но ее устои расшатывались. Тогда Алексей Михайлович решает создать «Кружок ревнителей благочестия», который должен был заботиться о благонра­вии церковной службы и неукоснительном соблюдении ее последовательности. А то ведь творилось невообразимое (и это в свое время высмеивал Курбский): шла служба, а кто-то тут же пел, другой - читал, третий - молился возле принесенной из дому иконы. Последовал запрет: своих икон в церковь не носить! Ограничили время службы, отменили одновременное пение и говорение.

Но жизнь ведь идет своим чередом - умер старый патриарх, избрали Никона, человека решительного, кру­того, реформатора по натуре, которого царь, отличавший­ся мягким и общительным нравом, считал своим другом. Никон сначала отказался быть патриархом. Тогда царь в Успенском соборе, перед мощами святого Филиппа, по­клонился Никону в ноги, умоляя его принять патриарший сан. И тот согласился с условием, что его будут почитать как архипастыря и дадут устроить церковь. Царь, а за ним все - и духовные власти, и бояре - поклялись ему в этом. Никон тут же приказным порядком все изменил. Чтобы вернуться к византийским первоисточникам, нужно все старинные церковные книги перечесть и ошибки испра­вить! Это мероприятие было решительным и трагическим, с него-то все несчастья и начались. Русское духовенство очень плохо знало греческий. За три столетия переписчи­ки наошибались, исправляющие их вносили новые иска­жения. Например, в Номоканоне написано: «Аллилуия, аллилуия, аллилуия, слава тебе, Боже», а в другом экзем­пляре «Аллилуия» повторяется лишь два раза, значит, нужно исправить. А ведь сколько святых молились по этим книгам! Они от этого стали священными и святыми. «При чем тут Византия? - сердились сторонники стари­ны. - Она же пала под саблями турок, опоганена мусуль­манством, покорилась Магомету, она нас наставлять не может!» Никон был очень умным и находчивым челове­ком, он возражал: «А мы возьмем толмачей с Украины». Нашли специалистов в Могилевской Коллегии (Петр Мо­гила с большим трудом создал Коллегию - поляки не дали назвать ее Академией; оттуда вышли Дмитрий Ростов­ский, Иннокентий), и толмачи хлынули в Россию. Святое святых - церковные книги подверглись сверкам с первоис­точниками на древнегреческом и исправлениям. В глазах сторонников старого порядка это было святотатственным нарушением древнего благочестия. Никон объявляет троеперстное крещение, а старики презрительно говорят: «Табак нюхают».

Помните картину «Боярыня Морозова» Сурикова? Там на заднем плане в направлении движения ее руки сто­ит маленькое островерхое строеньице - это церквушка. В старой архитектуре были башни, убегающие ввысь, из дерева. Так вот, Никон запретил строить такие церкви, приказал строить пятиглавые, как в Византии, чужие. Реформа коснулась и музыки. Стали петь не по крюкам, а по нотам. Старообрядческое пение по крюкам очень неме­лодично для непривычного слуха. В церкви появились певчие, и происходило что-то вроде концерта. Изменилась и иконопись. Она стала более изысканной, но уже не так проникающей в душу. Уходили в прошлое старинные лики с их бесконечной грустью и тишиной. На иконе со­вмещаются человеческий облик и нечеловеческий: боль­шие глаза, тонкие руки, поворот туловища, грусть в гла­зах, бесконечная грусть... Как изобразить Бога? В ста­рорусской иконе потеряно все плотское и оставлено сверх­человеческое, нет объема. А в новых изображениях нет сверхчеловеческого. Боги делались людьми, молитвы - концертами, здания - не те. Это была духовная база для разногласий, оппозиции.

Но ведь для того чтобы провести реформы, нужны колоссальные деньги. Патриарх Никон, как человек ум­ный, из народа, представитель среднего слоя духовенства, нищих попов, отлично знал, что с бояр да купцов многого не получишь, а вот сельский поп с мужичков возьмет все что нужно. Он и обложил церковь податью. Теперь Никон как царь, у него и двор свой. Алексей Михайлович не мо­жет с ним не считаться. Но крестьяне с ним мало считались. А сельские попы говорили уже: «Никон - волк!» И произо­шел страшный раскол между церковью и старообрядцами. Государство, Алексей Михайлович должны были встать на сторону Никона, так как это было передовое направление. Преобразования были необходимы России.

Раскол принес разорение стране. И духовенство изнывало от налогов, и мужики. Во главе старообрядцев стоял протопоп Аввакум, исключительно интересная лич­ность. Раздались его свирепые проповеди против патри­арха Никона. «Я его лаю, Антихрист он!» - писал Авва­кум. И был в конце концов сожжен вместе со своими бли­жайшими приверженцами в Пустозерске (там за лесом есть площадка с его именем и крестом). Люди целыми деревнями уходили в леса. В расколе участвовали бояре (Урусовы, Морозовы). Почему? А потому, что они при Никоне утратили былое политическое значение, потеря власти их оскорбила. Часть боярства, обиженная придвор­ными интригами, утратившая свое политическое значе­ние, хваталась за раскол, как за соломинку.

Был уничтожен Аввакум. Позже - судим и сослан Никон. Новое церковное устроение утвердилось, но старо­обрядчество не теряло своей жизненной силы. В XVIII веке преследования старообрядцев привели к самосожжениям: изба горит, а они стоят внутри и поют канон. Что могут сделать власти с таким пренебрежением к смерти? Петру I все это было безразлично - пусть только платят. Хочешь ходить с бородой - ходи (и у Христа была борода!), но толь­ко изволь платить за бороду.

Внутри раскола было множество сект: беспоповцы, бегуны (бегали от всякой власти), прыгуны (прыгали от чиновников, полиции - так сказать, неуловимые спорт­смены), хлысты (это была страшная секта). Надо было что- то делать: сектантство - страшная вещь.

В XIX веке старообрядцев старался «приручить» киевский митрополит Платон (в миру Николай Иванович Городецкий). Он придумал: пусть старообрядцы остают­ся старообрядцами, но нужно ввести единоверие. Посколь­ку у старообрядцев не было епископа (они своих попов выбирали, и на тех, таким образом, не было благодати), Платон предложил им: «Мы вам дадим настоящих свя­щенников, они будут вести службу по вашим книгам, так, как вам нужно». Священники с охотой и интересом отнес­лись к этому начинанию, но старообрядцы - ни в какую. Иной священник ждет, ждет их к службе, а потом пойдет в соседний лесок и отыщет их там, творящих молитву. Самое противное, что в это дело была вовлечена полиция. Это как раз то самое время, о котором пишет Лесков в «За­печатленном ангеле». Митрополит Платон увидел, что раскольников так просто не убедишь, что они устраивают диспуты, и там их, начетчиков, не побьешь.

Эти споры были и в наше время. Как-то лет 50 назад в летнюю ночь перед праздником Владимирской иконы Божией Матери я видел, как сходились раскольники и православные у озера Светлояр Нижегородской области. Одни шли в черном, другие - в белом. И те и другие несли в руке по полену. Признаться, это меня озадачило. Люди в белом с поленьями и в черном с поленьями располага­лись отдельными группами. Каждый пел свой псалом. Когда стемнело, каждый прикрепил к своему полену заж­женную свечу и пустил по воде. Озеро в ложбине, ветра нет. Какая это была красота! Поленья почему-то сомкну­лись в круг, и посреди озера образовалось два светящихся кольца от горящих свечей - реальное и отраженное, не менее яркое. И тут они запели... Кольцо из свечек и крю­ковое пение - страх и восторг!

По преданию, в озере Светлояр утонул город Китеж, и благочестивый человек, если обойдет вокруг озера, уви­дит тот город.

В старообрядческой среде складывался ранний рус­ский капитализм. Так как старообрядцы были люди гони­мые, им надо быть обеспеченными деньгами. Их среда - это тот мир, где каждый друг за друга заступится. Такая сплоченность и помогла им выжить и в XVII, и в XVIII, и в XIX веках. Оттуда - Мамонтовы, Алексеевы (Стани­славский), Щукины, Морозовы. Наши меценаты - из ста­рообрядческой среды (Бахрушин из кожевников, Морозов из мануфактурщиков). Среда эта была исключительно здоровой, талантливой, работящей, крепкой своей взаи­мовыручкой и сплоченностью, богатой. Они работали на совесть, не изменяя своей вере, живя идеально чистой се­мейной жизнью. (Пока жена жива - не смеешь жениться вторично, иначе тебя задавят, экономически задавят.) Старообрядец не мог пить водки, иначе его просто выбро­сят из среды, сочтут ничтожеством. Он не курит (тяжело быть старообрядцем!). Строили себе в стороне, подальше от властей, дом, вокруг деревья, река, в глубине дома - облюбованная комната, в которой разложены иконы (с ними они никогда не расстаются). И живут и трудятся с молитвой. Старообрядчество - это, в сущности, сильный экономический союз с поддержкой религии. У мастеров - золотые руки, у главарей к тому же ясные головы, так они и соединялись в артели, профессиональный и экономиче­ский союз, освященный единой верой. Необоримые люди! Но было у них одно уязвимое место...

Это уязвимое место было и в той артели каменщи­ков (мостостроителей), о которой повествует Лесков в «За­печатленном ангеле». Артельщики - люди умелые, но в некоторых вещах беспомощные. Они нуждались в посред­нике между собой и властями, в организаторе, который бы вел всю их документацию, и провизией бы обеспечи­вал, и по почте деньги семьям бы переводил. Есть такой персонаж и у Лескова. Пимен, конечно, прохвост, «пус­тота», но без него никак невозможно. По виду он благо­образен, нравится городским властям, умеет найти к ним лазейку, но по сути - болтлив некстати, и приврет, и не слишком честен. Лесков умеет таких изображать, видел их, когда служил у А.Я. Шкотта.

Артель каменщиков возводила восемь быков на Днепре, и старообрядцы-артельщики жили привычной им жизнью, очень довольные своим местопребыванием. Там тополя были островерхие, и очаровали они их своей схо­жестью с рисунками на полях их молитвенных книг. И довольны они были тем, как спорилась работа, а глав­ное, тем, как славно смотрелись их любимые иконы в по­тайной комнатке - « Пресвятая владычица в саду молится» и «Ангел-хранитель», строгановской работы. Мир, тиши­на, чистота, все украшено белыми полотенцами - такая благодать, что уходить не хочется. И тут случилось несча­стье: икона ангела упала с аналоя. Как она упала - неиз­вестно, только с этого-то все и началось.

Лесков говорил, что он не писатель, а секретарь жиз­ни, передающий, записывающий факты. В городе евреи торгуют контрабандой, чиновники едут на ревизию. Глава ревизии поехал, действительно всех накрыл. За взятку от­дал печать, чтобы евреи опечатали свои лавки. Торговцы контрабанду вынесли, переждали день-другой и требуют с него денег, а не то грозят подать в суд за срыв коммер­ции. За деньгами кинулись к староверам, а тем неоткуда их брать. Тут все и заварилось. Жена ревизора наслала на староверов жандармов, те приехали и увезли иконы, за­печатав их сургучом, и икону ангела тоже: «пресветлый лик этот божественный был красен и запечатлен, а из-под печати олифа, которая под огневою смолой самую малость сверху растаяла, струила вниз двумя потеками, как кровь, в слезе растворенная...». Тогда артельщики решают под­менить иконы. А для этого нужно найти мастера, изогра­фа, который напишет новую икону.

Дальше в повести начинается новая история. У Лес­кова очень часто в одной вещи - несколько рассказов. Рассказ для Лескова - главный жанр, и он им почти брави­рует: рассказ в рассказе; рассказ, претендующий на исто­рию; рассказ, носящий характер любовного приключе­ния, трагедии. Иногда Лескову бывает трудно, он не мо­жет остановиться: «Житие одной бабы» пишет так, как писали современники - Левитов, Успенский, Решетни­ков. Но те писали локальные рассказы, а у Лескова - много страниц, соединенных легкими мостиками, которые почти не различишь. Исследователи сравнивали его рас­сказы со сказками «Тысячи и одной ночи».

Новый поворот сюжета: рассказчик Марк и отрок Левонтий отправляются на поиски изографа. По пути ста­рообрядцы встречаются с пустынником Памвой. Он еретик, то есть новой веры, у него не может быть никакой истины, но мнению рассказчика. Но «Левонтий хочет узреть, како­ва благодать господствующей церкви». Памва не речист. Па все отвечает: «Слава Богу». Происходит немой диалог: Левонтий и Памва что-то говорят друг другу без слов. Марк понимает, что Памва и в аду утихомирит чертей: «сам про­сится в ад, на все отвечает смирением, он и демонов всех к Ногу обратит, недаром я его опасался». «Неодолимый сей человек». Человек лишен всякой злобы, словно и не чело­век. И Памва посеял сомнение в душе странника Марка: «Значит, сильна церковь, если такая вера».

Повесть «Запечатленный ангел» всех восхитила, пока не был напечатан финал. Финал неожиданный и по­чти неправдоподобный: разоблачение чуда неубедитель­но. Англичанка наклеила бумажку, а она отлетела. У Лес­кова все на грани случайности. Он показывает, что чуде­са - это только случайности, совпадения, смешные и в то же время трагичные. Писателю чудеса не удаются: он человек приземленный, несмотря на поэтичность его произведений. Мера вымысла и мера фантазии не выхо­дят у него за рамки действительности. Сам писатель при­знавался, что ему пришлось переделать конец. Эта одна из тех вещей, в которой Лесков не смог или не захотел дать разрешение конфликта.

Исследователь хочет видеть в изучаемом произведе­нии шедевр. Лесков, может быть, боялся этого шедевра. Прозаизмы - одна из лучших сторон его творчества. В «За­печатленном ангеле» прозаизм на прозаизме.

В этой повести одна идея - найти истину. Через что? Через изображение ангела. «Над нами смеются, что будто нас англичанка на бумажке под церковь подсунула. Но мы против таковых доводов не спорим: всяк как верит, так и да судит, а для нас все равно, какими путями Господь чело­века взыщет и из какого сосуда напоит, лишь бы взыскал и жажду единодушия его с отечеством утолил».

«Левша».

В «Левше» (1882) поражает юмор, сосредоточен он в основном в языке. Рассказчик начинает так: «Когда им­ператор Александр Павлович окончил венский совет, то он захотел по Европе проездиться и в разных государствах чудес посмотреть. Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разго­воры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели, но при нем был дон­ской казак Платов, который этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил». Едва ли так, именно этими словами, мог заговорить рас­сказчик. Это говорит автор.

В этой маленькой повестушке, в этом «сказе» Лес­ков в юмористической форме повторил все те идеи, кото­рые он постоянно развивал в лучших своих произведени­ях, ему предшествующих. Однако это произведение не напоминает ни одно из предыдущих, и совсем не потому, что он одел его в новый «костюм» сказа. На самом деле «Левша» - имитация сказа, а не сказ. Ни в каком сказе вы не встретите «твердоземного моря», «Аболона полве- дерского», «двухсестной кареты» - это все словечки, вы­думанные автором, тот словесный аксессуар, которым Лесков украсил свою повесть. Это такой многоплановый художник, который умеет одну и ту же проблему повора­чивать в разные стороны, рассматривать одно и то же с разных точек зрения и создавать каждый раз оригиналь­ные, новые образы.

В «Левше» разворачивается повествование с огром­ным историческим фоном: Петербург, Тула, Лондон. Александр I, Николай Палкин, казак Платов (чем-то это напоминает историю градоначальников Салтыкова-Щед- рина), англичане, тульские умельцы, английский шки­пер, граф Чернышев и так далее. Оно ведется так, что создается иллюзия реальной, возникающей на глазах и развивающейся жизни. Здесь типичная лесковская пано­рама: быт, история, этнография. И характер человека.

Психология русского человека дана в нескольких ракурсах. Это и западник Александр I, «республиканец на троне». Это характер русского европейца. Это и Нико­лай Палкин - тоже русский европеец, но жестокий, не подверженный либеральным идеям (он скупо представлен Лесковым). Казак Платов (этот тяготеет к славянофилам). Платов не понимает, зачем по Европам ездить, ежели «донцы-молодцы дванадесять язык прогнали», а государь просит Платова: «Пожалуйста, не порть мне политики».

Национальный же герой для Лескова - Левша. Он не только умелец, но и умница, и патриот, и честнейший человек. Он не прельщается английской приманкой: «Мне, - говорит, - с англичанкою, хоть и повенчавшись к законе, жить конфузно будет», «зачем напрасно деву­шек морочить». Мастер не собирается оставаться в Анг­лии, «идея эмиграции» для него исключена, на предло­жение англичан остаться (все условия создадут - только работай!) отвечает отказом.

Герой безмерно талантлив. Но рядом с этой гениаль­ной Россией писатель нарисовал такую безнадежность, такую мрачную картину русской жизни, какую никто из русских писателей не рисовал. Ни Салтыков, ни Достоев­ский - никто. Да, солнечная, чарующая Россия, которую он изобразил в «Соборянах», (не расставайтесь со сказкой) навсегда от него ушла. Теперь у него все другое. Вот один эпизод - страшное изображение, как Левшу везут на из­возчике из одной больницы в другую, как его сбрасывают с пролетки, тащат за ноги, и он головой стукается о ступе­ни, сдают в простонародную Обухвинскую больницу, «где неведомого сословия всех умирать принимают» (раз у него нет «тугамента», в другие больницы его не брали). Когда приехали, он еле говорил. А того английского шкипера, которого никто перепить не сумел, приняли по-божески: вымыли, вытерли, побрили, дали гуттаперчевую пилюлю, и он жив-здоров, в почете и уважении, справляется о сво­ем русском камраде. Чужеземный шкипер на нашей зем­ле себя превосходно чувствует, до самого Скобелева Ми­хаила Дмитриевича, не знавшего ни одного поражения дошел, потребовал, чтоб тот заступился за Левшу, и Ско­белев делает что может. Посылает к Левше врача, а Лев­ша только и успел что перед смертью последнее слово, к государю обращенное, высказать: «...у англичан ружья кирпичом не чистят; пусть чтобы и у нас не чистили, а то, храни Бог войны, они стрелять не годятся». Врач тут же к графу Чернышеву, чтоб тот государю доложил, а Черны­шев его прогнал. Что такое врач в Российской империи? Клистирная трубка, которая должна знать свое место! Этот граф Чернышев одно время был адъютантом Наполеона. Александр и Наполеон решили обменяться адъютанта­ми - такой красивый жест братьев-императоров. Черны­шев, хоть и был адъютантом Наполеона, но собирал воен­ные сведения посредством подкупа, а использованные бумажки под ковер клал. Когда дело было сделано, он за­тосковал по России, так затосковал, что взял и уехал из Парижа в Петербург. Наполеон был поражен, что его «брат Александр» приставил к нему адъютанта-шпиона! Впро­чем, и наполеоновский адъютант занимался тем же при русском царе. Россия и Европа - вот вопрос, который во все времена стоял перед русским человеком.

Но вернемся к нашему необразованному гению - все претерпевшему и испытавшему русскому человеку. Идея «Левши» ясна: Россия - та страна, с которой ничего нельзя сделать, она начинена талантами, себя не сознающими. Они растут не в академиях, не в университетах - нет! Это та земляная Россия, которая, как ключевая вода, как россыпь золота, прет из почвы. Только не трогайте их, дайте им жить.

По-своему, и все станет на свои места.

* * *

Лесков - сугубо национальный писатель. Он удобен для изучения русского быта, русской жизни, русского характера.

Лесков составил каталог национального характера. Тогда как у других писателей герои разных произведений, в сущности, являются вариациями одного психологиче­ского типа. У Толстого во всех романах встречается Нех­людов. У Достоевского - человек из подполья. У Гончаро­ва - везде Обломов (Райский). У Тургенева - несчастный герой, русский интеллигент, мямля, растяпа, ничего не умеющий, нерешительный.

Идеал Лескова - свободный человек, и в этом смыс­ле он писатель 60-х годов. Лесков любит давать образ не идеальный, а реальный, даже чрезмерно реальный. Осо­бенность лесковского героя в том, что он показан таким, какой он есть. Лесков не заставляет его каяться, прохо­дить испытания. Писатель далек от поучений, морализа­торства. Он по-настоящему крепко и истово верил в рус­ского человека и при этом не идеализировал его. Глупость, воровство - все это при нем, он даже щеголяет этим.

Но зато он во всем виртуоз - каменщик, изограф... Он безгранично талантлив. Моцартовское начало живет в русском человеке очень сильно, и это дает Лескову надеж­ду, что нация имеет особую мессианскую роль, позволяет верить в будущее России. Лесков никогда не был славя­нофилом, не верил, что свет придет с Востока, не разде­лял идей старообрядцев, но их чувство красоты, поэтич­ность, гармоничность, нравственная крепость, мастерови- тость убеждали его в природной неодолимости русских людей. Он верил в Ивана - Ивана-дурака, Ивана-цареви­ча, который не слезал с печи, с царем говорил, жар-птицу за хвост поймал, все преодолел и царство возглавил. Лес­ков верил в его талант. И здесь он спорит с Гончаровым, который изобразил русского человека как творца, ничего не сотворившего (Обломов).

Тема русского национального характера замечатель­но раскрыта в «Очарованном страннике», «Левше» и дру­гих рассказах. Иван Северьяныч, Левша - типичные ге­рои. Левша - русский гений, необразованный, у него нет никаких понятий о науке. Вся его сила - в руках, умении, искусстве. Этот характер художника - русский нацио­нальный характер, с точки зрения Лескова. Артистизм натуры русского гения в том и заключается, что это не Леонардо, который, как анатом, может по линейке изме­рять пропорции. Этот ничего не может - только собствен­ными перстами. Это схвачено очень верно, характерно.

Но у Лескова всегда слышен вопрос Гоголя: «Русь, куда ж несешься ты?» У него везде - горькая мысль о том, что страна рождает гениев, но не может пережить, при­менить этой гениальности. Иван Северьяныч - артист в душе. Но жизнь его - это задворки, конюшни, дьявол на гулянке. Чего достиг Левша? Что было итогом его жиз­ни? А вот чисто русский спор - кто кого перепьет. В этом - трагический парадокс русской жизни.

Эти рассказы входят в цикл рассказов о праведни­ках. Новая грань национального характера. «И пошел я искать праведных», - пишет Лесков. «Без трех праведных несть граду стояния». Луч света еще есть. Лесков еще в этом не разочаровался.

Праведник - исключение. Для него святость - это норма поведения. Он светоч миру, сосредоточивший в себе все лучшее своего времени, ориентир для всех. Это вневременное явление, это люди будущего, пример для воспитания души, духа. Праведник выпадает из поня­тия повседневной жизни. Это человек, избравший крест­ный путь. Лесковские же герои, наоборот, живут в «гуще мира». Вы помните, как у Пушкина? «Но строк печаль­ных не смываю»: поэт не отказывается от «черненько­го» в своей жизни. То же мы видим у Лескова. Его пра­ведники - обычные люди. Как говорит его герой, Зенон из легенды «Гора», «я вовсе не свят и даже наоборот, я очень грешен». Но эта обычность делает их необычными и оригинальными.

Праведник имеет власть не над другими, а над со­бой. Лесковские праведники - это люди долга. Но нет спе­циальности «праведник». У Лескова он тоже человек. Это люди, предпочитающие деятельное добро. Писатель их ищет в разных сословиях: Шерамур - разночинец, Тубе­розов - протопоп, Павлин - швейцар, Постников - солдат, Рогожин - дворянин, Протозанова - княгиня. Свой долг Протозанова видит в том, чтобы «себя поочистить, умы просвятить знанием, а сердца смягчить милосердием». В отличие от героев Достоевского, которые занимаются те­оретизированием по вопросам веры и безверия, мировоз­зрения, лесковские герои - практические праведники.

Лесков подошел к русской жизни с такой стороны, с какой до него никто не подходил. Он нарисовал челове­ческие характеры различных сословий и социальных групп: от боярской знати до низшей братии. Все эти рус­ские люди, так живописно представленные Лесковым, по существу, всеобъемлющий уникальный словарь русско­го языка. Его произведения дают материал для историче­ских очерков, художественных этюдов, армейских обзо­ров, истории русского духовного сословия от дьячков до архиереев. Это, очевидно, и придает его произведениям такой запас прочности.

Лескова я считаю наиболее русским писателем в том смысле, что у него все построено на слове. Все сословия, герои говорят своим языком, шероховатым, грубым, неряшливым. Лесков виртуозно владеет словом. Может, поэтому современники настороженно относились к нему. Его не столько интересует сюжет, образ, герой, сколько звучание слова. Трудный он писатель, трудный для пони­мания. У него никогда не знаешь, что хорошо, а что пло­хо. Лесков - человек мысли, глубокой и постоянно скры­той. Между ним и читателем всегда стоит стена. И Тол­стой, и Достоевский проще. И в смысле языка они проще. У них все работает на психологии героя, а у Лескова все работает на психологии слова. Гончаров, Толстой, Досто­евский пишут мыслями, у них везде - идеи, идея делает­ся господствующей. У Лескова идея спрятана за словами, у него все в слове. Критики называли его манеру «шутов­ством» . Но через слово у него раскрывается суть. Лесков - писатель слова. «Горьким словом моим посмеюся». Его сила в языке.

[1] И.В. Столярова - специалист по истории русской литературы XIX в., лесковед, автор книги «В поисках идеала».

[2] Веселовский А.Н. «В.А. Жуковский. Поэзия чувства и "сердеч­ного воображения"» М.: INTRADA, 1999.

Ч1сх. 20, 13-15.