Терминатор.

17.12.2003, Сан-Франциско, США.

Полутемный зал, как в небольшом провинциальном кинотеатре. Десяток рядов кресел, обитых красным плюшем, пустуют, лишь в первом ряду на удалении друг от друга сидят три молодые женщины. Одна из них – миниатюрная худая девица с яркой внешностью кореянки с глянцевого календаря, совсем молодая, почти девочка, жует жвачку и с независимым видом изучает лепной потолок. Две другие – блондинка и рыжая, сидящие по обе стороны от кореянки, выжидательно смотрят на освещенную пустую сцену, искоса наблюдая за соседками.

Откуда-то сбоку на сцену выходит бизнес-леди с короткой темной прической, в строгом костюме и на высоких каблуках. Движется изящно и очень уверенно, совсем не глядя под ноги – ее взгляд обращен куда-то вверх, выше голов сидящих девушек, на губах – приветливая улыбка – красивая и холодная, как и сама леди.

– Рада приветствовать вас в группе Урса, – голос низкий, с легкой хрипотцой, которая так нравится мужчинам, – в течение ближайшего часа я собираюсь объяснить, почему и зачем вы здесь. Чтобы нам было легче понять друг друга,  я сейчас вас ознакомлю с одним произведением, – не дожидаясь согласия, леди прикрыла глаза и патетично, словно поэтесса начала двадцатого века, начала читать по памяти:

Что делать, если за два месяца с неба не упало ни капли дождя, если сочная трава, дававшая пищу табунам, вся высохла, а некогда полноводное озеро, из которого пили и люди, и животные, превратилось, в топкую лужу с растрескавшимися краями и скоро, похоже, исчезнет совсем? Что делать, если дикие стада легконогих и рогатых, с ароматным мясом, способным насытить и мужчин, и женщин, ушли от засухи на юг, а вам туда пути нет – люди юга встретят пришельцев острыми стрелами, а с выжившими сделают такое, о чем страшно думать, не только говорить? Не знаете, что делать? А люди племени Черной Лошади знают, и они идут к шаману, которого даже старики не помнят молодым, и просят шамана поговорить с духами. Ужасен лик шамана, страшны его черные глаза, почти скрытые за длинными белыми волосами, сердце его сделано из камня, но он жалеет свой народ. И шаман идет в степь и долго говорит там с духами, а вернувшись к племени, сообщает, что духи согласны принять жертву – страшную жертву, которую в последний раз приносили столько зим назад, сколько пальцев на руках у пятерых воинов. И возрадовались люди Черной Лошади, и выбрали пять прекраснейших дев и столько же самых быстрых черных скакунов, и отворили им кровь, и смешали кровь всех жертв, и вылили ее в огромный костер, а потом сожгли все десять тел дотла, а пепел развеяли по шести сторонам света. И радовались отцы дев и хозяева скакунов, и громче других повторяли за великим шаманом страшные и непонятные слова, кружа всю ночь вокруг огня, а когда утреннее солнце принялось красить восток в цвет крови, начался сильный ветер, и небо вновь сделалось черным, как ночью. И сверкнула молния, и грянул гром, и полил дождь. Такого дождя не помнили даже старики – дождь лил семь дней и семь ночей, потоки воды со всей степи стекали в топь, бывшую озером, и снова наполнили его, и стало оно еще шире и глубже прежнего. И потом много лет пили из озера люди племени, и их табуны, и стада легконогих и рогатых с вкусным мясом. А потом женщины племени родили дев еще прекраснее прежних и нарекли дочерей именами тех пятерых, принесших дождь. И в табунах появился приплод, и в приплоде было много черных, и из них выросли жеребцы еще выносливее и быстрее, чем те, что принесли дождь.

Закончив читать этот жутковатый и циничный текст, Леди резко склонила голову и замерла, словно в ожидании аплодисментов, которые тут же последовали – впрочем, хлопала лишь кореянка; по ее непроницаемому лицу сложно было сказать, действительно ли ей по душе пришлась декламация, или просто пришло на ум поразмять руки. Жевательные движения, которые девушка не сочла должным прервать, наводили именно на такую мысль.

Бизнес-леди поприветствовала улыбкой новую поклонницу и обратилась ко всем троим, сидящим в зале:

«Как вы это оцениваете, современные юные просвещенные дамы, чуждые суевериям, умеющие пользоваться прокладками с крылышками и без крылышек и знающие, йогурт какого производителя полезнее всего с утра для сонного желудка?».

Сидящие девушки не отреагировали, тогда, бизнес-леди обратилась к кореянке:

– Прошу, вас, Хия!

Хия воспитанно, словно хорошая ученица, встала и вежливо уточнила:

– Оцениваю – с какой точки зрения? С рациональной? С этической?

– Начнем с рациональной.

– С рациональной точки зрения убийство женщин и животных было абсолютно бессмысленным – ливень никак не связан с этими жертвами.

– Есть другие мнения? – Леди поочередно внимательно посмотрела сначала на блондинку, а затем на рыжую, и, не дождавшись ответа, сообщила:

– Ответ неправильный. Ливень и последующий потоп напрямую связан с жертвоприношением.

– Наверное, это была магия, – иронично предположила кореянка.

–Хия – вы же культурная и образованная девушка! Магии не существует. То, о чем я рассказала, называется секвенция.

– Я поняла, чему вы клоните. Можете считать меня сумасшедшей, но не нужно держать за дуру, и идите к черту со своими тестами и проверками, – последние слова Хия произнесла уже развалясь в кресле – от школьницы-отличницы не осталось и следа, с Леди разговаривал очень злой и опасный человек.

Казалось, что Леди не заметила беспричинной агрессии, ее голос оставался спокойным и доброжелательным:

– Я не сомневаюсь в вашем уме и психическом здоровье, Хия. Сейчас я попробую в двух словах объяснить различие между магией и секвенцией – это знание вам пригодится в самое ближайшее время.

– Во-первых, магии, как я уже сказала, не существует. А во-вторых, обряд, который я описала, – воспроизводим. Он может быть воспроизведен не чародеем или волшебником (которых, разумеется, не бывает), а кем угодно, если будут в нужном порядке выполнены необходимые действия (они, к слову сказать, называются элементами секвенции). Добавлю, что для успешного выполнения секвенции должно быть удовлетворено еще одно условие, – Хия молчала, ожидая продолжения; чтица – тоже, ожидая вопроса.

– Хорошо, я спрошу, – устало согласилась девушка. – Какое условие?

– Между двумя выполнениями этой секвенции должно пройти не менее сорока восьми лет. Кстати, этот промежуток называется периодом безразличия секвенции.

– Существуют разные секвенции, и у каждой из них свой период безразличия? – не поднимаясь с места, спросила блондинка – она, словно в укор кореянке, приняла приветливый тон, предложенный наставницей,  но побелевшие кисти рук, сцепленных на коленях, наводили на мысль, что вопрос продиктован не только желанием поддержать  абстрактную беседу.

– Совершенно верно, Сандра, – подтвердила бизнес-леди, – ты уже поверила в секвенции? – в ответ блондинка лишь пожала плечами.

– А теперь, уважаемые дамы, – следующий вопрос, – как вы думаете, что в вас троих есть общего? Подскажу, что ваше общее – это то, что вас отличает от других. Смелее! Джуди, давай начнем с тебя!

Рыжая девица равнодушно смотрит на леди – вид у нее слегка сонный, и не похоже, чтобы у нее были какие-то предположения.

– Откуда тебя сюда привезли? – обращается к ней Леди. Рыжая отводит глаза и продолжает молчать.

– Из лечебницы Святого Патрика, верно? Не стесняйся, тебе не следует ничего скрывать от девочек – у вас не должно быть тайн друг от друга. Что ты там делала?

– Меня там лечили – старательно, долго и безуспешно, – в равнодушном голосе рыжей неожиданно проступил вызов.

– Лечили – от чего?

– От слуховых галлюцинаций, – обе соседки одновременно повернули головы направо и уставились на Джуди. В зале снова повисло молчание. Убедившись, что все с ожиданием смотрят на нее, девушка пожала плечами и начала рассказывать.

С раннего детства она временами слышала музыку и голоса, которых кроме нее никто не слышал. Это явление возникало по нескольку раз в год и особых неудобств девочке не доставляло. Музыка начинала играть внезапно – это могло случиться днем, вечером, ночью – и в любом месте. Звуки были самыми разнообразными – начиная от известных Джуди виолончели и органа, и заканчивая инструментами, которых девочка прежде не слышала. Иногда к инструментам присоединялись голоса – низкие и высокие, мужские и женские – но всегда чарующие. Голоса иногда пели без слов, а временами произносили слова на неизвестном языке. Услышав музыку, девушка всегда замирала, стараясь не двигаться, чтобы не упустить ни одного из чудесных звуков. Нет, она, конечно, могла двигаться и продолжать дело, которым занималась, но этого совсем не хотелось делать – казалось, что нет ничего приятнее, чем в оцепенении внимать небесной музыке в предвкушении высшего наслаждения. В какой-то момент родители обратили внимание на странное поведение ребенка, и Джуди всё им рассказала, после этого начались бесконечные посещения врачей.

– Ну как, юные дамы – вам это знакомо? – с нетерпением, едва дождавшись конца рассказа, спросила хозяйка, – Хия, хочешь что-нибудь добавить?

– Иногда музыка становилась всё тише и тише, пока не замолкала совсем, а мне хотелось, чтобы она не прекращалась, – задумчиво произнесла кореянка – от ее агрессии не осталось и следа.

– А иногда она набирает силу и завершается мощным аккордом, похожим на взрыв, – без приглашения вступила Сандра, – поначалу этот взрыв ощущается как страдание. Я чувствую, что произошло что-то непоправимое, словно этот аккорд убил кого-то, кто мне очень дорог, а затем приходит наслаждение, и я стыжусь его, словно получаю удовольствие от чужой боли. А потом наслаждение делается таким сильным, что я забываю о стыде – оно становится таким мощным, таким неуправляемым, как… как…

– Мы все знаем, как это бывает, – с улыбкой произнесла леди.

– Вы тоже… – догадалась Хия.

– Да. Музыка и голоса, которые мы слышим, называются грэйс. Мы так ощущаем готовую свершиться секвенцию. А завершающий взрывной аккорд говорит о том, что секвенция состоялась. Если бы мы присутствовали при жертвоприношении, состоявшемся уже более пятисот лет назад, могли бы получить большое удовольствие, – губы леди снова тронула улыбка – не то грустная, не то ироничная.

– Я так и думала, что это не болезнь. Ведь – это правда, мы – не больны? – хотя вопрос задала Сандра,  ответа требовательно ожидали три пары глаз.

– Мы больны так же, как зрячий по сравнению со слепым, как слышащий по сравнению с глухим, как атлет по сравнению с разбитым параличом; мы называем себя граспéссы, и мы можем чувствовать то, что другим не дано, – леди снова решила перейти на эпический стиль, и вышло это, нужно признать,  впечатляюще и естественно.

За круглым столом в небольшой уютной полутемной комнате происходит чаепитие – три девушки, уже перестав чураться друг друга, оживленно обсуждают хозяйку дома. Главный вопрос – для чего их сюда привезли? Предположения высказываются самые разные, включая не вполне приличные – девушки сплотились перед лицом неизвестности и не особенно деликатничают. Раздается вежливый стук, и дверь открывается. На пороге стоит хозяйка, легка на помине:

– Не помешаю, девочки? – в руках дамы папка с документами, дама подходит к столу и начинает раскладывать бумаги перед каждой из сидящих за столом, негромко поясняя:

– Я оформляю опеку, над всеми вами – над тобой, Сандра, над тобой, Джуди и над тобой, Хия. Согласие ваших родственников получено, нужны только ваши подписи.

– Зачем вам это? – спустя мгновение настороженно спросила Хия, оторвав взгляд от бумаги, которую она уже успела прочитать.

– Я хочу, чтобы мы были вместе. Ваш дар поможет охранять секвенции.

– Охранять – как?

– От кого?

– Зачем их охранять? – три вопроса слились в один.

– Отвечаю на вопрос «зачем». Дело в том, что боль, которую мы ощущаем при выполнении секвенции – не просто иллюзия. Нам дано чувствовать разрушения, которые ими вызываются. Мы не можем полностью отказаться от их использования, но те секвенции, что производятся нами, предотвращают другие – более страшные и разрушительные. Теперь переходим к вопросу «как охранять». Давайте поговорим о том, как можно воспрепятствовать выполнению той или иной секвенции. Я бы выделила три основных способа.

Слушать хозяйку было приятно – хрипловатый голос завораживал, а рассказ был логичен и понятен. Оказалось, что первый метод предотвращения вполне очевиден: не нужно никому рассказывать о самом существовании секвенций. Конечно, среди шести миллиардов людей, населяющих планету, всегда найдутся те, кто случайно выполнят последовательность действий, которая окажется секвенцией. Но вполне можно рассчитывать на то, что никто не обратит внимания на чудесный результат или не свяжет его с конкретными действиями и, тем самым, не станет в другой раз преднамеренно выполнять чудесную последовательность.

– К слову сказать, результат секвенции принято называть мираклоидом, – сообщила Леди. Показалось, что все три девушки мысленно повторили диковинное слово, словно пробуя его на вкус.

Второй метод также достаточно очевиден. Он основан на том, что разные секвенции могут начинаться одинаково. Предположим, что некто решил выполнить секвенцию, состоящую из трех событий – A, B и C. В то же время, нам известно, что существует другая секвенция с рецептом A, B и D. Допустим, что выполнение второй секвенции для нас более желательно (или менее нежелательно, что одно и то же). Мы ждем, пока не будут выполнены элементы A и B, а затем, опережая противника, выполняем элемент D. В результате будет выполнена наша секвенция, а не чужая. Мы это называем терминировать секвенцию.

– Можно спросить? – подняла руку Хия, – допустим, мы терминировали чужую секвенцию. Что мешает нашему противнику тут же попытаться выполнить ее еще раз?

– Как правило, что-то мешает и варианты могут быть самыми разными. Например, один или больше элементов могут быть привязаны к фазе луны или времени года. В этом случае, следующая попытка отодвигается, соответственно, на месяц или на год. Иногда рецепт секвенции задает не только события и их последовательности, но и период времени между отдельными элементами. Если нам удастся терминировать секвенцию, два элемента которой должны отстоять друг от друга не меньше, чем на десять лет, следующая попытка состоится очень не скоро.

– У меня тоже вопрос, – вступила в разговор Сандра, – в том примере, где мы терминировали секвенцию ABC, почему бы нашим противникам не начать выполнение секвенции с элемента C? – в этом случае, как мне кажется, наш элемент D не сыграет.

– Секвенция – это не набор событий, а их последовательность. ABC– это секвенция, CAB – скорее всего – нет.

– В общих чертах понятно, – подытожила Хия, – мы ощущаем грэйс, как-то определяем, какую секвенцию задумал противник, ищем среди своих запасов рецепт с таким же началом, но другим завершением и терминируем. Есть еще способы помешать выполнению чужой секвенции?

– Да. Существует возможность «заморозить» все без исключения секвенции на несколько лет – запретить выполнение любой из них. Делается это, как можно догадаться, с помощью особой секвенции, рецептом которой мы владеем.

– Почему бы сразу не выполнить эту секвенцию заморозки и не связываться с этим «терминированием»? – вступила в разговор Джуди.

– Существуют две причины. Первая: секвенция заморозки запрещает использование всех секвенций на три года, но у нее самой время безразличия около семи лет. Это значит, что заморозку можно выполнять не чаще, чем раз в семь лет. Даже если ее выполнять каждый раз при первой возможности, в течение четырех лет из каждых семи секвенции будут работать. О второй причине я расскажу в подробностях несколько позже. Сейчас упомяну лишь то, что для выполнения заморозки требуется некий расходный материал, с которым сложно работать и проблематично раздобыть.  А теперь вернемся к вопросу о неразглашении секвенций. Сейчас вы мне пообещаете, что никогда не посвятите в тайну секвенций никого из посторонних.

Девушки тут же искренне в три голоса принялись обещать не рассказывать никому ничего лишнего, но, для Леди этого было недостаточно:

– Сейчас мы пообещаем по-настоящему, – сообщила она и водрузила на стол кожаную сумку, стоявшую у двери. Вскоре всё содержимое сумки оказалось выложенным на стол: пять разноцветных пирамидок размером с детские кубики, три листка бумаги с напечатанным текстом, совсем маленький прозрачный пакетик с какими-то острыми железными штуками, упаковка ватных дисков и флакон темного стекла с неизвестной жидкостью.

– Почитайте пока, – леди раздала листки бумаги, а сама начала расставлять пирамидки вокруг стола, заключая, тем самым, стол и сидевших за ним гостьей в некое подобие пентаграммы.  Девушки разобрали листочки. Текст на всех трех листках был одинаковый:

Пусть я перестану дышать, если вознамерюсь расширить круг посвященных в тайну секвенций.

– Это нужно подписать? – догадалась Хия.

– Да. Подписать – кровью, – подтвердила Леди и выдала Хие, а затем двум остальным девушкам, по острой штуковине из прозрачного пакета. Штуковины, как серьезно объяснила Леди, назывались скарификаторами. Стало понятно, что она не шутит.

– Что за мракобесие! – возмутилась кореянка, – тоже мне, леди Мефистофель! Если хотите, можете заверить мое обещание у юриста, но своей крови я не дам.

Поистине наша Леди обладала недюжинным даром убеждения – уже через три минуты на пути принесения кровавой клятвы стояла лишь техническая проблема добывания капельки крови из девичьих пальцев. Колоть себя сами все три девушки наотрез отказались. Тогда Леди, с ловкостью опытной медсестры, спиртом из темной бутылки продезинфицировала три безымянных пальца, не больно  их кольнула – каждый своим скарификатором, и, для начала, промокнула палец кореянки одним из текстов обещания. Как только первая капелька крови оказалась на тексте клятвы, все присутствующие ощутили грэйс. Даже Леди, которая, похоже, выполняла эту секвенцию далеко не в первый раз, невольно замерла, вслушиваясь в звуки божественной красоты, потом тряхнула головой, словно избавляясь от наваждения, и собрала красные капельки с двух необработанных пальцев на оставшиеся документы.

– Читайте текст вслух или про себя, как вам будет удобно, – раздался голос Леди, – читайте до тех пор, пока не ощутите, что полностью согласны с содержанием клятвы.

Девушки, с трудом отвлекаясь от музыки, звучащей внутри, принялись внимательно перечитывать две строки текста – раз, второй, третий, но ничего не происходило.

– Что значит, «перестану дышать»? – вдруг спросила Хия.

– Это означает, что если ты решишь рассказать кому-нибудь о секвенциях, ты перестанешь дышать и умрешь, – жестко сказала Леди и добавила, – но ты этого никогда не сделаешь, поэтому, всё будет хорошо.

Как ни странно, но такое объяснение успокоило Хию, и через пару секунд к хору, звучащему в головах у присутствующих, добавилась еще одна прекрасная нота. Вскоре к симфонии звуков присоединился еще один – это Джуди согласилось с текстом клятвы, а спустя еще мгновение, возникла еще одна нота и сразу вслед за этим – взрывной аккорд. Тут же смешались боль, наслаждение и стыд от этого непереносимого наслаждения, но вскоре блаженство достигло такого градуса, что боль и стыд были забыты – четыре женщины, прикрыв глаза, отдались ощущению, прекраснее которого не бывает. Казалось, блаженство достигло своего пика – дальше некуда, но проходил миг – и оно снова усиливалось. Хия услышала собственный стон, но не смогла с этим ничего поделать – наслаждение было сильнее.

И тут всё разом завершилось. Девушки сидели, опустив глаза – отчего-то им было совестно смотреть друг на друга, зато леди снова сделалась бодрой и деловитой.

– Понимаю, вы впервые ощутили секвенцию не в одиночестве. Знаю, в первый раз возникает ощущение неловкости – общепринятая мораль настроена против любого публичного наслаждения, особенно – чувственного. Но знайте, неловкость со временем пройдет, а те, с которыми вы делили высшее наслаждение, станут для вас самыми близкими людьми. Итак, – продолжила Леди, – только что вы с помощью секвенции Нерушимого Обещания принесли клятву, которую не сможете преступить никогда. Со временем вы сами будете приводить к такой клятве других – по самым разным поводам. Как вы могли заметить, составляющая страдания в этой секвенции очень невелика – куда меньше, чем у большинства других. Это позволяет нам не слишком ограничивать себя в использовании Нерушимого Обещания. Мы охраняем секвенции, но это не значит, что они нам не могут служить.

Глава I.

– Убедился? – голос загрохотал у старика прямо в голове – раскатистый громоподобный голос. Таким голосом, наверное, Рама вызывал на бой Кхару во время битвы с Ракшасами, а в позднейшие библейские времена Создатель так говорил с пророками.

– Да, убедился. Кажется, ты прав, я – не сумасшедший.

– И всё было, как я сказал?

– Да. Я спустился в деревню, и сошлись белые коровы с глазами прекрасных дев и с длинными рогами, и все они приветствовали меня – пали на колени и склонили головы.

– Коровы – на колени? Неплохо сказано. Ты – поэт. Кстати, в этой деревне все коровы белые. Ты раньше этого не видел?

– Смотрел, но не видел. Это для них коровы священны. Мне, как ты, наверное, знаешь, когда-то доводилось их есть.

– А люди? Что делали люди?

– Люди простерлись ниц. Потом они подползали ко мне и пытались целовать край платья, просили благословения.

– А потом?

– Потом они огромной толпой проводили меня до ворот монастыря. Надеюсь, они уже ушли.

– Итак, теперь ты мне веришь. Кстати, не трудись раскрывать рот, когда обращаешься ко мне – я тебя и так прекрасно слышу. Не хватало, чтобы другие монахи сочли тебя безумцем.

Сухощавый старик, облаченный во что-то вроде мантии бордового цвета, с опаской бросил взгляд на деревянную дверь кельи. Затем приблизился к двери, приложил ухо к дереву и негромко сказал:

– Кажется, там никого нет. А то Ваджра вечно подслушивает – беспокоится за меня.

Затем, смутившись, повторил мысленно:

– Никого нет. Все сейчас на хозяйственных работах.

– Да. Все работают. А мы с тобой поговорим. Ты готов?

– Кто ты?

В ответ раздался смех.

– Нет, это ты мне скажешь – кто я.

– Я не знаю. Асур? Один из богов? Демон? – как я могу знать?

– Я тебе помогу, – в голове старика возник смех – низкий и очень громкий. Казалось, камни должны дрожать от этого смеха – старик даже приложил руку к недвижимой прохладной стене кельи, ожидая ощутить сотрясение. Отсмеявшись, голос сообщил:

– Я – самый могущественный из всех. Я могущественнее всех, кого ты можешь представить. Я тебе помог? – старик лишь в недоумении пожал плечами.

 – Конечно, нет, – кажется, у голоса прорезались веселые нотки, – в твоем языке нет для меня названия.

– Мне кажется, мы говорим на английском, я прав? – старик почувствовал, что голос молча с ним согласился.

– Мы говорим на английском потому, что он лучше всего годиться для общения с тобой?

– Совсем нет. Скорее – наоборот. В других известных тебе языках – тибетском, китайском и хинди есть слова для обозначения некоторых предметов, о которых мы с тобой будем разговаривать. А назвав что-то, ты скрываешь его сущность за словом. Не этому ли ты всех учишь в последние сорок лет, старик? Кстати, можно я буду тебя называть твоим старым именем – Эрчжи?

– Конечно. Вспомнить детство любому приятно, – старик улыбнулся и повторил вслух своё детское имя, – Эрчжи.

 – А как мне называть тебя? – похоже, старик не оставил мысли разузнать что-нибудь об обладателе громового голоса от него самого.

– Хороший вопрос. Давай, выберем, что-нибудь не слишком экзотическое – Чжан, Ван, Ли – как тебе? Или, возможно, Анил, Арджун, Пранав? А, может быть, тебе больше понравится Нима, Дава, Мимар? Есть еще варианты: Смит, Браун, Джонс[1]. Решено! Зови меня мистер Джонс.

– Ты – американец?

На этот раз громовой хохот раздавался так долго, что старик успел освоиться и поддержал его своим дребезжащим смехом, потом бросил опасливый взгляд на дверь, хихикнул еще раз и, на сей раз мысленно, произнес:

– Ну что ж, давай поговорим.

– Пусть это будет игрой, – предложил голос, точнее, мистер Джонс, – ты мне можешь задавать любые вопросы, а затем, когда-нибудь потом, попробуешь рассказать, кто я.

– Любые вопросы? И ты на них ответишь?

– Если ответ существует, ты его получишь – спрашивай, что хочешь.

Лицо старика приняло сосредоточенное выражение, он задумался, затем его губы тронула улыбка и он сказал:

– Позволь начать с самого сложного вопроса. В чем смысл жизни?

– Чьей жизни – твоей? Это очень простой вопрос. Смысл твоей жизни – познать меня. Ты – мой инструмент, с помощью которого я познаю себя. Затем я тебя и создал.

– А у других – в чем смысл их жизни?

– Другого смысла нет. Всё живое – инструменты для познания моей нескромной особы. Впрочем, следует уточнить: простейшие формы жизни – это инструменты для создания инструментов. А уж с помощью этих инструментов я познаю себя. Понятно?

– Экономисты называют это промышленностью группы «А» – «производство средств производства», – сообщил старик, чем снова вызвал безудержное веселье мистера Джонса. Вскоре старик присоединился к громовому хохоту своим дребезжащим смехом.

– Я рад, что ты не забыл того, чему тебя учили в университете, – спустя короткое время похвалил старика голос. – А в твоей Alma Mater про меня ничего не рассказывали?

– На первый взгляд, ты напоминаешь Мирового Духа, о котором писал Гегель. Правда, он не упоминал о твоем веселом нраве. А теперь – давай перейдем к моей основной задаче – познанию тебя. Скажи, ты всемогущ?

– С твоей точки зрения – да.

Старик Эрчжи подождал комментариев, не дождался и продолжил:

– Я не понял твоей оговорки – про мою точку зрения, – и снова умолк. Когда через пару секунд стало ясно, что мистер Джонс не придет на помощь, Эрчжи спросил:

– Тот, у кого одна рупия (давай использовать денежные единицы страны, в которой мы находимся) считает владельца миллиона рупий всемогущим с точки зрения богатства. Ты это имел в виду? – ответом было молчание, но старик понял, что согласия в нем нет.

– Хорошо. Возьмем другой пример. Возле монастыря есть высокий муравейник. Я могу его разрушить, затопить, сжечь – принести его жителям очень много зла. Могу сделать добро – положить возле муравейника хлебную лепешку. Думаю, если бы муравьи могли мыслить, они считали бы меня всемогущим, хотя это не так. Ты – про это?

– Не заблуждайся по поводу своего превосходства над муравьями, – посоветовал мистер Джонс. – Ты разумнее их во всех отношениях, но разница между тобой и мной… – голос примолк, словно подбирая слова, – одним словом, с моей точки зрения, вы не сильно различаетесь. Только не обижайся, пожалуйста – тебе это помешает выполнить свою функцию, – тут мистера Джонса снова разобрал смех, но Эрчжи к нему не присоединился.

– Я правильно тебя понял, муравьи – тоже твои инструменты познания, и ты с ними можешь общаться, как со мной?

– Могу. Но не как с тобой. Совсем по-другому – но общаюсь.

– Ты уверен, что я могу тебя познать? – спросил старик после недолгого молчания.

– Конечно, не можешь! Познание – это процесс, а не результат. Результат уже существует. Это – я. Ничто и никто не опишет меня лучше, чем я сам, – просто фактом своего существования. Я знаю, что ты это понимаешь.

– Пожалуй, понимаю, – признал Эрчжи. – А почему мы пользуемся словами? Мне кажется, что во время медитаций я приближался к познанию мира и тебя, как его части, куда ближе, чем позволяет рациональное мышление.

– Во-первых, с твоей точки зрения я – не часть мира, а сам мир, – старику показалось, что мистер Джонс сердится, – а во-вторых, сейчас меня интересует познание, выраженное словами.

– Не сердись, – попросил Эрчжи.

– Я никогда не сержусь. Продолжай свою работу.

– Где ты сейчас находишься?

– С твоей точки зрения – повсюду.

– Ты был всегда?

– С твоей точки зрения – всегда.

– И ты хочешь, чтобы я разобрался, кто ты? – отличный план! Неужели он осуществим?

«Не дуйся, Траутман, на обиженных воду возят», – сообщил мне Петров. В его глазах не было ни следа сожаления, ни тени сочувствия.

– Я не обиделся, просто очень устал и хочу поехать домой отдохнуть. Имеет право человек отдохнуть? – я постарался, чтобы мой голос звучал ровно и без эмоций.

– Иди-иди, отдохни, наберись сил, – отеческим тоном произнес мой друг, – они тебе еще понадобятся.

Я надел куртку, подчеркнуто вежливо попрощался и вышел из лаборатории. Я действительно не был обижен – меня всего лишь душила злость. Как всегда, путь наружу занял много времени. Хотя, судя по всему, никто на нас больше нападать не собирался, пропускные тамбуры с толстенными металлическими дверями, скрытыми камерами и датчиками отпечатков пальцев, которые были установлены позапрошлым летом во время конфликта с медведями, ежедневно и непреклонно сжирали по двадцать минут моего времени – десять на пути в лабораторию и столько же при выходе. Стоя у последней двери в ожидании, пока не видимые мною охранники убедятся, что я – это я, я обнаружил, что нетерпеливо постукиваю ногой и слегка устыдился: спешить мне было абсолютно некуда, просто хотелось поскорее очутиться на улице. Наконец раздался высокий, на пределе слышимости, электронный писк, и стальная дверь медленно отворилась. Я прошел через небольшой ярко освещенный коридор, толкнул деревянную дверь и оказался в тихом московском переулке. Уже стемнело. Лицо тут же ощутило водяную пыль, которой был насыщен вечерний воздух. Это и дождем-то не назовешь! Такое впечатление, что мельчайший дождик не падает, как положено, с неба на землю, а знай себе, висит в воздухе, покрывая пленкой воды все, что придется. Меня, например. Я провел ладонью по лицу и стряхнул с мокрой ладони несколько крупных капель, затем поднял голову и поглядел на высокий фонарь, горящий неподалеку. Три круглых плафона фонаря смотрелись расплывчато и были окружены мутными радужными ореолами – красиво! Не самая плохая погода, градусов двенадцать-тринадцать. Было совсем не холодно, луж под ногами не было. Казалось, что большая часть водяной пыли, достигая земли, тут же в нее впитывается. Нужно не спеша прогуляться, подумать, как мне жить дальше, и как строить отношения с Петровым. По переулку я вышел на Садовое кольцо и медленно двинулся по направлению к Смоленской площади.

А что, собственно, произошло? Почему упреки Петрова меня так расстроили? – рассуждал я. Действительно недели две назад он попросил меня выяснить количественные показатели зеркальных секвенций. Разумеется, я отлично помню, что он упомянул о важности и срочности этой работы. Возможно, я не сделал всего, что он ожидал от меня. Но тон, которым он меня сегодня отчитывал, совершенно недопустим! – я почувствовал, что снова начинаю злиться, – в конце концов, все эти две недели я напряженно работал. Допускаю, что я несколько увлекся изучением свежих материалов, недавно доставленных нам из Испании, и не уделил поручению своего друга должного внимания. Но этот тон! Какое он вообще имеет право так со мной разговаривать?

С час назад Петров бесцеремонно ввалился в мой кабинет и прямо с порога поинтересовался, чем я занимаюсь. Я увлеченно начал рассказывать про недавно присланные испанские манускрипты, он пару минут меня послушал, а потом крайне невежливо перебил вопросом о зеркальных секвенциях. Я с достоинством ответил, что разобрался с ними уже неделю назад, и теперь имею возможность заняться новым очень перспективным делом.

– Разобрался? – скептически повторил он, – ну расскажи мне, в чем ты разобрался. Я начал докладывать результаты, стремясь поскорее покончить с этим не слишком меня занимающим вопросом, и был довольно жестко остановлен:

– Меня не интересует беллетристическое изложение твоих не слишком успешных потуг. Изволь изложить все по порядку: описание, происхождение, количественные характеристики. Начни с секвенции эха. Рассказывай так, словно про эхо я от тебя сейчас слышу впервые.

– Пожалуйста, – пожал я плечами. – Если интересно услышать про то, что уже известно, доставлю тебе такое удовольствие.

Я, благо компьютер был включен, быстро отыскал в реестре секвенций описание эха и начал:

– Секвенция эха относится к так называемым зеркальным секвенциям. Известно около десятка явных упоминаний этой секвенции в различных письменных источниках и примерно столько предположительных. Первым свидетельствам об эхе около двух тысяч лет. Последнее упоминание обнаружено в лабораторном дневнике примерно трехсотлетней давности. После этого, судя по всему, рецепт был утерян и снова всплыл в сороковых годах двадцатого века.

– Тебе интересно меня слушать? – иронически поинтересовался я, прекрасно помня, что большинство сведений об эхе добыто самим Петровым.

– Продолжай, – кивнул он.

– Продолжаю, – согласился я. – Секвенция порождает зеркальную копию жившего или живого, причем копия всегда живая. Мираклоид секвенции, то есть живая копия, относительно устойчив. Время существования мираклоида около четырех часов. В момент исчезновения мираклоида все его воспоминания возвращаются к оригиналу. Во всяком случае, так происходит, когда копируется человек. Обретет ли воспоминания своего дубля скопированный червячок или, скажем, птичка, я не выяснял, – ехидно добавил я и взглянул на своего друга. Тот тяжело вздохнул и скомандовал:

– Дальше.

– Слушаю и повинуюсь, – я начал догадываться, что у Петрова ко мне есть какие-то существенные претензии. – Если эхо повторно применить к зеркальной копии, то мираклоид получается абсолютно устойчивым. То есть, живет себе как обычный человек, подчиняясь обычным законам природы. Еще могу добавить, такая копия обладает абсолютным здоровьем.

– Это всё?

– Нет, почему же. Я только начал. Время безразличия секвенции около двух часов. То есть, уже через два часа секвенция эха может быть выполнена повторно. Для выполнения секвенции необходимы шесть стандартных пирамидок трех типов, по две каждого. Или тебе будет приятнее, если я назову пирамидки по-научному: тетраэдры? Типы пирамидок по нашей классификации A, D и Y. Кроме того, необходим еще один тетраэдр, являющийся расходным материалом. Секретом изготовления такого тетраэдра, насколько мне известно, владеет весьма ограниченное число людей, все из которых в настоящий момент находятся в этом кабинете. По нашей классификации этот секретный тетраэдр относится к типу T и назван так в честь молодого и чертовски талантливого исследователя, открывшего этот секрет[2].

– Я бы не сказал, что ты сделал это открытие. Это называется совсем не так. Сложно назвать открытием тот факт, что роза пахнет розой.

– Но я единственный человек в мире, который может ощутить аромат этой розы, – возразил я.

– Дару, который достался тебе случайно, можно радоваться, но не гордиться, – нравоучительно произнес мой друг. – Даром граспера тебе так же глупо гордиться, как своим двухметровым ростом или длинным носом.

Я потрогал свой нос (не такой уж он и длинный) и скромно заметил:

– Если помнишь, я не совсем граспер. Если уж быть точным, то я – суперграспер.

– Верно. И рост у тебя не два метра, а два метра и полтора сантиметра. Ты всё рассказал, что собирался?

– Ничего подобного! Я же говорю, что только начинаю рассказывать. Еще для выполнения секвенции эха нужно некоторое количество золота, которого человек не касался более семисот лет. В качестве такого золота мы успешно использовали монеты из кладов. Само выполнение секвенции заключается в следующем: из шести пирамидок типов A, D и Y составляются два треугольника, обращенные друг другу вершинами D, между треугольниками размещается одна пирамидка типа T, рядом с ней кладется золото, которое поджигается и, как ни странно, горит – горит белым пламенем. В этот момент во втором треугольнике появляется зеркальная копия того, кто находится в первом. Замечу, что в первом, как я уже говорил, может находиться не живое существо, а его фрагмент, – я набрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить свой рассказ и обнаружил, что уже рассказал всё, что знал. Потому скромно продолжил:

– Вкратце, это – всё. Если у слушателей появились вопросы, они могут не стесняться.

Выяснилось, что у слушателей появилась масса вопросов и заданы они были в совершенно неподобающем тоне:

– Какая у эха продолжительность периода внимания? Если ты составишь из пирамидок первый треугольник сегодня, а второй через год, секвенция выполнится?

– Какие ограничения на размер треугольника? Что случится, если расстояние между тетраэдрами будет не полтора метра, а полтора километра? А если тысяча километров?

– Сколько живых или живших, находящихся в первом треугольники продублируются во втором?

– Почему, при изготовлении твоей копии во втором треугольнике появился голый Траутман, а не, скажем, свинья? Такое могло произойти, если бы на тебе были надеты ботинки из свиной кожи, а они явный пример когда-то жившего?

Он перевел дух и продолжил:

– Правда ли, что зеркальная копия состоит из правых изомеров, как мы с тобой когда-то предположили?

– Какое расстояние может быть между треугольниками? Если второй треугольник будет находиться за тысячу километров от первого, секвенция сработает? А если второй треугольник отправить, например, на Луну? Объявится ли на Луне двухметровый блондин с голым задом?

Мне показалось, что поток вопросов иссяк, но я ошибся.

– Какое минимальное количество золота необходимо для выполнения секвенции? Мы можем этот несчастный динарий разделить на две части? А на двадцать две?

– Задать тебе еще с десяток вопросов или ты пока поработаешь над уже высказанными? В чём, позволь тебя спросить, заключалась работа, которой ты усердно занимаешься уже две недели?

Вот тут-то я и обиделся:

– По-твоему, я должен был организовать доставку пирамидок на Луну?

Честно говоря, я понимал, что Петров во многом прав. Действительно я увлекся другой работой, не разобравшись до конца с эхом. Но в тот момент осознание собственной вины только усилило обиду. Сейчас, идя по мокрой Москве, я понимал, что вместо того чтобы дуться, нужно продумать и написать план исследований, тем более что мне уже пришло в голову несколько любопытных идей. Я достал мобильник, набрал номер Петрова и сообщил ему, что в ближайшее время он получит ответы на свои вопросы. Петров немного помолчал, а потом, извиняющимся тоном признал, что был несколько резковат. Я дал ему понять, что его извинения приняты, и принялся раздумывать над планом исследования эха. Еще я думал о том, что Петров человек, безусловно, вспыльчивый, но мужик неплохой и настоящий друг. Зазвонил мобильный. Настоящий друг сообщил мне, что я пока могу не ломать голову над проблемой межпланетных путешествий, и громко захохотал неприятным каркающим смехом. Пока я подыскивал достойный ответ, он, как ни в чем не бывало, попрощался, пожелал мне приятного вечера и дал отбой. Интересно, он правда решил, что я собирался отправлять тетраэдры на Луну?

Оказывается, заниматься исследованиями по плану может быть страшно интересно! Наверное, из-за того, что я когда-то с успехом выполнял обе зеркальные секвенции, у меня сложилось впечатление, что я знаю о них всё или почти всё. Тем неожиданнее оказалось удовольствие от экспериментов, которыми я с увлечением начал заниматься на следующий же день после размолвки с Петровым. Начал я с того, что по памяти записал полученные вопросы и добавил к ним несколько своих. На следующий день по дороге на работу я решил, что буду в первую очередь заниматься секвенцией эха, в основном из-за того, что эхо можно выполнять каждые два часа – такой небольшой период безразличия у этой замечательной секвенции. От немедленного ответа на вопрос, не состоят ли зеркальные копии из правых изомеров, я тоже решил отказаться. Во-первых, я не слишком хорошо представляю себе, что такое правые изомеры, а во-вторых, как мне по телефону объяснил знакомый химик, для исследования нужно получить «тонкодиспесную смесь» исследуемого вещества. Я представил себя, изготавливающего из продублированной лабораторной крысы эту самую смесь, и мне не понравилось. Одним словом, эту часть эксперимента я отложил «на потом». Зато в первый же день мне удалось получить два других ответа. Во-первых, оказалось, что из двух образцов органических тканей (я воспользовался кусочком лососины и еще какой-то рыбы с мякотью белого цвета, добытыми из суши) копия получается из образца с наибольшим весом («не весом, а массой», – как вскоре поправил меня Петров, обожающий мелкие придирки). Параллельно я определил минимальный вес кусочка золота, позволяющий выполнить секвенцию (Петров, конечно бы, уточнил: «минимальную массу», но лично я не особо понимаю, в чём тут разница). Оказалось, что половины грамма благородного металла для этого вполне достаточно, а если взять кусочек чуть поменьше, ничего не происходит.

После этого я начал экспериментировать с формой и размером треугольников, составленных из пирамидок. Ограниченность размеров моего и соседнего кабинетов и лабораторий не позволила дать окончательного ответа. Поэтому волей-неволей пришлось расширить испытательный полигон за пределы нашего здания.

Перед уходом домой, прямо у себя в кабинете, я составил из пирамидок треугольник, не забыв направить вершину D в сторону своей квартиры. Определиться по сторонам света и по карте вышло не сразу, зато теперь я точно знаю, что если пройду сквозь стену своей лаборатории, противоположную входной двери, и пройду по прямой километров десять, то окажусь прямо у себя дома. На письменный стол я положил спортивный костюм, справедливо полагая, что моему дублю неприятно будет провести четыре часа, отведенные ему в этом мире, в голом виде. Чем я еще могу помочь себе, зеркальному? Кофеваркой он пользоваться умеет, где хранится запас сигарет – знает. В любых других письменных инструкциях необходимости нет: в момент появления в треугольнике, Траутман-2 будет знать всё то, что знаю я. Одним словом, осталось упаковать мой комплект пирамидок и можно двигать домой. Белая пирамидка, она же – тетраэдр T, находятся уже в квартире Петрова, вместе с золотом. Я не спеша уложил пирамидки в сумку и подошел к двери. Кажется, можно идти. Ничего не забыл? Забыл, конечно! Вернулся к компьютеру, стоящему на столе, и развернул веб-камеру так, чтобы она смотрела на треугольник, составленный из пирамидок. Затем включил таймер. Теперь без десяти восемь начнется видеозапись, и я, наконец, смогу посмотреть со стороны, как это всё происходит, если, конечно, что-нибудь произойдет. Свет в лаборатории я, разумеется, оставил включенным – мне совсем не хотелось вдруг очутиться в темноте.

До дома я добрался на такси – Петров был категорически против того чтобы я перевозил наши пирамидки в метро. Неспешно поужинав, я взглянул на часы – без четверти восемь. Можно потихоньку начинать. Я составил треугольник, встал в его центре и набрал номер Петрова.

– Готов, Траутман? – услышал я знакомый голос.

– Да, можешь поджигать. Хотя, подожди секунду, я на пол сяду, – припомнилось, что в прошлый раз я копировал себя, вольготно развалившись на стуле, и мой дубль был ко мне в большой претензии, крепко приложившись кобчиком и затылком об пол: стула в его треугольнике, разумеется, не было.

Я сел на пол по-турецки и скомандовал:

– Давай! – после чего начал внимательно прислушиваться к своим ощущениям. Ни у меня, ни у Петрова не было полной уверенности, что треугольники, расположенные на расстоянии десятка километров, смогут реализовать секвенцию, тем более что белая пирамидка и золото находились километрах в двадцати от обеих геометрических фигур – в московской квартире моего друга. Опасения оказались напрасными: через несколько секунд я ощутил грэйс – секвенция была близка к тому, чтобы завершиться. Ароматы были такими же сильными, как если бы все элементы эха находились в моей комнате. Нота с сильнейшим запахом травяного сока, присущая горящему золоту, в который раз потрясла меня своей свежестью. Тона пирамидок пока еще сливались друг с другом и казались обыденно знакомыми, но удивительно приятными. Присутствовал еще один элемент секвенции – с ним я прежде не сталкивался: всепроникающий запах, напоминающий тот, что можно ощутить в лесу после дождя; казалось, он переплелся со всеми остальными нотами и словно стягивал их в единый жгут, а затем начал направлять этот жгут в каком-то, ведомом только ему, направлении. Никогда так еще не было, чтобы один элемент секвенции так явно доминировал над другими, но я ощущал, что он делает что-то очень важное и правильное, и всеми силами желал ему удачи в его непонятном деле. Я замер, упиваясь чудесными ароматами, с нетерпением ожидая того, что должно случиться. Еще через пару секунд произошел долгожданный ароматический взрыв. Все пять нот зазвенели, разделившись, и больше не сливаясь. Я словно бы увидел все пять составляющих эха:

– Треугольник, составленный из пирамидок. Я отчетливо чувствовал, что он здесь, совсем рядом, и я в нем нахожусь.

– Белый тетраэдр. Я знал, где он расположен и ощущал, как расходуется его очередной заряд.

– Золото, горящее искрящимся белым огнем. Золото располагалось совсем недалеко от белой пирамидки.

– Пентаграмма – пятиугольник, составленный из стандартных пирамидок. Где он находится, я не мог определить, даже приблизительно, но пятиугольник был неразрывной частью зачаровывающего процесса.

– Еще я ощущал запах влажного леса – мне он виделся неким мускулом – обладающим огромной силой, но нежным и трогательно хрупким. Казалось, что мускулистое щупальце, мощно, но бережно сжимающее остальные элементы, направляя их к победному завершению секвенции, – всего лишь очень маленькая часть чего-то невообразимо огромного. Это огромное нечто окутывало всю Землю тонкой и очень частой сетью, напоминающей паутину, и казалось, что даже эта вселенская паутина является лишь малой частью чего-то еще большего. А еще мне показалось, что это является чем-то живым. Возможно, не живым в полном смысле, но мыслящим, или обладающим собственной волей. И это, определенно хотело мне что-то сообщить, но ему не хватило времени – ведь взрыв продолжается доли секунды, и лишь потом развертывается у меня в сознании, оставляя иллюзию чего-то протяженного.

Время замерло, а мгновение расширилось – я словно попал внутрь бесконечно малой точки, и изнутри увидел, что это целый мир. Я знал, как изготовить пирамидки всех четырех разновидностей, я ощущал, что не всякое золото годится для этой секвенции, и мне было известно, каким оно должно быть. Я читал секвенцию. Это и есть мой дар, моя способность, которой обладаю только я один.

Пара минут потребовалось мне, чтобы прийти в себя после ароматического взрыва. Как всегда, завершившаяся секвенция стала для меня не только источником чувственного удовольствия, но и сильно вымотала меня физически. Только теперь, придя в себя, я понял, что произошло что-то странное. Во-первых, у эха должно быть четыре составляющих, а не пять. Во-вторых, я не понимал, что это за сеть, объединившая остальные элементы секвенции – откуда она взялась и что собой представляет. А в-третьих, никакой пентаграммы в секвенции эха быть не должно! Неужели я неправильно прочитал ароматический взрыв? Сомнительно – прежде такого никогда не случалось.

Я, всё еще сидя в центре треугольника, поднял с пола телефонную трубку (не помню, когда я ее туда положил), встал на ноги и глянул на часы. С момента завершения секвенции уже прошло три минуты. Почему Траутман-2 не звонит? Чуть погодя, набрал свой прямой рабочий номер и стал слушать гудки. Сейчас в моем кабинете раз за разом звонит телефон, но никто не берет трубки. Насчитав двадцать гудков, я дал отбой. Что же там произошло, в конце концов? Позвонить Петрову? Он, наверное, уже начал волноваться, не получив сообщения об успешном завершении нашего эксперимента. Впрочем, уже по тому, что золото загорелось, Петров должен был понять, что эксперимент удался. Посмотрю-ка я сначала, пожалуй, что показывает веб-камера. Я подошел к столу, клацнул пару раз мышкой, ввел пароль и прошел на свой рабочий компьютер. Для начала, глянул на изображение, передаваемое камерой. Ничего! Точнее, виден выстроенный на полу треугольник, в котором никого и ничего нет. На стуле возле треугольника лежит аккуратно сложенный костюм, приготовленный для дубля. Похоже, Траутман-2 в костюме Адама решил посидеть за компьютером. Но почему он не поднимает трубку? Я снова набрал рабочий номер и, слушая однообразные гудки, начал просматривать видеозапись, сделанную камерой. Сначала на повышенной скорости, затем, на обычной и, наконец, по кадрам. Никаких сомнений, мой двойник и не думал появляться. Очень это странно. Я положил бесполезную трубку на стол, тут же взял ее снова и набрал номер Петрова. Он сразу же ответил – наверное, держал телефон в руках.

– Ну, что там у тебя? Почему не звонишь, эхо сработало? – нетерпеливо спросил мой друг. Выслушав короткое описание ситуации, он принялся задумчиво сопеть в трубку, а затем спросил:

– Ты уверен? – мне показалось, что в его голосе я услышал абсолютно неуместную нотку удовлетворения, – на самом деле сработала неизвестная секвенция? Паутина – какая паутина, о чем ты говоришь? И ты не понимаешь, где была построена пентаграмма? А воспроизвести эту секвенцию еще раз ты сможешь?

В ответ на поток вопросов я подтвердил, что да, сработала какая-то новая секвенция, и я бы смог ее воспроизвести, если бы кто-нибудь обеспечил нас пентаграммой, неизвестно где расположенной, и таинственной паутиной, про которую я знаю лишь то, что она – повсюду, этакая мировая сеть. Закончив доклад, я прислушался. Петров продолжал молча сопеть и похрюкивать в трубку. Похрюкивание мне показалось каким-то торжествующим – то ли мой друг проявил неожиданные грани таланта невербального общения, то ли у меня разыгралась фантазия. На всякий случай я спросил, чему он, Петров, так обрадовался. В ответ он сначала что-то невнятно пробурчал, а потом объявил, что сейчас ко мне приедет.

Судя по тому, что уже через полчаса раздался звонок в дверь, пробок на московских улицах уже не было. Как только я проводил гостя на кухню, он тут же занял мой любимый стул. Пока готовился кофе, Петров сообщил, что произошедшее, конечно, весьма удивительно, но может оказаться для нас очень полезным.

– Каким это образом? – удивился я.

– Во-первых, мы получили новый рецепт, – охотно объяснил Петров.

– А во-вторых?

– Во-вторых, я надеюсь, что сработавшая секвенция сродни эху, сознание копии вскоре воссоединится с твоим собственным, и мы вскоре сможем узнать много чего любопытного, например, последствия секвенции.

– Про назначение этой секвенции, к сожалению, ничего не могу сказать. Сам знаешь, рецепт сработавшей секвенции я до сих пор с легкостью читал, а вот ее последствия – для меня тайна покрытая мраком.

– Думаю, мрак скоро рассеется, – пообещал Петров. – А еще я думаю, что твоя копия в настоящий момент общается с неким загадочным персонажем, перехватившим нашу секвенцию.

– Что значит – перехватившим?

– Судя по всему, кто-то – намеренно или ненамеренно, использовал часть элементов нашей секвенции, но завершил ее по-своему. Если помнишь, мы с тобой как-то обсуждали такую теоретическую возможность.

– Помню, – подтвердил я, – если не ошибаюсь, ты в тот раз употребил слово «терминировать».

– Совершенно верно. Правда, мне в голову не приходило, что в роли терминатора может выступить кто-то, кроме тебя.

– Интересно, сколько нам ждать осталось?

– Не знаю. Подождем. Как только двойник вернется к тебе, тут же, по свежим следам начинай пересказывать его приключения. У тебя диктофон есть?

– Вроде бы был в телефоне. Никогда им не пользовался, сейчас попробую.

– Помнишь ты рассказывал, что, в первые минуты после возвращения к тебе сознания дубля, его воспоминания очень ярки, и ты их переживаешь секунда за секундой, ощущая запахи, вкус и звуки? – спросил Петров, наблюдая, как я вожусь с телефоном.

– Еще бы, конечно, помню. Ты еще назвал это эйдетическим восприятием и отметил, что оно характерно для шизоидного психотипа, – с готовностью подтвердил я.

– Будь добр, – продолжил Петров, не реагируя на мой комментарий, – подготовь диктофон, чтобы мы всё зафиксировали и  ничего не утеряли от твоей легендарной яркости восприятия.

Я подозрительно взглянул на Петрова. Оказалось, что его лицо выражает внимательную и даже почтительную серьезность. Неужели он действительно в состоянии оценить мои недюжинные таланты в части восприятия? Весь вид моего друга говорил: да, в состоянии. Я слегка улыбнулся: то-то же, оказывается, и Траутман кое на что способен!

Воссоединение с сознанием двойника произошло часа через два после того, как я настроил диктофон. В ожидании этого мы попивали кофе, обсуждая два загадочных элемента секвенции, которые мне не удалось идентифицировать, и сошлись на следующем:

– сущность пентаграммы нам известна – стандартная пентаграмма из стандартных элементов;

– мы не знаем, кто и где составил эту пентаграмму, но должны узнать после возвращения дубля – ведь он образовался именно внутри этой пентаграммы;

– сущности сетки, опутавший весь мир, мы не понимаем, но, судя по всему, она создана не нами и не тем, кто составил пентаграмму.

Сообщение о том, что паутина мне показалось живой и склонной к общению, Петров отнес на счет излишне тонкой организации и бурной фантазии рассказчика – я не стал спорить, лишь заметил, что только озвучил свои впечатления по свежим следам, а анализом и наукообразностью можно будет заняться позже.

Затем, под доброжелательным взглядом своего друга, я начал высказывать предположения про таинственную мировую сеть. Для начала я пробовал искать объяснения, стараясь не выходить за рамки привычного материалистического мышления, но ничего не получалось. Петров в ответ лишь неконструктивно хмыкал, воздерживаясь, впрочем, от обидных для меня замечаний – во всяком случае, я не обиделся, когда он усомнился в том, что транспортная, водопроводная или электрическая сети планеты могут обладать чем-то таким, что я мог воспринять как наличие разума и воли. Оскорбления начались чуть позже, после моей попытки разорвать в своих рассуждениях стесняющие путы материализма – здесь мой друг всецело продемонстрировал свой скверный характер. Особенно меня задело заявление, что богоискательством следует заниматься в более преклонном возрасте – уже после того, как утомленный непосильными нагрузками мозг, оставит попытки внятного объяснения мира и будет удовлетворяться ссылками на волю неведомого Создателя.

Обида моя продлилась недолго, и уже через пару минут мы снова пили кофе, обмениваясь время от времени малозначительными фразами. Мы успели обсудить погоду, игру «Спартака», новую секретаршу Петрова и ряд других не особо интересных вопросов. Затем хором посетовали на то, что из-за ужасного состояния дорог по Москве невозможно ездить на милом петровскому сердцу Феррари и заодно отметили неудовлетворительную работу городского транспорта. Перебрав еще пяток тем и в очередной раз поглядев на часы, я объявил, что пойду к компьютеру и немного поработаю, после чего поднялся и двинулся к выходу из кухни. В этот момент Траутман-2 воссоединился со мной. Я одним скачком вернулся к столу, схватил телефон и начал диктовать:

Я ощущаю грэйс, замираю в ожидании ароматического взрыва, и в это время гаснет свет. Спустя мгновение я понимаю, что свет не погас – просто я перенесся куда-то в темноту. Еще через миг я ощущаю, что сижу голым задом на прохладном полу и понял, что секвенция состоялась, и я нахожусь в лаборатории, но уже без одежды, и что – это не я, а собственная копия. Странно, что в лаборатории нет света: я точно помню, что намеренно оставлял его включенным. Я поднимаюсь, собираясь зажечь свет и надеть спортивный костюм, который ждет меня на стуле. Сделав шаг, я с изумлением ощущаю, что уперся в стену. Проведя по ней рукой, чувствую, что она очень гладкая и слегка теплая, словно деревянная. Я медленно разворачиваюсь в темноте, вытягиваю вперед руки, делаю осторожный шаг и снова упираюсь в невидимую преграду. Вскоре становится ясно, что я нахожусь внутри небольшой, в пару шагов шириной, пятиугольной призмы, грани которой образованы пятью гладкими стенами. К этому моменту глаза успели привыкнуть к темноте, и я обнаруживаю, что нахожусь в очень слабо освещенном помещении, по размерам в пару раз превышающем мой кабинет. Похоже, я попал не к себе лабораторию, а куда-то еще. От дальней стены помещения отделяется темная бесформенная фигура и медленно и неслышно движется ко мне. Фигура беззвучно приближается, и я начинаю ощущать страх – страх очень сильный, почти ужас. В этот момент темный силуэт цепляется ногой за что-то, невидимое мне, и чуть было не падает. Неизвестный пробегает несколько шагов, стремясь сохранить равновесие, при этом он с чувством произносит несколько слов, которых я не разбираю, но по тону понятно, что это ругательства или даже проклятья. Я слегка приободряюсь, ощущая внутреннее превосходство перед тем, кто, споткнувшись, поминает чью-то маму или черта. Наконец, человек неуверенной походкой почти приблизился ко мне. Теперь мне видно, что правильнее сказать не человек, а человечек: небольшого роста мужчина, одетый не то в рясу, не то в хламиду; на голове у него капюшон, скрывающий лицо в тени. Освещенным оказывается только большой нос, напоминающий крупную, размером почти с кулак, картошку и выбивающиеся наружу спутанные седые волосы. Тут я понимаю, что наружные стены моей невидимой темницы излучают слабый теплый желто-оранжевый свет, и вскоре я вполне отчетливо могу рассмотреть лицо незнакомца: мягкие, за исключением впечатляющего носа, и, как мне показалось, в обычное время добродушные черты, сейчас выражают смесь ужаса и восторга. Человечек останавливается и обращается ко мне на незнакомом языке. К своему удивлению, в целом я понимаю, что он говорит. Коротышка называет меня демоном, сообщает, что он меня призвал, и теперь я ему буду служить. Слова звучат странно, но я догадываюсь, что это латынь – конечно, не тот классический язык, на котором мы пытались читать Овидия и Ювенала в университете, а sermo vulgaris, народная латынь, послужившая когда-то средством общения между народами, населявшими территории бывшей Римской империи. Кажется, плотное изучение античных и средневековых рецептов, которым я неустанно занимался в последний год, пошло мне на пользу – я понимаю почти каждое слово.

– Не отвлекайся на лирику! – резко командует Петров.

– Хорошо, – соглашаюсь я и продолжаю:

Коротышка несмело простирает ко мне руку и что-то спрашивает. В его тоне непередаваемо смешивается высокомерие, переходящее в спесь, и откровенная робость. Я улавливаю латинские слова «обещание» и «наказание», но общего смысла не понимаю.

– Что ты сказал? Повтори помедленнее! – требую я. Коротышка жестами показывает, что меня не слышит. Глухой, догадываюсь я, и стараюсь руками и гримасами попросить его не частить. Похоже, между нами начинает возникать взаимное понимание: человечек чуть ли не по слогам повторяет свою фразу, и я отчетливо понимаю, что он требует от меня обещания во всём ему подчиняться и не причинять зла. Немедленно соглашаюсь:

– Не вопрос, я тебя не собираюсь обижать. Ты можешь меня отсюда выпустить?

Человечек кивает головой и поспешно удаляется в темноту, куда-то вглубь комнаты. Через пару мгновений он возвращается, прижимая что-то к груди. Он уже откинул капюшон, я могу в подробностях рассмотреть его лицо. Высокий лоб, обрамленный длинными седыми волосами, забавно контрастирует с большим круглым носом и пухлыми щеками, небольшие темные глазки очень цепко смотрят мне в лицо. В целом, незнакомец производит впечатление очень неглупого, но чем-то сильно взволнованного и испуганного человека. Человечка, точнее сказать. Человечек зачем-то начинает обходить мою компактную темницу, время от времени резко наклоняясь и прикасаясь к полу. Я напрягаю зрение и вижу, что он расставляет вокруг моего тесного узилища хорошо знакомые мне пирамидки. Уж не собирается ли он привести меня к Нерушимому Обещанию? – мелькнула мысль. Кажется, так оно и есть: коротышка вытаскивает из рукава небольшой свиток и протягивает мне. Я рефлекторно вытягиваю руку и больно ударяюсь пальцами о невидимую преграду. Человечек делает рукой успокаивающий жест и вытягивает свою короткую ручку далеко вперед. Я вижу его небольшую изящную бледную кисть, сжимающую свиток, совсем близко от себя. Он преодолел загадочную преграду! Или невидимой стены уже нет? Я касаюсь ладонью теплой гладкой поверхности и понимаю, что по-прежнему остаюсь в плену; это несколько разочаровывает. Взяв свиток и развернув его, читаю пять ровных строчек, написанных скорописью на латыни. Их содержание вполне оправдывает мои предположения: я обязуюсь не причинять вреда и во всём слушать чародея Мейера и его господина. Стало быть, человечка зовут Мейер. Спрашиваю, указывая на него пальцем: «Мейер – это ты?» Человечек поднимает свои небольшие руки к ушам, после чего разводит в стороны, виновато улыбаясь: мол, не слышу. Я улыбаюсь в ответ, указываю на свиток и стараюсь показать, что содержание обещания меня полностью устраивает. Мейер начинает приветливо кивать головой, приглашающе указывая на свиток в моих руках: давай, мол, читай вдумчиво и со всем соглашайся. Я указываю на ладонь, недоуменно поднимая брови: как мне добыть необходимую сейчас каплю крови? Коротышка снова кивает головой и достает откуда-то из одежды что-то вроде небольшого кинжала с изящной ручкой и иглоподобным лезвием и протягивает его мне рукояткой вперед.

– Это, конечно же, мизерикорд, – поучительно басит Петров. Он, кажется, чем-то очень доволен.

Я, не обращая внимания на рычание своего друга, продолжаю:

Медленно берусь за рукоятку и слегка, буквально на сантиметр, притягиваю его к себе. Мейер тут же выпускает из пальцев лезвие; теперь я сам держу изящное оружие. Очень медленно, чтобы не испугать коротышку, пытаюсь немного переместить кинжал в его сторону – и ничего не получается. Такое впечатление, что лезвие замуровано в бетонную стену. Затем тяну рукоятку к себе и не испытываю никаких затруднений, словно никакой невидимой преграды вовсе нет. И вот, изящное хищное оружие у меня в руках. Задумчиво смотрю на пальцы левой руки – какому из них не жалко капельки крови. Останавливаюсь на безымянном – в конце концов, не зря же медсестрички, когда берут кровь для анализа, мучают именно его. Собравшись с духом, слегка колю многострадальный безымянный острейшим кончиком лезвия. На подушечке пальца выступает капля крови, кажущаяся в полумраке почти черной. Я прикладываю палец к документу, оставляя размазанный отпечаток, и начинаю перечитывать текст Нерушимого Обещания. Перечитываю три раза, со всем мысленно соглашаясь. Да, не причиню вреда ни коротышке, ни его патрону; да, если намерюсь причинить вред, пусть я перестану дышать. Ожидаю по привычке ощутить грэйс и тут же вспоминаю, что я – копия, а копии не дано чувствовать секвенции. Поднимаю глаза на Мейера – интересно, как он собирается определить, что секвенция нерушимого обещания сработала, неужели он – граспер? Мейер, не отрываясь, смотрит на левое запястье, словно у него там наручные часы и он боится пропустить какое-то особенное положение стрелок. Перечитываю документ еще раз, стараясь быть предельно внимательным, убеждаю себя, что ни при каких обстоятельствах не причиню двум упомянутым в тексте лицам ни малейшего вреда. Вспоминаю, что в этом мире, до возвращения к своему оригиналу, мне предстоит пробыть максимум часа четыре, поэтому, даже если Мейер со своим патроном попытаются мне навредить, я им не причиню зла. Снова смотрю на Мейера, и вижу у него на запястье мерцающий язычок пламени. Вот, оказывается, почему он всё время смотрел на несуществующие часы. Коротышка удовлетворенно улыбается, производит какой-то неуловимый жест правой рукой, и я валюсь прямо на него – невидимой стены, на которую я опирался, больше нет!

– Ты понял, Траутман, понял? – раздается торжествующий каркающий голос Петрова, – существует секвенция, подтверждающая срабатывание Нерушимого Обещания! Ты был когда-нибудь в храме Гроба Господня на пасху? Небось, как и я, думал, что попы жульничают? Теперь понимаешь?

– Дался тебе этот гроб, – с досадой говорю я. Одновременно с воплем Петрова исчез эффект присутствия, и теперь воспоминания своей копии я буду воспринимать просто как недавние собственные, и ни о какой стенографической точности фиксации событий речи больше идти не может. Скорее всего Петров со своими криками здесь не при чем, мне известно, что продолжительность периода эйдетического восприятия варьируется от нескольких минут до почти двух часов, а от чего эта продолжительность зависит, я так и не понял. Петров пристыжено умолк. Кажется, до него дошло, что произошло.

– Можешь продолжать свои вопли и комментарии, – сообщил я ему, – эйдетическое восприятие, оно же – эффект присутствия, приказали долго жить.

– Что-то очень быстро на этот раз, – озабоченно сказал Петров, бросая взгляд на свои часы.

– Чем богаты, тем и рады, – парировал я, – бывало и похуже, в том смысле, что покороче. А что ты там каркал, мой несдержанный друг, когда Мейер передавал мне ножичек?

– Это не ножичек, а мизерикорд, судя по твоему описанию, – примирительно рычит Петров, – с его помощью господа благородные рыцари оказывали друг другу последнюю любезность – добивали раненного противника, не снимая с того лат – через щелочку.

– Действительно очень любезно, – не преминул согласиться я, – древняя и благородная традиция. Не с его ли помощью близкие друзья и соратники закололи великого Цезаря?

– Ну, это вряд ли, – с сомнением говорит мой друг, – в Европе эту штуковину начали применять веке в одиннадцатом-двенадцатом. Цезаря, скорее всего убили обычными кинжалами или какими-нибудь там гладиусами.

– Странно, что ты этого не знаешь, – ехидно произнес я, – мне казалось, что ты осведомлен буквально обо всех тонкостях исторических смертоубийств.

– Как видишь, не обо всех, – сухо отвечает Петров и принимает обиженный вид. Мне-то доподлинно известно, что он никогда и ни на кого не обижается, полагая это глупым, унизительным и нерациональным, но охотно демонстрирует обиду, стремясь вызвать чувство неудобства у людей с тонкой душевной организацией. Например, у меня.

– Ты диктофон еще не выключил? – голос Петрова принимает деловое звучание, – рассказывай, что там дальше было, пока не забыл.

– Дальше Мейер выдал мне плащ и попросил присесть в уголке и никуда не уходить, а сам отправился за своим предводителем, которого он почтительно называл собачьим именем Рекс. Я чудесно знаю, – осадил я встрепенувшегося было Петрова, – что «рексами» в латинском языке называют всяческих царей и королей, но за заботу спасибо! Можно продолжать?

– Валяй, Траутман, продолжай!

– Короля на месте не оказалось, он куда-то уехал, не предупредив Мейера. Поэтому, последующие четыре с лишним часа мы провели в поучительной беседе с коротышкой. Мы договорились, что будем задавать вопросы друг другу по очереди. Мне, как гостю, было предложено задать первый вопрос. Дословно пересказывать нашу беседу я не буду, тем более что не всё запомнил. Для начала я спросил, знает ли он, сколько времени я буду оставаться в его мире.

– Оказывается, в тебе пропадал талант великого мима, – обрадовался Петров и уточнил, – ты всё это ухитрился спросить жестами?

– Вовсе нет. Голосом, словами. Понятными латинскими словами.

– Ты же утверждал, что он глухой!

– Не глухее некоторых, – обиделся я за Мейера, – просто стенки имеют одностороннюю проницаемость, система «ниппель», так сказать. Изнутри пентаграмма непроницаема, а снаружи в нее может попасть всё, что угодно: рука Мейера, кинжал…

– Мизерикорд, – автоматически поправил меня Петров.

– А также звук, который, как известно, передается воздушными колебаниями, – продолжал я, не обращая внимания на глупые придирки, – мне было приятно, что кое о чём я догадался быстрее многомудрого Петрова.

– Молодец. Логично. Продолжай.

– По словам Мейера, куковать мне там предстояло, как мы уже знаем, в общей сложности почти пять часов.

– И ты, точнее твоя копия, провела там пять часов?

– Плюс-минус десять минут.

– А тебя не удивляет, Траутман, что здесь мы тебя дожидались чуть больше двух часов?

– Удивляет, – смутился я, – а как такое может быть?

– Не знаю. Похоже, время там движется в пару раз быстрее, чем здесь.

– Давай, я дальше буду рассказывать. Мейер считает себя чем-то вроде волшебника, причем волшебника практикующего. Чтобы произвести на меня впечатление, он перечислил некоторое количество доступных ему чудес. Часть из этих чудес вполне объясняется неплохим знанием астрономии, физики и химии, но некоторые могут быть объяснены только секвенциями.

– А кем он считал тебя? Почему он назвал тебя демоном?

– Ему известно, что существует некая страна демонов. Демоны обладают колоссальным могуществом: умеют летать по воздуху, плавать под водой, изрыгать огонь и дым, создавать всё из ничего и так далее. Для удовлетворения низменных потребностей они накапливают богатства, а духовно утешаются тем, что мучают и уничтожают себе подобных, а также, от случая к случаю, и людей. Довольно точное описание нашего мира, не находишь? – не дождавшись ответа, я продолжил:

– При правильном использовании демонов, от их могущества может произойти преизрядная польза. Для этого демона следует вызвать и пленить, что наш коротышка и сделал. После этого демона можно использовать в своё удовольствие.

– Чего же он от тебя хотел?

– Честно говоря, я так и не понял. Это как-то связано с тем, что он должен был представить меня своему королю.

– Почему он тебя вызвал именно сейчас?

– Существует какое-то пророчество, подробностей я не знаю.

– Почему король, которому ты так нужен, безответственно умотал по каким-то своим делам, вместо того чтобы дожидаться тебя?

– Насколько я понял, пророчество, как ему и положено, довольно мутное. Мейер меня пытался вызвать уже больше года, а получилось только теперь. Не может же король целый год сидеть как на привязи? Но теперь дело пойдет на лад – после первого удачного вызова демона, его можно будет вызывать каждые десять дней. Дошло?

– Вполне, – улыбнулся Петров, – у этой секвенции период безразличия около десяти дней, верно? – Мы сидели и улыбались очень довольные друг другом и открывающимися перспективами.

– Так он тебе назначил следующее свидание?

– А как же! На том же месте, в тот же час через десять дней, – и мы снова заулыбались.

– Вот что, Траутман, – лицо у Петрова сделалось очень серьезным, – сейчас ты устал и в голове у тебя сумбур. Поспи, отдохни, а потом максимально подробно изложи свои приключения на бумаге. Думаю, что в процессе письменного изложения, у тебя появится масса интересных мыслей. А сейчас я тебя оставлю, приходи в себя.

Провожая Петрова до двери, я вдруг вспомнил:

– Да, кстати. Я не поленился узнать у старого Мейера, какой там у них на дворе год, и как зовут его короля.

Петров не спеша развернулся лицом ко мне, высокомерно улыбнулся и ответил:

– А я и сам знаю. А еще, Траутман, хочу тебя предупредить, что при встрече с королем тебя ждет о-о-о-чень большой сюрприз. Сюрприз, впрочем, приятный, – с этими словами он повернулся ко мне спиной и взялся за дверную ручку.

– А всё-таки, какой на дворе год и как зовут короля? – остановил его я. В ответ Петров, продолжая стоять лицом к двери, негромко и отчетливо произнес:

– Начет года точно не скажу. Полагаю, последняя четверть двенадцатого века. А зовут короля очень просто: Ричард. Ричард Львиное Сердце, – и, не дожидаясь моих восторгов, гордо покинул квартиру.

– Бонд. Джеймс Бонд, – передразнил я своего друга. Потом нерешительно постоял еще пару минут у закрывшейся за гостем двери. Во мне боролись противоречивые чувства. С одной стороны, Петров, великий гроссмейстер и манипулятор, человек, который знает всё, впервые на моей памяти оказался неправ. Причем неправ абсолютно. С некоторым стыдом я почувствовал, что эта ситуация доставляет мне большое удовольствие. В то же время, очень хотелось догнать друга и объявить, что по сведениям Мейера, короля зовут Артур, на дворе стоит год шестьсот двадцать седьмой от рождества Христова. И, к слову сказать, никаких мизерикордов еще нет, их придумают лет через пятьсот-шестьсот.

Глава II.

– Кажется, мы зашли в тупик, – констатировал Эрчжи, – я по-прежнему не понимаю, кто ты. Давай, попробуем с другой стороны. Когда я со временем вырвусь из Колеса Сансары, я сольюсь с тобой?

– Да никуда ты не вырвешься, – раздраженно прогрохотал голос, – могу добавить, что с моей точки зрения ты бессмертен, как и все остальные, впрочем. А что до слияния со мной, то в этом нет никакой необходимости – ты и так часть меня. С моей точки зрения, – и снова захохотал.

– Мистер Джонс, – попросил Эрчжи, – ты бы не мог говорить со мной другим голосом – ты меня пугаешь.

 – Так лучше? – спустя мгновение поинтересовался мистер Джонс нежным голосом молоденькой девушки. Девушка слегка картавила и мило шепелявила.

– Забавно. Давай попробуем. Теперь я тебя буду называть мисс Джонс – можно?

– Валяй, – разрешила мисс Джонс, – если желаешь, могу предстать перед тобой во плоти. Тебе кто больше нравятся – блондинки или брюнетки? Могу и китаяночкой заделаться, если захочешь.

– Не нужно, – забеспокоился старик, – женщины не могут заходить за порог нашего монастыря.

– Как знаешь, – хихикнула услужливая мисс, – если надумаешь, только намекни!

– Кажется, мы чувствуем себя уже довольно комфортно, – вмешался вдруг в разговор знакомый громоподобный бас, – не пора ли за работу?

– Кажется, я, всё-таки сошел с ума, – расстроено прошептал старик.

– Ничего подобного, Эрчжи, с тобой всё о’кей, – утешительно произнес девичий голос. – Это я для возвращения к рабочему ритму. Давай продолжим интервью.

Старик немного подумал и попросил:

– Расскажи о своих самых ранних воспоминаниях.

Девица прыснула, а затем поучительно сказала:

– Для этого нам сперва придется договориться о дефинициях, дорогуша. Что ты подразумеваешь под самыми ранними воспоминаниями? Скажу по секрету, понятия времени для меня, строго говоря, не существует.

– Тебе неизвестно, что такое вчера и завтра?

– Мне очень хорошо известно, что ты имеешь в виду, называя эти слова, но смысла в них большого нет. Вчера и завтра существуют всегда. Пояснить?

– Поясни, пожалуйста, хотя твоя концепция мне очень близка.

– Представь себе, что ты на стену своей кельи повесил часы и с помощью кинокамеры снимал их в течение всего дня. В результате у тебя образовалось полкилометра пленки, содержащей тысяч пятьдесят кадров. На этих кадрах часы показывают и полночь, и полдень, и пять минут третьего одновременно, и, если я тебя спрошу, сколько сейчас времени, ответ будет зависеть от того, на какой кадр ты сейчас смотришь. А теперь представь, что на пленке запечатлен весь мир во все времена, и ты видишь все кадры сразу. Представил? Тогда, мы уже почти у цели. Осталось из моего примера убрать слова «время», «одновременно» и «сейчас» – получается? Тогда – последний шаг. Вообрази, что ты – не наблюдатель, а сама пленка. Если у тебя это получилось, то на мгновение ты сделался мной и сейчас скажешь, кто я такая!

 – Ты – Дхарма, – старик в волнении привстал со своего ложа, – я понял, ты – Дхарма!

– Слова, слова! – презрительно произнесла мисс Джонс, – что ты можешь сказать о Дхарме[3]? Всё, что у тебя есть – это смутные воспоминания о твоих медитативных переживаниях. И этму ты самонадеянно пытаешься учить своих…

– Ответь мне, – невежливо перебил разошедшуюся девицу монах, – изображенное на этих кадрах никогда не меняется? Ты хочешь сказать, что всё предопределено и карма – это всего лишь рок? И вся наша беседа известна тебе наперед?

– Отвечаю в обратном порядке, – проинформировала мисс Джонс, – сейчас я перемещаюсь по кинопленке вместе с тобой – для меня существует время, и мне неизвестно, что ты скажешь в следующую секунду. Я сама себя в этом ограничила – иначе наш разговор напоминал бы твою беседу с муравьями. Чтобы стало яснее, как можно не знать того, что знаешь, напомню, что тебе случалось играть в шахматы с самим собой, и ты не всегда догадывался, какой ход задумал твой противник. Было дело?

– Это было давно, – смущенно признался старик, – тогда моим именем было Эрчжи, и мне казалось, что времени впереди у меня сколько угодно. Тебе, наверное, известно, что я играл сам с собой, чтобы, страшно сказать, убить время. А почему сама с собой играешь ты?

– Мы неплохо продвигаемся, – сообщила девица. – Я, конечно, могу сказать, что играю сама с собой, потому, что других противников не существует, и это будет правдивый ответ на вопрос «почему». Но есть еще вопрос «для чего?».

– Для чего? – эхом повторил старик.

– Мне хочется, чтобы картинки на пленке менялись, а для этого нужно изменить кое-что, что нельзя изменить в принципе. Я могу заставить коров выполнить обряд преклонения перед святым человеком, но этот  обряд уже был зафиксирован на нашей пленке – я не сделала ничего нового. Ты получил ответ на свой вопрос о моем всемогуществе?

– Я всего лишь понял, что ответ не очень прост, – коротко ответил старый человек.

В субботу утром приличный человек должен спать, пока не выспится. Просыпаться нужно не по звонку будильника, а только когда утомленный за неделю организм сочтет, что наступил нужный момент. После этого следует еще полежать с закрытыми глазами минуты две, чтобы принять взвешенное решение, что сначала – душ или чашечка ароматного кофе. Существенно также не позволить себе раньше времени увлечься мыслями о работе. Я лежал, не открывая глаз, и чувствовал, что мне очень хорошо. Что-то очень хорошее случилось вчера, это хорошее еще только начинается. Я начал вспоминать и вспомнил, как глубокой ночью я завершил письменное изложение приключений дубля в неведомых краях и в неведомые времена. Я чудесно помнил, что выполнить эту важную работу следует как можно скорее – уже назавтра воспоминания будут мне казаться чем-то приключившимся со мной не вчера, а пару лет назад, а еще через денек вся история встречи с носатым Мейером будет казаться чем-то известным с чужих слов и производить впечатление когда-то очень давно прочитанного в книжке. Закончив колотить по клавишам, я стал перечитывать написанное. При этом я исправлял кое-какие технические ошибки и неточности, но читал не за этим. С самого начала мне показалось, что в тексте содержится нечто странное, какое-то противоречие вполне очевидное даже для меня – не слишком крупного специалиста по раннему средневековью. Часы показывали половину четвертого, за окном было совершенно темно, и ощущалась усталость, понемногу переходящая в одурение. Надо срочно идти спать, сегодня ничего хорошего мне уже не сделать. Небольшим усилием воли я погнал себя в постель, отложив проверку того странного, что обнаружилось в отчете, на завтра, то есть, на сегодня. Если я правильно угадал, что никакого перемещения во времени не было, то я – просто молодец. Умница. И это с моими школярскими познаниями в истории! Интересно, что мне удалось отнестись к предположительно состоявшемуся путешествию во времени не как к чуду, а как к данности и вместо того чтобы, не веря самому себе, смаковать сам факт такого путешествия, я холодным умом проанализировал свои записи и заподозрил большое несоответствие. Пожалуй, Петров, который время от времени позволяет себе с почтением отозваться о моих аналитических способностях, руководствуются не только желанием сделать мне приятное. Однако время идет, а я продолжаю валяться и даже глаз еще не раскрыл. Решено: встаю, включаю компьютер, а, пока он просыпается, быстро делаю кофе. Собственно, всё, что от меня требуется – нажать кнопочку на кофеварке, дальше умная машина сделает всё сама – и зерна помелет, и воду согреет, а затем прогонит кипяток через помол под давлением в шестнадцать баров. Но до этого нужно будет нажать кнопочку на другой умной машине. Уж не знаю, кто из них умнее – компьютер или кофеварка, я всего лишь ими пользуюсь в меру сил.

Пришло время открыть глаза. За окном стена соседнего здания освещена восходящим солнцем, прохладный утренний ветер слегка раздувает легкие занавески, вразнобой орут птицы на соседнем тополе, словно сейчас разгар лета, и спать совсем не хочется. Хочется работать. Прямо босиком, не надевая шлепанцев, я прошел в кабинет, включил компьютер и неспешно двинулся на кухню. Теперь можно не торопиться – возможно, компьютер умнее кофеварки, но та определенно шустрее – три раза успеет приготовить кофе, пока электронный ящик бдительно себя ощупает, проверит и, наконец, загрузится. Ровно через минуту густая черная струйка ароматного кофе полилась в чашку. Еще пять секунд – и небольшая белая чашечка наполнилась божественным напитком с красивой светло-коричневой пенкой. Я, не прикасаясь к чашке, наслаждаюсь одним из самых прекрасных запахов, который существует в этом мире. Наслаждение предвкушением. Да, я – сибарит и, большую часть времени совсем этого не стесняюсь. Сделав, наконец, первый глоток кофе (восхитительный напиток, но аромат обещал большего), я бросил взгляд на настенные часы и обнаружил, что еще нет восьми. Кажется, спячка закончилась, и снова начинается сладостный период, когда лихорадочное желание заняться любимым делом и надежда на близкий успех подстегивает не только разум, но и тело, когда на восстановление сил достаточно трёх-четырех часов сна, когда всё получается. Я почувствовал, что счастлив, и это ощущение было очень острым, почти физиологическим. В этот момент раздался звонок в дверь.

Поначалу ощутилась лишь досада – общение с кем бы то ни было совершенно не отвечало моему настрою. Пока я шел к двери, досада сменилась недоумением. В нашем «буржуйском» доме совсем не принято одалживаться у соседей солью или обращаться с просьбой перехватить сотню до получки, тем более, ранним утром в субботу. У самой двери недоумение сменилось беспокойством, которое, впрочем, рассеялось, когда на мой неприветливый вопрос «Кто там?» я услышал знакомое рычание:

– Свои, Траутман, открывай!

Петров мимоходом поздоровался, поставил на пол принесенную с собой объемную спортивную сумку и тут же быстро и уверенно направился на кухню. Я некоторое время посверлил осуждающим взглядом удаляющуюся спину в пиджаке цвета крема-брюле и потащился вслед. К тому времени, как я оказался на кухне, Петров успел приготовить себе чашечку кофе, после чего гостеприимно спросил, не хочу ли я тоже. В ответ я слегка покачал у него перед носом своей чашкой, которую продолжал держать в руке и максимально приветливым голосом сообщил, что рад видеть своего друга в любое время суток. Без тени смущения Петров подтвердил, что никогда в этом не сомневался и предложил мне присесть. Присесть мне пришлось на гостевой стул, поскольку на моем уже расположился ранний гость. Я не знаю, каким образом все без исключения посетители этой кухни определяют, что именно этот стул, стоящий именно на этом месте, является моим любимым – все стулья абсолютно одинаковы. Но все гости безошибочно располагаются как раз на моем. Было бы странно, если бы мой бесцеремонный друг сделался бы исключением из этого неприятного правила, да он и не сделался. Глядя на Петрова, смакующего кофе, я вспомнил о своей идее, которая меня так порадовала, и спросил:

– Не знаешь, король Артур – историческая личность?

– В каком смысле?

– Действительно ли существовал король Артур, рыцари круглого стола и всё такое?

– Вроде бы да, никогда этим специально не интересовался, а ты к чему это?

– Да так, – разочарованно промямлил я, – одна идея пришла в голову, – при этом я почувствовал, что всё творческое горение куда-то подевалось, что я очень устал за прошедшую неделю, а на дворе стоит раннее субботнее утро, и в это время приличный человек должен еще спать. Последующие слова гостя несколько замедлили моё сползание в пучину усталости и безразличия:

– Траутман, дело серьезное, срочно нужна твоя помощь.

– Не беспокойся, я написал подробный отчет о произошедшем вчера. Если хочешь, давай прямо сейчас посмотрим. Возможно, с твоей помощью удастся что-нибудь еще вспомнить, нужно спешить, пока из головы всего не выдуло.

– Нет. Я говорю о другом деле.

– О другом!? Ты что, каждый день сталкиваешься с переносами во времени? Ты способен сейчас думать о чем-то другом? – я был искренне изумлен.

– Речь идет об очень серьезном. На время придется отвлечься от этой новой секвенции. Тем более что у нас еще есть десять дней до следующей встречи с этим твоим Мейером. То, с чем я пришел, весьма срочно. Не далее как прошедшей ночью вскрылись неожиданные обстоятельства[4], и тебе предстоят весьма срочные действия.

Я неплохо знаком с серьезными и срочными делами своего друга, мне пару раз уже доводилось принимать участие в их улаживании. После завершения очередного такого дела Петров всякий раз очень убедительно доказывает, что никакой опасности я почти не подвергался, и всё было им, Петровым, просчитано с самого начала. Самое смешное, что, в конце концов, я этому почти верю, совершенно забывая свои недавние мысли о том, что мой земной путь может закончиться куда раньше, чем мне этого бы хотелось, и зря я во всё это ввязался. Впрочем, на этот раз,  дело представлялось совсем пустяковым, и ни о каких опасностях речи, похоже, не было. Вкратце, всё заключалось в следующем:

Пару месяцев назад я принимал участие в очередной крупной авантюре Петрова, учиненной им с целью раздобыть рецепты зеркальных секвенций, из-за одной из которых произошла наша недавняя размолвка. В процессе погони за секвенциями, я, как это заведено, принял участие в целом ряде авантюр масштабом поменьше. Одна из них состояла, как это ни странно, в оживлении вождя мирового пролетариата В.И.Ленина.[5] Тогда же, благодаря Петрову, я познакомился с девицей по имени Алёна. На заключительном собрании, посвященном успешному завершению операции «Зеркальные секвенции», Петров объявил, что затевает некий проект в области съемки очень дорогого и качественного телесериала с привлечением самых модных отечественных и закордонных не только актеров, но и поп-звезд и прочих властителей душ и сердец нашей простодушной публики. Тогда же мой друг объявил, что Алёна – гениальный композитор, и место ей в девятнадцатом веке или, в крайнем случае, на роли композитора великого сериала. Насколько мне помнится, в результате Алёна согласилась писать музыку для Петрова. А теперь мне было сообщено, что в качестве сценариста в этом мероприятии должна была принять участие некая особа из Голливуда – модный, широко и скандально известный литератор.

– Да ты его знаешь, – уверенно заявил Петров, – «Кто живет в замке Белоснежки», «Угол круглого стола» – смотрел, конечно?

– Нет, и не собираюсь, – презрительно ответил я.

– Ну, хотя бы слышал?

– Слышал. Насколько я знаю, полное дерьмо, – и уточнил, – пост-постмодернизм.

В ответ Петров удивленно поднял брови: – Это как?

Введенный в заблуждение наивным выражением лица собеседника, я с удовольствием начал объяснять:

– Обычный постмодернизм – тоже не сахар. Вторичность, возведенная в принцип. Использование готовых форм за неимением собственных. Цитирование и симуляция, пытающиеся скрыть за тотальной иронией свою полную неспособность создать новое. Джоконда, сидящая на унитазе в обнимку с Микки Маусом на фоне шишкинского леса, Прародитель Адам с бутылкой колы и пачкой Кэмела. Нахальное использование признанного искусства в качестве строительного материала. А пост-постмодернизм в качестве такого строительного материала использует произведения постмодернизма. Пародии на пародии, когда ни автор, ни публика не помнит, что, собственно, пародировали с самого начала, – я начал входить в ораторский раж, – пост-постмодернизм соотносится с постмодернизмом, как сам постмодернизм с нормальным творческим искусством. Торжество бескультурья и махровой недееспособности!

Петров, похоже, впечатлен моим темпераментом и эрудицией:

– Вот уж не думал, что ты так здорово разбираешься в современном искусстве, – в ответ я мотнул головой и скромно улыбнулся: роль воинствующего искусствоведа мне понравилась.

– А при чем здесь Беливук, ты же его не читал? – мой друг, наморщив гладкий лоб, попытался осознать мою непримиримую концепцию.

– Этот Беливук пожирает экскременты тех, кто питается экскрементами, – охотно пояснил я, – и продуктами своей жизнедеятельности кормит интеллектуалов, а те едят, нахваливают и пытаются поделиться со мной соображениями об оттенках вкуса, – произнеся эту гневную тираду, я умолк и стал смотреть на реакцию Петрова.

Он в ответ уставился на меня со странным выражением лица, по-стариковски пожевывая своими сочными юношескими губами. Молчание затягивалось. Я уже давно заметил, что эти неаппетитные упражнения своим ртом мой друг проделывает только в минуты серьезного раздражения и, не дожидаясь неизбежного взрыва, решил напасть первым:

– Не понимаю, чего ради тебя потянуло в кинематограф! Денег не хватает? – кажется, заодно я пытаюсь отомстить Петрову за то, что моя идея про несуществующего Артура не сработала. Нехорошо это. И опасно. Но тему разговора нужно срочно менять: похоже, мой друг сейчас начнет задавать уточняющие вопросы и не остановится, пока не станет очевидно, что я ничего не смыслю не только в современном искусстве, но и в Джоконде, шишкинских мишках и Микки Маусах.

Неожиданно для меня, Петров вдруг улыбнулся.

– Траутман, ты же знаешь, что я никогда и ничего не делаю только ради денег, – голос звучал на удивление спокойно и доброжелательно – кажется, он даже не обиделся. Я вынужденно кивнул головой: да, знаю. У моего друга действительно может быть масса побудительных мотивов, но просто деньги мотивом никогда не являлись. Как это ни удивительно, но наступает момент, когда деньги даже для самого алчного человека (а мой друг таковым не является) полностью теряют свою привлекательность. Правда, для этого денег должно быть очень много. Невероятно много. Не обязательно столько, как у Петрова, но сумма должна быть очень внушительна.

– А для чего тебе этот проект? И слово какое придумал – «проект». Тоже мне, проектировщик.

Я произнес эту не слишком умную фразу и тут же испугался. Конечно, у Петрова моя необоснованная агрессивность должна была вызвать, по меньшей мере, недоумение, однако он только пожал плечами:

– Всего лишь термин, Траутман. Так сейчас принято говорить. Лет сто назад сказали бы «предприятие». Тебе это больше нравится?

– Ладно, наверное, я неправ, – миролюбиво признал я. – Думаю, что дело, с которым ты заявился ранним утром в субботу и ради которого готов отложить работу по нашим вчерашним приключениям по-настоящему срочное. Не будем отвлекаться на абстрактные темы, можешь сейчас не рассказывать, в чем глубокий смысл твоего «проекта».

– Почему же? Давай поговорим, времени еще немного есть, – сегодня утром мой друг был удивительно кроток. – По совести говоря, твоё предположение о моих меркантильных интересах слегка удивило. Было бы понятно, если бы ты так рассуждал три года назад, когда бегал с голой задницей по редакциям, предлагая свои халтурные произведения на любые темы. Не трудись перебивать меня, – мой гость предупреждающе поднял ладонь, – я знаю, что зад у тебя был не совсем голым, а некоторые из статей были вполне добросовестны и небесталанны.

– Начались комплименты, – смекнул я, – теперь, для сохранения мировой гармонии, должна последовать оплеуха, – и не ошибся.

– А скажи-ка мне, Траутман, как ты представлял себе жизнь богатых людей три года назад? Ночные клубы, шикарные яхты, черная икра ложками, оживленная половая жизнь, портреты на первых полосах – ведь так? – в ответ я лишь слегка улыбнулся. Думаю, что этой улыбкой мне удалось показать чересчур догадливому собеседнику, что ни о чем таком я и не помышлял, а Петров продолжил:

– Согласись, себя сегодняшнего три года назад ты бы, не задумываясь, причислил к богачам, верно? – я снова иронически улыбнулся и с неудовольствием подумал, что он прав.

– А ответь мне, Траутман, когда ты в последний раз ел икру ложкой – не помнишь? Почему у тебя на руке не стотысячный «Ролекс», как у любого, даже самого завалящего толстосума, а нечто невзрачно-электронное? А в шикарных клубах почему не тусишь ночами напролет? А еще скажи мне, почему, вместо того чтобы спать с девочками с обложек глянцевых журналов, ты, как идиот, всё время влюбляешься в каких-то экзотических девиц и, вдобавок, ухитряешься при этом страдать, хотя всё, как правило, начинается, протекает и заканчивается у тебя благополучно! – пока Петров переводил дух для продолжения обличительной тирады, я успел строго сказать:

– Ты, пожалуйста, личную жизнь мою не трогай, – на что мой друг демонически захохотал, то есть, он думал, что хриплое карканье простуженной вороны окружающие воспримут как демонический хохот. Вдоволь накаркавшись, он перешел к заключительной фазе тирады:

– И еще объясни мне, почему ты по двенадцать часов в сутки занимаешься изучением и разгадыванием секвенций, вместо того чтобы проводить жизнь, извини за выражение, в наслаждениях? – тут он снова обидно закаркал. Я подождал, пока эти неприятные звуки прекратятся и спокойно объяснил:

– Работа с секвенциями и есть моё главное наслаждение. Возможно, это неочевидно, но по жизни я всего лишь перемещаюсь по пути наибольших удовольствий. Удовольствий – как я их понимаю. Если бы я получал большую радость от коллекционирования океанических яхт, я бы непременно этим занялся, – я немного подумал и самокритично добавил:

– Я преувеличиваю, конечно. Такая коллекция мне не по карману, но «Ролексы» вполне могу собирать.

Петров вдруг сделался серьезным и сказал:

– Молодец. Правильно. А я, представь себе, наслаждаюсь, когда изменяю мир. Поверь мне, Траутман, после того, как мой проект успешно завершиться, мир изменится куда сильнее, чем, если бы я сменил президента или приобрел модный футбольный клуб, – он снова обидно засмеялся, но я понял, что оскорбительная составляющая смеха на сей раз относится не ко мне. Наверное, поэтому смех показался мне довольно мелодичным, если только слово «мелодичный» можно применить к вороньему карканью.

– А теперь – к делу, – сменил тему Петров. – Сегодня состоится сбор рабочей группы по моему проекту. Упомянутый модный сценарист появиться там не сможет, а без него все мои планы накрываются медным тазом, чего я, как тебе известно, очень не люблю. Выручай, Траутман!

– Как?

– Поедешь туда вместо него.

– Почему именно я? Это как-то связано с секвенциями?

– А вот почему, – Петров, проигнорировав моё предположение, достал из внутреннего кармана пиджака синюю книжечку по размеру и толщине похожую на паспорт, и бросил на стол.

Что это и в самом деле паспорт я понял, еще не взяв его в руки: в центре обложки был вытеснен американский орел, сверху шла крупная надпись PASSPORT, а под орлом было написано United States of America. Интересно! В Штатах я был два раза, а подержать в руках их паспорт не довелось. По привычке раскрыл его на последней странице, рассчитывая обнаружить там фотографию владельца, как на наших загранпаспортах. Ничего подобного! На страничке, примыкающей к задней обложке, оказалось изображение космического корабля на фоне каких-то двух планет, а слева текст на английском. Сами листки оказались симпатичного голубого цвета с отчетливой сеткой красноватых узоров, как на крупной купюре. Надпись на левой страничке (ее номер был двадцать восемь) предупреждала о том, что паспорт содержит чувствительные электронные элементы, в связи с чем далее следовали рекомендации класса «в рот не брать, на пол не бросать». Текст, набранный мелкими буквами, я читать не стал, вместо этого пролистнул страницу назад. Красота неописуемая! Я немного полюбовался изображением статуи Свободы во всей прелести и каменной плиты с какой-то датой, записанной римскими цифрами, затем немного напрягся и перевел год на родные арабские: 1776. Кажется, год принятия Декларации независимости. Листанул дальше, обнаружил медведя, по-видимому, гризли и индейский тотемный столб. Всё это напоминало очень красивую книжку с картинками. Я сообразил, что фотография владельца расположена на первой странице и открыл сразу ее. Не то. Какая-то овальная картинка слева и текст справа. Перевернул еще страницу, и на меня уставилась голова белого орла, точнее, насколько я понял, белоголового орлана, символа Американских соединенных Штатов. Я постарался понять смысл выражения птичьей физиономии, но безуспешно. Примем к сведению: мимика у белоголовых орланов бедна и невыразительна. Потом мой взгляд скользнул вниз на цветную фотографию владельца паспорта. Определенно, это лицо мне знакомо. Справа от фото прочитал имя и фамилию: Пол Беливук – тот самый сценарист, которого, по мысли Петрова, я должен замещать на собрании участников проекта. Переведя взгляд снова на фото, я подумал, что по фамилии представлял внешность Пола совсем иначе, не худощавым блондином с голубыми глазами навыкате и неприятным тонким ртом, а смуглым брюнетом южного типа.

– Теперь понял? – резкий голос Петрова вывел меня из задумчивости. Я оторвал глаза от паспорта и переспросил:

– Понял – что?

– Траутман, ты в зеркало иногда смотришься?

– Почти каждый день, когда бреюсь.

– Посмотри внимательно на этого Беливука! – Я снова перевел глаза на фотографию и, наконец, понял, почему это лицо показалось мне знакомым. Если господину Беливуку удлинить волосы, чтобы висели до самых плеч, и убрать очки в толстой черной оправе, получится та самая физиономия, которую я по утрам наблюдаю в зеркале. Неужели у меня такие неприятные губы, расстроено подумал я. Наверное, так кажется из-за этих очков – удивительно уродливая конструкция.

– Этот человек несколько напоминает меня, – оставить без внимания последний вопрос Петрова было бы невежливо, – это и есть причина, по которой ты выбрал меня? Мне кажется, что среди своих многочисленных сотрудников ты без труда найдешь двухметрового костистого блондина с голубыми глазами. Кстати, имей в виду, стричься я не намерен!

– Я так и знал, что ты согласишься, – пророкотал Петров. В его тоне отчетливо слышалось самодовольство. Похоже, что он и в самом деле не сомневался, что долго уговаривать меня не придется. Честно говоря, меня это возмутило. Прекрасно известно, как бывает трудно отказать моему другу, но я вовсе не был намерен сразу сдаться. Во всяком случае, полезно будет ему показать, что я не из тех людей, которыми можно манипулировать так явно. В конце концов, я ему нужен ничуть не меньше, чем он мне. Пусть он – один из истинных хозяев мира, но у него нет дара, которым обладаю я и только я.

– Будь добр, сделай нам еще кофе, – небрежно попросил я его, – и имей в виду, мы с тобой еще ни о чём не договорились.

Петров, сама кротость, тут же подхватил обе чашки и двинулся к кофеварке, лишь поинтересовавшись, не нужно ли ополоснуть мою посуду.

– Не нужно, – величественно произнес я. – А почему ты, собственно, уверен, что настоящий Беливук не появится в самое неподходящее время и не закатит скандала?

– Поверь мне, такого произойти не может, – сообщил Петров, а потом обернулся ко мне и добавил с укоризной:

– Траутман, ведь я тебя никогда не обманывал, – я обратил внимание, что глаза у моего друга выглядели чересчур честными, но возразить мне было нечего: он действительно меня ни разу не обманывал. Он многократно не рассказывал всего того, что мне следовало бы знать, не раз и не два заставлял  делать выводы, имеющие весьма косвенное отношение к действительности, причем я помню случаи, когда от моей правильной оценки зависела, как мне казалось, моя жизнь. Я хорошо помню ситуации, в которых я становился жертвой его бессовестных, но, нужно отдать должное, весьма квалифицированных манипуляций. Но не лгал он мне ни разу, это – правда.

– Ты бы не строил мне глазки, а за кофе лучше следил, – сварливо произнес я, понимая, что мы уже обо всём договорились.

Воспользовавшись тем, что мой гость отошел к кофеварке, я занял свой законный стул – на своем хозяйском месте я чувствую себя гораздо увереннее. За второй чашечкой кофе Петров по-прежнему вел себя как агнец, не приставал с советами и указаниями и терпеливо ждал, когда я начну уточнять у него детали будущего приключения.

– Значит, ты хочешь, чтобы я отправился в незнакомую компанию, под чужой личиной и, вдобавок, по чужим документам? – уточнил я. Петров развел руками (для этого ему пришлось поставить свой кофе на стол) и ласково улыбнулся.

– А на каком языке, позволь спросить, я, американский сценарист, буду общаться с тамошней публикой?

– На английском, разумеется. Ведь ты же американец.

– Послушай, это просто смешно! Конечно, по-английски я объясняюсь вполне свободно, но никто и никогда не примет меня за американца. Вспомни, ты сам неоднократно позволял довольно неучтивые замечания по этому поводу.

– Беливук – этнический хорват. Никто не знает, как именно хорватский сценарист должен изъясняться на американском наречии.

– А если кто-нибудь захочет поговорить со мной на хорватском?

– Не представляю, чтобы кому-нибудь могла бы прийти в голову такая идея. Впрочем, хорватского ты не знаешь. Родился-то ты в Америке. Хорватский забыл, английского толком не выучил, – я с подозрением взглянул на Петрова – не издевается ли, но его глаза светились такой искренней доброжелательностью, что я тут же отбросил эти мысли.

– А как я смогу объяснить, что абсолютно не знаком с собственным творчеством?

– Ты, мой дорогой Пол, являешься весьма эксцентричной особой. Это твоё право поддерживать беседу о своих бессмертных произведениях, или посылать всех с такими беседами куда подальше. Богема, творческая личность!

– А если там найдется кто-то, кто знает меня лично?

– Думаю, что твое заявление, о том, что видишь эту рожу впервые, будет выглядеть очень естественно. Даже, если эта рожа играла заглавную роль в фильме, снятому по твоему сценарию. Пойми, твой взгляд, взгляд творца, устремлен в будущее, а не в прошлое. И вообще, ты у нас эксцентричный гений. Веди себя как можно более по-дурацки, и люди к тебе потянутся.

– Там может оказаться кто-то из моих старых знакомых?

– Не исключаю, хотя, думаю, что нет. Не понимаю, почему это тебя так беспокоит!

– Допустим. А я могу ознакомиться со своим сценарием?

– Увы, нет и по очень простой причине – сценарий тебе еще только предстоит написать.

Я ненадолго замолчал, пытаясь представить себя в новой роли. По совести говоря, получилось не слишком хорошо.

– А чем я там буду заниматься? У нас есть какой-то план?

– Ты будешь творить. На месте сориентируешься.

– А кто там будет, что за публика?

– Разве я не говорил? Артисты, музыканты, журналисты. Цвет творческой элиты, можно сказать.

– Журналистов, знакомых с Траутманом, там, надеюсь, не будет?

– Почти уверен, что нет. Я принял меры.

– Как-то всё это неожиданно, всё же…

– Зато не скучно! Правда?

– А как же с новой зеркальной секвенцией? Хотелось бы с ней разобраться.

– У нас еще десять дней. Кроме того, от тебя никакого особого труда не потребуется: в нужный момент составишь треугольник, и пару часов спустя зафиксируешь воспоминания. Тетраэдры с собой не бери – тебе их в нужное время передадут.

В этот момент в кармане у Петрова зазвонил мобильный.

– Слушаю! Хорошо, спасибо, мы сейчас спустимся.

– Куда мы?

– Пришло заказанное такси. Сейчас я отвезу тебя в аэропорт. Последние инструкции получишь в дороге. Не бери с собой никаких документов и мобильный тоже оставь дома. Поехали!

В десять часов десять минут объявили прибытие рейса DL-2607 из Сан-Франциско. В довольно плотной толпе встречающих я загодя заметил респектабельного человека в строгом костюме с ухоженной прической пегого цвета и небольшими седыми усиками, держащего в руках плакатик с моим новым именем: Paul Belivuk. Я понял, что прямо сейчас предстоит серьезное испытание моему американскому говору и потратил пару секунд, чтобы сконцентрироваться и собраться с силами. Укрепившись духом и успешно сделав вид, что вышел из зоны прилета, я подошел к седоусому и сообщил, что тот, кого он ожидает, находится прямо перед ним. Хотя, как выяснилось вскоре, встречающий оказался несилен в английском, он понял меня правильно. Мы пожали друг другу руки, после чего седоусый спросил у меня по-русски, получил ли я свой багаж. Я, порыкивая на американский манер, ответил на английском, что долетел хорошо и московская погода меня приятно удивила. Усатый не оставил своих попыток и, показывая пальцем на мою сумку с биркой авиакомпании Дельта, несколько раз с вопросительной интонацией повторил слово «багаж». Я подтвердил, что это мой багаж, после чего шофер задумчиво осведомился:

– Что же мне с тобой, чучелом заморским, делать? – затем, хлопнув меня по плечу, скомандовал: «Гоу!».

– Гоу-гоу, – согласился я, и мы направились на автостоянку. По дороге седоусый доверительно сообщил мне, что по-английски не понимает «ни хрена», а Колян, который «по-вашему шпрехает», поехал на лимузине встречать каких-то «Барбарисок». Мне припомнилось, что «Барбариски» представляют собой поп-квартет, состоящий из смазливых безголосых девчушек, выкрашенных, как водится, в базовые цвета: черный, рыжий и белый. Какого цвета последняя девушка, я в тот момент не вспомнил, что довольно странно: уже через несколько часов выяснилось, что волосенки у четвертой дивы выкрашены в цвет весенней травки. Определенно жизнерадостный цвет был следствием литературных пристрастий их продюсера, вдохновленного примером не то Ундины, не то Ипполита Матвеевича.

Машина, которую прислали за мной, чем-то неуловимым напоминала своего шофёра: шикарный черный экипаж представительского класса марки БМВ, при ближайшем знакомстве оказавшейся пожилой колымагой с громыхающей подвеской. На таких машинах в Москве любят работать «подставщики». Получив в результате отработанного маневра царапину, якобы по вине водителя более скромной машины, они, зачастую успешно, убеждают несчастную жертву, что ремонт бампера их лакированного чудовища обойдется дороже, чем жертва сможет заработать за всю свою жизнь.

По американской привычке я расположился на заднем кожаном сидении, но дядя Петя (так предписал называть себя шофер) велел мне не стесняться и чуть ли не силком перетащил на переднее. Нужно отдать должное дяде Пете: шофером он был хорошим, вел машину быстро, уверенно и аккуратно, находя время критически отзываться о манере вождения других участников движения. Особую неприязнь у него отчего-то вызывали женщины за рулем. Послушать его, так выходило, что все дамы заработали на свои машины исключительно торгуя своей любовью, причем предпочтение отдавали формам любви, осуждаемым в пуританской Америке. По счастью, абсолютное незнание русского языка избавляло меня от необходимости поддерживать эту увлекательную беседу.

Я смотрел в окно и прокручивал в голове последнюю беседу с Петровым. Я не слишком разбираюсь в шоу-бизнесе, но история взаимоотношений между Беливуком и «Фондом развития российской кинематографии», представлявшим Петрова, казалась мне не слишком правдоподобной. Представители «Фонда», покоренные талантом хулиганствующего сценариста, сделали ему предложение, от которого мало кто смог бы отказаться. Беливку надлежало приехать в Россию, познакомиться актерами и музыкантами – предполагаемыми участниками съемок, и на основании впечатления от этого знакомства написать, не покидая России, сценарий для сериала. Что интересно, ни сценарий, ни даже сюжет сериала не оговаривались – американец получал полную свободу действий. Что касается гонорара, то его размер многократно превосходил любую фантазию. Удивительно, что в договоре, подписанном обеими сторонами, размер и порядок оплаты не фигурировал вовсе – договор был всецело посвящен техническим вопросам, а его меркантильная сторона была подробно изложена в «неотъемлемом дополнении», которое Петров мне показал, но на руки не выдал.

Вскоре наша машина свернула на МКАД. По кольцевой мы проехали против часовой стрелки с полчаса и снова покинули Москву, продолжая быстро двигаться. Дядя Петя наконец успокоился и прекратил попытки завязать со мной разговор, а я получил возможность осмотреться. Слева и справа от нас были просторные поля грязноватого цвета, ближе к горизонту виднелись леса. Распогодилось. С неба начали пробиваться лучи неяркого солнца, но прелести пейзажу это не прибавляло. Время от времени мы проезжали стоящие посреди поля вдали от шоссе уродливые краснокирпичные постройки – огромные двух-трехэтажные дома с узкими окнами-бойницами. Интересно, что несмотря на декадентские башенки и тот факт, что каждая из построек была отделена от остального мира высочайшей кирпичной  стеной, они ничуть не напоминал замки, скорее – какие-то огромные предметы мебели – комоды, что-ли.

Еще минут через двадцать выяснилось, что с краснокирпичными комодами, точнее с одним из самых грандиозных представителей этих сооружений, мне предстоит познакомиться весьма близко: наша машина съехала с шоссе на узкую, отлично заасфальтированную дорогу, и минут десять спустя мы уперлись в запертые ворота высокого, в три человеческих роста, забора из красного кирпича. Я ожидал, что дядя Петя посигналит или каким-либо другим способом известит о нашем прибытии, но вместо этого он заглушил двигатель, приоткрыл переднюю дверь со своей стороны, посмотрел на меня хитрым взглядом и объявил: «Теперь ждем». Я пожал плечами, вытащил из кармана сигареты и закурил. Шофер неодобрительно на меня посмотрел и показал жестом, чтобы я открыл дверь, что я тут же и выполнил, после чего я принялся изучать сигаретную пачку: на дядю Петю смотреть мне было неприятно, а по сторонам – неинтересно. Сигареты мне выдал Петров. На пачке красовалась американская акцизная марка: мой друг любит и умеет уделять внимание мелочам. Через короткое время ворота бесшумно открылись створками наружу; никого из хозяев по-прежнему видно не было. Я попытался поместить недокуренную сигарету в пепельницу под рулем, предварительно ее выдвинув, но водитель не позволил. Он довольно бесцеремонно забрал у меня сигарету и бросил ее на дорогу.

– Скотина ты, братец, – сообщил я мысленно дяде Пете, захлопывая дверь и откидываясь на спинку сидения.

Машина въехала во двор, который неприятно поразил меня своими огромными размерами. Неприятно – потому, что я почувствовал себя обманутым: по сути, мы очутились не во дворе, а на городской площади, причем не самой маленькой. На площади не было видно ни одного человека, однако неподалеку от нас стоял десяток легковых машин – больших и блестящих, по большей части черного цвета. Среди них размером и цветом выделялся каддилак кремовой расцветки. С расстояния не получалось определить, были ли они шикарными экипажами, каковыми казались, или родными сестрами колымаги, на которой мы приехали: лакированными громыхающими развалинами. Я вышел из машины и принялся осматриваться. Метрах в пятидесяти возвышался высокий трехэтажный особняк, а за ним несколько домиков поменьше. Ближайшее здание несомненно заслуживало самого пристального внимания. То, что я успел увидеть из-за забора, включая узкие окна, крышу, покрытую зеленой черепицей и две кошмарного вида башенки, увенчанные шпилями, давало лишь поверхностное представление об этом монструозном сооружении. Оказалось, что скрытый от сторонних взглядов мощным забором первый этаж здания, выкрашен в белый цвет и обрамлен колоннадой, с расстояния казавшейся мраморной. Широкие каменные лестницы, обильно по бокам украшенные статуями, демонстрировали знакомство архитектора с Петергофом и лучшими образцами провинциальных домов культуры советского времени. Перед парадным входом имелся фонтан, представлявший собой, на первый взгляд, слегка уменьшенную копию фонтана «Дружба народов» на ВДНХ. Фонтан не работал, что давало возможность оценить очень натуральную позолоту скульптур, ярко сияющую в тусклом свете осеннего солнышка. Изображения мужчин покоряли рельефной мускулатурой выше пояса. Ниже пояса на мужчинах были штаны, впрочем, тоже сияющие золотом. Скульптурные дамы были целомудренно задрапированы не то в сарафаны, не то в туники. Сквозь золотую драпировку угадывались мощные женские формы.

Я услышал впереди топот и бряцанье железа, поднял глаза на каменную лестницу и увидел пару дюжин человек в кольчугах, разнообразно вооруженных: большими и не очень саблями и мечами, а у некоторых в руках были копья или что-то подобное – длинные палки с неприятными остриями на концах. За моей спиной раздался тяжелый вздох. Я обернулся и глянул на дядю Петю. Он, поймав мой взгляд, сказал: «Ты, парень, не бойся, тут всё понарошку», – и снова тяжело вздохнул. Причина тяжелого вздоха вскоре прояснилась: оказалось, он был вызван не столько скукой от предстоящей имитации захвата пленных, сколько знакомством с дальнейшим сценарием. Копьеносцы окружили меня со всех сторон, направив неприятные острия в мою сторону (я, вжившись в образ, начал урезонивать их по-голливудовски: ничего личного, ребята, сохраняйте спокойствие. Произносил я всё это, разумеется, на английском, а руки с открытыми ладонями держал над головой). В это время меченосцы повалили дядю Петю на землю и начали довольно правдоподобно бить ногами. Дядя Петя держался молодцом – он не пытался защищаться, зато время от времени кричал, что русские не сдаются, а под конец красивым голосом запел песню про «Варяг». Затем нас с дядей Петей заковали в кандалы. К этому времени я уже почти уверился в том, что обижать меня не будут, поэтому к процессу заковывания отнесся с интересом. На руки и на ноги мне были надеты тяжелые стальные браслеты, соединенные друг с дружкой серьезной цепью, которой бы не постеснялся и матерый волкодав. Такая же цепь вскоре оказалась и на поясе. С защелкиванием замков у стражников возникли небольшие сложности. Стражник, занимающийся моими ногами, чем-то там щелкал и вполголоса матерился. Наконец нас повели по направлению к колоннаде, к входу в здание. Идущие впереди стражники тащили меня за цепь, а следующие за мной слегка подпихивали в спину тупыми сторонами копий, приговаривая при этом «американ швайн», из чего я понял, что наши тюремщики а) знают меня и б) не чужды как английскому, так и немецкому языкам. Вскоре нас ввели в огромный полутемный зал, освещенный трепещущим светом электрических свечей. Негромко играла органная музыка. По залу было рассеяно около сотни зрителей – людей обоих полов, одетых странно и разнообразно. В толпе я заметил четырех девиц в мини-юбках и открытых майках, не закрывающих соблазнительных животиков, а рядом с ними обнаружились несколько интересных мужчин в нарядах Зорро, тореадоров и еще каких-то красавцев. Вдали во мраке поблескивали латы средневековых рыцарей и, кажется, нагрудники античных гоплитов. Представление мне пока нравилось, но бỏльшее удовольствие я бы получил, будучи полностью уверенным, что это именно представление, а не следствие или преамбула какой-то трагической ошибки. К последней мысли меня склоняли участившиеся тычки копьями в спину – стражники, похоже, вошли в раж или, возможно, вжились в образ. Я подумал, что если режиссер этой постановки добивался впечатления чего-то не русского и довольно древнего, он вполне преуспел: российской современностью тут не пахло, но появилась мысль о костюмированном празднике в сумасшедшем доме. Подталкиваемые в спину, мы с дядей Петей вышли на середину зала. Посредине стоял помост с двумя виселицами. Точнее, виселица была всего лишь одна – впечатляющее П-образное сооружение, но определено рассчитанное на обслуживание двух персон: с перекладины свисало две толстых веревки с петлями. Нас подняли на помост и надели каждому на шею свою веревку. Моя нехорошо пахла и неприятно колола в районе воротника. Орган смолк, и где-то вдали грозно зазвучала барабанная дробь. Ко мне двинулся священник в коричневой рясе и с кровожадным выражением на лице, судя по свежевыбритой тонзуре, католический. И тут погас свет. В темноте раздавался топот сотен ног, металлические постукивания, какой-то скрежет и масса других звуков, идентифицировать которые я затруднялся. Стало не по себе. Конечно, это очень милая постановка, но в безопасности я себя не чувствовал. Воспользовавшись темнотой, я решил снять с шеи веревку, но не тут-то было: рук было не поднять – они оказались пристегнутыми к железному поясу. Я громко и безрезультатно крикнул несколько раз «Hey, guys!» и начал подумывать о том, чтобы в своих призывах перейти на русский язык. И тут прозвучал мощный музыкальный аккорд, и лица собравшейся перед помостом толпы озарились багровым светом, источник которого находился где-то за моей спиной. Обернувшись, я увидел незабываемое зрелище: прямо от помоста с виселицей далеко вверх уходила широченная, переливающаяся красными неоновыми огнями лестница, на каждой ступеньке которой стояло по четыре девушки с длиннющими голыми ногами, которые ритмично приплясывали под нарастающую мелодию. Через миг я узнал тему: «Superstar» из незабвенной рок-оперы Эндрю Ллойда Вебера, а еще мгновение спустя увидел, что выше пояса длинноногие валькирии облачены в сверкающие золотом панцири, а в руках каждая держит короткий меч-гладиус, не так давно упомянутый Петровым. Словно по команде красавицы обратились ко мне спиной, и я обнаружил, что в том месте, где заканчивались панцири и начинались гладкие ноги, у каждой имеется пушистый перьевой кордебалетный хвост. Девушки подняли мечи и слаженно издали клич, приветствуя кого-то, кто спускался вниз по лестнице из-под самых небес. Герой был одет в очаровательное голубое трико, расшитое брильянтами, а его мощные плечи прикрывал плащик, слегка не достающий до аппетитного зада (я это заметил, когда мой спаситель пару раз довольно ловко крутанулся на одной ноге). Музыка замолкла, прекратилась барабанная дробь, и тут красавец запел. Я его, разумеется, сразу же узнал. Пусть злопыхатели как угодно ругают Стояна Хоева, пусть говорят, что у него нет ни вкуса, ни голоса, ни слуха, но спутать этот тембр невозможно ни с чем! Любой человек хоть раз принимавший участие в русских застольях и певший хором про замерзающего ямщика, узнает этот голос. Именно этот яркий тембр запросто перекрывает немелодичные вскрики гостей, каждый из которых хочет, чтобы было слышно именно его; и как не стараются гости вывести погромче своё «за-а-а-мерз-а-а-а-л ямщик», вскоре становится ясно, что певец тут один, а остальные – бездарные крикуны, и не слишком громкие, к тому же. Как только я узнал голос великого Стояна, голос избирательно поражающий сердца женщин младше пятнадцати и старше шестидесяти лет, я понял, что спасен. Никогда Стоян Хоев не допустит, чтобы в его присутствии обидели звезду, пускай даже американскую! Теперь, когда я признал Хоева, мне отчетливо стали видны иссиня-черные кудри звезды и круглые коровьи глаза – предмет восхищения и зависти соответственно женской и мужской частей его многочисленной невзыскательной аудитории.

Затем началось невообразимое. Длинноногие дивы образовали коридор и под бодрую мелодию Вебера начали танцевать канкан. По коридору вверх тут же с сосредоточенным видом ринулись стражники с копьями и мечами наперевес, стремясь поразить короля русской популярной песни, но не тут-то было! Красавец, не прерывая песни и не снимая с лица обаятельной улыбки, слегка взмахивал рукой, и очередной клубок атакующих кубарем катился вниз по лестнице, а над их головами взметались длинные гладкие ноги кордебалета и победно звучал голос великого Стояна. Только я успел удивиться тому, что Стоян поет по-русски и его слова не имеют никакого отношения к сюжету рок-оперы (в песне Хоева почему-то несколько раз был упомянут какой-то котик), как битва закончилась. Победой сил красоты и добра, разумеется. Я вижу, как Стоян, держась за талии двух самых очаровательных валькирий, спускается ко мне, и невесть откуда взявшимся кинжалом пытается перерезать мою веревку. После трех неудачных попыток он просто снимает петлю и прижимает меня к своей широкой мягкой груди. От героя отчетливо пахнет застарелым потом и знакомыми духами, кажется, женскими. У валькирии, той что слева, в руках образуется золотой поднос с двумя бокалами шампанского. Один бокал берет великий Стоян, второй предназначен мне. Я пытаюсь его взять, но обнаруживаю, что мои скованные руки по-прежнему зафиксированы в районе поясницы. Вторая валькирия ойкает, неизящно становится передо мной на колени и начинает суетливо возиться в районе моего гульфика. Я, отгоняя не ко времени возникшие ассоциации, приветливо гляжу в огненные глаза Стояна. Он отвечает мне широкой обаятельной улыбкой и бросает быстрый раздраженный взгляд на девичий затылок, подрагивающий в районе моего пояса. Будучи наслышан о крутом нраве звезды, я понимаю, с завтрашнего утра девочка может начинать искать новую работу. Наконец в районе моего паха что-то щелкает, кандалы остаются висеть у меня на поясе, и я получаю возможность взять бокал, чокнуться со звездой и выпить до дна. Шампанское холодное и кислое – очень кстати, у меня пересохло в горле. Мы снова обнимаемся со Стояном и он громко представляет меня публике: «Король сценаристов, великий Пол Беливук!» Зал разражается аплодисментами. В ответ я указываю на Стояна и не оригинально, зато с американским акцентом произношу: «Король поп-музыки Стоян Хоев!» К аплодисментам из зала примешивается визг и завывания. Стоян совершенно не удивлен, что я его узнал. Он сияющими глазами смотрит на зал, попеременно слегка оборачиваясь в разные стороны. При этом я обнаруживаю у звезды слегка отвисший второй подбородок и отчетливый животик. Под вопли и аплодисменты мы выпиваем еще по бокалу шампанского, и меня охватывает огромное желание позвонить Петрову и спросить у него, какого черта он заставил меня принимать участие в этом кошмарном действе. Я пытаюсь сформулировать, что именно мне не понравилось в шоу, в котором я участвую в качестве одного из ключевых персонажей, но в голову приходит только слово «блевотина». Я начинаю злиться.

Еще через двадцать минут мы со Стояном комфортно расположились в его номере. Этому предшествовала довольно резкая беседа между Стояном и кем-то из представителей администрации. Администратор пытался навязать нам переводчика, но услуги толмача были с негодованием отвергнуты русской звездой. Администратор был навязчив и оставил свои попытки лишь после заявления: «Не понял, что ли, два раза повторять? Иди отсюда. Без тебя договоримся!» Я начал опасаться скорого позора из-за своего несовершенного английского, но вскоре успокоился: звезда говорила в основном по-русски, но иногда, чтобы мне было понятнее, вставляя английское «андерстенд?» и английские же матюги. Первым делом Стоян провел для меня небольшую экскурсию по своим апартаментам. Нужно сказать, что во время путешествий мне случалось останавливаться в так называемых «президентских» номерах отелей. Так вот, номер господина Хоева был не президентским, а, скорее, императорским – столько золота и лепнины, сосредоточенных в одном месте, прежде мне не случалось видеть. Посреди гостиной стояла очень красивая мраморная статуя, изображающая обнаженную даму с небольшими мушиными крылышками в районе лопаток. Стоян фамильярно похлопал статую пониже пояса и объясни, что это Беллинни. Потом слегка призадумался и поправился: «нет, Бернини» Затем наморщил свой красивый лоб и произнес: «а, не один ли хрен, андерстенд?» – и я с ним согласился. Вскоре мы расположились на крайне неудобных мягких стульях с гнутыми ножками вокруг белого стола овальной формы. Рахитичные ножки стола бережно поддерживались золотыми ангелочками. Сервирован стол был по-спартански, ничего лишнего: бокалы и рюмки, шампанское в серебряном ведерке со льдом, бутылка водки и большое блюдо с черной икрой. В блюде торчали две ложки, размерами несколько превышающие суповые. Индивидуальных тарелок не было – по задумке хозяина жрать икру предполагалось из общего блюда. Припомнилась недавняя речь Петрова о черной икре, и возникла уверенность, что он всё давно предвидел, гроссмейстер несчастный. Не слишком аристократично чавкая и облизываясь, Стоян объяснил, что в этом проекте он самый главный. Продюсеры были готовы на всё, чтобы заполучить его на главную роль, и в результате он, Стоян, сделал тут всё по-своему. Этот классный особнячок подыскал господин Хоев лично, небедно отделан – правда? Тут есть и гостиница, и баня, и зал. И идея театрализованной постановки встречи дорогого гостя, а также режиссура этой встречи дело его собственных рук и таланта. Давно хотелось реализовать все свои творчески задумки, но продюсеры жадные попадались. Классно вышло, андерстенд? У этих продюсеров бабла сколько хочешь, мы всё сделаем на мировом уровне. Ешь икру, классная икра!

Вскоре гений отечественной популярной музыки оставил самовосхваления и приступил к освещению частных аспектов нашего проекта. Оказалось, что современные технологии позволят нам снять пятисерийный фильм чуть меньше, чем за месяц. Все съемки будут павильонными, прямо в этом дворце, тут уже всё к этому готово. Декорации – исключительно цифровые. Как только решаем, где происходит действие фильма – на Диком Западе или в древнем Риме, всё отснятое тут же переносится в нужные декорации. Автоматически. Аватара смотрел? Вот у нас будет всё так же, но намного лучше. С музыкой проблем тоже нет. Сначала Стоян хотел использовать старые проверенные временем хиты, ну там Абба, Бони-М – андерстенд? Но продюсеры нашли классную телку композитора. Отличный композитор. У Стояна на это нюх. После завершения съемок Стоян ее никуда не отпустит – эта баба может по хиту каждый день выдавать. Пол, а ты уже решил, про что будешь писать? У меня есть классная идея! Про Святой Грааль слышал? Такая чаша, за нею все охотятся. Сейчас про него много фильмов снимают. Но мы не дураки, мы такой фильм снимем, что закроем эту тему раз и навсегда. Про короля Артура знаешь? Круглый стол, рыцари – конечно, знаешь – ты же специалист, мне рассказывали. Так вот, я буду король Артур, понимаешь? Вся это серая шобла, каскадеры хреновы, будут рыцарями – нам много известных лиц на экране не надо. Из известных только я и Коваленко – слыхал? Ну конечно, откуда тебе слыхать, Коваленко – не Хоев. Как тебе объяснить? Ну, такой придурок, рокер. Вечно небритый и в очках. Орет всё время. Хам. Вот он будет Ланселотом. Про Ланселота-то ты должен был слышать, конечно. Так вот, этот Ланселот до смерти влюблен в мою жену. В жену Артура, в смысле. А она любит только мужа, меня. А он песни орет, других рыцарей на турнирах мочит, подвиги совершает всякие. Но как он не старается, остается наш Юра ни с чем, понял? А в чем идея, просекаешь? Мы пропагандируем семейные ценности – это раз. Мы играем хорошую музыку – два, – там кроме меня еще будут Барбариски, классные девчонки. Для любителей русского рока пусть Коваленко поорет, а сценаристом у нас сам Пол Беливук, тебя интеллигенты уважают. Вот и соберем у телевизоров всю Россию. Штирлиц вместе с «Белым солнцем пустыни» от зависти в гробу перевернутся.

Звезда звучала уже с четверть часа, и готова была звучать еще и еще. Но крупный американский литератор и любимец интеллигенции, знаменитый Пол Беливук, дал понять, что устал после трансконтинентального перелета и непрочь отдохнуть. Звезда по телефону тут же вызвала эскорт, и меня доставили в номер.

Глава III.

В дверь кельи деликатно постучали. Старик открыл глаза (оказывается они были закрыты) и негромко разрешил:

– Входи!

В комнату с поклонами зашел молодой монах, одетый в желтое и длинное, и поинтересовался, выйдет ли Учитель к общей трапезе.

– Мне что-то нездоровиться, Ваджра, – тихим голосом произнес старик, – принеси еду сюда.

Тебе правда нездоровится? – забеспокоилась картавая мисс Джонс, – я тебе помогу.

– Всё в порядке, – мысленно успокоил ее старый монах, – боли начнутся ближе к полуночи.

– Учитель, у нас есть горох и рис. Что вам принести? – почтительно спросил Ваджра.

– Принеси риса, – попросил старик, – и добавил, уже мысленно:

– Давай продолжим, мисс. Я бы хотел поговорить о чудесах.

– А что такое чудо? – невинно спросила мисс Джонс, – ты, наверное, говоришь о рождении ребенка, извержении вулкана, весеннем дожде и превращении солнца в сверхновую?

– Ты права, – кивнул старик, – нужно договориться об определениях. Конечно, всё то, что ты перечислила, называют чудом, и это справедливо. Но я говорю о других чудесах.

– Наверное, ты намекаешь на недавнее представление, которое устроили для тебя буренки?

– Да. Мне кажется это настоящим чудом.

– Почему? Не отвечай сразу, подумай!

Старик ненадолго задумался и ответил:

– Наверное, из-за того, что я такого никогда раньше не видел.

– Плохой ответ. Наверное, сам это чувствуешь. Разве ты никогда не слышал, чтобы животные поклонялись людям?

– Я читал, что Миларепе, первому учителю школы кагью и моему любимому святому, поклонялись дикие животные. Я считал это чудом.

– А о том, как дикие животные поклоняются в цирке дрессировщику, ты не читал, Эрчжи? Это – чудо?

– Не думаю. Там есть причина – дрессировка и результат – послушание. Мне кажется, я это понимаю.

– Не уверена, что ты разбираешься в психологии животных, – хихикнула мисс Джонс, но тут же сменила тон на серьезный:

 – Не в твоём понимании дело. Хоть ты ничего не понимаешь в аэродинамике, полет Боинга чудом не считаешь. Думай!

– Может быть, дело в распространенности явления?

– Уже ближе, но не то. Представь себя единственным зрячим в стране слепых. Ты издали различаешь лица, узнаешь цвета, предупреждаешь об опасности. Это – чудо?

 – Если бы я был один с глазами, считал бы это чудом.

– И ошибался бы, как тебе хорошо известно.

– Сдаюсь, – произнес старик, – скажи мне, что есть чудо?

– Чудо – это, когда законы не соблюдаются, – голос мисс Джонс сделался сварливым, и монах отчетливо представил себе девицу лет двадцати с точеным лицом и презрительно опущенными уголками красивых губ.

– Какие законы? – не сразу понял старик, но тут же догадался, – законы природы?

– Можешь называть их, как хочешь. Это – мои законы, я их сама установила и всегда соблюдаю.

– Неужели ты их не можешь изменить?

– Не могу, разумеется. На то они и законы.

Без стука открылась дверь, и зашел Ваджра. Он молча поставил перед стариком плоскую миску с горкой риса, политого острым соусом, бутылку с водой, металлическую кружку и с поклоном удалился.

– Ешь, не обращай на меня внимания, – голос мисс Джонс прозвучал неожиданно приветливо, словно бы и не она только что агрессивно объясняла недалекому человеку незыблемость законов. Старик принялся неспешно есть, запивая рис маленькими глотками, а невидимая мисс продолжила беседу в учтивом застольном ключе:

– Отчего ты спишь на полу? Разве на кровати не было бы удобнее?

Старик приподнял локоть, словно обращая внимание гостьи на цвет своей красной одежды и мысленно объяснил, не прекращая жевать пряный рис:

– Один из обетов – не спать на высоком, разве ты не знала?

– Мисс Джонс всего знать не положено, иначе у нас бы не получилось беседы, – ответил невидимый голос. Старик ненадолго задумался, а потом неожиданно для себя самого спросил:

– А ты бы могла мне показать учителя Миларепу? Прямо сейчас?

– Что за странная фантазия? Ты же сейчас принимаешь пищу вроде бы. А он, да будет тебе известно, и в свои лучшие годы никогда не мылся. Всё еще хочешь посмотреть? Ну, как желаешь – и старый монах обнаружил себя сидящим на сухой колючей траве под высоким ярко-голубым безоблачным небом. Шагах в пяти от него в позе лотоса сидел не старый еще мужчина, единственным одеянием которого были очень длинные спутанные волосы. За спиной у сидящего в скале виднелся вход в пещеру, представлявший собой не слишком широкую черную щель в скале. Монах вспомнил, как в давние годы совершил паломничество в пещеру Миларепы. Там вход был, пожалуй, попросторнее.

– А где звери? – шепотом, хоть и мысленно, спросил старик, – он боялся потревожить медитацию великого учителя и был уверен, что мисс Джонс где-то неподалеку.

– Они что, по-твоему, здесь днюют и ночуют? – удивилась мисс.

– Я бы хотел увидеть зверей, – попросил старый монах.

Тут же кругом потемнело от мгновенно появившихся на небе кучевых облаков. Миларепа продолжал сидеть в той же позе, а прямо возле него, откуда ни возьмись, появились две крупных собаки, которые обнюхивали неподвижного учителя, помахивая тяжелыми хвостами.

– Это – волки? – заволновался старик.

Апартаменты состояли из трех комнат (всё же я – звезда, хоть и не великий певец Хоев), но, по счастью, были оформлены не а-ля неизвестно какой Людовик, а в стиле Хай-Тек. Пусть огромное количество никелированных трубок, стеклянных поверхностей и кислотной подсветки – не совсем моё, но мебель, во всяком случае, казалась вполне удобной. Войдя в номер, я тут же позвонил Петрову, но он трубки не поднял. Будем надеяться, что это – случайность, и старый хитрец от меня не скрывается. В комнате, которую я тут же окрестил кабинетом, нашелся приличный компьютер – моноблок с огромным экраном, подключенный, разумеется, к интернету. Я сел перед компьютером и задумался. Почему Стоян Хоев упомянул короля Артура? Это не слишком похоже на совпадение. Предположение о том, что Стоян ведет какую-то свою игру, я отверг сразу – русская звезда производила впечатление вопиюще неумного человека. Несомненно, он способен на интриги – ведь для этого нужен не ум, а особая склонность характера, но представить его затевающим интригу, где бы в качестве объектов фигурировали мы с Петровым, я не в силах. Следовательно, он – пешка, как и я, впрочем. Чья это игра сомневаться не приходится – Петров недвусмысленно дал мне понять, что съемка фильма – его затея. В отличие от Стояна, я, по крайней мере, не считаю себя главной персоной в этой партии. К сожалению, осознание собственного ничтожества – это единственное, чем я отличаюсь от Стояна, грустно подумал я. Но не стоит терять времени – коль скоро у меня есть интернет и свободное время, проверю-ка я своё предположение относительно короля Артура. В том, что Артур – тот самый Артур, с которым я впервые познакомился в чудесной книжке Марка Твена, сомнений у меня нет – носатый Мейер упоминал круглый стол и поименно кое-кого из рыцарей. Но дело тут в не только в этом. «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» – не единственный источник моих знаний о легендарном короле. В Университете на немногочисленных занятиях по средневековой латыни мы почему-то проходили «Историю английских королей» и «Историю бриттов» (не то, чтобы серьезно изучали – читали избранные места, причем избранные преподавателем). Насколько мне помнится, читавший лекции, подчеркнул, что это первые письменные упоминания о короле Артуре, и датируются эти упоминания началом двенадцатого века – к тому времени Артур уже лет шестьсот как умер. Правда, в «Истории Британии» лет за двести до того упоминался некий Артур, щедрый и удачливый воин – но всего лишь военный предводитель, не король. Кроме того, существует совсем уж древний источник – валлийская поэма, датируемая самым началом седьмого века, в которой некий герой сравнивается автором с каким-то Артуром, но это явное совпадение. Меня заинтересовала эта странная хронология, и я после занятий подошел к лектору. Кажется, я был единственным из всей нашей группы, кто проявил интерес к средневековой латыни, хотя бы в такой странной форме (форме – интереса, не латыни), поэтому преподаватель, молодой парень, думаю моего нынешнего возраста, с энтузиазмом начал меня просвещать по этому вопросу. Оказалось (и это было не только его мнение, но вполне общепринятое в профессиональных кругах), никакого короля Артура не существовало. Возможно, жил когда-то бриттский вождь, история жизни которого легла в основу древних легенд, но очень сомнительно, что его звали Артур, что он был сыном Утера Пендрагона, воспитанником Мерлина, мужем Джиневры, другом Ланселота и первым в истории человечества организатором круглого стола. Точнее, вполне возможно, что что-то из перечисленного действительно относится к этому бриттскому герою, но уж никак всё сразу. Так не бывает. Существуют объективные правила искажения истории, и чтобы эти правила нарушались, никто не слыхал, увы.

Я потратил пятнадцать минут и убедился, что известно три или четыре упоминания об Артуре в письменных источниках 12-го века, причем все, за исключением упомянутых Хроник – чистая беллетристика, рыцарские романы. В начале пятнадцатого века появилась книга Мэлори, а за ней в течение ближайшего столетия еще с десяток. А вот в двадцатом веке, как плотину прорвало: десятки романов, поэм, опер и, разумеется, кинофильмов. Другими словами, Артура как исторического персонажа никогда не существовало. В то же время, я беседовал с его приятелем, Мейером, который довольно складно изложил мне известные факты о древнем короле Англии и его окружении. Очень всё это странно!

Чтобы отвлечься от неразрешимой проблемы, но не сильно уходить от сути вопроса, я еще немного почитал про Артура. Оказалось, что представления короля русской попсы о личной жизни Артура, заметно отличаются от общепринятых. В частности выяснилось, что имел место адюльтер жены Артура, Джиневры. Королева изменила ему с Ланселотом. Понятное дело, тому была масса смягчающих обстоятельств: Ланселот освободил жену своего господина из плена, порешив кучу народа, включая главного негодяя – разбойного барона, похитившего красавицу. Тут-то между освободителем и освобожденной вспыхнула любовь, закончившаяся сами догадываетесь чем. Как бы то ни было, если мой сценарий будет посвящен Артуру, и я буду придерживаться исторических, точнее, литературных традиций, вряд ли наш сериал будет способствовать укреплению семейных ценностей. Вдобавок, такое развитие событий не должно удовлетворить нашего поп-соловья, поскольку по сценарию ему придется играть роль рогоносца. Пусть венценосного и благородного, но – рогоносца. А еще мне кажется, что у Хоева и Юры Коваленко существует или существовало какое-то противостояние на личной почве, и коварный Стоян вознамерился увековечить свою победу в этом противостоянии с помощью жирной кинематографической точки. Пожалуй, моей помощи он здесь не дождется. В отличие от короля поп-музыки, Юра мне симпатичен, да и песни у него хорошие. Так что, если дело дойдет до жизнеописания Артура, я как честный человек, буду придерживаться исторической правды!

В дверь моего номера постучали. «Не заперто!» – чуть было не крикнул я, но вовремя вспомнил всё, что надо, и громко, чтобы было слышно в соседней комнате, прокричал «Who is it? Come in!», после чего выключил дисплей и поспешил к входной двери. Дверь оказалось закрытой: то ли стучавший не услышал меня, то ли проявлял воспитанность. Я распахнул дверь и обнаружил на пороге Юрия Коваленко, собственной персоной. Великий рокер выглядел смущенным – прежде чем внятно поздороваться, ему пришлось прокашляться. Я отступил в сторону и сделал приглашающий жест. Коваленко зашел в комнату, остановился на середине и принялся представляться на скверном, но уверенном английском: мол, зовут меня так-то, я музыкант, пишу и исполняю свои песни. «Да знаю я тебя, Юра, – захотелось сказать мне, – знаю, люблю и уважаю. И все мои приличные знакомые относятся к тебе, так же как  я, даже если к рок-музыке относятся индифферентно», но вместо этого пришлось соврать, что я Пол Беливук, и что я счастлив видеть у себя в гостях русского музыканта. Последнее, впрочем, было чистой правдой. Вскоре мне удалось усадить Юрия за стол, и он принялся нахваливать мои сценарии. Мне пришло в голову, что неплохо было бы ознакомиться с собственными произведениями, коль скоро они так нравятся хорошему человеку. Я прервал гостя, объяснив ему, что очень не люблю обсуждать собственное творчество. Юра объявил, что читал об этом и попросил разрешения перейти к цели своего визита. Я, понятное дело, разрешил, и уже через минуту мне пришлось буквально придерживать рукой челюсть, чтобы не сидеть с удивленно открытым ртом. Для начала, русский рокер Юра сообщил, что ему известно о том, что у меня до сих пор нет темы сценария, и я волен выбрать любую. А затем, русский рокер Юра предложил мне написать про короля Артура. Я постарался возразить, объясняя, что тема уже перепахана вдоль и поперек, причем пахали такие титаны как Томас Мэлори, Альфред Теннисон, Марк Твен и Джон Стейнбек (честно говоря, до сегодняшних поисков в интернете, я отчетливо помнил только про Твена и Стейнбека, зато после упомянутого поиска был готов назвать еще пару-тройку новых для себя фамилий, но не стал этого делать).

В ответ на это, Юра сказал, что хорошо знаком с названными авторами (Врёт! Наверняка врёт! – надо было поднасыпать ему еще фамилий, чтоб не завирался!). Потом он сказал, что у него есть сюжет, относящийся к моей любимой эпохе, причем сюжет этот никто еще не использовал.

– Ну, так уж и никто? – тонко улыбнулся я.

– А ты, чем зубы скалить, послушал бы меня, – посоветовал Юра.

– Водку будешь[6]? – перебил я его. Зная русское гостеприимство, я был уверен, что найду в своем баре сакральный напиток.

– Давай[7], – махнул рукой рокер.

Через пару минут мы хлопнули по рюмке[8], и Коваленко продолжил рассказ. Для начала он спросил:

– Ты ведь специалист – знаешь, в какие годы жил король Артур?

– Примерно в шестом-седьмом веке, точнее тебе вряд ли кто-то скажет.

– А кто еще жил в это время?

– Подозреваю, что много кто жил, – рассудительно заметил я, – ты кого-то конкретного имеешь в виду?

– Весьма конкретного, пророка Мухаммада. Он же – Мухаммед, он же – Магомед. Слыхал про такого?

– Доводилось, – признался я, – и что дальше?

– Артур со своими рыцарями, как тебе известно, долгие годы искал Святой Грааль. Про то нашел или нет, существуют различные мнения. Если нашел, то где-нибудь в Англии, в крайнем случае, в Европе – путешественники они были не особо активные. А скажи мне, как Грааль мог попасть из Иерусалима в Европу? Первый крестовый поход состоялся только в одиннадцатом веке!

– Видишь ли, Юра, крестовые походы – это довольно свежий способ коммуникации между Востоком и Западом. А до этого практиковались и другие способы. Например, и Палестина, и Англия были частью одного государства, точнее, империи. Римской.

– Ты же литератор, сценарист, – возмутился Коваленко, разливая водку. Неужели ты не чувствуешь, какой это отличный сюжет! Легендарный христианский герой получает христианскую святыню из рук основателя Ислама! Это же примирение между религиями, всеобщее братство и всё такое!

– Не знаю, не знаю, – усомнился я, – насколько мне известно, современные последователи Мухаммеда довольно негативно относятся к вольным трактовкам образа своего отца-основателя. Взять хотя бы известную историю с голландскими карикатурами на Пророка. Видел я эти карикатуры – абсолютно безобидные картинки. А какой скандал был!

– По твоим сценариям не скажешь, что тебя так уж сильно беспокоит мнение идиотов, – произнес, поднимаясь, Коваленко. – Ладно, ты подумай еще.

– Ладно, подумаю, – пообещал я, закрывая за гостем дверь.

– А потом позвонили мартышки, – через минуту произнес я, услышав телефонный звонок, – и – почти не ошибся. Звонила девушка Наташа из Барбарисок. Наташа – это кто же из них Наташа, попытался сообразить я, – черненькая, беленькая, рыженькая? Не разбираюсь я в современной музыке!

Нужно отметить, что Наташа разговаривала на очень правильном, слишком правильном, насколько я могу судить, английском. Наконец-то у Лжебеливука появился шанс попасться на слабом знании языка, на котором он пишет свои знаменитые произведения. Наташа звонила не как частное лицо, а в качестве представителя музыкального коллектива – Барбариски в полном составе желали встретиться со своим сценаристом, чтобы обсудить будущий сценарий. Не хватало, чтобы еще и вы попытались сосватать мне короля Артура, мысленно пошутил я и сказал, что готов встретиться с девочками у себя в номере через четверть часа. За пятнадцать минут ожидания Барбарисок я успел убрать в холодильник початую бутылку водки и подумать перед открытым баром о том, напитки какой страны предпочитают в это время суток звездные конфетки. В строго назначенное время в дверь несмело поскреблись. Я подкрался к двери, несколько секунд послушал разноголосое хихиканье и распахнул ее. Оказалось, что девочки в мини с открытыми животиками, на которых я обратил благосклонное внимание, когда меня собирались повесить, и есть мои гостьи-Барбариски. Девчушки разноцветной хихикающей стайкой ворвались в мои апартаменты и, не дожидаясь приглашения, заняли место на диване, аккуратно сев рядком, скромно одернув разноцветные мини-юбочки и положив ладошки себе на коленки. Пока они рассаживались, на столе, невесть откуда, образовались три бутылки шампанского. Где, хотел бы я знать, они их прятали? Я внимательно посмотрел на девочек: черненькая, беленькая, рыженькая и, о ужас, зелененькая. Блестящие носики, сверкающие глазки, розовые губки. Что же, вполне могу понять их многочисленных поклонников. Когда такие куколки поют, тут не до того чтобы вслушиваться в слова или мелодию – смотришь на них и радуешься, что существует такая юная беззаботная красота. Я на секунду замешкался, соображая, что лучше – начать со знакомства или сразу сбегать за бокалами и, приняв решение, поскакал к бару. Пока я выбирал бокалы, из комнаты доносилось сдержанное хихиканье, перешедшее два раза в звонкий смех. Веселые девочки, одобрительно подумал я и, удерживая за ножки одной рукой все пять бокалов, вернулся в комнату. Рыженькая помогла мне расставить фужеры, после чего я представился: «Меня зовут Пол», чем вызывал веселье своих очаровательных посетительниц. Отсмеявшись, девушки представились. Наташей оказалась та, что зелененькая, остальных я постарался запомнить тоже, впрочем, пока безуспешно. Отличный цвет,– сообщил я, указывая взглядом на зеленые волосенки. Все четверо тут же зашлись в хохоте. Приятно, черт подери, чувствовать себя остроумным и обаятельным мужчиной!

– Shall I open? – предложила брюнетка, кивая на ближайшую к ней бутылку. Ага, подумал, я, похоже, кроме Наташи есть еще одна, говорящая по-английски. Как ее – Алла? Лиля? – неважно, еще выучу.

– Давай-давай, – разрешил я, демонстрируя владение основами русского языка, а сам принялся открывать вторую бутылку. Мой русский был оценен мелодичным смехом. Когда все бокалы были наполнены, я провозгласил тост, на сей раз, на английском:

– За любовь! – а за что еще прикажете пить в такой компании? Против моего ожидания, девчушки не рассмеялись, а скорчили крайне серьезные рожицы. Эту серьезность они сохраняли всё время, пока мы чокались и пили шампанское. Блондинка, отпив глоток, попыталась поставить фужер на стол, на что черненькая и рыжая почти хором сказали:

– За любовь пьют до дна! – и блондинка подчинилась. Допив бокал, она вопросительно взглянула на Наташу, и та кивнула:

– Давай, Ирка.

Ирка (я уже почти запомнил: блондинка – это Ирина) серьезно посмотрела мне в глаза и сказала на безупречном, на мой взгляд, английском (еще одна полиглотка на мою голову!):

– Пол, мы с девочками очень хорошо знакомы с вашими произведениями.

– Счастливые, подумал я, мне бы так!

– Нам очень импонирует ваше отношение к вопросу равенства полов, – продолжала девушка.

(Интересно, какое у меня к этому отношение? Неужели я – последовательный борец за стирание грани между мужчиной и женщиной? Вместо того чтобы про Артура читать, надо было хотя бы бегло просмотреть, что там написал этот Беливук!).

– Поэтому у нас к вам предложение. Даже, скорее, просьба. Скажите, вы знакомы с историей любви сэра Ланселота и леди Дженевры?

(Вы что – сговорились все?).

– Да, разумеется, знаком. Мне, видите ли, иногда случается читать книжки.

(А где веселый смех? Что за серьезность? По-моему, я совсем недурно пошутил. Уж никак не хуже, чем про зеленые волосёнки).

– Нам бы хотелось, чтобы вы посвятили сценарий отношениям внутри любовного треугольника – Артур-Дженевра-Ланселот.

– Мне кажется, что эта тема уже неплохо освещена в литературе, – осторожно начал я, но, посмотрев на насупившиеся лица, тут же добавил, – но я подумаю. Возможно, всё будет, как вы хотите.

Девушки заулыбались и, судя по всему, собрались уходить. Мне пришло в голову, что я впервые получил шанс обсудить интересующие меня проблемы без особого применения языка жестов, и спросил:

– Девочки, а когда вам пришла идея про тему сценария?

Девушки ненадолго задумались, и Наташа ответила за всех:

– Утром. Сегодня утром, точнее, ночью, – три разноцветных головы утвердительно закивали.

– А кому именно пришла эта мысль – вам, Наташа?

Девицы начали неуверенно переглядываться, и блондинка (Ира, я запомнил – ее зовут Ира) ответила за Наташу:

– Похоже, всем вместе пришла. Мы встретились за завтраком, и все вместе так решили.

– Я правильно понимаю: каждая из вас шла на завтрак с намерением предложить подругам эту тему сценария?

Девочки ненадолго задумались и хором подтвердили моё предположение.

– А почему именно такая тема? Может быть, вы недавно обсуждали историю Джиневры или вместе смотрели фильм?

В ответ Барбариски начали пожимать плечами и недоуменно переглядываться, а потом рыжая ответила:

– Ничего особо странного в этом нет: мы же близкие подруги, о многом одинаково думаем. А главное, мы же знаем, что вы – специалист.

Конечно, ничего странного, – мысленно согласился я, – если бы вы были единственными, кто заговорил про Артура. А, поскольку это не так, то получается довольно необычно.

Затем я попросил девушек написать свои соображения по поводу сценария и передать их мне. Лучше это сделать поскорее, поскольку времени у нас немного. Мне показалось, что мы завершили формальную часть визита, и я решил познакомиться с девочками поближе. У меня начало создаваться впечатление, что то, что у нас в Америке называется «Barbie look», не полностью соответствовало их начинке. Для начала я поинтересовался происхождением названия группы. Юные интеллектуалки объяснили, что название «Барбариски» придумали сами, и в нем объединены идеи сладкого, легкомысленного и доступного, имеется аппеляция к ценностям детства, присутствует намек на имя Барби и есть кое-что из Фрейда – ведь барбариска – это леденец. Про Фрейда я не понял, но решил не уточнять и спросил про их творчество, не забыв посетовать на неглубокое знакомство с последним. В ответ на вопрос, который вполне можно было бы расценить как чисто светский, девиц вдруг, как прорвало. Они принялись говорить хором, и я с удивлением обнаружил, что английским владеют все четверо, причем владеют неплохо, кое-кто получше, чем я. Оказалось, что оценка Барбарисками их собственных опусов в целом совпадает с моей. Рассуждая о своей культурной миссии, девочки совершенно не оправдывались, но резонно заметили, что не всем дано получать удовольствие от Скрябина. Когда я уточнил, что мы сейчас обсуждаем не инструментальную музыку, а песенный жанр – вокал, говоря профессиональным языком, и при чем тут вообще Скрябин, Барбариски переглянулись и вдруг хором запели «Придите все народы мира, искусству славу воспоем» на довольно патетический мотив. Из контекста нашей беседы я догадался, что поют они Скрябина, который, к моему удивлению, оказался еще и композитором-песенником[9]. Вслух я посетовал на собственное недостаточно глубокое знание творчества великого русского композитора, а мысленно пообещал себе как-нибудь его послушать. Действительно стыдно – я осуждаю жлоба-Хоева, а сам не знаком с песнями Скрябина! Потом девочки с жаром, перебивая друг дружку, начали говорить, что наш проект – их единственный шанс сделать что-то по-настоящему хорошее. Совсем не сразу мне удалось понять, что они имеют в виду не пяток песенок, которыми порадуют зрителей сериала, а нечто совсем другое. Девушки продолжали страстно вещать, и вскоре до меня дошло, что мы снова вернулись к основной, объявленной в самом начале, цели визита. А рассказали они мне следующее: сюжет про Артура – один из самых распространенных в мире. Мало кто читал так называемые первоисточники – средневековые рыцарские романы, но фабула истории с Джиневрой известна почти всем (я благоразумно умолчал о том, что сам с фабулой ознакомился лишь сегодня через интернет). Потом девочки мне объяснили, что сюжет, с которым знакомо большинство, формирует стереотипы мышления на уровне общества. Всем известно, что измена Джиневры повлекла за собой не только смерть Артура и Ланселота, но и на корню уничтожила идею рыцарского братства – союза благородных мужчин, совершающих героические поступки во имя добра лишь просто потому, что такие поступки – их основной смысл жизни.

– Ну уж и основной, – усомнился я, – а как же служение Прекрасной Даме?

В ответ Барбариски попросили меня не прикидываться идиотом и не считать идиотками их самих. Что до разноцветных девиц, то я уже давно понял, что они отнюдь не идиотки. А что касается меня самого, мне в тот момент не удалось понять связи между своим последним замечанием и собственным идиотизмом. Поэтому улыбнувшись всем четырем разом, я дал понять, что своим заявлением лишь хотел их проверить. Или подшутить над ними. Пусть сами решают, лишь бы меня за идиота не держали. А еще я решил при случае почитать рыцарские романы про Артура.

– А что конкретно вы бы могли предложить? – перевел я беседу в конструктивное русло.

– Женщина, как и мужчина, вправе любить кого угодно. И любовь не может быть разрушительной, деструктивной. Конечно, так порой случается, но, по сути, любовь – это созидание. Сделайте так, чтобы Джиневра, предпочтя Ланселота мужу, совершила созидательный поступок!

– Вы предлагаете мне сделаться певцом адюльтера?

– Пол, кажется, мы договорились, что вы не будете над нами подшучивать. Вопрос этот очень серьезный. Когда сотня миллионов зрителей увидит известное событие в вашей интерпретации, общественная мораль сделает шаг, пусть и небольшой, но в нужном направлении, и мир станет лучше. На земле сделается больше счастливых людей и меньше несчастных! Сделайте это, ведь вы же – Мастер!

Я посмотрел на девчушек взглядом Мастера, стараясь при этом, чтобы во взгляде проявились мудрость, готовность и возможность все понять и нешуточный творческий потенциал. Кажется, у меня получилось. Девушки почтительно попрощались и двинулись к выходу.

Проводив Барбарисок до двери, я убрал со стола бутылки (все три, к моему удивлению, оказались уже пустыми), безуспешно попытался позвонить Петрову и вернулся к компьютеру. Там сел перед дисплеем и принялся размышлять.

Произошло несколько странных событий. Все события связаны с одним персонажем – Артуром. Тем самым, логично предположить, что все события имеют один источник, одну причину. Начнем с первого события. Что я знаю точно? Я, точнее мой двойник, с помощью секвенции был перенесен в некое подвальное помещение, где познакомился с Мейером. Точнее, с человеком, который так представился. Никакого короля Артура и его рыцарей я не видел. Про них я только слышал от Мейера. Если предположить, что это была известная мне секвенция эха, а Мейер, по непонятным мне причинам решил меня обмануть, то никакой особой загадки тут нет. Но это определенно была не секвенция эха – в эхе участвуют два треугольника, а там были треугольник и пентаграмма. Ну и что? Вполне возможно, что существует такая секвенция – с пентаграммой, почему бы и нет? И путешествовал я не в седьмой век, а не покидал родной двадцать первый, и с Мейером беседовал не в Камелоте, а где-нибудь неподалеку от лаборатории. Вполне логично. Правда, мне показалось, что я провел в этом «Камелоте» времени раза в два больше, чем дожидался своего двойника в квартире. Но и это вполне можно объяснить. Во-первых, я совсем не уверен, что провел в беседе со старикашкой именно четыре часа. А во-вторых, почему бы не предположить, что существует вот такая особая секвенция, при которой время для моего двойника тянется в два раза медленнее, чем для меня? В конце концов, секвенция, копирующая живое и замедляющая время, ничуть не удивительнее секвенции, которая просто копирует, – а к секвенции эха я, как ни странно, привык и не уже особо удивляюсь. Рассуждаем дальше. Петров был уверен, что я побывал во временах короля Ричарда. А был ли он действительно в этом убежден? – совсем не обязательно. Он всего лишь предположил это вслух – и ошибся. К слову сказать, с точки зрения формальной, он меня даже не обманул. Ну, продемонстрировал излишнюю самоуверенность, ну, был не прав – такое случается. Чем бы это всё не кончилось, я по-прежнему не смогу сказать, что мой друг мне хоть раз лгал. Стиль знакомый. Похоже, в загадочной мгле начинают вырисовываться волчьи уши Петрова. Кстати, об имени «Ричард»: мне достоверно известно несколько случаев, когда Петров, знакомясь с новыми людьми, представлялся именно так. Более того, покойная граспесса, затащившая меня на секвенцию трехсотлетней заморозки, упомянула, что в некоторых кругах Петров известен под именем Ричард и прозвищем «Лайонхарт» и рекомендовала мне об этом хорошенько подумать. Впоследствии я выполнил эту рекомендацию и хорошенько подумал на эту тему, но ничего интересного не надумал. Условно предположим, что всё это случайные совпадения. Продолжаем мыслительный процесс.

Что еще удивительного произошло за последнее время? Некий Пол Беливук оказался неотличимо похожим на А.Траутмана, причем выяснилось это вскоре после срабатывания загадочной секвенции. Вдобавок у Петрова оказался паспорт американца, и он уговорил меня выступить под американским флагом. Тоже совпадение? – очень сомневаюсь. Во тьме, неподалеку от Петровых волчьих ушей, начал проступать волчий же хвост. Двигаемся дальше. К идиотской инсценировке со стражниками, кордебалетом и виселицей Петров, по-видимому, отношения не имеет: всё это легко объясняется выдумкой и художественным вкусом нашей звезды – его творчество я себе представляю именно так. А вот идейку про сценарий из жизни Артура Петров вполне мог ему подкинуть, необязательно лично. Хотя я убежден, что даже под пытками господин Хоев не признается, что его кто-то надоумил с темой сценария – он искренне уверен, что это его собственная идея. Всё это очень знакомо, не он один такой. Теперь Коваленко: парень, как мне кажется, абсолютно честный и не склонный к плагиату. Если бы фабулу сценария придумал не сам, то обязательно упомянул бы. Но, зная пацифистические Юрины наклонности и склонность к идеализму, можно предположить, что некто (я уже догадываюсь – кто именно) навел его на мысль, что Артур и Мухаммед были современниками, теоретически могли встречаться, и основатель Ислама вполне мог передать святыню пророка Иссы почитателю последнего – а тут и до мира во всем мире рукой подать. Главное, донести поскорее этот сюжет до широкой публики – например, через сценарий сериала. Остаются Ириски-Барбариски. Судя по всему, девочки просто врут хором, причем врут неправдоподобно. Сказали бы, что Ирке пришла в голову отличная идея, и на собрании музыкального коллектива все эту идею единогласно одобрили. А они, вместо этого, рассказывают про мысль, посетившую их одновременно ночью. Сомнительная история.

Итак, что мы имеем в сухом остатке? Автор всей затеи – Петров, который почему-то хочет меня использовать втемную. В интересах дела, надо полагать. Ну и ладно – не в первый раз, я уже устал обижаться.

Осталось решить, как мне быть дальше. Судя по всему, Петров хочет, чтобы я писал сценарий про Артура. Отлично, доставлю ему такую радость, хотя он мог бы для выражения своего пожелания выбрать форму не такую изощренную. Правда, я никогда не писал на английском, но не нужно забывать, что я – эксцентричный гений. Я обеспечиваю экспрессию, а грамматику пусть правят, как любит выражаться Петров, специально обученные люди. Что касается таинственной секвенции с пентаграммой и треугольником (отныне нарекаю ее секвенцией Артура), в том случае, если через десять дней она состоится, нужно постараться выбраться из того темного помещения наружу и оглядеться. Не исключено, что я обнаружу себя где-нибудь в Новых Черемушках. Теперь осталось ознакомиться вкратце с творчеством П.Беливука, и можно считать себя всецело подготовленным к завтрашнему дню.

Глава IV.

– Волки не причинят вреда учителю Миларепе?

– Можешь быть спокоен, не причинят, – и пещера святого тут же куда-то исчезла – ответ раздался уже в келье, показавшейся после дневного освещения очень темной.

– И ты скажешь, что это не чудо?! – мысленно возопил монах, – мы унеслись на тысячу лет назад и на сотни километров, и ты не считаешь это чудом?

– Разумеется, не чудо. Всё в рамках законности.

– А я бы мог этому научиться? – вкрадчиво поинтересовался старик, – повторить без твоей помощи?

В ответ, как всегда, сначала раздалось хихиканье, а затем – вопрос:

– Что ты называешь «без моей помощи»? Без помощи мисс Джонс – вполне, а без помощи того, что ты называешь Дхармой – извини, не выйдет. Ты живешь в мире Дхармы.

Старик хотел спросить что-то еще, но страшная боль, зародившаяся где-то в районе желудка, пульсирующими страшными толчками, начала подниматься вверх, сбила мысли и дыхание, дошла до глаз, погрузив мир в клубящуюся черноту и стальным обручем сжала мозг – начался вечерний приступ. Спустя немного времени сердце, замершее поначалу от ужаса, несмело стукнуло, потом еще и еще. Боль не уменьшилась, но на время сделалось переносимой. Это позволило старику тихо застонать, и от этого, наверное, стало немного легче, но всё равно было очень больно.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила мисс Джонс. Внятно ответить сил не было, и старик снова издал жалобный звук, ощущая унижение от своей беспомощности перед страданием. Неужели это можно вынести, – в который раз подумал он, – еще два часа этой муки – и так каждую ночь. Сердце стукнуло еще два раза. Значит, прошло еще две секунды и осталось примерно семь тысяч сто девяносто восемь секунд. Еще три удара – семь тысяч сто девяносто пять. Еще пять – семь тысяч сто девяносто.

И вдруг всё закончилось – боль ушла. Ушла сразу, а не понемногу, как в прошлые ночи. Какой позор быть рабом собственного больного тела, но как чудесно, когда боль уходит, – подумал старый человек.

– Я сняла боль, но лечить тебя буду потом – не хочу выходить из роли, – раздался в его голове знакомый голос, – а что это было?

– Спасибо тебе. Это был рак. Был, есть и еще некоторое время будет, пока я не уйду. Меня осматривал личный врач Далай Ламы. Он говорит, что рак – кармическая болезнь, и медицина не может помочь.

– Нет никаких кармических болезней, – голос мисс Джонс снова приобрел сварливый оттенок, – а есть слабая медицина две тысячи десятого года.

Старик, уже полностью оправившийся, с удовольствием сделал два глубоких вдоха и спросил:

– Научатся, интересно, когда-нибудь побеждать эту пакость?

– За медицину не ручаюсь, но я тебя вылечу.

– Ты меня вылечишь, и это не будет чудом?

– Я же сказала, что чудесами не занимаюсь.

– А они бывают – чудеса?

– Бывают. И ты с ними сталкивался. Понимаешь, о чем я?

Старик долго смотрел в пол, потом поднял глаза туда, где могла бы находиться юная собеседница, и, не спрашивая и, не утверждая, очень ровным голосом произнес одно слово:

– Секвенция.

– Секвенция, – чуть слышно повторил девичий голос, а потом, как ни в чем не бывало, звонко спросил:

– Что такое секвенция?

– Секвенция – это воспроизводимое чудо.

– Нет. Секвенция – это воспроизводимое нарушение закона. Расскажи мне рецепт какой-нибудь секвенции.

– В день перед ночью новолуния граспер и дева-граспесса делят хлеб с матерью-рысью. На следующую ночь три граспессы возносят хвалу умершей луне, а старики возрастом, превысившим век, пьют красный травяной отвар, известный под именем Драконьей Крови. В это время двое,  разделившие хлеб с рысью, любят друг друга как муж и жена в окружении девяти полных сосудов.

– И что в результате происходит?

– Три события составляют мираклоид этой секвенции. Дева, познавшая любовь, уходит из жизни, чтобы вскоре возродиться в дальнем мире. Старец, испивший отвара, молодеет телом и душой, но не разумом на шестьдесят три года. Граспер, подаривший любовь мертвой деве, уходит в дальний мир, а на его место оттуда приходит другой, читающий секвенции как открытую книгу, и крепкий телом. Снова выполнить эту секвенцию можно будет только через четыреста два года.

– Эрчжи, ведь эта секвенция принесена в этот мир тобой. Откуда ты узнал ее рецепт?

– Не знаю, мисс Джонс. В какой-то момент он мне стал известен.

– Ты его полностью понимаешь?

– Не совсем. Мне непонятно, что такое дальний мир.

– А что тебе известно о других мирах?

– То же, что и всем. Шесть миров составляют Сансару. Я сейчас живу в мире людей. Еще есть миры Богов, Ассуров-демонов, мир голодных духов, мир животных и мир Ада. Живое существо после смерти может переродиться в любом из этих миров, в зависимости от заслуг. Достигший просветления покидает колесо Сансары и становится Буддой. Считается, что достичь нужного совершенства можно только в мире людей, и рано или поздно все живые существа сделаются Буддой.

– И ты в это веришь?

– Я это знаю.

– Эрчжи, да будет тебе известно, что вера – это разновидность знания. Причем от других разновидностей знания отличается тем, что не базируется на практике.

– Мое знание твердо и стоит на духовной практике, – с достоинством ответил монах.

– Могу тебя огорчить. Перерождения, о которых ты говоришь, происходят только между двумя мирами – уж поверь мне, я и есть эти два мира.

В келье повисло долгое молчание, которое прервал старик:

– Скажи, почему ты выбрала меня?

– Потому, что ты меня можешь слышать.

– А другие не могут?

– Не могут. Почти никто не может. Таких, как ты, в обоих мирах во все времена не наберется и сотни.

– Учитель Миларепа среди них?

– Нет.

– И ты всех просила тебе помочь?

– Да, прошу.

– А в чем заключается помощь?

– Мне нужна помощь, чтобы присоединить к себе остальные четыре мира. Ты прав, шесть миров действительно существуют. Мне кажется, что ты мне сможешь помочь, если поймешь, кто я.

– Ты – Дхарма?

– Та сам не понимаешь, что говоришь, а должен понять так, чтобы это знание можно было выразить словами. Кстати, я не хочу спорить с твоей картиной устройства сущего, да этого и не нужно. Но знай, Эйчжи – человек, несущий в свой мир учение Будды, пока не объединятся все миры, живущие не сделаются Буддами.

– Но Будды уже были. Я это твердо знаю!

– Были или будут – какая разница. Тебе же известно, что времени не существует. Постарайся отделять знание он сказок, порожденных невежеством или мечтой. Прощай! Я вернусь к тебе завтра и избавлю от недуга.

– Когда ты придешь? – на этот вопрос, спустя несколько минут, отозвался лишь колокол, призывающий к совместной молитве.

Ричарду снился штурм Иерусалима – штурм, о котором он столько времени мечтал, и которого никогда не было. Вооруженный лишь мечом, Ричард ворвался в осажденный город через пролом в стене. Он знал, что рыцари следуют за ним и, не оглядываясь, бросился вперед по узкой и кривой задымленной улице. В дыму и сполохах пламени мелькали неясные фигуры, и Ричард, подняв меч, бросился к ним. Приблизившись в несколько прыжков к врагам, он понял, то, что он принял за неверных, всего лишь причудливая игра дыма и отблесков огня, и впереди никого нет. Обернувшись к рыцарям, король увидел, что за ним никто не бежит, и на улице он совсем один. Как бы со стороны он увидел себя – высокую фигуру в длинной кольчужной рубашке, стоящую на узкой улице враждебного города – и совершенно безоружную – оказалось, что клинок таинственным образом переместился из рук обратно в ножны. Ричард, схватившись за рукоятку, попробовал его вытащить, но меч не поддавался. Ричард схватился за мизерикорд, тонкий длинный кинжал, висевший справа на поясе в черном кожаном футляре – оружие, с которым он в последнее время не расставался даже во время молитвы. Как только кинжал очутился в руках, пришло спокойствие, пламя угасло, дым рассеялся – и Ричард проснулся. Еще не открыв глаз, он понял, что стоять вот так посреди Иерусалима, мог лишь очень давно – с тех времен для него прошли долгие восемьсот лет, и за эти годы многое успело произойти. Перед мысленным взором пронеслась череда имен, под которыми его знали всё это время; предпоследним именем в этом ряду было Петров, а последним – Артур. Артур Пендрагон, король всей Англии.

Ричард открыл глаза и обнаружил себя, лежащим на низком широком ложе. Сбросив с себя грубое шерстяное одеяло, он встал босыми ступнями на холодный каменный пол и огляделся по сторонам – уходящие вверх в темноту высокие стены без единого окна; единственный источник света – металлическая масляная лампа, стоящая на низком столике в изголовье. Рядом с кроватью, аккуратно сложенные, лежат матерчатые штаны и рубашка безо всяких украшений, неподалеку стоят невысокие кожаные сапоги: он в королевской опочивальне. Именно сюда этой ночью привел его Мейер после продолжительного пьяного застолья, посвященного коронации. «Кажется, вечеринка удалась на славу», – сделал заключение Ричард – в голове клубился серый туман, во рту было сухо и ощущался металлический вкус. Затем он быстро оделся и уверенно двинулся к единственному выходу из комнаты – высокой узкой двери темного дерева, после чего очутился в казавшемся очень светлым, после темной спальни, зале. Свет поступал из высоченных стрельчатых окон, высоко расположенных рядами по обе стороны от стола. В окна виднелось голубое небо с легкими облаками. Небо было очень ярким, но без солнца, наверное, дневное светило располагалось где-то выше, значит, время уже около полудня. Посреди зала стоял очень длинный стол с обильными остатками вчерашнего пиршества. Тяжелые деревянные кресла живописно располагались вокруг стола, причем два из них оказались перевернутыми. Из-за дальнего конца стола виднелся стул со спинкой в рост человека – трон короля Англии. Сидя именно в нем, Ричард принимал вчера многочисленные поздравления своих новых друзей и подданных. Неспешно подойдя к трону (обычному большому деревянному стулу с почти стертыми за долгие годы барельефами, вдобавок грубо изготовленному), Ричард поднял со стола лежащий на боку кубок (судя по внешнему виду и весу – серебряный), наполнил его из простого глиняного кувшина вином, бдительно понюхал и опорожнил большими глотками, при этом мысленно, не без иронии, прокомментировав: «И немедленно выпил». Вино оказалось кисловатым и не особенно вкусным. «Интересно, у них тут так каждый день, или только по большим праздникам?», – рассеянно подумал свежеиспеченный монарх, оглядывая разгромленный стол с многочисленными лужами красного вина, и тут же обернулся на скрип двери. Небольшая дверка располагалась в глухой стене зала, неподалеку от входа в опочивальню. Из нее появился небольшой седой человечек, закутанный не то в длинный плащ, не то в мантию, и бесшумно небольшими шажками двинулся к Ричарду.

– Приветствую тебя, мой король, – неожиданно звучным голосом произнес коротышка.

– И тебе привет, Мейер, – вежливо поздоровался Ричард и присел на косо стоящий трон.

– Мой король, – Мейер приблизился к трону, – вчера ты упомянул круглый стол, за которым отныне будут собираться благородные рыцари. Стол, за которым не будет первых и последних, стол который вокруг себя соберет цвет рыцарства Англии.

– Да, говорил, – уверенно кивнул Ричард, – отличная идея – не находишь?

– Я, как и все твои гости, просто в восторге от этой мысли, – согласился Мейер, – мною уже отданы нужные распоряжения, – и в следующий раз мы сможем собраться за новым столом.

– А когда он будет – следующий раз? – в собственном голосе Ричард с неудовольствием услышал оттенок малодушия, – прямо сегодня?

– Как тебе будет угодно, мой король, но ты всех пригласил на пятницу, а сегодня – только понедельник.

– Да, сегодня только понедельник, – с облегчением повторил Ричард. – Присаживайся. Думаю, тебе есть о чем мне рассказать.

Человечек с легкостью забрался на ближайший к трону стул, вытащив откуда-то из-под стола резную скамеечку. Свои короткие ножки он разместил на этой скамейке и чувствовал себя, судя по всему, очень комфортно. Затем Мейер достал из складок своего бесформенного одеяния короткую трубку, быстро набил ее из кисета и выпустил плотный белый клуб дыма; каким образом трубка оказалась зажженной, Ричард не понял. Дым из трубки, почти не рассеиваясь, достиг носа короля, и он с удивлением узнал запах табака.

– Что, Америку уже открыли? – небрежно поинтересовался Ричард.

– Америку? – удивился коротышка, – я не понял, сир.

– Что ты куришь? Чем набита твоя трубка?

– Табак. Добрый английский табачок. Не желаешь ли, сир?

– Спасибо, не курю, – сухо отозвался Ричард. Добрый английский табачок в трубке показался ему куда более странным, чем недавнее перемещение во времени.

– Можешь рассказать о себе, – величественно разрешил король и подлил себе в кубок вина, – кстати, вина не хочешь? Не стесняйся.

– Я по утрам не пью, – с достоинством сказал коротышка, но, по-видимому, почувствовав некоторую неучтивость своего ответа, добавил:

– Возраст, сир. Если бы ты только мог предположить, сколько мне лет…

Над столом повисло неловкое молчание. Ричард и сам мог рассказать много чего любопытного про собственный возраст, но счел это преждевременным.

– Молчишь? Хорошо, расскажи сначала обо мне, – предложил он.

– Ты – Артур, сын короля Утера и герцогини Игрейны, законный наследник трона Пендрагонов. Сразу после рождения ты был передан мне на воспитание. Двадцать лет в уединенном месте я неустанно обучал тебя законам чести, рыцарскому мастерству, истории, литературе и даже магии. И вот настало время, чтобы ты предъявил себя миру и занял трон своего отца.

– Скажи мне, Мейер, а ты ничего не путаешь? Ты действительно двадцать лет обучал меня всему этому в укромном местечке? Мне почему-то кажется, что мы познакомились вчера, сразу же после того, как я прибыл… э-э-э… сюда, – Мейер посмотрел на своего короля и широко улыбнулся. Зубы у него, надо сказать, были белыми и ровными. Заметим, что когда Ричарду в последний раз случилось быть королем Англии (а это было, точнее, будет лет через шестьсот), у большинства взрослых мужчин передние зубы были, как правило, ощутимо прорежены – не хватало одного, двух, а то и половины. Что же касается людей, достигших возраста Мейера, то все они были сплошь беззубыми. «Неужели в ближайшие шестьсот лет стоматология придет в такой упадок? – мысленно посетовал Ричард, а вслух строго сказал, – перестань улыбаться и отвечай на вопрос своего короля!».

– Возможно, ты потерял память, когда вытаскивал меч из камня, – вкрадчиво предположил Мейер, – в этот момент в камень ударила молния, он раскололся надвое, и ты на несколько часов потерял сознание.

– Про меч в камне я знаю, и про память ты, до известной степени, прав, – величественно подтвердил Ричард. – А скажи, много ли было свидетелей этому чуду? Наверное, они все были сильно удивлены, когда я лишился памяти? Как хорошо, что это не помешало мне занять законный престол, правда?

– Честно говоря, свидетелей не было – при этом присутствовал лишь я один, а все остальные знакомы с этим чудесным событием только с моих слов.

– И они тебе сразу все поверили?

– Конечно. Всем известно, что мои уста никогда не изрекали слов лжи, – Ричард посмотрел на старикашку тяжелым взглядом. Тот засмущался и еле слышно добавил:

– Кроме того, пришлось применить небольшую магию, чтобы мне поверили. Это совсем мелкая и безвредная магия. Для нее нужна ветка омелы, крупный изумруд…

– И две пирамидки, – продолжил Ричард, – ты, старый жулик, выполнил секвенцию любви и убеждения, которая перестанет действовать уже через шестьдесят часов. Тебе это, надеюсь, известно?

Глаза старикашки выпучились от изумления. Он даже слегка привстал, опираясь на скамеечку под ногами, и тут же откинулся на высокую спинку.

– Ты знаком с секвенциями? Это невероятно!

– А как я, по-твоему, сюда попал?

– Я полагал – я был совершенно уверен, что сам вызвал тебя.

– Не совсем. Судя по всему, мы с тобой вместе выполнили части некой секвенции, в результате которой я оказался здесь.

Коротышка задумался, шевеля губами, а потом спросил:

– Как ты полагаешь, ты прибыл сюда надолго? Дело в том, что в манускрипте, который я использовал, на этот счет нет никаких указаний. Есть схожая секвенция для вызова демона, но она действует около шести часов, если верить рецепту. А сколько с нами пребудет герой, призванный из вышнего мира, мне неведомо.

– Я точно не знаю, – признался Ричард, – но есть основания полагать, что я появился здесь надолго, возможно – навсегда.

Это известие страшно обрадовало коротышку. Он слез со стула, подскочил к Ричарду и своими тоненькими лапками обхватил мощную длань короля:

– Какое счастье! Кажется, мне удастся выполнить предначертанное! Скажи, в твоем мире тебя называли Белым Волком?

– Меня называли по-всякому, – уклончиво ответил Ричард, – а теперь рассказывай всё по порядку – с самого начала!

Старикашка оказался родом из Палестины. Родился он очень давно, но про то, как ему удалось прожить так долго, расскажет позже. Долгие годы все называют его Мейером, но это не настоящее имя. Истинное имя Мейера никому не известно.

– Тоже мне, бином Ньютона, – хмыкнул Ричард, – ты, Мерлин, по поводу своего секретного имени особо не заморачивайся, никому не расскажем.

Мейер, он же  Мерлин, поначалу вздрогнул, но быстро собрался и мужественно произнес:

– Что ж, мой король, тебе дана надо мною безграничная власть, но меня это не пугает. Ты – существо Света, и никогда не причинишь вреда тому, кто положил свою жизнь на исполнение великого Предначертания!

– Интересно, как это, зная твое имя, я могу получить над тобой власть? – подумал Ричард, а вслух произнес:

– Не отвлекайся, Мерлин.

– А ты бы не мог назвать свое истинное имя? – вкрадчиво попросил Мерлин.

– Не сейчас, возможно, позже – там видно будет, – пообещал Ричард и добавил, бросив взгляд в окно, – давай прогуляемся на свежем воздухе, надоело в духоте сидеть!

Двор замка был вымощен тщательно обработанным булыжником, между отдельными камнями рос ярко-зеленый мох, а кое-где пробивалась травка. Вдали виднелась каменная стена с прямоугольными зубцами, возле которой имелось много хозяйственных построек. Над трубами многих домов виден был дым – то ли дома отапливались, то ли готовилась еда. Где-то ржали лошади, слышалось коровье мычание и лай собак. «Обычное феодальное хозяйство, – со скукой подумал Ричард, – я таких видел десятки, если не сотни», но пройдя пару десятков шагов, и обернувшись к только что оставленному замку, он понял, что ошибался. Вместо могучего приземистого сооружения из грубо обработанного камня, взору предстал изящный воздушный дворец с огромным количеством стройных башенок, над которыми развевались разноцветные флаги. Живьем похожий замок Ричард видел лишь однажды – Нойшванштайн, замок Людвига Баварского, построенный королем-романтиком, вдохновленным вагнеровскими операми. «Разумеется, ни баварский, ни этот замок не могут нести фортификационных функций – всего лишь услада для глаз, – рассуждал Ричард, имевший большой опыт захвата и обороны замков, – пожалуй, замок Людвига даже более утилитарен, но я, определенно, где-то видел именно этот – с его вычурными башенками, балконами, висячими мостами, золотыми шпилями – где же?».

Неожиданный ответ тут же всплыл в памяти – перед ним возвышался, увеличенный втрое, а то и впятеро, замок ни то Спящей красавицы, ни то Белоснежки из парижского Диснейленда. Ричард минуты за две успел прикинуть, как можно с помощью всего лишь одной пушки за день лишить замок всех архитектурных излишеств и погрести защитников под обломками мостиков, башенок  и балконов, а затем небрежно поинтересовался:

– Кто построил этот замок – Утер?

– Нет, это очень старый замок. Легенды говорят, что он здесь появился еще до римского владычества.

– Угу, – понимающе подтвердил Ричард, – остатки сада Эдемского. Бог с ним, с замком. Рассказывай про нас с тобой! Кстати, а почему мы разговариваем на латыни?

– Я знаю много языков, – скромно ответил Мерлин, – можешь говорить на любом.

– Так-таки и на любом? – удивился на русском Ричард, – тогда давай по-русски. За последнюю пару сотен лет я к нему очень привык.

– Не понимаю, – пожал плечами коротышка, не проявляя ни малейшего интереса к неизвестному языку, и продолжил свой рассказ.

Итак, родился он в Палестине, в Иерихоне, в семье священнослужителя. При рождении был наречен Мейером. Истинное имя ему открылось гораздо позднее при удивительных обстоятельствах. Первым его учителем был отец. Именно от него, наряду с другими науками, он получил первые знания о секвенциях. Наука о секвенциях была главным секретом семьи, и эти знания никогда не покидали узкого родственного круга. Когда Мейеру исполнился двадцать один год, в городе начались беспорядки, в ходе которых была убита вся его семья. Юному Мейеру удалось убежать из города. С собой он прихватил немного золота и самые ценные рукописи из отцовской библиотеки. Часть манускриптов была написана на неизвестных языках, но отец был определенно уверен, что в них хранятся тайны секвенций. Золота парню хватило надолго, почти на десять лет странствий. Хватило бы и на более долгое время: в части одежды и пищи юноша был очень непритязателен, но как-то раз в пустыне на него напали разбойники, которые, хотя и сохранили Мейеру жизнь, но отняли у него не только деньги, но и рукописи. Много лет спустя Мейер вновь повстречался с этими грабителями, точнее, с их младшим родственником. Дело было так:

Оставшись без денег, Мейер продолжил свои скитания. Он успел побывать в Риме, Египте, Индии и в далеких северных землях. Питался тем, что подавали – во всех землях жители с уважением относились к ученому страннику, обладавшему даром целителя. Много лет спустя, вернувшись на Святую Землю, Мейер узнал, что в городе Ясриб, почти на берегу Красного моря, объявился пророк, творящий чудеса. По описаниям этих чудес Мейер предположил, что дело там не обошлось без секвенций и решил встретиться с пророком, полагая, что двум знатокам найдется, о чем поговорить. Добравшись до Ясриба, Мейер выяснил, что пророк – личность весьма популярная в городе, причем не только как учитель и проповедник: по существу, он на себя возложил довольно хлопотные светские обязанности – одновременно выполнял функции главного судьи и городского начальника. Вопреки опасениям, встретиться с пророком оказалось достаточно просто. Более того, святой человек объявил Мейеру, что был предупрежден о его приходе и признался, что много лет назад его гость был ограблен старшими родственниками самого пророка. Впрочем, это было предначертано Творцом, и, благодаря этому небольшому инциденту, бесценные рукописи сохранены в целости и сохранности, а могли бы лежать на дне какого-нибудь Ганга. Мейер вспомнил, как в Индии чуть было не утонул, потеряв практически все носильные вещи, и вынужден был согласиться с мудростью провидения. Затем праведник начал довольно назойливо расспрашивать Мейера, не считает ли тот себя пророком Господа. Мейер искренне заверил, что ни о чем таком не помышлял, чем сильно обрадовал святого человека. На радостях пророк открыл Мейеру его истинное имя, предупредив, что тот, кто знает это имя, с помощью особых ритуалов может приобрести бесконечную власть над ученым гостем. Мейер догадался, что речь идет о секвенциях, и естественным образом направил разговор в интересующую его сторону. В ответ пророк заявил, что знать не знает ни о каких секвенциях, и лично он все чудеса творил исключительно Именем Всевышнего. Мейер поинтересовался, нельзя ли ему взять обратно рукописи, некогда у него отобранные, и получил ответ, что – да, можно. Но не сразу. Чтобы обрести рукописи, Мейеру надлежит совершить продолжительное путешествие на Запад и двигаться, пока не закончится земля, и не начнется вода. Там следует переплыть эту воду и оказаться на острове Альбион. На острове предстоит взять на воспитание младенца, наследника королей, воспитывать его тайно в течение двадцати лет, после чего возвести его на трон Англии.

– Так ты тут уже больше двадцати лет живешь? – уточнил Ричард.

– Нет, всего лишь пять лет. Но все считают, что я жил здесь всегда.

– Понимаю, – кивнул головой Ричард, – ведь твои уста никогда не изрекали слов лжи.

Кудесник засмущался и умолк, поэтому Ричард подбодрил его:

– Значит, ты воспитываешь и возводишь на трон короля – а дальше что? – и Мерлин продолжил свой рассказ.

Когда это будет исполнено, останутся сущие пустяки: втроем – Мейеру, королю (по словам пророка, его будут звать Артур) и некому Белому Волку надлежит явиться в Медину и получить там всё, что следует.

– В Медину? – встрепенулся Ричард, – ты сказал в Медину?

– Да. Пророк сказал, что город Ясриб вскоре будет наречен Мединой.

– А пророк ничего не говорил о Святой Чаше?

– Ты очень догадлив, король Артур. В Медине из рук пророка нам предстоит получить Святой Грааль. А почему ты спросил? Что ты сам об этом знаешь?

Глаза Мерлина смотрели строго и требовательно, и Ричард невольно отвел взгляд. Честно говоря, ему было, что рассказать по этому вопросу. И дело не только в известной любому современному человеку охоте короля Артура за Граалем. А еще и в том, что в давние, очень давние времена, которые наступят, судя по всему, лет через шестьсот, король Ричард, в ходе довольно бездарного Крестового похода, станет владельцем Грааля. И для него это будет первым шагом к бессмертию, а если не к бессмертию, то к очень долгой, беспрецедентно долгой жизни, и жизнь эта была, есть и будет очень интересной. А такой жизнь сделалась из-за секвенций, тех самых секвенций, знакомство с которыми Ричард Львиное Сердце начал благодаря Священному Граалю.

Мерлин продолжал требовательно смотреть на Ричарда, а тот прятал глаза и не знал, что ответить. Пришло время принять решение – полностью довериться Мерлину или попытаться вести свою игру.

Глава V.

В эту ночь старик почти не спал. Как только гостья ушла (а именно так восприняло приземленное рациональное сознание прощание с ней), он принял позу для медитации и прикрыл глаза. Отключение чувств и отрешение от мира материи давалось с трудом – тело уже словно парило в бесконечном пространстве, лишенном того, что можно ощущать, но мысли, облеченные в слова, не желали покидать возбужденный мозг. Кроме того, тело монаха, парящее в черной пустоте – не теплой и не холодной, не ощущающее ничего, приходящего из внешнего мира, оставалось постыдно материальным. Уже черный космос расслоился на бесцветную радугу, уже пришло знание, что все шесть миров – здесь рядом, а нечувствительное тело всё еще было отягощено низким осознанием своей материальности и этим тревожило сознание, которого уже почти не было. Наконец тело сдалось и разложилось на бесцветную радугу, и радуга тела стала сливаться с радугой мира. Вскоре оказалось, что радуга тела – и есть весь мир. Всеобщая радуга бесцветна, но у нее много цветов, очень много. Радуга точно знает – сколько, и имени у этого огромного числа нет – главное число не может иметь имени. Каждый из цветов – это нить, нить сущности, пытаясь зацепиться за которую, слабый ум называет слово Дхарма. Каждая из нитей, переплетаясь с другими, образует узор, прекраснее которого нет и быть не может – ведь кроме этой паутины ничего не существует – даже шесть миров, пронизываемые нитями, состоят из этой же паутины. Миры – разные, но два из них соединены нитями паутины, а прочие лишь состоят из нее. Это – некрасиво и неправильно. Это причиняет страдание.

– Я пришел! – детский голос накатил волной и потревожил паутину, цвета радуги заколебались и слились в черноту, и чернота эта оказалась темнотой за закрытыми глазами. Старик явственно представил себе обладателя голоса – китайский карапуз лет шести-семи с черными блестящими глазенками, шустрый и непоседливый, прекрасно воспитанный, но неспособный сдержать природную живость – бесцеремонно ворвался и вернул старшего человека в мир вещей.

– Здравствуй, маленький Джонс, – произнес старик, открывая глаза – в комнатушке никого, разумеется, не было.

– Я пришел поиграть, но сначала вылечу тебя.

Старик вслушался в свое тело, с особой тревогой обращая внимание на область в районе желудка – никаких ощущений.

– Теперь ты здоров, Эрчжи, – спустя мгновение сообщил малыш. Старик почувствовал, что выражение благодарности будет лишним, спросил:

– Ты сейчас был там вместе со мной?

– Конечно! То, что ты видел, и был я, ты же знаешь. Расскажи, как я выгляжу со стороны.

– Это невозможно, в языке нет таких слов.

– Не расстраивайся, у тебя всё получиться, – в голосе ребенка прозвучало снисходительное терпение, словно он учил скучного взрослого видеть в бесформенном облаке голову дракона.

– У тебя уже получается лучше, чем у других, – сообщил мальчик, – ты не споришь об иллюзорности бытия, не испугался того, что времени не существует, легко согласился с тем, что твой мир – не единственный, и готов даже признать, что ты – часть меня, и, тем самым, личность твоя также иллюзорна. А еще ты назвал меня Дхармой. Это, конечно, неправильно, но словами пока лучше не скажешь.

– А другие – как на тебя реагируют другие?

– Им приходится тяжело. Лишь у тебя буддийское учение, пусть и состоящее по большей части из глупых сказок, закреплено на уровне подсознания и мирно соседствует с докторской степенью по физике.

– На Миларепу ты не рассчитываешь из-за того, что у него нет степени по физике?

– Миларепа не приносил в мир Сансары знания о секвенциях, а именно в них, похоже, наше спасение.

– Скажи, а что ты чувствуешь, когда выполняется секвенция?

– Кто чувствует – маленький Джонс? Он ничего не чувствует. А если ты спрашиваешь обо Мне-Всём, то слова «чувствуешь» и «когда» здесь неуместны. Тем не менее, постараюсь ответить. Я чувствую страдание. Нет, можно сказать лучше. Я ощущаю досаду. Помнишь, давно-давно, еще в Китае, у тебя случился инсульт? Ты лежал, у тебя ничего не болело, но ты мог лишь глотать слюну и двигать глазами. Что ты ощущал, когда рука – рука, которая тебе принадлежит и составляет часть тебя, не желала пошевелить и пальцем, несмотря на твои приказы?

– Пожалуй, ты прав. «Досада» – самое уместное слово. Был, конечно, и страх, но досада была куда сильнее, – неслышимый голос монаха был полон сочувствия.

– Кажется, ты меня жалеешь, Эрчжи? – в голосе мальчишки послышалось веселое изумление. – Не нужно! Всё остальное у меня прекрасно шевелится. Я ведь не жалею тебя из-за того, что ты не можешь пошевелить ушами?

– Могу, – с достоинством произнес старик, и – пошевелил. Мальчишка зашелся в счастливом звонком смехе, к которому вскоре присоединился негромкий смех старика.

– Я этому научился на спор в университете, – отсмеявшись, сообщил старик.

– Ага, я знаю – в университете изучают массу полезных вещей, – после этого они снова начали безудержно смеяться, причем мальчишка иногда взвизгивал, а старик похрюкивал.

Без скрипа открылась дверь, и в келью заглянул обеспокоенный Ваджра:

– Вам плохо, учитель?

– Спасибо, Ваджра. Мне хорошо. Принеси, пожалуйста, воды.

– Постой, Ваджра! – парень замер в дверях и обернулся.

– Ты умеешь шевелить ушами?

– Нет, Учитель. Вы меня этому не учили.

– Еще научу. Ступай, – за молодым монахом закрылась дверь.

– Интересные беседы я веду с Мировым Духом, не находишь? – обратился старик к невидимому собеседнику, – мудрые, взвешенные и поучительные.

– Некоторые мои органы познания обладают веселым нравом, и я вынужден с этим считаться, – серьезно объяснил малыш.

Старик встал со своего низкого ложа, сладко потянулся и сделал три приседания, а потом снова потянулся.

– Знаешь, я себя удивительно хорошо чувствую, – поделился он наблюдением, – ты меня не омолодил, часом?

– Нет, всего лишь слегка подлатал – твоя внешность осталась прежней. Ты ведь не собираешься в ближайшее время давать брачное объявление с фотографией? – старик задумался, но не о брачном объявлении, а прокрутил в голове какую-то мысль и удивленно сказал:

– Знаешь, я, кажется, знаю, как открыть дверь в третий мир.

 – Секвенция? – голос мальчишки выражал надежду, но не удивление, – ты принес новую секвенцию?

– Похоже на то. Причем у меня ощущение, что я знал этот рецепт всегда.

– Рецепт – сложный?

– Я бы сказал, не простой. Одна из составляющих – мантра, прочитанная двадцатью миллионами голосов, остальное – пустяки. Ты бы смог обеспечить прочтение мантры?

– Нет. Любая секвенция нарушает закон. Я не могу напрямую содействовать такому нарушению.

– Но ведь и мешать не будешь?

– Постараюсь не мешать. У тебя есть идея?

– У меня есть друг – большой любитель и знаток секвенций. Думаю, его это задача заинтересует. Позволь, я отошлю ему сообщение, – старик легко встал, в два широких шага достиг двери, где столкнулся с Ваджрой.

– Оставь воду у меня, я скоро вернусь, – распорядился старый монах и юношеской походкой двинулся по коридору.

– Учитель, – остановил его голос Ваджры, – ученик Дава сказал, что умеет шевелить ушами.

– Талантливый юноша. Похоже, его ждет большое будущее, – одобрил учитель и скрылся за поворотом коридора.

С творчеством американца, как мне казалось, я был неплохо знаком. Читать его я, разумеется, не читал, и так вышло, что фильмов не смотрел тоже, но мне про него подробно рассказывал приятель, художественному вкусу которого я всецело доверяю. Именно из его обличительной речи я почерпнул оценки «пост-постмодернизм» и «пожиратели экскрементов», которыми вчера щедро поделился с Петровым. Однако, похоже, жизнь заставляет меня ознакомиться с первоисточниками. Сначала следует определиться, на каком языке я буду изучать нового классика. Нужно сказать, что читать я предпочитаю на русском, причем причины этого не эстетические, а чисто утилитарные: русский язык для меня более понятен, чем прочие. Но тут случай совсем другой: в скором времени мне предстоит имитировать литературный стиль Беливука, поэтому придется читать в оригинале – на английском.

Для начала я решил ознакомиться с биографией Пола. К моему удивлению, в статье любимой Википедии отсутствовала не только фотография американца, но и год рождения. Всё, что я почерпнул оттуда нового, был факт, что фамилия Беливук переводится как «белый волк». Удивительно важное замечание! Нужно будет не забыть проследить, чтобы в моей биографии было упомянуто, что Траутман – это в переводе со шведского – любитель форели, или ловец форели. Одним словом, форелий человек. Надеюсь, это поможет поклонникам правильно воспринять мое творчество. Ознакомившись со списком сочинений американского таланта, я решил почитать англоязычные отзывы на его опусы. Насколько мне удалось понять, все сочинения Беливука в той или иной степени можно отнести к жанру альтернативной истории. Как правило, он брал какую-нибудь известную историческую личность и начинал про нее рассказывать абсолютно невероятные вещи. При этом он с удовольствием описывал различные бытовые детали, повергая в ужас тех, кто имел представление о том, как люди жили на самом деле в соответствующую эпоху. Еще американец был большим мастером раскрывать духовный мир героя через внутренние монологи последнего – любили беливуковские персонажи поговорить сами с собой, освещая, тем самым, разнообразнейшие грани своей тонкой души. Я прочитал три пространных рецензии, не рецензии даже, а три объемные литературоведческие статьи. Что интересно, мне ни разу не удалось идентифицировать главного героя. По имени литературоведы его не называли, полагая, видать, что культурный читатель уже ознакомился с первоисточником, а что касается всякого рода признаков и атрибутов персонажа, то помочь они мне не могли, будучи, судя по всему, плодом безудержной фантазии эпатажного автора. Сами же эпатажность и скандальность г-на Беливука, я думаю, были обусловлены всего лишь выбором центрального персонажа – если бы в качестве главного героя фигурировала менее известная личность, то пощечину общественному мнению пришлось бы признать не состоявшейся. Завершая прочтение последней статьи, я почувствовал, что очень хочу спать, поэтому отложил ознакомление с первоисточниками на последующие дни и отправился в постель.

Утром меня разбудил телефонный звонок. Звонил администратор. Не администратор отеля, как я понял, а администратор сериала, имени его я спросонья не запомнил. Администратор попросил, как только я определюсь с общим направлением сценария, предоставить ему письменное изложение такового направления. Уточнив, что этот документ (администратор назвал его memo, что я воспринял, как уменьшительное от «меморандумом») не накладывает на меня никаких дополнительных обязательств, и в любой момент можно будет поменять тему, я пообещал подготовить текст в ближайшее время. Еще администратор сообщил, что в пятнадцать ноль-ноль состоится торжественный обед, на котором будет присутствовать главный спонсор нашего проекта, и мне на этом обеде нужно непременно быть. Я пообещал, внутренне радуясь тому, что встречусь наконец с Петровым, к которому у меня накопилось много вопросов. Повесив трубку, я направился к компьютеру готовить обещанный «мемо».

«Конечно же, короля Артура как исторической личности никогда не существовало. Значит ли это, что он нам не интересен, и что про него не выйдет написать сценарий к сериалу, который на долгие часы удержит перед телевизорами миллионы зрителей? – Разумеется, нет! Архетипичность героя и следующие из нее узнаваемость и абстрактная схематичность позволяют трактовать его образ сколь угодно широко и гибко без риска потери идентификации».

Я перечитал последнее предложение и поморщился. На месте администратора, после этой фразы я бы отбросил текст, обозвал бы автора тупым напыщенным идиотом и занялся бы поиском другого сценариста. А ведь я всего лишь хотел сказать, что в сценарии, да и в самом фильме вовсе не нужно скрупулезно придерживаться исторических реалий – всё равно толком никто ничего не знает. А в случае возникновения откровенного несоответствия, например, король Артур поедает помидорный салат из плодов, которые появятся в Европе через тысячу лет, всегда можно сказать, что это авторская задумка, символизирующая и стремящаяся выразить и донести то-то и то-то. А кто не понял – сам дурак. Впрочем, этот хитрый ход придумал не я. По моим наблюдениям все творцы только тем и занимаются, по меньшей мере в последнюю тысячу лет: вспомним стражников в латах семнадцатого века у подножия креста с распятым Спасителем, Марса в стальных доспехах, преследующего обнаженную нимфу, Ромео Монтекки в джинсах – всего и не упомнишь сразу. Напишу-ка я прямо, что в сценарии предполагается намеренное искажение общепризнанных исторических фактов, что есть неотъемлемая часть авторского замысла. На этом я сэкономлю уйму времени – не придется выяснять, носила ли Джиневра нижнее белье, кормили ли овсом лошадей в те времена, и что пил Артур за обедом. У меня он будет пить водку. А кому не нравится, пусть пишет сценарий сам!

Примерно через час «мемо» было готов. Жанр его я бы определить затруднился. Кажется, есть такое понятие «заявка на сценарий». Думаю, именно она у меня и получилась.

Времени до торжественного ужина оставалось еще предостаточно, и я его провел в интернете, порхая между восторженными оценками произведений Пола и жизнеописаниями короля Артура. Для разнообразия в какой-то момент уделил четверть часа изучению жизненного пути английского короля Ричарда Львиное Сердце, который за последние пару дней мне несколько раз по разным причинам вспоминался. Тот еще тип был, доложу я вам. Бесконечные предательства и измены, война против собственного отца, откровенно бездарное руководство войсками во время третьего Крестового похода. Если добавить к этому абсолютное незнание английского языка (и это – у короля Англии!) и тягу к содомскому греху (впрочем, не доказанную), портрет получился не особо привлекательным. Определенно, это не тот человек, с которым я бы хотел посидеть за одним столом, сделал я окончательный вывод. В это время раздался телефонный звонок: званый обед начался, и все особо важные персоны, за исключением г-на Беливука, собрались за столом и с нетерпением ожидают опоздавшего. Я извинился, схватил «мемо» и побежал было в пиршественную залу. Полагаю, это – то самое помещение, где меня не так давно собирались повесить, а как туда добраться из моих апартаментов я хорошо запомнил – стресс, он, знаете ли, укрепляет память.

Перед выходом я заглянул в высокое, выше меня, зеркало футуристического вида и скептически посмотрел на свое отражение. Как-то не слишком я напоминаю эпатажного гения в своих потертых джинсах и бесформенной кофте поверх выгоревшей майки – настоящий творец должен выглядеть более убедительно. Через пять минут я уже входил в зал. В последний момент я заменил кофту на шикарный бордовый халат с кистями, найденный в гардеробе. Мы – гениальные литераторы, знаете ли, без особого почтения относимся к условностям. Вскоре оказалось, что большинство гостей, в отличие от меня, решили соблюсти дресс-код – мужчины были в темных костюмах, некоторые даже в галстуках-бабочках. Лишь наш поп-соловей был облачен в умопомрачительный пиджак-кафтан глубокого красного цвета, расшитый золотыми листьями и цветами. Бордовый оттенок этого шедевра портновского искусства был неприятно близок к цвету моего халата. Ну не взял я с собой вечернего костюма, что тут поделаешь! Хоев на секунду отодвинулся от уха своего седого соседа в строгом черном костюме, сделал мне ручкой, широко улыбнулся и опять принялся что-то нашептывать. Сосед норовил подставить Стояну свой затылок вместо уха – похоже, звезда успела ему надоесть, поэтому я не сразу признал в нем Роберта Карловича, своего первого наставника в деле познания науки о секвенциях. Учитель, увидев меня, похоже, сильно удивился. Во всяком случае, его лицо, обычно мрачное и бесстрастное, выразило изумление. Будем надеяться, что изумление относится к моему наряду, а не к самому факту присутствия – не хватало еще, чтобы он меня назвал Траутманом. Пока я приближался к дальней перекладине Т-образного стола, за которой расположились наиболее уважаемые гости, ко мне вернулось спокойствие – Роберт Карлович – гроссмейстер почище самого Петрова, и ошибок никогда не допускает. Скорее всего он здесь вместо Петрова выступает в качестве спонсора проекта. Администратор представил нас друг другу. Моего наставника он почему-то назвал членом правления известного банка, хотя мне доподлинно известно, что он – единоличный владелец всей немаленькой банковской империи, впрочем, старающийся не рекламировать этот факт. Роберт Карлович улыбнулся (кажется, это примерно его пятая улыбка, которую я сподобился лицезреть с момента нашего знакомства, состоявшегося года четыре назад) и на своем прекрасном английском выразил радость по поводу знакомства со столь одаренным, знаменитым, и тому подобное, литератором. При этом он с видимой неохотой встал, убедительно продемонстрировав доброжелательную барскую снисходительность к заезжему сценаристу. Удивительный он всё-таки актер – более воспитанного и деликатного человека я, пожалуй, в жизни не встречал, а тут безо всякого труда произвел впечатление осознающего свою значительность начальника ЖЭКа, а то и помощника депутата. Пока мы обменивались рукопожатием, Хоев за его спиной корчил рожи, подмигивал и показывал большой палец, приветствуя нарождающуюся дружбу между мастером слова и олигархическим капиталом. Потом меня представили Алёне, нашему композитору. Алёна была очень хороша в строгом вечернем платье, держала себя молодцом и мило улыбалась, никак не давая понять, что мы уже знакомы, причем знает она меня под совсем другим именем. Мне выделили место прямо рядом с ней. Когда я его занял, то обнаружил неподалеку от себя знакомых – Коваленко и всех четырех Барбарисок. Места за звездной перекладинкой им, правда, не досталось, и сидели они за общим столом, хотя и в непосредственной близости от нашего президиума.

Обед продолжался чуть больше часа. Было вкусно и немного скучно, хотя Хоев, самоотверженно взвалив на свои широкие пухлые плечи бремя тамады и души компании, в меру таланта пытался развлекать честную публику тостами и шутками. Честная публика и основной адресат Хоевского красноречия – Роберт Карлович вежливо внимали, а я всё не мог дождаться момента, когда смогу побеседовать с наставником один на один.

– Не желаете ли, Андрей, поделиться своими впечатлениями? – поинтересовался Роберт Карлович после того как мы уединились в моем номере и удобно расположились в креслах инопланетного вида подле стола с подсвеченной снизу стеклянной крышкой.

– Всенепременнейше поделюсь, – я попытался поддержать куртуазный тон, но не выдержал и сорвался, – неужели вы с Петровым, а теперь и я, будем принимать участие в этом китче? Это же надо придумать – пригласить на главную роль это чудовище Хоева! Предполагаю, что за его гонорар можно было бы взять и Брюса Виллиса!

– Успокойтесь, Андрей. Нам необходимо привлечь как можно больше зрителей, а у Хоева своя очень обширная аудитория. Давайте поговорим о другом. Я внимательно изучил ваш отчет – как вы полагаете, где вам, точнее, вашей копии, удалось побывать?

Я стал рассказывать, что сначала воспринял это как путешествие во времени, но теперь начал сомневаться – не может реальное далекое прошлое настолько совпадать с книжным, а затем добавил свое предположение о намеренной фальсификации со стороны неизвестных лиц, не упоминая о своих подозрениях относительно Петрова.

– Я тоже не думаю, что это настоящее прошлое, но с идеей о фальсификации не согласен.

– Так что же это было?

– Похоже, что это некий мир, сформированный нашим представлением об истории.

– Чьим это – «нашим»? Есть вы, есть я, есть люди, не слышавшие про Артура, а есть серьезные специалисты, изучающие ту эпоху.

– «Нашим» – значит неким осредненным общественным мнением.

– То есть, если общественное мнение изменится, это повлечет изменение того мира?

– В определенном смысле, да, – подтвердил Роберт Карлович, – но я предполагаю, что ситуация на деле более сложная. Тот мир не является ни первичным, ни вторичным по отношению к нашему, и он точно так же, с помощью своего общественного мнения воздействует на нас, как мы на них.

– Не понимаю, как они могут воздействовать на нас – на свое будущее, пускай искаженное, не имея о будущем связного представления?

– На нас воздействует не только та эпоха, где вы побывали. У них тоже есть свое будущее, для которого наше настоящее является их воображаемым прошлым. Думаю, вы скоро свыкнитесь с этой мыслью.

Отлично сказано, но совсем непонятно. Закурив, я поднялся и начал расхаживать по комнате. Похоже, мне предъявили очередную модель истинного устройства мира. Когда пару лет назад наставник познакомил меня с секвенциями, я был преизрядно шокирован, но на удивление быстро смирился с тем, что причинно-следственные связи, к которым все так привыкли, являются лишь частным проявлением более сложных законов. Неужели он прав, и через некоторое время я буду относиться к факту существования другого мира, формирующего наш собственный, так же привычно, как сейчас отношусь к секвенциям? Внезапно мне пришла в голову мысль:

– А откуда вы это знаете? У вас есть какие-то материалы или свидетельства, подтверждающие ваше предположение?

– У вас они тоже есть, Андрей. Просто ранее вы их не замечали.

Я закурил еще одну сигарету. Заниматься прямо сейчас поисками известных мне свидетельств я был не в состоянии, поэтому просто попросил:

– Расскажите мне то, чего я не знаю.

– У меня самого только предположения, – отрицательно покачал головой наставник, – но вполне определенно можно сказать, что существует по меньшей мере два способа перемещаться между этими мирами с помощью секвенций. Первым из них вы уже один раз воспользовались. Этого рецепта я не знал еще два дня назад, но твердо был уверен в его существовании. Условно я называю это «секвенция демона». Теперь, благодаря вам, мы знаем ее рецепт.

– Я назвал ее «секвенция Артура», – поделился я, – а почему – демона?

– Мне кажется, что многократно описанные вызовы всякого рода нечистой силы, это и есть наша секвенция. Вы же наверняка читали и про джиннов, и про Мефистофеля.

– Значит ли это, что я, точнее, моя копия, в том мире обладает какими-то особыми умениями в стиле джиннов? Ну, там, построить дворец, разрушить город и так далее?

– Полагаю, что да, но как это делать, не имею представления – это предстоит выяснить вам. А что до предположительных особенностей этой секвенции, согласно многочисленным свидетельствам, демон в чужом мире не может задержаться надолго. Кстати, это подтверждается вашим небольшим опытом.

– А какой второй путь перемещения между мирами?

– Я предполагаю, что существует некая «секвенция героя». Герой приходит в чужой мир в нужный момент, вершит всякого рода благие дела и остается там навсегда. Точнее, вплоть до своей кончины. Примеры привести?

– Да нет, пожалуй, не нужно. Интересно, а какой рецепт секвенции героя?

– Не знаю, – задумчиво произнес Роберт Карлович, – подозреваю, что это нечто похожее на секвенцию демона, точнее, на секвенцию Артура, – и иронически посмотрел на меня.

– А вы бы пошли на это? Согласились, чтобы ваша копия оказалась в неизвестном мире и никогда к вам не вернулась? Ведь это, по существу, будете вы сам. Во всяком случае, копия будет ощущать себя вами.

– Я бы хорошо подумал, – осторожно ответил Роберт Карлович, – а вот Ричард просто мечтает о таком приключении.

– Не понимаю, почему вы часто называете Петрова Ричардом?

– Так сложилось, – непонятно ответил наставник и поднялся с кресла. – Я, пожалуй, уже буду уходить. Вот возьмите, там – тетраэдры, – и протянул мне небольшую кожаную сумку, напоминающую пухлый чехол для ноутбука. – Если помните, вам предстоит ими воспользоваться через четыре дня.

– Постойте, еще два вопроса. Почему через четыре дня, а не через десять? Кто будет поджигать золото? И где сейчас Петров? – добавил я, вспомнив, что ожидал встретиться здесь со своим другом.

– Отвечаю по порядку, – похоже, наставник не заметил, что вопросов не два, а три, – дней четыре потому, что там время движется в два раза быстрее. С белой пирамидкой и золотом будете работать сами – всё в этой сумке,  а где находится сейчас Петров, я не знаю.

– Нет, подождите, не уходите. Чем мне сейчас следует заняться? Писать сценарий про Артура?

– Почему про Артура? – удивился Роберт Карлович.

Я рассказал о своих встречах с коллегами по сериалу. Наставник был явно удивлен. Он присел обратно в кресло и задумался.

– Давайте кофе попьем, – предложил я и, не дожидаясь ответа, поднял телефонную трубку – мне очень не хотелось расставаться.

Прошло около получаса. Мы уже успели опустошить большой кофейник, а Роберт Карлович продолжал о чём-то молча размышлять. Наконец он пришел к какому-то решению и бодро произнес:

– Конечно, Андрей. Пишите об Артуре.

– А что писать-то? Чей заказ выполнять? Все ведь разного хотят!

– Андрей, вы ведь крупный литератор с мировой известностью, – улыбнулся Роберт Карлович, – придумайте что-нибудь. И еще, я бы вам не советовал читать Беливука. Вы ведь его еще не читали?

– Не читал, – признался я. – Три раза принимался, но всё как-то не складывалось. А почему не советуете – вам тоже не нравится?

– Нет, отчего же, очень нравится. Но вам его лучше не читать. Скажем так: чтобы сохранить оригинальность стиля.

Из принципа прочитаю, пообещал я себе, а мой гость тем временем, попросил рассказать про живую паутину, покрывающую весь мир и помогающую перенестись в другой мир.

Я рассказал всё, что вспомнил и изложил свою новую теорию, которая пришла мне в голову лишь совсем недавно, несмотря на свою очевидность. На мой взгляд, эта идея была куда правдоподобнее, чем те, что я успел высказать Петрову. В самом деле – почему, когда я рассказывал про этот элемент Петрову, первыми же ассоциациями были сеть и паутина? Что носит такое название и покрывает всю планету? – ну, конечно же, интернет. Пока интернет представлял собой сотню компьютеров, связанных проводами, это была просто компьютерная сеть, подчиняющаяся известным законам. А теперь, когда число пользователей интернета перевалило за два с половиной миллиарда (эти сведения я почерпнул всё из того же интернета), мировая паутина приобрела новое качество и по числу внутренних связей превзошла человеческий мозг. Почувствовав заинтересованность собеседника, я вкратце изложил содержание нескольких книжек легкого жанра, в которых излагались сходные идеи, и добавил пару своих собственных соображений. К концу выступления я уверился, что разгадал тайну загадочной мировой паутины, поэтому сдержанная реакция Роберта Карловича меня неприятно удивила – он сказал, что всякая идея имеет право на существование, и принялся собираться.

Проводив наставника до двери, я вернулся в комнату, прилег на не расстеленную постель и принялся размышлять. Про мировую паутину думать расхотелось, поэтому я начал рассуждать про следующее выполнение секвенции Артура.

В прошлый раз золото возле белой пирамидки зажигал Петров, а переносу подверглось то, что находилось внутри треугольника, то есть, я. Если в следующий раз я буду зажигать золото сам, то, по меньшей мере, мои руки будут за пределами треугольника. Означает ли это, что мой двойник отправится в тот мир безруким? Такое и представить страшно. Золото должен будет зажечь кто-то другой. Кто? Решение пришло быстро – Алёна. Как помнится, в своё время, когда в ее распоряжении по случайности оказались пирамидки и рецепт секвенции удвоения, ей удалось ее выполнить. В тот раз, если не ошибаюсь, она стала обладательницей тощей пачки тысячных купюр, правда, купюры оказались зеркальными и практической ценности не имели. Тем самым, попросив Алёну помочь мне в этом деле, я не расширяю круг посвященных в факт существования секвенций. Значит, так и сделаю, решено.

Я прикрыл глаза и начал думать о сценарии, – каким образом можно выполнить противоречивые пожелания моих новых коллег-заказчиков? Понемногу сюжет стал прорисовываться. Оставалась, правда, пара темных моментов, но я решил, что придумаю что-нибудь в процессе. Подгоняемый творческим зудом (приятнейшее ощущение!), я поднялся со своего ложа и неспешно, растягивая удовольствие, двинулся к компьютеру.

Глава VI.

Учитель нажал на ввод, отсылая электронное письмо, бросил бдительный взгляд на спутниковую тарелку, закрепленную за окном, порадовался новой зоркости своих глаз и спросил у невидимого собеседника:

– Ты здесь?

– Я же объяснял, я – повсюду.

– До этого ты уже объяснял, что ты – всегда, но, по-моему, к маленькому Джонсу это не относится,  – Джонс на это ничего не ответил, и старику померещилось обиженное мальчишеское сопение, однако, спустя короткое время, мальчик, похоже, справился с обидой и попросил:

– Расскажи мне о своем друге – о том, которому ты отправил рецепт секвенции.

– Он из Европы, я знаком с ним очень давно и многие годы называл его Карловичем. А оказалось, что Карлович – это имя его отца, не так давно приходил его молодой друг и рассказал об этом. Когда-то Карлович был моим учителем, профессором университета. Потом, озаботившись поиском вечной жизни в этом мире, назвал себя моим учеником. Правда, теперь он уже вечной жизни не ищет.

– Не взыскует жизни присной, – со знанием дела заключил мальчуган, – как-то нехарактерно для европейца. Большинство из них не могут взять в толк, зачем прерывать цепь перерождений – с их точки зрения жизнь в Сансаре вполне комфортна, а уж остаться навсегда в одном мире – просто предел мечтаний.

– Он считает, что нашел способ не прерывать потока собственного сознания, перерождаясь в другом мире, и любопытство влечет его дальше в другие миры.

– Ну это мы еще посмотрим, насчет радости непрерывного сознания, – желчно пообещал мальчуган, – небось, сам не рад будет – миров в Круге Сансары пока всего два. Впрочем, если удастся объединить все миры, твоего друга ждут весьма увлекательные приключения. А теперь возвращайся в свою келью, продолжим нашу беседу.

– Ну, что же, часть дела, считай, сделана, – с удовольствием произнес старик, устраиваясь на своем низком ложе и отхлебнув чистой воды из железной чашки.

– Лиха беда начало, – согласился мальчуган, – но дело будет завершено только после объединения всех шести миров.

– Если тебе открыто и прошлое и будущее, ты можешь сказать уже сейчас, завершим ли мы наше дело, и не напрасны ли наши труды.

– Даже Мне-Всему не видно последствий, вызванных секвенциями. Я не знаю, будет ли присоединен третий мир, не говоря уже о прочих.

– Может быть, позволишь приступить мне к основным обязанностям?

– Каким?

– Познавать Тебя-Всего, разумеется.

– Это – твоя единственная обязанность, – назидательно заявил нахальный  молодой человек. – О чем бы ты хотел поговорить?

– О законах и секвенциях, их нарушающих.

– Закон, строго говоря, есть всего один – закон сохранения. Ты как физик должен об этом знать.

– Да. Это базовый закон физики. Совокупная энергия замкнутой системы не изменяется. Разумеется, с учетом энергии, которую содержит любая масса.

– Молодец. Смотрю в университете тебя учили не только ушами шевелить.

– Когда-нибудь я тебе перечислю всё то, чем я умею шевелить, и ты будешь просто поражен, – пообещал старик, которого недавно очень успешно подлатали, – но объясни мне, о каком сохранении могла идти речь, когда я очутился у пещеры Миларепы. А еще вчера ты предлагал мне продемонстрировать себя девушкой – стервозной, но, я уверен, очаровательной. Где ты тут видишь соблюдение закона сохранения?

– А где ты тут видишь замкнутую систему? Во-первых, твой мир разомкнут в том, что ты называешь временем, а во-вторых, он связан с другим миром – пока, с одним. Поверь мне, для двух миров с учетом их распространенности во времени, закон соблюдается безукоризненно. Можешь мне доверять – я сам и есть этот закон.

– А что происходит, когда срабатывает секвенция?

– Закон нарушается. Приведу пример. Существует секвенция, которую любят демонстрировать неофитам из-за простоты ее выполнения и малого периода безразличия. Заключается она в следующем: в две пентаграммы помещают сходные предметы и воздействуют на них звуковым колебанием определенной частоты. Пока не прервался звук, предмет из второй пентаграммы сам регулирует свою тепловую энергию таким образом, чтобы она совпадала с тепловой энергией первого предмета.

– Кажется, понимаю. Если я буду отводить тепло от первого предмета, то второй будет охлаждаться? А где здесь нарушение закона?

– В приведенном тобой примере совокупная энергия того, что ты называешь мирами Сансары, будет уменьшаться. Догадываюсь, что для тебя пляшущая корова представляет собой более загадочное явление, но ты в этом ошибаешься.

– Энергия миров Сансары уменьшается и Ты-Весь испытываешь страдания?

– Не страдания. Скорее – досаду, как я уже говорил. Но довольно на сегодня о секвенциях. Спроси о чем-нибудь другом.

– На что ты похож? Понимаю, что та твоя часть, что говорит сейчас со мной, во многом напоминает человека. А есть ли что-то в этом мире, известное мне, но в то же время напоминающее Тебя-Всего?

– Ты хочешь использовать аналогию как метод познания? Расскажи мне, как ты это видишь, а я придумаю, с чем себя сравнить.

– Я уверен, что рациональное познание зиждется на аналогии. Мир, несомненно, един. Един в тебе, как думаю я, или в своей материальности, как думают другие, но – един.

– Некоторые полагают, что мир един и регулярен оттого, что придуман одним создателем, поэтому повсюду прослеживается единый стиль мастера, – нейтральный тон собеседника не позволял предположить, как маленький Джонс относится к собственному высказыванию.

– Не перебивай меня, – попросил старик, – я боюсь потерять мысль. Итак, аналогия. Про кого-то говорят, что он тверд, как камень гранит, и это – аналогия. Я распространяю известные мне свойства гранита на этого человека, и предполагаю, что, если на него сильно давить, он будет держаться до последнего, а затем даст трещину и рассыплется в крошку.

– И не успеет прокричать петух, как этот камень, под силой давления, трижды предаст, – с готовностью подхватил мальчик и желчно добавил, – не стоит ли тебе пойти в своих предположениях еще дальше и допустить, что этот некто, подобно граниту, состоит из кварца, шпата и слюды?

– Развивая методы познания, нужно научиться определять, какие из свойств аналога можно распространить на изучаемый предмет, – горячо сказал старик, не раскрывая, впрочем, рта, – возможно в этом помогут медитативные практики, и тогда рациональное и нечувственное познание дополнят друг друга!

– До чего же ты страстен, Эрчжи, – удивился голос, – то-то бы удивились твои ученики, увидев тебя таким. Хорошо, я скажу, на что похож Я-Весь, а ты попытайся применить свой метод. Слушай меня внимательно: я похож на грибницу.

– На грибницу? – недоуменно повторил старик, – уж не поэтому ли ты называешь меня детским именем Эрчжи, означающим «целебный гриб долголетия»? Хорошо, буду исходить из того, что ты не шутишь.

– Вперед! – подбодрил голос, – покажи мне свой метод.

– Ты, как грибница, вездесущ, – начал старый монах. – Ты присутствуешь там, где, казалось бы, тебя нет, но в самый неожиданный момент явственно можешь себя проявить.

– Допустим, – согласился голос.

– Подобно грибнице ты можешь паразитировать на живом – не обижайся, это слово я упоминаю лишь в научном смысле.

– Я не обижаюсь, – сообщил мальчишка, – тем более, что ты прав, хотя чаще я выступаю в роли сапрофита, а не паразита.

– Иногда ты разрушаешь то, что тебя окружает, но можешь служить источником созидания.

– Грибы вкусны и полезны, – подтвердил голос.

– А еще грибы могут содержать смертельный яд, а некоторые способны вызывать галлюцинации. Можно добавить, что разрушая бывшее когда-то живым, грибы потворствуют развитию новой жизни. Кроме того, грибы могут объединяться с другими видами жизни, порождая новые формы сущего.

– Не совсем понял – имеется ли в виду кандидоз, или ты говоришь про лишайник, состоящий из клеток грибов и растений? А, может быть, это намек на симбиоз грибов и деревьев? – поинтересовался мальчишка и добавил, – тебе осталось определить, какие из свойств грибницы можно распространить на меня – всё еще рассчитываешь, что тебе это откроется при медитации? Мне интересно, что из этого выйдет, я тебе об этом напомню, и ты расскажешь о своих достижениях. А сегодняшнюю встречу, пожалуй, можно заканчивать. Я приду, когда дело с новой секвенцией сдвинется с места, или, когда пойму, что оно не складывается. Перед моим приходом будет знамение, возвещающее о нём.

– Знамение? Какое знамение, а главное – зачем?

– Думаю, тебе знакомо слово «знамение». Само знамение ты узнаешь, поскольку сочтешь его чудом. А что до его смысла, то это – простейший для меня способ предупредить о визите. Другие средства, как бы тебе объяснить, слишком затратные с энергетической точки зрения.

– Для чего ты хочешь предупредить меня о своем посещении заранее?

– Зная о моем скором приходе, ты мобилизуешь свои силы – умственные и те только. Как я надеюсь, это поможет найти решение, которого я жду. А пока ты думай о том, как нам подцепить следующий мир и имей в виду, что всё не слишком просто – четвертый мир не может быть пристегнут прямо к твоему. Я полагаю, что, пользуясь терминами химии, можно сказать, что у каждого из миров валентность равна двум. Помнишь, что такое валентность?

– Конечно помню, – улыбнулся старик, – буду рад снова встретиться с тобой. Надеюсь, что-нибудь удастся придумать. Ты еще здесь?

Подождав ответа с полминуты и не дождавшись, старый монах хмыкнул и громко произнес:

– Ах да, совсем позабыл – ты же повсюду! – и в комнату тут же заглянул встревоженный Ваджра, вопросительно посмотрел на учителя, успокоился и вышел, аккуратно затворив за собой дверь.

Последующие четыре дня пролетели, не то, чтобы незаметно, но очень быстро. Репетиция, а затем, съемки начались уже на следующий день после встречи с Робертом Карловичем. За ночь мне удалось написать сценарий к первой серии фильма. Моё творение очень быстро, в течение получаса, было переведено на русский язык, а еще часа за полтора диалоги были доведены до ума некими профессионалами. Оказалось, что слов должно быть раза в четыре больше, чем я успел набросать, но умелое разбавление словесной водицей предоставленного мною концентрата, обеспечило нужный объем. Вскоре после обеда мы с ведущими актерами и Алёной смогли собраться для чтения сценария. Предварительно я объявил своим новым коллегам, что их идеи касательно сценария в целом приняты и в самом ближайшем времени воплотятся в чеканных строках мастера. Основную фабулу нашей истории я озвучить отказался, мотивируя это тем, что, не зная, чем всё закончится, актеры будут играть более естественно. Хоев, с его идеей абсолютного торжества над Юрой-Ланселотом, поначалу пытался спорить со содержанием первой серии, но был быстро урезонен рассказом о том, как обстояли дела в любовном треугольнике на самом деле. Естественно, роль нечаянного венценосного рогоносца его совсем не привлекала, а вот отказаться от прав на жену по своей воле, да еще из благородных побуждений – совсем другое дело. Большую поддержку мне оказал режиссер фильма – пожилой мужчина с прической цвета солнечного одуванчика, в дымчатых очках и жгучим темпераментом. Он сразу же понял мой гениальный замысел и горячо растолковывал его труппе, удивительным образом смешивая почти женскую ласковость с крайне неприличными выражениями, которые лично я при дамах употреблять никогда бы не решился. Я с некоторой опаской бросал взгляды попеременно на Барбарисок и Алёну, но вместо возмущения на их лицах с удивлением обнаруживал лишь восторг, граничащий с преклонением. Учись, Траутман, как должен выглядеть настоящий гений, посоветовал я себе. Режиссером, впрочем, он был по-настоящему сильным. На моих глазах сквозь личину глуповатого манерного Хоева начал проглядывать волчий оскал короля Артура – человека, безусловно, не без странностей, но очень правдоподобного. По совести сказать, пока я писал сценарий, Артур представлялся мне совсем другим, но то, что получилось, оказалось очень убедительным. На моих глазах плосковатый, по сути, текст сценария начал обретать объем и многослойность. Интересно отметить, что уже через час мне начало казаться, что прославленный король испытывает романтический интерес не столько к своей жене, сколько к счастливому сопернику, хотя ничего такого я в виду не имел, разумеется. Режиссер просто фонтанировал идеями, которые поначалу ошеломляли, потом я с ними смирялся, а спустя короткое время, восхищался вместе со всеми. Например, было решено, что Джиневру поочередно будут играть все Барбариски. Оказалось, что у королевы есть четыре ипостаси и, в зависимости от текущей, ее роль исполняла та или иная девушка. По мере продвижения вперед обозначилось наличие и пятой ипостаси, роль которой тут же была предложена Алёне и с восторгом принята.

Бессонная ночь, проведенная за компьютером, давала о себе знать. Часам к пяти я почувствовал, что засыпаю, хотя репетиция была в самом разгаре, актеры и режиссер были предельно воодушевлены, и вскоре должны были начаться съемки. Я извинился перед присутствующими и отправился к себе в номер, где тут же заснул, с тем, чтобы вечером подняться и продолжить работу.

В таком режиме прошло три дня. Ночью я писал, затем следовали репетиция и съемки, а часов в пять-шесть я отправлялся в постель. Проспав не более четырех часов, я просыпался абсолютно бодрым, полным желания работать и тут же усаживался за компьютер, проводя за работой всю ночь. Почитать настоящего Беливука пока не получалось, но я особо не расстраивался.

Тот день, когда мне предстояло выполнить секвенцию Артура, начался и прошел так же, как три предыдущих. Перед уходом со съемок, я отозвал Алёну в сторону и попросил ее прийти ко мне в номер после окончания работы, подчеркнув важность этой встречи. Алёна пообещала, а я пошел спать.

Алёна пришла поздно вечером. По счастью, я сообразил, что во сне могу не услышать стука, и оставил дверь приоткрытой. Так и получилось, поэтому нашей композиторше пришлось меня расталкивать. Я в двух словах объяснил задачу, и Алёна согласилась помочь, не выказывая не малейших признаков удивления. Хорошая девушка! Будь я лет на десять постарше, и не будь Алёна так сильно влюблена в своего мужа, можно было бы за ней поухаживать, подумал я и тут же устыдился – к тридцати годам пора бы уже избавиться от подростковой привычки рассматривать с этой точки зрения любую молодую особу противоположного пола. Подчеркнуто сухим тоном я дал последние указания, уселся посреди треугольника, засек время и скомандовал: «Начали!» Золото загорелось сразу же, тут же возник грэйс, а за ним пришел и ароматический взрыв. Возникли знакомые ощущения составляющих: треугольник, белая пирамидка, горящее золото, пентаграмма и снова загадочное нечто – огромное, почти невесомое, покрывающее весь мир невидимой сетью и уходящее куда-то за его границы – туда, где меня ждала пентаграмма. Про саму пентаграмму мои ощущения по-прежнему говорили лишь то, что она где-то есть, хотя разумом я понимал, что она там, где меня поджидает Мейер. Загадочная мировая паутина, которую, несмотря ни на что, я продолжал считать интернетом, повела себя странно – приостановив завершение ароматического взрыва на пару мгновений, она словно пыталась мне что-то сообщить. Я всеми силами старался ей помочь и представить миллиарды компьютеров, соединенных во всемирную сеть, попытался полностью открыться для общения с разумом Сети, но это не помогло. Образ сети, возникающий у меня в голове, наверное, был не интернетом, а плодом фантазии: я ощутил, что элементы секвенции, оформившись в щупальце, тянутся туда, где ждала пентаграмма, а сама огромная паутина попыталась распространиться в противоположную сторону, но уперлась в какую-то преграду и замерла там, ожидая помощи.

Придя в себя после взрыва, я поблагодарил и выпроводил Алёну и некоторое время поразмышлял о том, как я бы мог помочь сети преодолеть невидимую преграду. Допустим, это действительно интернет. В этом случае, очевидно, что посвятив развитию мировой сети всё свое время и все средства, я бы не смог ощутимо повлиять на ситуацию – всё человечество значительную часть своих ресурсов посвящает расширению интернета, и мой возможный вклад – это даже не капля в море. Успокоив себя таким образом, я продолжил работу над сценарием. Когда истекли два часа после ароматического взрыва, я всё чаще стал поглядывать на циферблат, отвлекаясь от работы и, в конце концов, оставил попытки продолжать сочинительство. Через два часа тринадцать минут после завершения секвенции двойник вернулся ко мне, я схватил мобильник и начал диктовать.

Наступила темнота. Я тут же понимаю, что я – это не я, а собственная копия. Встаю с пола, делаю шаг вперед и упираюсь в гладкую стенку призмы. Оказалось, что Мейер сидит совсем неподалеку на низкой скамеечке. Он тут же вскакивает, совершает непонятные манипуляции руками и преграда исчезает. К нерушимому обещанию он на этот раз меня не приводит – наверное, считает, что продолжает действовать то, старое. Старикашка просит меня подождать и резво, почти бегом, направляется к выходу. Я вспоминаю, что собирался выйти наружу, чтобы осмотреться и пытаюсь его догнать. Куда там! Шустрый коротышка выскальзывает за дверь и закрывает ее прямо перед моим носом. Я слышу звук задвигаемого засова и, убедившись, что дверь заперта, возвращаюсь назад к пентаграмме, где усаживаюсь на скамеечку. Глаза постепенно привыкают к темноте. Неподалеку от двери становится виден большой стол, на котором стоит неяркий светильник, бросая дрожащий свет на какие-то свитки, лежащие вокруг него. Минут через пять дверь открывается, и я вижу силуэт высокого человека, который неспешно идет в мою сторону. Когда незнакомец проходит мимо стола, на котором стоит масляная лампа, его лицо освещается, и я успеваю подумать, что он похож на возмужавшего Петрова. Я встаю со скамеечки и приветствую на латыни вошедшего, на что он очень знакомым голосом рычит:

 Servus, Траутман. Можешь переходить на русский, я его еще неплохо помню!

Это был действительно Петров. За последние пять дней он сильно изменился, словно постарел. Сейчас я ему бы дал лет сорок, а то и больше. Мой друг подходит ко мне и крепко обнимает и хлопает по спине, что довольно странно – Петров не отличается сентиментальностью. Потом накидывает мне на плечи длинный, почти до земли, плащ, хватает меня за руку, подтаскивает к освещенному столу и, вглядываясь в мое лицо, сообщает:

– Отлично выглядишь, Траутман.

– Ты тоже неплохо, – вежливо отвечаю я, – повзрослел. Это что секвенция типа омолаживающей, но наоборот?

Петров хохочет. Смех у него всё такой же – напоминает воронье карканье, но мне приятно его слышать.

– Пойдем наружу, нечего в темноте сидеть, – предлагает он и, не дожидаясь ответа, идет к двери. Мы поднимаемся по лестнице (значит, это действительно был подвал) и выходим из помещения. На улице яркий солнечный прохладный день. Нет, это определенно не Черемушки, понимаю я, – в Черемушках теперь поздний вечер.

Далеко впереди зубчатая крепостная стена, возле нее многочисленные постройки, а за моей спиной возвышается замок. Я оборачиваюсь, задираю голову и отступаю на несколько шагов назад, чтобы обозреть его целиком. Настоящий рыцарский замок – с башенками, лесенками, вычурными балконами и флагами!

– Мы в Камелоте, а ты – король Артур?

Петров довольно хохочет:

– Точно, Траутман, молодец! Быстро соображаешь!

– А почему ты дурака валял, говорил, что я посещал короля Ричарда, хотя сам всё знал? – спрашиваю обиженно.

– В тот момент я этого не знал, поверь мне.

– Значит ты тут совсем недавно? Всё равно не сходится. Решил нарушить свой обет не врать мне?

– Я здесь уже больше десяти лет, – сообщает Петров и с интересом ждет моей реакции. Вместо того чтобы удивляться и начать задавать вопросы, я впадаю в ступор и принимаюсь разглядывать одежду своего друга, размышляя о том, что правильный король Артур должен носить красивые блестящие латы, а не эту дерюжку. Затем замечаю висящий на поясе длинный кинжал.

– Это и есть твой любимый мизерикорд?

– Не о том спрашиваешь, Траутман. Впрочем, понимаю, тебе нужно прийти в себя. Пойдем, перекусим, и я тебе всё расскажу.

Перекусывали мы за круглым столом исполинского размера – именно таким должен быть стол, собирающий вокруг себя сотню-другую рыцарей. Основное блюдо, ароматное, но очень жесткое мясо, большого впечатления на меня не произвело, а вот напиток сильно удивил: это был недурного качества ячменный самогон, напоминающий виски. За трапезой Петров рассказал мне о своей здешней семейной жизни. Оказалось, что невеста, которую ему очень упорно подсовывал герцог – будущий тесть, была влюблена в молодого рыцаря из окружения Артура. Самоотверженный Петров, руководимый как политическими соображениями, так и симпатией к счастливому сопернику, свёл свой брак к формальности, передоверив выполнение супружеских обязанностей юному Ланселоту. Расстроенным мой друг совсем не выглядел: насколько я понял, нестрогие нравы Камелота, позволяли ему вести весьма увлекательную и разнообразную личную жизнь.

Насытившись, мы продолжили беседу – при этом Петров небольшими глоточками попивал свой самогон, а я с удовольствием курил трубку, предложенную гостеприимным хозяином. Каким образом Петров очутился здесь для выполнения роли Артура, он рассказывать не стал, пообещав, как всегда, что со временем я узнаю всё сам, но предположение Роберта Карловича о том, что «общественное мнение» одного мира формирует другой, прокомментировал кратко, но  уверенно: «Чепуха».

Затем я попытался выяснить, куда делся настоящий Артур. Выяснилось, что «настоящего» никогда и не было – папаша Утер был бездетным королем.

– А как же тебе удалось…

– У чародея Мерлина, он же – твой приятель, старикашка Мейер, отличный дар убеждения. Особенно, если подкрепить этот дар соответствующей секвенцией. Но дело не только в этом. В свое время спас меня тот факт, что всё, во что я верю, здесь сбывается. Мерлин меня убедил, что все уверенны, что я – Артур, после чего сомнений в этом почти ни у кого не возникало.

– Не понимаю, – признался я, – тебе это помогло убедительно вжиться в образ короля?

– Сейчас поясню. Вон в том углу зала одна из плит почти не закреплена в полу. Под плитой спрятано несколько килограмм золотых монет еще римских времен. Принеси их сюда.

– Под плитой кучей лежат монеты?

– Почему же кучей – в глиняном горшке, как положено, – клад всё-таки. Принеси – я кое-что тебе покажу.

Я отправился в указанный угол, освещенный лучом солнца из окна, присел, постучал по плитам и почти сразу обнаружил нужную. Не отличимый на глаз от других серый каменный стертый квадрат со стороной с полметра, издавал какой-то особенный звук. Я вернулся к столу за ножом, прикидывая сколько может весить этот квадратик.

– Не беспокойся, она тоньше других, легкая – подцепишь ножом и легко поднимешь, – словно прочитав мои мысли, подбодрил Петров.

Плита и правда легко отделилась от пола. Я аккуратно прислонил ее к стене и заглянул в отверстие. Там стоял отлично освещенный падающими лучами грубый глиняный кувшин. Уцепившись за длинное горлышко, я с трудом его вытащил – килограммов пятнадцать, не меньше. Прижимая кувшин к животу, донес его до стола, поставил перед Петровым и принялся ножом расковыривать окаменевшую смолу, которой было замазано горлышко.

– Будь проще, Траутман – ты же в гостях у короля, – сказал Петров и сильно ударил по кувшину рукояткой ножа.

В кувшине, как и ожидалось, оказались золотые монеты, размером с наш рубль. Я вытащил одну, подивился ее увесистости и внимательно изучил профиль неизвестного мне императора в лавровом венке, а затем бросил монету на стол перед Петровым и спросил:

– Что ты там рассказать про монеты собирался?

Петров повертел в руках золотой кругляш, ухмыльнулся и сообщил:

– Траутман, я понятия не имел, что там прикопан клад. И про тонкую плиту ничего не знал. Рассказал тебе, а ты и поверил. Доходит? Ключевое слово – «поверил».

Я быстро справился с удивлением и попытался докопаться до сути:

– Ты утверждаешь, что всё, во что верим – ты или я, становится реальностью. А если бы я твердо знал, что клада там нет?

– В этом случае, ты бы мне не поверил, логично? И его там бы не оказалось.

– Как ты думаешь, это золото образовалось в тот самый момент, когда я в него поверил?

– Я думаю, что оно там лежит уже очень давно, лет триста.

Тут эффект присутствия неожиданно закончился, но я продолжал диктовать, с неудовольствием ощущая, как воспоминания становятся всё более и более нечеткими.

Петров сказал, что наш дар, дар пришельцев из другого мира – это скорее способность к провидению, а не к изменению реальности. Затем рассказал о том, как десять лет назад некоторые из новоприобретенных подданных свежеиспеченного короля, задумали порубить мечами своего повелителя, справедливо усомнившись в легитимности его власти. Артуру с Мерлином удалось сбежать, и они двинулись к побережью, куда, по словам чародея, вот-вот должны были пристать три корабля, набитые рыцарями. Рыцари эти, ведомые некими двумя принцами с севера, прибыли специально, чтобы помочь гонимому королю занять законный престол. Обнадеженный Петров малодушно поверил коротышке – и не ошибся. Аргумент в виде пары сотен дурно пахнущих бородатых великанов в кольчугах и с топорами разрозненному английскому рыцарству показался очень весомым, и большинство благородных рыцарей перестали сомневаться в новом короле. Так вот, эти викинги (а это были именно викинги) вовсе не образовались у тутошних берегов из неоткуда. Двум принцам, а точнее, эрлам, плыть на спасение Артура посоветовал их соотечественник, знающий человек, жрец. Это духовное лицо, как водится, напилось отвара из мухоморов, расширило сознание и сообщило викинговским королевичам, куда именно им нужно направить свои военно-морские силы, чтобы хорошенько заработать и, вдобавок, совершить доброе дело – помочь герою, которому благоволит сам Тор, занять законный престол. Этот герой, как сообщило духовное лицо, будет ждать их в том месте, где корабли пристанут к берегу – и не ошиблось: Артур их действительно ждал, и благое дело было совершено практически бескровно, а спустя полгода северная группа поддержки отплыла к родным берегам, нагруженная драгоценностями из сокровищниц не одумавшихся вовремя оппонентов нового короля.

– Ты поверил, что получишь помощь и получил – допустим. А если бы ты поверил во что-то, что не может существовать никогда? В то, что полностью нарушает базовые законы природы, например, связь причины и следствия.

– Я боюсь, что причинно-следственные связи мы с тобой представляли несколько упрощенно, – задумчиво сказал Петров, – а что до того, что не может существовать, должен тебе признаться, что Мерлину как-то раз удалось меня убедить в существовании дракона, со всеми вытекающими последствиями. Разумеется, я верил не всему. Например, я не поверил, что злобная рептилия обложила данью окрестные земли и питается исключительно девственницами. Но, факт остается фактом, и с драконьим черепом ты можешь ознакомиться в зале трофеев.

– А знаешь, – вдруг вспомнил я, – ведь в сценарии про Артура его историю с Джиневрой я изложил так: девушку замуж решил выдать отец, а она тайно явилась к Артуру и рассказала, что влюблена в другого – в Ланселота. На это благородный король пообещал относиться к ней как сестре и благословил Джиневру и отважного рыцаря.

– Я знаю, – кивнул головой Петров.

– Откуда?

– Во-первых, примерно так всё и произошло на самом деле. А во-вторых, я сюда переехал через несколько дней после премьеры твоего сериала.

– Ты прибыл из времени, которое у нас еще только наступит? Невероятно! А как у нас всё прошло?

– Не суетись, Траутман, сам увидишь.

После этого Петров рассказал, как, по его мнению, устроена связь между нашими мирами. Он считает, что существует некое соответствие между отдельными временными периодами. Например, из октября две тысячи десятого года, можно попасть только в май шестьсот двадцать седьмого, а из декабря две тысячи десятого, маханешь куда-нибудь в одиннадцатый век. Причем внутри одного периода, чем раньше уедешь, тем раньше приедешь – время течет параллельно, хотя и с разной скоростью. За прослушиванием научной теории меня начало клонить в сон. Петров заметил это, и позволил себе неполиткорректное высказывание о моей способности учиться новому. Затем, не дожидаясь ответной реакции, попросил иметь в виду, что передача чего бы то ни было не возможна вне среды, на что я вежливо улыбнулся – это заявление мне показалось ничуть не более занимательным, чем предыдущий рассказ. Не обращая на мою улыбку внимания, Петров заявил, что средой, связывающей наши миры, является как раз то, что я ощущаю во время ароматического взрыва и описываю как паутину, окутывающую мир. Я попытался поделиться своей догадкой относительно интернета, но невоспитанный король, довольно быстро уловив мою мысль, назвал ее полной чушью. Завершая дискуссию по этому вопросу, он настоятельно порекомендовал не искать разгадки паутины в рукотворных сетях, и в очередной раз предостерег от «простодушного богоискательства».

– А где же, по-твоему, ее можно найти – эту разгадку?

– Ищи где-нибудь посерединке, – посоветовал Петров, и я сделал вывод, что перспективных идей у него нет.

Последние два часа моего визита Петров развлекал меня описаниями своей жизни в Камелоте – жизни насыщенной и чертовски разнообразной. Свое повествование он завершил странными словами:

– Пожалуйста, не рассказывай об этом мне, до тех пор, пока я не окажусь здесь.

Пока я пытался сообразить, что он имеет в виду, мой друг уточнил:

– Пока моя копия, с которой ты в данный момент беседуешь, не окажется здесь. Надеюсь, что я – копия. Хочется думать, что оригинал остался в двадцать первом веке.

– Ты в этом не уверен?

– Можно сказать, что уверен. Мне представляется, что оригиналы не могут путешествовать во времени. Даже если – это время в разных мирах.

Потом Петров рассказал историю Мейера-Мерлина, упомянул, что вскоре ему с Мейером в компании какого-то Белого Волка предстоит встретиться с пророком и поинтересовался, что я об этом думаю.

Вспомнив беседу с рок-бардом, я уверенно сказал, что пророк, упомянутый в рассказе, конечно же – Мухаммед, но комментариев Петрова не дождался. Тогда я спросил:

– А в чем состоит затея Мерлина, ты понимаешь?

– Есть некоторые предположения, – задумчиво произнес Петров, – я уже говорил, что старик пытается затащить меня в эту экспедицию, обещая Грааль?

– Да, но я не понимаю, зачем Грааль тебе нужен. Хочешь стать настоящим королем Артуром?

– Не в этом дело, – досадливо поморщился Петров и рассказал такое…

Оказалось, Петров старше меня больше, чем на восемьсот лет, при рождении был наречен Ричардом, а со временем получил прозвище Львиное Сердце.

– Неужели, ты об этом не догадывался?

Я признался, что такие мысли мне приходили в голову, причем неоднократно, но я их от себя гнал. Гнал, вопреки всё новым и новым доводам.

– Интересно, почему? У тебя была масса поводов заподозрить и множество случаев убедиться или опровергнуть это очевидное предположение?

Пришлось рассказать, что поначалу в это не верилось из-за того, что я не мог вообразить, что легендарная личность и мой друг – одно и то же лицо, на что Петров самодовольно улыбнулся. На это пришлось добавить, что совсем недавно я в общих чертах ознакомился с биографией Львиного Сердца, и она привела меня в ужас. Петров спросил, чем именно, и я ответил. Реакция моего друга оказалась совершенно неожиданной: он был возмущен, и возмущение это выразил с поистине королевской яростью. В первую очередь он обвинил меня в гомофобии, усугубленной фактом моего рождения «в несчастной стране, в которой общеупотребимой сделалась этика тюрьмы», что, по его словам, делает любого жителя моей родины заключенным. Затем гневно начал меня вопрошать, какое мне дело до сексуальной ориентации друга? Я что – с ним спать собираюсь? Порычав еще немного, Петров объяснил мне, что придавать значение любовным предпочтениям собеседника – это то же самое, что рассматривать любую особу женского пола детородного возраста как потенциального сексуального партнера. Признаться, это заявление меня покоробило. Да, я знаю за собой такой недостаток, но неустанно с ним борюсь, зачатую успешно; совсем недавно строго осудил себя за похожие мысли относительно Алёны, и не собираюсь на этом останавливаться. Останавливаться, в смысле осуждения, разумеется. Слегка успокоившись, Петров (Артур, Ричард – как мне его теперь называть?) признал, что кое-что из того, что про него говорят и пишут – правда: он действительно воевал против отца, действительно регулярно менял союзников (не предавал, Траутман, а менял!) и Крестовым походом руководил не лучшим образом. А потом мой друг сделал заявление, которое меня очень обрадовало. Он сообщил мне, что хотя считает, что каждый волен выбирать объекты плотской любви по своему вкусу, лично он, Петров, никогда, понимаешь, Траутман, никогда, мужчинами в этом плане не интересовался. Наверное, я и впрямь стандартное дитя своей несчастной страны, подумал я, ощутив, что легко прощаю Петрову войну с его папашей, многочисленные предательства и всё прочее нехорошее, в чём его обвиняют.

– А, всё-таки, почему тебя так интересует Грааль? – счел должным спросить я, слегка придя в себя. На это Петров выдал следующее:

Оказывается, Грааль действительно существует. Об изначальном происхождении этого сосуда он ничего не знает, но твердо уверен, что эта чаша является составляющей секвенции, которая позволила дожить Петрову до сегодняшнего дня. Свою первую секвенцию мой друг выполнил именно с помощью Грааля, и случилось это при осаде Иерусалима.

– А знаешь, что самое интересное?

– Нет, конечно!

– Грааль мне вручил ты. Ты, мой юный друг!

Похоже, я утратил способность удивляться. Почему бы и нет? Я вручил Чашу Ричарду за восемьсот лет до своего рождения, и это произойдет лет через пятьсот от сего момента. Мало ли что бывает! Поэтому, вместо того чтобы разузнать подробности о нашей грядущей встрече под Иерусалимом, я спросил про Мерлина – в чем его интерес и каковы его планы.

– Мерлин считает, что нового пророка должны поприветствовать три царя и кое-чему научить, – начал Петров.

– Как Христа? – сообразил я, – Мельхиор, Бальтазар и не помню, как звали третьего? – но ответа не дождался – я уже сидел на космическом кресле у компьютера в полутьме гостиничного номера, и, сообразив, что произошло, тут же схватил мобильный и начал диктовать.

Глава VII.

Учитель! – голос Ваджры дрожал от возбуждения, – Чудо! Случилось чудо!

 Старый монах, который уже много дней пребывал в эйфорическом настроении после того, как прекратились страшные боли, с приязнью посмотрел на ученика и с голосом полным надежды спросил:

– Неужели ты научился шевелить ушами, Ваджра?

Ученик, не обращая внимания на шутку, которую веселый наставник повторил за последнее время уже в девятнадцатый раз (Ваджра тщательно фиксировал в своей удивительной памяти все высказывания учителя), рассказал, что чаши для подаяния, стоящие у ворот монастыря, наполовину наполнены прозрачным медом и продолжают наполняться, причем мёд приносят сами пчелы. Старый монах достойно и не спеша, с трудом сдерживаясь, чтобы не понестись вприпрыжку, поднялся и пошел к воротам. Действительно происходящее иначе как чудом назвать было бы сложно. Полдюжины мисок, стоящих на вытоптанной земле, были наполовину полны медом, а их края шевелились сплошной массой блестящих пчелиных тел. Над каждой из мисок отчетливо различались два потока насекомых – отдавших мед и спешащих прочь в поля за новой порцией и – заходящих на посадку. Несколько крестьян, пристроившихся шагах в двадцати, завидев старого монаха, тут же улеглись на землю, и протянули руки в его сторону – жители деревни были уверены, что новое чудо связано со стариком, и они не ошибались.

Старый учитель вернулся в келью. Стоило ему присесть на ложе, как в голове раздалось:

– Я уже пришел. Ты соскучился?

На сей раз это был стариковский дребезжащий голос, довольно высокий и не слишком приятного тембра.

– Я перед тобой чем-то провинился, коль скоро ты решил со мной поговорить столь непривлекательным голосом? – шутка имела успех – в ответ зазвучало продолжительное стариковское хихиканье невидимого собеседника. Вдоволь нахихикавшись, голос весело сообщил:

– Эрчжи, ты скромен и самокритичен, как и полагается праведнику. Знай же, что сейчас я говорю твоим голосом.

– Правда? – расстроился старик. – Мне представлялось, что у меня довольно низкий голос, не лишенный приятности. Похоже, я приношу страдание слышащим меня.

– Не преувеличивай. Обычный голос для старикашки твоих лет. Я встречал куда хуже, – невидимый гость умел подобрать слова утешения.

– Эрчжи, только что ты нашел путь в четвертый мир, – продолжил голос, – расскажи мне об этом пути.

Старик долго вслушивался в себя, а затем удивленно отметил:

– Действительно ко мне пришло новое знание. Кажется, твой фокус с пчелами помог мне. Оказывается, рецепт секвенции для четвертого мира такой же, как и для третьего, только мантра другая. Мантра, которую должны прочитать двадцать миллионов голосов. Я передам ее текст своему другу.

– Молодец. Дело пошло, – похвалил старика голос, – вскоре многое должно измениться. А теперь мы можем продолжить нашу беседу.

– Я бы хотел тебя попросить кое о чем. Давай, будем называть миры, так, как меня учили. А то, я чувствую, мы скоро начнем путаться – какой мир первый, а какой – четвертый.

– У тебя есть конкретные предложения?

– Пусть мир, в котором я живу, считается миром людей. Тот мир, с которым людской был всегда связан, будет миром демонов. Мир, который мы называли третьим, будем считать миром голодных духов, а четвертый – миром животных.

– Я не возражаю, но, будь осторожен – эти слова не имеют ни малейшего отношения к сущности миров. Это – всего лишь слова.

– Я это запомню. Расскажи мне о мире демонов.

–Если бы ты там оказался, то не сразу бы понял, что ты не дома. Мир похож на твой, и живут там такие же люди. Например, там живешь ты.

– У каждого человека есть двойник в том мире?

– Совершенно верно.

– И у каждого жителя того мира есть двойник в нашем?

– И это правильно.

– Следовательно, количество людей в каждом из двух миров всегда совпадает?

– Продолжай.

– Это значит, что, если мой двойник умрет, то одновременно с ним умру и я?

– У тебя хорошая логика, Эрчжи. Но я бы не стал использовать слово «одновременно» – оно неуместно. Ты же знаешь, что время – иллюзия. А ты сейчас стараешься познать сущность.

– Скажи, а если в другом мире вдруг исчезнет вся жизнь, наш мир тоже опустеет?

– Ты всё правильно понял, но лучше спроси о чем-нибудь менее трагичном.

– Мог бы ты перенести меня в мир демонов, как перенес к пещере Миларепы?

– Нет, я не могу этого сделать. Пришедший из другого мира сделается непрерывным источником нарушения закона. Я не могу этому потворствовать.

– Значит ли это, что существует секвенция, позволяющая побывать человеку в мире демонов?

– Ты решил, что для любого нарушения закона существует своя секвенция? Впрочем, неверные предпосылки ты компенсировал неправильными рассуждениями и пришел к верному выводу: секвенция для перемещения в мир демонов действительно существует.

– Что случится, когда откроется третий мир, мир голодных духов?

– Наверное, он станет частью Меня-Всего, как мир людей и мир демонов.

– А мой двойник сейчас существует в мире голодных духов?

– Не буду придираться к слову «сейчас», хотя понятие одновременности для двух миров – штука не совсем очевидная. Но, полагаю, что ты там есть.

– А Ты-Весь сейчас там существуешь?

– Если там есть ты, то присутствую и я, ведь ты – часть меня.

– После того, как откроется новый мир, Ты-Весь, который из мира людей, сольешься с Тем из мира духов? Или вас будет двое?

– Я буду один.

В дверь тихонько постучали, и вошел Ваджра.

– Учитель, чаши наполнились медом, и пчелы улетели.

– Люди из деревни всё еще там?

– Да, и подошли новые. Кажется, вся деревня собралась у нас под стенами.

– Отнеси одну чашу в трапезную, а остальные отдай крестьянам – пусть полакомятся. А потом вели им уходить.

После того, как Ваджра ушел, старик обратился к голосу:

– Ты упоминал, что перерождение человека происходит в одном из двух миров. От чего зависит, в каком именно – от его заслуг?

– Я бы не сказал. Можешь считать, чтобы принять решение, я каждый раз подбрасываю монетку. Но если я решу возродить кого-то в твоем мире, его двойник возродится в другом – никогда оба в одном.

– Почему?

– Таков закон.

– Когда мир духов присоединится к тебе, перерождения будут проходить и там?

– Конечно. Это – одно из важных последствий такого слияния.

Старик надолго задумался, а в комнату снова неслышно вошел Ваджра.

– Учитель, люди хотят, чтобы ты вышел к ним и благословил.

– Сходи, – посоветовал невидимый голос, – это будет справедливо, ведь они кормят твой монастырь долгие годы.

– Кормят, – согласился старик, – как кормили их отцы и праотцы – конечно, схожу, – и легко встал с ложа.

– Погоди, – остановил монаха дребезжащий голос, – тебе удалось узнать что-то новое обо мне, используя аналогию с грибницей?

– Кажется, удалось. Но я еще не готов об этом говорить. Давай отложим до следующей встречи.

– Давай отложим.

– Мне снова ждать знамения? – ответа на свой вопрос старик не получил.

Проснувшись, я взглянул на часы на стене моего номера, произведенные, судя по их виду, где-то на Альфе Центавра. Часы показывали половину двенадцатого. Половину двенадцатого дня, нужно полагать. Прошедшей ночью я на удивление долго провозился с отчетом, а затем, вместо того чтобы предаться размышлениям о тонкостях путешествия между разными временами и мирами, занялся сценарием: время поджимало, так как всё написанное мною ранее, уже было сыграно и увековечено съемочной аппаратурой. В животе заурчало – аппетит потихонечку начал превращаться в голод, что, в общем-то, неудивительно. Ночью в творческом раже я голода не ощущал, точнее, он мне не слишком мешал работать. Кроме того, жесткое средневековое мясо, которым мой двойник угощался за круглым столом, обмануло, наградив иллюзорной сытостью после возвращения, но природу не обманешь – проглоченное мясо осталось во временах Артура, а мой настоящий желудок в последний раз имел дело с пищей часов двадцать назад. Я быстро выполнил все необходимые утренние процедуры и устремился на кухню нашего замка-комода, где мне тут же была выдана порция омлета и кофе. По-быстрому закидав в себя калории, я отправился на съемочную площадку, не забыв предварительно передать литературный плод бессонной ночи для дальнейшей обработки соответствующими профессионалами.

Войдя в зал, я обнаружил, что наша съемочная площадка временно превратилась в кинотеатр: освещение было приглушено, а на огромном экране Джиневра-Алёна выясняла отношения с Артуром. На мое громкое приветствие творческие коллеги ответили шиканьем – оказывается, они были увлечены просмотром отснятого материала. Смирившись с недостаточно уважительным отношением к собственной особе (за прошедшие дни я привык быть непременным центром почтительного внимания труппы), я скромно уселся в уголке и стал смотреть на экран. Выяснилось, что наши материалы уже были должным образом обработаны, и я, наконец-то, увидел виртуальные декорации, о которых до сих пор только слышал. Нужно сказать, что они впечатляли и впечатляли сильно. Если бы я лично не видел, как снималась сцена с Алёной, никаких подозрений в искусственности интерьера у меня бы не возникло. Впрочем, ощущения неестественности не было и сейчас – создавалось впечатление, что Артур со своей фиктивной супругой эмоционально беседуют посреди огромного зала, освещенного солнечными лучами, бьющими через многочисленные стрельчатые окна. Я сразу узнал эту сцену: Алёна рассказывала Хоеву, что сердце ее навеки принадлежит другому, но телом, согласно брачному контракту, может обладать законный супруг – если захочет, конечно. При этом королева прозрачно намекала, что удовольствия это существование ей не доставит никакого, и подумывала вслух, а не стоит ли вообще покончить с такой жизнью. Мордастый король выглядел обескураженным. В нем определенно боролись обида отвергнутого мужчины, желание продолжать пользоваться услугами Ланселота как военного специалиста, опасение выглядеть неудачником в глазах подданных и множество других чувств, не столь явно выраженных. Оказалось, что режиссерский талант нашего желтоволосого гения только выигрывает на экране. Камера дала крупный план влажных воловьих глаз Хоева, и мне его стало по-настоящему жалко. А когда король объявил, что счастье друга для него важнее собственного и предложил королеве наедине называть его братом, я с удивлением почувствовал, как защипало в носу, и дал себе слово обеспечить Артуру пару-тройку романтических приключений с какими-нибудь окрестными фрейлинами. Кстати, сыграть их вполне могут те же Барбариски, крайне привлекательные девушки. Уверен, что наш режиссер не только увидит в этом глубокий смысл, но и донесет его до рядового зрителя.

Камера, тем временем, оторвалась от созерцания мировой скорби в глазах Хоева, поднялась куда-то к потолку, а затем выскользнула в окно. Я увидел замок сначала с высоты птичьего полета, а потом с высоты полета межконтинентального лайнера. Лайнер не спеша начал кружить над королевством Артура, показывая завороженному зрителю то стада тучных пятнистых буренок, привольно пасущихся на необъятных просторах доброй старой Англии, то трудолюбивых пейзан, рассыпавшихся по полям и занимающихся какими-то своими пейзанскими делами. Вдали проскакала группа рыцарей в блестящих доспехах и с разноцветными флажками на поднятых копьях. Камера переместилась к побережью, и среди белых барашков волн стали видны три больших корабля, удаляющихся под парусами от берега. Только сейчас я обратил внимание на музыку. Наверное, она начала играть еще во время сцены в зале, но настолько органично сочеталась с изображением, что я ее не замечал. В сопровождении неведомых мне инструментов два голоса – мужской и женский, вели чарующий диалог на неизвестном мне наречии. Мелодия казалась знакомой, но я был уверен, что прежде никогда ее не слышал. Слова чужого языка звучали отчетливо, и, хотя я не понимал ни одного из них, было ясно, что они рассказывают о том, что любовь – это самое прекрасное из всего существующего в мире, но она неотделима от печали, поскольку совершенному в нашем мире уготован недолгий век. Потом голоса принялись рассказывать, что человек не в силах противостоять своей судьбе, он всего лишь крохотная пылинка на жерновах рока. Я буквально увидел эти огромные черные жернова и бесконечное множество беззащитных пылинок. Вскоре стало ясно, что пылинки соединены между собой множеством тончайших нитей и я узнал паутину, окутывающую весь мир, которую ощущал, выполняя секвенцию Артура. Но вот несколько пылинок начинают источать пульсирующий свет, вместе с ними начинают сиять и соединительные нити – они мерцают слажено, достигая наибольшей яркости одновременно. К ним присоединяются всё новые и новые источники света, и становится понятно, что каждый раз, когда пылинки наливаются силой, жернова ненадолго замедляют своё страшное движение. Мерцание распространяется вширь, набирает силу, а каждая из частичек начинает сиять всё ярче. Теперь видно, что это не пылинки, а звезды. Маленькие – но звезды. Звездочек становится всё больше, и когда их сделалось совсем много, миллионы, жернова стали замедлять свой ход, а потом и вовсе остановились. Миллионы ничтожных пылинок, объединенных мириадами нитей, остановили жернова судьбы. Сделалось очень хорошо и печально, а когда голоса стали повторять припев во второй раз, я обнаружил, что тихонечко подпеваю. Прекрасное наваждение тут же разрушилось, и я украдкой оглянулся по сторонам – я, конечно, не Хоев, но и моё пение у нормального человека может вызвать сильную отрицательную реакцию. По счастью, никто не обратил внимания на мои подвывания. Более того, показалось, что многие из присутствующих безотчетно, в такт припеву, издают звуки разной степени музыкальности.

Мелькнул последний кадр, все на пару секунд замерли, приходя в себя, а потом начали хлопать. Зажегся свет, и стало видно, что в качестве зрителей выступала только наша труппа. Хлопайте, хлопайте, – иронически одобрил я, компенсируя неловкость от недавних вокальных упражнений, – кому же, как не самим авторам оценить величие произведения! Похоже, за иронией я попытался скрыть удовлетворение от увиденного и услышанного – фильм определенно получался.

Позже, вечером, я спросил у Алёны, кто исполнил ее песню. Оказалось, что чарующий женский голос принадлежит ей самой, а обладателем завораживающего мужского оказался Коваленко – вот бы никогда не подумал, что специалист по нонконформистскому рычанию и грубоватой искренней лирике способен на такое! На вопрос, где она раздобыла слова для своей песни, девушка отвечала обстоятельно и с удовольствием. Оказалось, что этот текст старой баллады на валлийском, кажется, языке, она получила от нашего спонсора, большого любителя и знатока средневековой поэзии. Что же вы затеяли, уважаемый наставник? – мысленно спросил я у Роберта Карловича. Показалось, что бледное и мрачное лицо уважаемого наставника пристально посмотрело мне в глаза, затем, не меняя выражения, едва заметно подмигнуло левым глазом и – исчезло.

Уйдя со съемок, я несколько часов хорошо поработал. Закончив очередную порцию сценария, я твердо решил прочитать что-нибудь из Беливука, но ничего не вышло – интернета не было. Я потянулся было к телефонной трубке, но обнаружил, что на часах четыре ночи и пожалел неведомого мне здешнего сисадмина, или как тут называется ответственный за интернет, после чего отправился спать.

Следующие четыре дня снова оказались похожими один на другой. Я мало спал, много работал, а хотелось работать еще больше. Как-то ко мне пришел Коваленко и сообщил, что мой сценарий приближается по уровню к лучшим из ранних вещей. Я, в ответ, выразил восхищение его, на пару с Алёной, исполнением валлийской баллады. Юра засмущался, сказал, что такую вещь невозможно исполнить плохо, затем спросил, как там обстоят дела с его идеей про Мухамеда и ушел к себе – скорее всего спать – сутки у всех участников нашей команды состояли только из работы и сна, на пустые разговоры времени не было. Подозреваю, что все, как и я, спали часа по четыре.

Заходил и Хоев. Мне показалось, что за прошедшую неделю он исхудал и сделался, как бы это сказать, в меру своих сил возвышенно-духовным. Впрочем, мимолетное чувство симпатии, которое я ощутил, тут же испарилось, как только он поделился со мной новой творческой задумкой. Поп-соловей посоветовал мне по ходу сюжета умертвить Ланселота. Этот ход придаст драматизму нашему сериалу, андерстенд? Я пообещал подумать, выпроводил звезду и стал размышлять о том, что идея не так уж и плоха – в действии начала наблюдаться некоторая стагнация. Конечно, смерть Артура встряхнет публику, но когда это еще случится – только в пятой серии, а мы еще только-только подбираемся к середине второй.

Несколько раз я начинал размышлять о том, что Петров не успел мне рассказать, про трех королей, которые должны прийти поприветствовать пророка. Можно предположить, что Мерлин считает, что без такого поклонения пророк – не пророк. Кроме того, Петров упомянул, что три короля должны чему-то научить. Возможно, если незваные учителя не будут королями, гордый пророк не станет их слушать? Но о каких трех королях идет речь? С Артуром, положим, всё ясно – английский король – он и на Ближнем Востоке король. А остальные? Там должно быть еще двое – Мерлин и некий Белый Волк. Допустим, Мерлин – тоже король, возможно, не в прямом смысле. Скажем, король мудрецов, или – кто он там – кудесников. Но есть еще какой-то Белый Волк, который тоже чей-то король. Чей, интересно?

Ответ, а точнее правдоподобное предположение по поводу Белого Волка, появилось в тот день, когда я собирался в третий раз посетить своего друга Петрова-Ричарда-Артура. Перед вечерним просмотром смонтированного киноматериала, Хоев объявил, что сначала всем следует посмотреть его новый клип, хотя ролик и не имеет отношения к нашему фильму. Поскольку клип, по словам Хоева, был совсем коротким, а обидчивый характер звезды всем присутствующим был хорошо известен, все начали его смотреть.

К моему большому неудовольствию, ролик был посвящен истории о том, как герой-Хоев, напевая песню про котика, спас от смерти на виселице известного литератора Беливука. Мне пришлось снова, на сей раз со стороны, посмотреть на кошмарный спектакль, участником которого я невольно стал совсем недавно. Со стороны представление выглядело еще более чудовищным, чем мне запомнилось. На экране я выглядел испуганным, хотя отчетливо помню, что единственным чувством в тот момент было раздражение. А когда Хоев представил меня публике королем сценаристов, я, если верить клипу,  довольно улыбнулся и в ответ назвал его королем поп-музыки – сошлись два одиночества, какая гадость! Стоп. Неужели Хоев и есть тот, с позволения сказать, «король», которому предстоит приветствовать нового пророка? Это объясняет факт, что это пошлое чудовище так настойчиво приглашали для участия в сериале. Тут я вспомнил, как переводится фамилия моего персонажа – «белый волк» и всё стало на свои места. Я понял, кто будет третьим королем – им будет Белый Волк, король сценаристов.

Вечером я стал искать Алёну, чтобы попросить помочь в выполнении секвенции – сегодня мне, во что бы это ни стало, следовало отправиться к Артуру, добыть неизвестно где Грааль и передать его по назначению. К моему неудовольствию оказалось, что за Алёной заехал возлюбленный муж и, не слушая ничьих возражений, куда-то увез, пообещав вернуть нашего композитора наутро. Алёна вернется слишком поздно, что мне делать? Попросить ассистировать кого-то из новых знакомых? – исключено – я не имею права расширять круг посвященных. Попытаюсь обойтись без помощников – размещу белую пирамидку внутри треугольника и там же зажгу золото. Если золото загорится, я пойму, что всё сработало. Если нет, буду искать другое решение.

Расставляя на полу в номере пирамидки, я думал о том, как быстро человек привыкает к чему бы то ни было. Вот так же много лет назад, впервые самостоятельно вставляя ключ в замок зажигания автомобиля, я ощущал, что сейчас сотворю чудо – после поворота ключа заурчит мотор, машина из холодного куска металла превратится в почти живое существо и, повинуясь мне, тронется с места. Сейчас, залезая в свой автомобиль, я думаю лишь о том, как бы поскорее добраться до места назначения и по дороге не попасть в пробку или какую-нибудь неприятность. Вот и сейчас, подготавливая секвенцию Артура и собираясь совершить путешествие между мирами, я думал не о величии и неповторимости своего деяния, а лишь про то, чем мне закончить вторую серию – не расстаться ли с Ланселотом, как советовал кровожадный Хоев?

Золото загорелось сразу же, как только я поднес к нему зажигалку. Я смотрел на яркое белое пламя, разбрасывающее ослепительные искры, и наслаждался мощным ароматическим аккордом – грэйсом этой секвенции. Спустя мгновение произошел страстно ожидаемый ароматический взрыв. Я ощутил каждый из элементов рецепта во всех подробностях, но местоположение пентаграммы, как и в прошлые разы не читалось. Загадочная паутина, которая своими невесомыми прядями оплела весь мир и продолжалась где-то за его пределами, тоже оказалась тут как тут. Она охватила своими нитями все элементы секвенции так, что получился плотный жгут, и направила конец этого жгута в нужную точку. Где находится эта нужная точка, я не представлял, но чувствовал, что жгут не промахнется. Сложно сказать, как долго происходил взрыв, но мне показалось, что он снова продолжался немного дольше, чем обычно – ненамного, на пару секунд, но – дольше. Образ паутины, возникший в сознании, оправил жгут секвенции по назначению, а сам принялся ломиться в невидимую стену, при этом к привычным обонятельным и зрительным образам добавился слуховой, точнее – музыкальный. Мне показалось, что я слышу знакомую песню, исполняемую на два голоса.

Придя в себя после взрыва, я подумал, что сегодня он прозвучал как-то иначе, чем после других секвенций Артура. Вроде бы все элементы были прежними, но секвенция казалось новой, прежде не слышанной. Зря я говорил, что человек привыкает ко всему – к ароматическому взрыву привыкнуть невозможно, сделал я вывод, а затем взглянул на часы и отправился заниматься сценарием.

Хотя мне по опыту было известно, что воссоединение с двойником случится ровно через два часа и тринадцать минут, к окончанию второго часа я прекратил работу и с нетерпением принялся наблюдать за цифрами на наручных часах. Осталось три минуты, две, одна. Сейчас начнется. Я взял в руки мобильник, работающий в режиме диктофона, и приготовился не потерять ни секунды периода эйдетического восприятия. Похоже, что-то не так! Двойник уже должен вернуться – минуту, нет уже три минуты назад. Что происходит?

Чтобы отвлечься от томительного ожидания и бессмысленных переживаний, я сел за сценарий. Работа пошла хорошо и в следующий раз я посмотрел на часы уже через час после предполагаемого прибытия дубля и снова вернулся к сценарию. За работой пролетело еще три часа. За это время я всего лишь трижды бросал взгляд на циферблат настенных часов и снова продолжал писать. Наконец, встал из-за стола, подошел к окну и стал смотреть на двор нашего замка, освещенный прожекторами. Потаращившись на не работающий фонтан и многочисленные машины, я решил позвонить Роберту Карловичу. Стал набирать номер наставника, а потом подумал, что я ему скажу? И чем он мне сможет помочь в два часа ночи? Решив в не тратить время попусту, я вернулся к компьютеру с намерением почитать, наконец, Беливука. Поисковик выдал множество ссылок, но попытки перехода на текст произведения заканчивались одним из двух довольно однообразных сообщений: «Запрашиваемая страница не найдена» или «Страница временно недоступна». Я понял, что почитать нового классика мне сегодня не суждено и продолжил работать над сценарием.

В последующие дни я неоднократно, по нескольку раз пытался выполнить злополучную секвенцию – как самостоятельно, так и с помощью Алёны, но – безрезультатно. Все попытки подтверждали общеизвестную истину: золото не горит.

Глава VIII.

– Привет, Эрчжи! Я – на секундочку, без знамения, – знакомый голос молодой девицы, картавый и слегка шепелявый раздался в голове старика во время общей трапезы. Монах скосил глаза сначала на левого соседа, потом на правого – не заметили ли, и только после этого мысленно ответил:

– Здравствуй мисс Джонс.

– Всего один вопрос, Эрчжи: что там с метафорой грибницы? Тебе удалось разобраться в моих свойствах с помощью метода аналогии?

– Не мне судить, мисс. Выслушай, что я узнал о тебе и оцени.

Когда старик завершил свой мысленный рассказ, гостья несколько секунд молчала, после чего грустно заключила:

– Ты довольно близко подобрался к моей сущности. Возможно, словами про меня лучше и не скажешь. Кое-что, правда, меня почти обидело – показалось, что ты меня и в самом деле считаешь всего лишь мировой грибницей.

– Это всего лишь слова, мисс, – почтительно ответил старик и услышал в ответ смех, а затем слегка издевательское:

– Я пошутила, Эрчжи. Я не умею обижаться.

– Я на это очень рассчитывал, – честно ответил старик.

Сегодня я получил письмо. Нет – не имэйл, а настоящее письмо в толстом конверте. Передал мне его сотрудник известной международной курьерской службы, который, получив мою роспись, подтверждающую успешную отсроченную доставку пакета, тут же покинул наш замок на своем пикапчике, обильно расписанном рекламой его конторы. Вот и пригодился мой американский паспорт, подтверждающий, что я не кто-нибудь, а Пол Беливук, гражданин США и крупный современный писатель – без него мне бы письма не отдали!

Первое, что я обнаружил в конверте, была цветная фотография, где я стою на фоне небоскребов, обнимая за талию изящную невысокую девушку азиатской внешности. Сердце,  на мгновение остановилось, а потом забилось в учащенном ритме: ты нашла меня, Хия! Внимательно изучив фото, я недовольно поморщился – не люблю этих фокусов с фотошопом. Небоскребы хороши, но совершенно неуместны. Еще непонятно, зачем мне пририсовали кошмарные Беливуковские очки – это сооружение не может украсить никого, и меня, в том числе. Интересно, кто это нас сфотографировал? Когда – понятно. С Хией мы были вместе всего неделю, в Боголюбске, когда вместе охотились за рецептами зеркальных секвенций. С тех пор, как она сбежала в неизвестном направлении, прихватив с собой белую пирамидку, в которой к тому времени не осталось ни одного заряда, я о ней ничего не слышал, но вот, она снова проявилась. Похоже, что когда она написала в прощальной записке, что я ей по-настоящему нравился, это было правдой, расслабленно думал я, вытаскивая из конверта пачку листков, с печатным текстом. Письмо начиналось довольно странно:

Привет, Траутман – кажется, именно так мы называем себя в наших внутренних дискуссиях?

Пробежав глазами еще пару строчек, я понял, что письмо не от Хии, а заглянув в конец последней страницы, понял от кого – там было написано:

Пол Беливук, крупный современный писатель, он же – король сценаристов, он же – Андрей Траутман, он же – ты сам.

Прочтение письма заняло у меня больше двух часов. Нет, дело тут не в объеме текста – чисто технически двадцать страниц, напечатанных на принтере, я бы смог прочитать за полчаса, ну – за сорок минут. Причем прочитать крайне внимательно, анализируя каждое слово и запоминая текст чуть ли не наизусть. Дело было в другом – слишком часто мне приходилось прерывать чтение, чтобы осознать, то невероятное, что было там написано. Изложу вкратце, что я прочитал в письме.

Сначала – чисто технический аспект. Пол отослал это письмо чуть больше года назад через курьерскую службу, поручив им доставить мне письмо именно сегодня, что они и сделали. Теперь перейду к содержанию письма.

Оказывается, когда я выполнил секвенцию Артура без посторонней помощи, то есть, зажег золото внутри треугольника, отработала совсем другая секвенция – та, которую Роберт Карлович называл «секвенцией героя», и моя копия отправилась в мир Петрова-Артура не с кратковременным дружеским визитом, а, скажем так, на ПМЖ[10]. Мерлин, присутствовавший вместе с Артуром при моем появлении, тут же определил, что дорогой гость – герой, а не демон, чему крайне обрадовался. Для многомудрого Петрова мое появление в этом качестве тоже не стало неожиданностью, гроссмейстер несчастный. Накормив и напоив дубля (а как же без этого?), заговорщики (да, заговорщики – иначе я их называть не в состоянии) объявили дублю, что завтра мы все отправляемся в Мекку поприветствовать нового пророка.

– Ты же, вроде в Медину собирался? – удивился мой дубль.

– Это – всё его козни, – сообщил друг и благожелательно потыкал большим пальцем в сторону Мейера, который тут же расплылся в масляной улыбке и быстро закивал головой.

– Ты всё еще рассчитываешь получить Грааль из рук пророка?

– Нет,– легкомысленно мотнул головой Петров. – Грааль добудешь мне ты, но попозже. Мы там получим нечто, куда более ценное – скрытую суру Корана.

– Велика ценность, зачем она нам? – скептически заявил дубль, но Петров, в своей традиционной манере, велел не суетиться и пообещал, что со временем прояснится.

Описанию путешествия в Мекку Пол уделил не слишком много внимания, лишь вскользь упомянул, что осознал барскую сущность своей манеры каждый день принимать душ и придавать значение тому, чем насыщать голодный организм во время редких трапез. Интересно, что большую часть времени – как во время движения, так и на привалах, Петров учил моего дубля английскому языку. Учил в своей манере – не без жестокости, но эффективно, и немало в этом преуспел. Когда моя несчастная копия была уже не в состоянии продолжать обучение, Петров услаждал его слух описанием своих приключений в бытность Ричардом Львиное Сердце. Одним словом, до Мекки наша троица добралась не только без серьезных злоключений, но и не страдая от скуки.

О первой встрече с будущим пророком Пол написал довольно подробно, но большую часть посвятил не описанию обстоятельств рандеву, а тому, какое впечатление произвел на него Мухамед. Пол пишет, что прежде не задумывался о том, как должен выглядеть пророк, но его личность симпатии не вызывала –  с учетом действий, произведенными его фанатичными последователями, за последние годы. Так вот, Мухаммед оказался удивительно симпатичным мужиком – сильным, умным и обаятельным. Сам Пол поговорить с Мухаммедом не мог по причине полного незнания арабского, но Петров с Мерлином очень оживленно с ним беседовали, причем их собеседник проявлял большой интерес к царским регалиям собеседников, уж неизвестно, как они ему доказали свою венценосную сущность.

Пол писал, что встреч с пророком было всего три. Во время первой встречи Мухаммед передал Мерлину какие-то документы, наверное, рецепты секвенций, когда-то отнятые у нашего чародея старшими родственниками пророка.

Вторую встречу, к его большому удивлению, троица посвятила молитвам на мусульманский манер, при этом, как показалось Полу, много времени было уделено обсуждениям тонкости этого ритуала. На третьей встрече Мухаммед что-то диктовал Мейеру не менее четырех часов, а наш кудесник все это записывал на длиннущем свитке. Позже выяснилось, что записана была таблица соответствия дат между двумя мирами – то, что Петров назвал скрытой сурой Корана. В частности, из нынешнего октября две тысячи десятого года секвенция переносила в май шестьсот двадцать седьмого, начиная с четвертого ноября текущего года и до конца месяца, секвенция будет отсылать копии в июль 1192, а в начале декабря доставка осуществится в шестьсот шестнадцатый. Мой любезный двойник выучил наизусть и передал в этом письме таблицу дат на ближайший год – запомнить больше он был не в состоянии, поскольку с памятью на даты у меня всегда были проблемы. На той же третьей встрече Мерлин получил из рук Мухаммеда металлический кубок – скорее всего Грааль, многократно упомянутый за последнее время.

После последней встречи с пророком, Мерлин объявил, что выполнил свое предначертание и в Англию не поедет, а останется здесь, на Ближнем Востоке. Таблицу с датами и вновь обретенные рецепты секвенций, следуя предварительной договоренности, кудесник отдал Артуру, сделав, предварительно, копию для себя. Грааль, к большому удивлению Пола, тоже остался у старика. Во время последнего совместного вечера у костра, у Беливука с Мерлином состоялся любопытный разговор. Старикашка заявил, что у Траутмана и его копий осталась две важных задачи, призванных осуществить связь времен, а у Артура – всего одна, но какая именно Беливуку не сообщил. Первая задача сообщества Траутманов была такой: мой дубль должен вернуться в наше время, причем сделать это следовало с помощью секвенции героя через три месяца, считая от момента беседы. Там он должен сделать так, чтобы стать известным под именем Белый Волк. Вторая задача была помочь обрести королю Ричарду Грааль. Эта задача возлагалась на меня, читающего письмо. От предложения отдать Грааль Артуру прямо сейчас, кудесник просто отмахнулся, причем Петров не настаивал. Далее в письме следовали подробные, но довольно невнятные инструкции по передаче Чаши Ричарду.

Со связью времен Полу до конца разобраться не удалось, но он честно написал мне обо всём, что услышал от Мерлина. Как понял мой двойник Беливук, действия всех и каждого в обоих мирах предопределены. В частности, то, что я, не отыскав Алёну, вынужден был выполнить секвенцию героя, а не демона, ни в коей мере не является случайностью – я должен был попасть во времена Артура в качестве постоянного жителя. Осознание неизбежности происходящего, конечно же, оскорбляет всякое разумное существо, наделенное, как ему кажется, свободой воли, но большого значения это не имеет – так или иначе, что-нибудь должно произойти, и кому какое дело, если это было предопределено. Для подтверждения своей мысли, старец привел двустрочие, которое дублю, да и мне, что неудивительно, напомнило высказывание одного из приятелей Швейка:

 Пусть будет, как будет, – ведь как-нибудь да будет!
 Никогда так не было, чтобы никак не было.

Не могу не согласиться с Полом, что философские аспекты книги Гашека до сих пор недооценены!

Спустя три месяца, уже после возвращения в Англию, дубль выполнил секвенцию героя. Согласно таблицам, надиктованным пророком, нашей копии предстояло оказаться в моем мире в мае две тысячи пятого. Пол поинтересовался у Петрова, кто «на той стороне» подготовит пентаграмму для встречи гостя – ведь рецепт секвенций отражения мы добудем лишь летом две тысячи десятого, но получил стандартный ответ: мол, не беспокойся, на то есть специально обученные люди.

К большому удивлению дубля, одним из «специально обученных людей» оказалась Хия, моя и, тем самым, его давняя возлюбленная, с которой мне, Траутману, предстояло познакомиться лет эдак через пять[11]. Оказалось, что уже в те времена она была членом некого закрытого клуба любителей секвенций, носившим название Урса, что означает «медведица» и состоявшего сплошь из особей женского поля. Хия, как и ее коллеги-медведицы имела представление о зеркальных секвенциях, правда неполное – они не знали, как изготовить белую пирамидку. Находчивые медведицы имели довольно перспективный план, как получить рецепты целиком – из пирамидок они много лет назад составили треугольник и пентаграмму и неспешно ждали, когда в один из двух силков залетит птичка, владеющая нужной информацией. Тем самым, вопреки надеждам Петрова, первыми терминаторами секвенций в нашем мире  оказались медведицы, а не я. Зато птичкой, запутавшейся в силке, оказался именно я. Точнее, мой дубль. А, если совсем точно, то дубль моего дубля.

От гостя про белую пирамидку им узнать ничего не удалось: коварный дубль прикинулся, что ничего об этом не ведает. Тем не менее, дамы, с удовольствием приняли его в свою компанию и помогли натурализоваться в Штатах, достав где-то паспорт на имя Пола Беливука. В письме специально подчеркивалось, что сам дубль ни разу, до того, как увидел свой новый паспорт, не упоминал имени Беливука – похоже, что обидная предопределенность существует на самом деле.

В целом, сотрудничество Беливука с медведицами оказалось плодотворным и взаимно полезным. Дубль по возможности честно рассказал им про себя и изложил пару рецептов, которые дамы, по его расчетам, знали и без него. Кроме того, Пол предупредил их, о том, что в мае две тысячи седьмого года начнется секвенция трехлетней заморозки[12]. Дамы странно переглянулись и довольно сухо поблагодарили информатора. Пол забеспокоился и несколько раз подчеркнул, что сам он, будучи копией копии, не является граспером, и, поэтому, не может быть использован в качестве расходного материала для этой секвенции. Судя по всему, дамы ему поверили, а, может быть, заморозка была устроена вовсе и не ими.

В свою очередь, дамы поделились с Полом некоторыми новыми сведениями о зеркальных секвенциях, в том числе о секвенции героя, в результате которой Пол перенесся из Камелота в Штаты. В частности оказалось, что копия копии, которой, несомненно, являлся их гость, в новом мире не полностью стабильна и через две тысячи двести дней без следа исчезает. К кому после этого возвращается сознание дубля – к его оригиналу, или к оригиналу оригинала, медведицы не знали.

Особо настойчиво дамы предостерегали Пола от попыток общения с прототипом, живущим в этом мире, то есть, со мной. Речь шла не только о личном контакте, но и о попытках поближе познакомиться с оригиналом заочно. По словам дам, ничего бы из этих попыток всё равно не вышло, но силы, препятствующие такому знакомству, могут нанести серьезный вред окружающим. Пол вспомнил, как будучи мной, безуспешно пытался прочитать собственные произведения, и вынужден был всему этому поверить.

Вскоре г-н Беливук приступил к литературной деятельности. За сюжетами далеко ходить не пришлось – основой послужили рассказы Петрова-Ричарда и собственный короткий опыт жизни во времена Артура. Трудно сказать, чем можно объяснить быстрый успех молодого литератора – дамскими связями в литературных и киношных кругах, интересными темами и лихими поворотами сюжетов, или объективным качеством произведений, но за пару лет Беливук сделался модным писателем и сценаристом.

Примерно через год, – продолжал Пол, – должен закончиться отпущенный мне срок пребывания в этом мире. Пишу это письмо заранее – полной уверенности, что я благополучно доживу до этого времени нет, хотя ничто не говорит и об обратном. Письмо тебе доставят вскоре после моего запланированного исчезновения. Не исключено, что моё сознание к этому моменту уже объединилось с твоим – в этом случае единственно для тебя полезным в моем послании будет фотография с Хией.

Петрову я написал подробное письмо вскоре после прибытия сюда, пять лет назад. Судя по развитию событий, с которыми я ознакомился, будучи в твоей шкуре, письмо дошло и принято к сведению. Береги шкуру, Траутман, нам она дорога!

Да, кстати, можешь оставить попытки попасть во времена Артура – там уже есть твоя копия и второй быть не может.

На этом письмо заканчивалось, а дальше шла подпись:

Пол Беливук, крупный современный писатель, он же – король сценаристов, он же – Андрей Траутман, он же – ты сам.

Глава IX.

Работа над сценарием подходила к концу и меня ничего он нее не отвлекало. Следуя советам Пола, я оставил попытки посетить Артура, а до четвертого ноября, когда я смогу попасть во времена Ричарда, оставалось еще много времени. Поскольку Артур-Петров предупредил мою копию, что до премьеры мы не увидимся, связаться со своим другом я больше не пытался. Так что оставалось лишь одно – писать сценарий, чем я и занимался. Правда, какое-то время я потратил на ознакомление книгами Беливука – поскольку дубль уже покинул наш мир, этому ничего не мешало. Оказалось, что три книги посвящены временам короля Артура, но, что интересно, по времени действия совершенно не пересекаются с моим сценарием – спасибо, Пол! Две книги, рассказывающие о Ричарде, я просмотрел лишь мельком – еще успею. Несколько романов, описывающих жизнь в России, меня заинтересовали, но я решил, что всему свое время.

По телевизору начали активно рекламировать наш сериал. Несколько рекламных роликов, так называемых трейлеров, нам показали перед очередным просмотром готового материала. Меня удивило, что замечательная песня Алёны играется там без слов, но я решил не вмешиваться – пусть каждый занимается своим делом. Удалось мне посмотреть несколько вставных музыкальных номеров – пару баллад в исполнении короля Артура и пяток песен, исполняемых сводным ансамблем Джиневр. Стыдно признаться, но мне понравилось. Никогда не думал, что скажу такое про песни Хоева или Барбарисок, но врать без нужны я не люблю. Наверное, много зависит не только от того, кто поет, но и от самой песни.

Приближалось четвертое ноября – день, когда мне предстояло встретиться с Ричардом. Инструкцию из письма Беливука я выучил наизусть, но полной уверенности в успехе моего предприятия не было – поверхностное ознакомление с книгами Беливука, посвященными этому периоду, уверенности мне не прибавляло – о мягкости нравов в те далекие времена речи не шло.

Вечером четвертого числа я составил из пирамидок треугольник и стал поджидать Алёну, перечитывая инструкцию. Больше всего меня беспокоило то, что я не знал, кто меня встретит там, и как я добуду Грааль. Пол подробно описал, как мне найти Ричарада и что ему говорить, но в письме ни слова не было о том, где я окажусь после перемещения. Ничего, скоро всё выяснится, успокоил я себя, и в этот момент зашла Алёна.

Выполнение секвенции Артура прошло в высшей степени обыкновенно – грэйс, предвкушение наслаждения ароматическим взрывом, взрыв и следующий за ним упадок сил. В этот раз грэйс секвенции Артура несколько отличался от предыдущего. Поначалу мне показалось, что сеть, оплетающая мир, настолько преисполнена желанием пообщаться со мной, что не собирается переносить мою копию куда следует. Нити сети начали образовывать вокруг меня какие-то сгустки, и – я в этом уже не сомневался, страстно желали не то что-то сообщить, не то о чем-то попросить. В последний момент, убедившись, что общение не складывается, сгустки собрались в жгут, и завершили секвенцию стандартным образом.

Не поднимаясь с пола, я попрощался с Алёной, а еще пару минут с передышками добрался до рабочего стола.

Через два часа с минутами, как я и ожидал, сознание копии вернулось ко мне, и начался период эйдетического восприятия, которое я уже стал воспринимать почти как рутину. Я включил диктофон и принялся диктовать.

 Свет вдруг сделался приглушенным и приобрел красноватый оттенок, а мое голое седалище ощутило прохладу каменного пола. Приехали, сообразил я, и тут же увидел приближающуюся фигуру. В человеке, спешащем к пентаграмме, я сразу признал Мерлина и понял, что попал совсем не туда, куда планировал, а именно, снова во времена Артура. Мерлин выглядел странно: за время, что мы не виделись, он успел отрастить длинную бороду и бакенбарды, закрученные в спирали и свисающие до самых плеч. Одет он был в черную бесформенную хламиду, а голову украшала черная же шапка – довольно дурацкого вида.

– Привет тебе, Траутман, – радушно произнес он, – как видишь, мне известно твое истинное имя.

– И тебе привет, Мерлин, – вежливо поздоровался я. По лицу старикашки промелькнул испуг, и я вспомнил, что Петров просил его так не называть, именно, чтобы не напугать.

– Мне тоже известно твоё истинное имя, – продолжил я, – но ведь мы друзья?

– Да, друзья, конечно друзья, но ты меня лучше этим именем не называй.

– Договорились, Мейер. Так называть тебя можно?

– Да, конечно. Здесь я известен под именем Мейер бен Заккай. Рад тебя видеть здесь.

Не отвлекаясь на дальнейшие любезности, Мейер принес мне немаленький, с пивную кружку кубок, судя по весу, изготовленный из золота и объяснил, что это Грааль, который я должен передать королю Ричарду.

Ричарду? Какой сейчас год? – недоуменно спросил я.

– Четыре тысячи девятьсот пятьдесят первый год от сотворения мира, по-вашему, тысяча сто девяносто первый.

– Отлично, – обрадовался я, облачаясь в предложенную хламиду, – значит, я попал, куда собирался.

– Шапку надень, без шапки нельзя, – распорядился Мейер и начал меня инструктировать.

Оказалось, что я нахожусь внутри осажденного Иерусалима, причем осаждает его король Ричард и моя задача – прекратить эту осаду, именно с этой целью старый чародей мне и помогает. Мейер проведет меня наружу через восточные ворота, и мне следует двигаться в направлении от города. Через некоторое время, примерно в километре от стен, я увижу военный лагерь. С солдатами, которые меня задержат, разговаривать вежливо, но без подобострастия и требовать тут же провести к начальству. Начальству показать чашу и сказать, что имеется срочное сообщения для короля. Если я сделаю всё как надо, то безо всяких проблем добьюсь аудиенции. Я сказал, что мне всё ясно, и мы можем начинать двигаться.

– Не спеши, – посоветовал Мейер, – двух часов тебе за глаза хватит. Послушай, что я тебе расскажу про Чашу, – и изложил мне рецепт омолаживающей секвенции, для которой все элементы, за исключением Грааля, можно было раздобыть практически где угодно. Именно с этим рецептом, описанным в письме Беливука, мне предстояло ознакомить Ричарда, ведь, как известно, свои первые шаги к поразительному долгожительству, Ричард с помощью рецепта, полученного через меня.

Слушая описание секвенции, я вежливо улыбался и кивал головой – Мерлин мне нравился, и не хотелось его обижать тем, что рецепт уже известен.

– Знаешь, зачем я тебе рассказал про то, что ты и без меня знаешь? – неожиданно спросил Мерлин. В ответ я лишь смущенно пожал плечами и отрицательно мотнул головой.

– Ричард не может получить рецепт от самого себя, а ты получил его именно от Ричарда, пусть и не напрямую, понимаешь?

 По совести сказать, я не понял, но кивнул, предварив это кивок имитацией двухсекундной задумчивости, а после этого постарался перевести нашу беседу в более занимающую меня область:

– Знаешь, а я догадываюсь, что, ты сам уже использовал эту секвенцию для себя, иначе, как бы ты дожил до этого времени?

В ответ на демонстрацию моей прозорливости, старец ободряюще улыбнулся и замер в ожидании продолжения.

– Сколько же раз ты ее успел применить? – одновременно я пытался в уме поделить промежуток времени между Артуром и Ричардом на сорок лет периода безразличия, но ничего не получалось – арифметика не моя сильная сторона.

– Нет, – улыбнулся Мерлин, – не старайся сосчитать – всего лишь два раза. Ты ведь и сам знаешь другой, кроме длинной жизни, способ попасть в далекое будущее? Не двигаться вместе со всеми, а сократить дорогу, пройдя через другой мир?

– Означает ли твой вопрос, ты меня больше не считаешь демоном?

– Конечно, не считаю. Новые знания позволяют пытливому человеку с открытым разумом избавиться от старых заблуждений, не правда ли?

Я глубокомысленно покивал и поинтересовался:

– Именно из-за того, что ты – копия копии, Грааль тебе не нужен, и ты отдаешь его Ричарду? – старец кивнул и снова улыбнулся – определенно моя сообразительность доставляла ему удовольствие, и я продолжил расспросы:

– А всё-таки, сколько для тебя прошло лет с нашей последний встречи?

– Смотря, что называть последней встречей, – загадочно ответил Мерлин, и я не стал уточнять, что он имеет в виду – голова и так шла кругом. Старичок немного помолчал в ожидании моей реплики и всё-таки счел нужным ответить:

– С моей субъективной точки зрения, мы с тобой в последний раз встречались чуть меньше ста лет назад, и я успел довольно сильно внутренне измениться; а для тебя, как я догадываюсь, прошло лишь несколько дней, и ты остался прежним. Не расстраивайся, у тебя будет много времени.

Уж не знаю, с чего он взял, что я могу расстроиться, удивился я, и спросил про Ричарда – сильно ли он изменился. На это Мерлин резонно ответил, что изменился Артур, а не Ричард, а что до короля Ричарда, то он такой, какой есть – не слишком умный мужчина, любящий выпить, деспотичный и жестокий. Увидев, как я расстроился, старец принялся меня утешать, рассказывая, каким выдающимся и приятным во всех отношениях человеком мой друг сделается буквально через двести лет. Не слишком вдохновленный, я попросил Мерлина проводить до городских ворот, что он и сделал. По дороге я постарался узнать у него про непонятную, но всегда присутствующую составляющую нашей секвенции – огромное и невесомое нечто, покрывающее весь мир тончайшей сетью – знает ли он, что это такое. Мерлин, как и следовало ожидать, ни о чем таком не слышал. На прощание старик неловко меня обнял и сказал что-то о грядущем объединении миров, но я не понял, что именно – мыслями я был уже со своим старым другом.

Как не странно, но до королевского шатра я добрался без приключений. Первый же встреченный мною человек, пожилой мужчина в кольчуге, который мочился в сторону Иерусалима, стоя на небольшом каменистом пригорке, понимал по латыни и, узнав, что я прибыл из осажденного города с письмом для короля, не задавая вопросов, провел меня через лагерь. Сидящие у небольших чадящих костров военные (из письма Пола я знал, что у войска проблемы с топливом) без особого интереса провожали нас взглядами и тут же возвращались к своим занятиям – в основном тупому созерцанию углей и дыма. В лагере скверно пахло – похоже, не все христовы воины находили в себе силы оставить лагерь, чтобы облегчиться в уединении, подобно моему спутнику. Возле входа в шатер меня довольно небрежно обыскали, нашли под одеждой Грааль, но убедившись, он не представляет собой опасности как оружие, отдали обратно.

Королю, сидевшему на стуле в одежде, к которой более всего подходило определение несвежего нижнего белья, я сразу сказал, что нам нужно говорить наедине. Король пожал плечами, сделал знак, чтобы два вооруженных охранника, сопровождавшие меня, удалились.

Я внимательно смотрел на своего друга. Мне было известно, что Ричарду сейчас должно быть около тридцати пяти, но внешне он казался лет на десять старше – примерно возраста короля Артура, но, в отличие от последнего, выглядел довольно непривлекательно – лицо короля Англии украшала неопрятная седоватая борода, а воспаленные глаза смотрели неприязненно. Впрочем, голос был тот самый, хорошо знакомый тембр простуженной вороны, я это понял, как только король произнес:

– Кто ты? Назови себя.

Я, следуя инструкциям, честно сказал, что зовут меня Андрей Траутман, и я принес Святой Грааль. С этими словами, я поставил чашу на стол перед Петровым. Затем, следуя всё тем же инструкциям, я описал королю бедственное положение его войска и связанные с этим нерадостные перспективы: не хватает продовольствия и топлива, нет ни осадных орудий, ни материалов для их постройки, где-то неподалеку бродит мощная армия Салладина, а боевой настрой крестоносцев иссяк. Если даже им удастся занять город, удержать его Ричард будет не в силах – как только основная часть войска покинет Иерусалим, Салладин его займет. Закончив свою политинформацию, я приступил к делу: предложил королю снять осаду в обмен на Святой Грааль. Ричард задумчиво молчал, и я почувствовал, что нахожусь на правильном пути. Чтобы закрепить успех, я рассказал Ричарду о чудесном свойстве Грааля, о том, как с его помощью можно вернуть молодость и здоровье – другими словами, пересказал рецепт секвенции, изложенный в письме Беливука и повторно услышанный из уст Мейера менее часа назад. Стараясь расширить эрудицию своего будущего друга, я рассказал, что чудо, производимое с помощью Грааля, носит название секвенции и может выполняться не чаще, чем раз в сорок лет. Король продолжал смотреть на меня, и я скромно отвел глаза – свою основную задачу я считал выполненной. Впрочем, расслабляться было рано – если верить инструкции, начиналась самая неприятная и опасная часть приключения. Я поднял глаза на лицо короля и с расстройством убедился, что все идет согласно прогнозу, изложенному в письме – лицо короля перекошено, глаза почти скрылись за густыми бровями, а правая рука сжимает рукоятку мизерикорда так, что побелели костяшки пальцев. Несколько секунд Ричард молчал, не в силах разомкнуть сведенные от ненависти челюсти, а потом дал волю своему немелодичному голосу. Из его воплей я понял, что под Акрой (хотел бы я знать, что это за Акра такая) король и его рыцари принесли клятву не возвращаться на родину, пока не будет отвоеван Иерусалим, и никто не заставит его нарушить это обещание. Отправив прочь стражников, вбежавших в шатер на крики, Ричард слегка снизил громкость, но это не прибавило приятности его речи – он продолжил говорить злым свистящим шепотом, лишь изредка срываясь на привычное карканье. Насколько я понял, в моем лице его возмутили коварные и бесчестные неверные, которые пытаются обмануть его, короля Англии, подсунув никчемную посудину вместо Грааля – с этими словами, он схватил чашу и запустил ей в сторону прикрытого завесой выхода из шатра. Грааль запутался в занавеске, и бесшумно съехал на пол. В шатер снова заглянул стражник и тут же, по молчаливой команде Петрова, спрятался. Король о чем-то вспомнил, задумался, отхлебнул из кубка, стоящего перед ним и вдруг совершенно спокойным голосом сообщил мне, что припоминает подробности той клятвы, данной при Акре. Оказывается, если быть точным, он всего лишь обещал три года не возвращаться домой, если не возьмет Иерусалим. А коль скоро клятва была дана уже четыре года назад, нам есть, что обсудить. Ричард с откровенным нетерпением ожидал моей реплики и дождался: я скромно сказал, что лично мне ничего не надо, довольно будет того, что король отведет свое войско от Иерусалима. Кажется, я совершил какую-то ошибку: мой собеседник опять сжал челюсти и начал угрожающе сопеть. Затем он снова хлебнул из кубка, но и это не улучшило его настроения – я это почувствовал по угрожающему тону вопроса, содержание которого казалось совсем безобидным:

– Ответь мне, ты – благородной крови?

Вспомнив смутные семейные легенды, я с легким сердцем подтвердил, что да, определенно благородной, можно сказать, дворянин, и услышал знакомый каркающий смех. Пришла в голову мысль, что смех Петрова мне никогда не нравился, но так неприятно он не смеялся никогда.

– Отлично, – прокаркал Ричард, – это значит, что не придется искать, на чем тебя повесить – в округе всё равно нет деревьев. Из-за твоего высокого происхождения не будет нарушением приличий, если я отрублю тебе голову.

Я почувствовал нарастающее беспокойство. Согласно моему плану, Ричард уже должен был приступить к вопросам, уточняющим чудесные свойства Грааля. Чтобы ввести нашу беседу в правильное русло, пришлось рассказать злобному королю, что лет через восемьсот мы с ним сделаемся большими друзьями, а рубить мне голову никакого смысла нет, поскольку я – это не я, а собственная копия, которая всё равно через пару часов исчезнет.

– Ну и отлично, – покладисто согласился Ричард, – если ты говоришь правду, то через восемьсот лет я попрошу у тебя прощения, а пока можешь начинать молиться своему богу – скоро ты с ним встретишься.

Что-то не так, испугано подумал я, нужно постараться отвлечь короля от нехороших мыслей. Самое время поговорить про моральный облик участника крестового похода. Я откашлялся и убедительным тоном произнес:

– А тебе не кажется недостойным рыцаря и христианина казнить парламентария?

– Ты не парламентарий, ты – пленный, причем пленный лживый, а главное – нищий, – брезгливо заявил Ричард.

– Разве можно казнить безоружных пленных? – приводя этот довод, я сомневался, что он произведет впечатление на Ричарда и – не ошибся:

– Четыре года назад под Акрой, на виду у сарацин, я убил почти три тысячи связанных пленных, за которых не заплатили выкуп, – поделился приятными воспоминаниями Ричард и позвал стражу.

В этот момент к огромному моему облегчению треклятое эйдетическое восприятие приказало долго жить, и последующие сцены я не переживал заново, а припоминал, как нечто случившееся давно и частично забытое.

Голову мне рубили на мясницкой колоде, которую отчего-то до сих пор не сожгли, что удивительно, учитывая, что в войске были серьезные сложности, как с мясом, так и с топливом. Поглядеть на экзекуцию собралось совсем не много зрителей, с полсотни человек. Ричард Львиное Сердце, король Англии и защитник Гроба Господня, на казнь не явился – наверное, не ожидал увидеть ничего нового для себя. Предполагаю, что топор был острым, но всё равно было очень больно. Из интересного могу добавить, что, подтверждая распространенное мнение, глаза продолжают смотреть и видеть некоторое время после того, как голова казненного отделяется от туловища. Во всяком случае, именно так случилось с моей.

Я выключил диктофон, ощупал шею и, убедившись, что голова на месте, подошел к бару и налил полный фужер водки, который тут же выпил большими глотками, а затем снова потрогал шею. Наполнив фужер снова, я вернулся к компьютеру и сел на кресло – мне было о чем поразмышлять.

Глава X.

– Здравствуй, Эйчжи, – голос, окликнувший старика, не принадлежал ни мужчине, ни женщине, ни ребенку и был напрочь лишен человеческих интонаций. Строго говоря он не был человеческим голосом – всего лишь набор звуков, напоминающих посвисты и чирикание разной высоты и продолжительности, но старый монах отчетливо понимал каждое слово.

– Здравствуй, Джонс, – приветливо отозвался старик, – а я всё думаю, каким голосом ты будешь говорить со мной на этот раз. Из неиспользованных вариантов у тебя оставались старуха и девочка, но ты предпочел птичий язык.

 – Честно говоря, я не имел в виду язык птиц, мне хотелось намекнуть на свистящего робота из одного старого фильма.

– «Звездные войны», – вспомнил старик, – припоминаю, там была какая-то обаятельная кастрюля на колесиках. У тебя довольно похоже получается.

 – Эйчжи, в Сансару вошел третий мир, мир голодных духов, как ты его назвал, – торжественно прочирикал гость.

– Я это видел, – подтвердил старик, – три мира теперь связаны бесконечными тонкими нитями. Кстати, нити и вправду напоминают грибницу. Скажи, что изменилось для жителей трех миров Сансары?

– Пока ничего. Разве что, перерождения идут уже в трех мирах, но едва ли кто-то, кроме меня, может это оценить. Я ожидаю больших изменений лишь после того, как четвертый мир сделается частью меня.

Наконец наступил день премьеры. Сегодня, в двадцать один час тридцать минут по московскому времени, первая серия российского блокбастера с непритязательным названием «Артур» должна выйти на телеэкраны страны. Одновременно с российской премьерой в этот же день состоятся показы в сопредельных странах, в которых значительная часть населения говорит на русском. Фильм не будет прерываться рекламой и даст возможность публике без помех оценить наше творение. Аналитики предсказали, что в первый вечер у нас будет около десяти миллионов зрителей, а вторая серия должна собрать у телевизоров не менее тридцати – первые десять миллионов, преисполнившись восхищением, подгонят к мерцающим экранам своих родственников, друзей и коллег.

Забавно, что наша труппа в этот день, вместо того чтобы пудрить носики и переживать, продолжала съемки – в последний момент наш гениальный режиссер, отсмотрев смонтированную последнюю серию, назвал нехорошим словом завершающий эпизод и заставил меня внести изменения в сценарий. Мне-то что – мне не жалко. За ночь я переписал всю концовку. Получилось гениально. Кто не верит – пусть сам спросит у режиссера. К слову о режиссере, обеспечив должный настрой актеров, он уехал в телестудию, оставив съемки на администратора фильма – смелое и нетрадиционное решение, еще одно проявление его неоспоримой оригинальности!

Я валялся у себя в номере и смотрел телевизор, механически переключаясь с канала на канал. Уже трижды солидные и уважаемые люди, специалисты по культуре и кинематографу, успели рассказать мне о нашем фильме. В щедрых панегириках большая часть похвал получили отчего-то не режиссура, сценарий или игра актеров, а бюджет сериала. В хорошо поставленных голосах телевизионных голов звучала обоснованная гордость за страну.

За пять минут до начала премьеры я спустился в зал. Вся честнáя компания, за исключением гениального режиссера, была уже в сборе и с интересом смотрела в телевизор, где диктор, навязчивый мужчина с лошадиной фамилией, в прямом эфире беседовал с нашим отсутствующим предводителем. Я поморщился – ведущий мне очень не нравился; наверное, в этом было что-то личное. Несколько лет назад я во всеуслышание заявил, что этот телевизионщик является образцом ведущего – дает, не перебивая, высказаться умным людям, а свое неинтересное мнение по обсуждаемому вопросу выражает лишь средствами мимики. Словно услышав меня, буквально на следующий день, работник голубого экрана просто распоясался. Он обрывал собеседника, очень достойного человека, своими неумными замечаниями, стремясь завершить за него начатую фразу. Приглашенный некоторое время пытался сопротивляться и донести до аудитории то, что он собирался сказать изначально, но вскоре оставил свои попытки. В результате оба участника беседы выглядели полными идиотами. Теперь, когда я вижу на экране человека с лошадиной фамилией, тут же переключаюсь на другой канал, не пытаясь определить, беседует ли он с кандидатом в президенты, изобретателем вечного двигателя или с Элвисом Пресли – я знаю, что мой интерес к гостю телестудии никогда не превысит неприязни к ведущему.

Интервью с нашим режиссером обещало быть забавным – с его темпераментом я неплохо познакомился на съемках и хорошо представлял, что ожидает того несчастного, который по наивности или общему слабоумию попробует его прервать или, упаси бог, закончить за него мысль. Пикантности ситуации прибавлял тот факт, что передача велась в прямом эфире.

Мои ожидания полностью оправдались. В тот момент, когда я подошел к телевизору, наш режиссер, обращаясь к ведущему и называя его исключительно «молодым человеком», объяснял, что бездарности и профаны могут сколько угодно заниматься прогнозированием курса доллара и погоды – всё равно им никто не верит, но, чтобы рассуждать об искусстве, нужно иметь что-то, кроме дырки, хотя бы в одном из трех мест на выбор: в мозгу, сердце или душе. Человек с тремя дырками и лошадиной фамилией пытался что-то в ответ проблеять, но наш желтоволосый гений объявил, что лишает его слова и заговорил непосредственно с телезрителями. В двух словах он объяснил, что не бывает низких и высоких форм и жанров, как не бывает избитых и заезженных тем и выразительных средств, и любое произведение либо несет в себе заряд таланта, любви и страсти, либо не имеет к искусству никакого отношения. Наш сериал, как легко было понять из его речи, являлся произведением искусства на все сто процентов. Порассуждав еще немного о любви в самых невероятных формах ее проявления, гений с видимым усилием оборвал свою речь и предложил посмотреть фильм. Лица ведущего телезрителям больше не показали – зазвучала музыка, и все увидели Англию, снятую, судя по всему, со спутника.

Удивительно, но, несмотря на то, что первую серию я почти полностью уже видел частями, действие меня захватило. Судя по завороженному молчанию коллег, они тоже были увлечены. Вскоре случилось странное – в середине сорокаминутной серии, когда во второй раз зазвучал припев песни, исполняемой на два голоса, я ощутил грэйс неизвестной секвенции. К моему удивлению, грэйс вызывал ощущения сходные с теми, что я ощущал при недавнем просмотре смонтированной первой серии – с жерновами судьбы и звездной паутиной, которая пыталась их остановить. Ароматические темы грэйса сливались с чарующим звучанием песни, а я, предвкушая ароматический взрыв, пытался распознать составляющие секвенции – но пока безрезультатно. Грэйс продолжался невероятно долго, не меньше пяти минут, а потом начал затихать, с тем, чтобы снова зазвучать на фоне заключительных титров фильма. Я чувствовал, что сейчас грянет ароматический взрыв, но грэйс стих и исчез без следа. Раздались аплодисменты зрителей, а я ощущал глубокую фрустрацию, как человек, который сосредоточенно пытался чихнуть, но так и не сумел этого сделать. К моему креслу приблизились, чуть ли не в обнимку, Хоев и Коваленко – похоже, высокое искусство их примирило. В руке Стоян принес круглый поднос с бокалами, полными шампанского. Мы обменялись взаимными комплиментами и выпили по бокалу кисловатой шипучки. Затем подходили Барбариски в полном составе, Алёна и еще какие-то люди из нашей команды. А потом появились Петров с Робертом Карловичем.

В номере, куда мы скоро удалились втроём, Роберт Карлович первым делом начал выяснять, был ли грэйс. Я ответил, что, да – был, но ничем не закончился. Подробности грэйса я обсуждать отказался, объявив, что сначала должен выяснить отношения с Петровым. Мой наставник попытался тактично оставить нас вдвоем, но я попросил его задержаться – разговаривать с Петровым наедине мне было бы неприятно. Вместо того чтобы вслух излагать суть своих претензий, я распечатал свой отчет о посещении Ричарада, раздал по экземпляру гостям и отошел с сигаретой к окну.

Первым закончил читать Роберт Карлович.

– Бедный мальчик! Как это, должно быть, ужасно!

Несмотря на несколько театральную форму сочувствия, мне показалось, что наставник действительно меня жалеет.

– А что скажешь ты? – мой вопрос был адресован Петрову. Развернувшись, я посмотрел своему бывшему другу в лицо. Петров не отвел взгляда, но ощущалось, что ему не по себе, как и мне, впрочем – терять друзей – неприятное занятие, доложу я вам.

– Траутман, это был не я, – наконец с явным трудом произнес он.

– А кто – я? – ответ не слишком умный, но попробуйте ответить иначе.

– Это был Ричард из другого мира, не я. Мой Ричард тоже был не сахар, но он тебя не убивал. Траутман, не скрою, я – сегодняшний мог послать твою копию на смерть, но только с твоего согласия – мы же друзья.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что верю. А возможно, мне просто страшно было потерять друга, поэтому я с такой готовностью принял его объяснение.

– А что со мной сделал ты – тот Ричард, который стал тобой?

– Тот Ричард, которым был я, – почему, интересно, Петров избегает говорить просто «я», упоминая Ричарда? – тот Ричард велел тебя связать и оставил под охраной до утра. Не готов поручиться, что утром он бы тебя не казнил, но ты исчез – остались лишь веревки, и одежда. Тут-то я и сообразил, что ты говоришь правду. А от Иерусалима мы бы по любому ушли через пару дней, – добавил он, словно меня это хоть как-то могло волновать. Я решил продолжить выяснение отношений:

– Пять лет назад ты получил от Беливука письмо и ничего мне не рассказал. Какой смысл в этой секретности?

– Пять лет назад мы с тобой даже не были знакомы.

– Но вскоре после этого познакомились. Сначала с Робертом Карловичем, а затем тобой, и произошло это не случайно – с самого начала ты следовал собственному плану, а меня, как всегда, предпочитал использовать втемную. После этого ты с полнейшей безмятежностью продолжаешь называть меня своим другом. Почему ты не мог быть со мной откровенным с самого начала?

– Андрей, – вступил в разговор мой наставник, – во-первых, вы бы не поверили. Вспомните, какой шок вы испытали, узнав про сам факт существования секвенций[13]. Если бы в тот момент вам рассказали о двух мирах и перемещениях между ними…

– Не в этом дело, – вмешался Петров, – рано или поздно, ты бы нам, конечно, поверил, хотя неоспоримых доказательств не было. А после этого, как мне кажется, ты бы принялся совершать разные необдуманные поступки.

– Какие такие – необдуманные?

– Для начала, полагаю, ты бы попытался связаться с Беливуком. Ничего из твоей затеи не вышло бы по определению, но последствия твоей активности были бы самые печальные.

– Например?

– Трудно сказать. Как вариант: ты посылаешь Беливуку послание посредством авиапочты, а самолет, не долетев до Штатов, пропадает где-нибудь посреди океана. Вместе с твоим письмом исчезает сам самолет с экипажем и сотня невинных пассажиров, но ты на этом не успокаиваешься и делаешь очередную попытку – безуспешную и трагическую. Признайся, ты ведь обязательно попытался бы провернуть что-нибудь такое?

– Совсем необязательно. Меня, по-твоему, ни в чем убедить невозможно?

– Не обижайся, Траутман, но я уверен, что ты бы много сил посвятил борьбе с оскорбительной предопределенностью своей жизни. Тем или иным путем обстоятельства заставили бы выполнить всё, что тебе положено, но средства убеждения оказались бы весьма болезненными для окружающих.

– Что ты, как можно обижаться на гуманиста и противника ненужных жертв! А что там мне Ричард рассказывал о трех тысячах беспомощных пленных, уничтоженных по его приказу? Как это согласуется с твоей заботой о невинных пассажирах? Или, снова скажешь, что это был не ты?

– Это было очень давно. Когда-то я действительно сделал это. Но я сильно изменился с тех пор.

Мне показалось, что Петров искренне расстроен. Уж не знаю чем именно – собственным давнишним отвратительным преступлением или моим нежеланием верить в его бескорыстный гуманизм, но определенно расстроен. Я решил этим воспользоваться, чтобы выяснить истинную цель нашего киношного проекта и задал соответствующий вопрос. Петров вопросительно взглянул на Роберта Карловича, и тот дважды кивнул головой и добавил:

– Думаю, что уже можно.

А потом они, сменяя и дополняя друг друга, рассказали мне следующее:

Кроме известных мне двух миров существуют и другие. По всей видимости, их шесть. На мой вопрос, почему именно шесть, Роберт Карлович объяснил, что шесть – это примерно, как впереди-сзади, сверху-снизу и справа-слева – всего шесть. Я представил себя висящим в пустоте и окруженным мирами (мне иногда снится что-то подобное) и спросил, где находится тот, относительно которого располагаются эти «сверху» и «снизу», и кто он такой. Петров рявкнул, чтобы я помолчал – судя по всему, его чувство вины передо мной уже осталось где-то в прошлом. Дальше я старался слушать не перебивая.

Итак, на данный момент существует связь только между двумя мирами – нашим и тем, где король Артур живет в замке Спящей царевны (я его называю замком Белоснежки), и где король Ричард так нехорошо обошелся с моей копией. Можно сказать, что эта конструкция, состоящая из двух миров, обладает абсолютной жесткостью, словно железный штырь, на концах которого навинчены два шарнира – наши миры. Именно эта жесткость обуславливает предопределенность того, что происходит в каждом из миров. Не исключено, что фатальный, то есть заранее предопределенный характер, носит не всякое пустяковое происшествие, а лишь исход наиболее важных событий, которые Петров назвал «реперными». По словам Петрова, обезглавливание моего двойника, совершенное Ричардом в соседнем мире, как раз и было событием пустяковым и несущественным – происшествием, которому не следует придавать значение. Я с трудом удержался от замечаний по этому спорному, с моей точки зрения, вопросу, и продолжил слушать своих товарищей.

Если бы удалось установить связь с третьим миром, наша конструкция сделалась бы треугольником со сторонами из несжимаемых штырей с шарнирами-мирами в трех вершинах. Треугольник, как известно, фигура жесткая, поэтому жесткая заданность того, что должно будет случиться, сохраняется. А вот связь с четвертым миром породила бы новую фигуру – квадрат, который высокоученый Петров зачем-то назвал параллелограммом. И вот этот квадрат (что, по мнению Петрова, известно любому школьнику) – фигура не жесткая. Я не понял, почему квадрат, состоящий из железных штырей, не будет жестким, в ответ на что Петров потребовал у меня пачку сигарет, вывалил на стол ее содержимое и продемонстрировал, как может изменяться форма пачки, при том, что ее стенки не сминаются. Понаблюдав за мучениями сигаретной пачки, я предположил:

– Если каждый из четырех миров будет связан с каждым, то у этого квадрата будут диагонали, и он по-прежнему будет жестким.

Мои собеседники переглянулись, и Роберт Карлович сказал:

– Андрей, вы уловили самую суть. Мы предполагаем, что каждый из миров связан лишь с двумя другими. В этом случае фатальная неизбежность событий исчезнет.

– А почему вы эту неизбежность называете фатальной? Вроде бы фатальная – это ведущая к каким-то очень плохим последствиям. Что это за последствия такие, если отделение головы от моего тела – всего лишь досадный пустячок?

Похоже, я снова уловил «самую суть». Мои друзья хором закивали головами и объяснили, что мир короля Артура со временем ждут очень крупные неприятности. Что это за неприятности мне не объяснили, но дали понять, что мировая атомная война или столкновение Земли с кометой по сравнению с грядущей катастрофой – всего лишь небольшие недоразумения. Затем они добавили, что, если жесткая связь между нашими мирами сохраниться, нас тоже ждут большие неприятности, поэтому необходимо открыть путь в два других мира. Просветив меня таким образом, собеседники удовлетворенно умолкли – похоже, им казалось, что все необходимые объяснения уже даны.

– При чем здесь съемки фильма? Я про них спрашивал!

Мне объяснили, что вся затея с фильмом учинена для того чтобы выполнить один из элементов особой секвенции, которая установит связь с третьим миром. Я тут же поинтересовался, в чем заключается этот элемент, и получил ответ: двадцать миллионов человек должны хором произнести некую фразу – мантру, как уточнил Роберт Карлович, большой любитель непонятных словечек. Не поверив ушам, я переспросил. Оказалось, что всё правильно, слух меня не подвел – необходимый хор состоит из двадцати миллионов участников.

– Не понимаю, как вы собираетесь этого достигнуть?

На этот вполне естественный вопрос Петров грубо посоветовал мне включить мозги, а Роберт Карлович лишь недоуменно поднял брови, после чего они быстро ушли.

Грубый тон Петрова и, в особенности, удивленная физиономия наставника, меня очень уязвили – думаю, к человеку, у которого по вине присутствующих недавно оттяпали голову, можно было бы проявить бóльшую снисходительность.

Глава XI.

– Ты уже знаешь, когда к нам присоединтся четвертый мир?

– Как только «сегодня» твоего мира приблизится к нужному моменту четвертого мира, мира духов.

– Ты бы не мог мне это объяснить?

– Помнишь метафору кинопленки, когда мы говорили, что всё, что было и еще случиться в твоем мире – суть мириады кадров? Остальные миры – такие же пленки – спутанные в сложнейшие петли и узоры, но никогда не пересекающиеся ни сами с собой, ни с другими мирами. Движение вдоль по одной пленке – это то, что не освобожденное сознание воспринимает как время – движение от «сегодня» к «завтра». Когда твое «сегодня» окажется рядом с тем местом пленки четвертого мира, где будет выполнена секвенция объединения, для тебя произойдет слияние миров. Тебе это понятно?

– Не особенно, – признался старик, – сложные механические аналогии мне редко что-то объясняют. Я правильно понял, что с твоей точки зрения объединены уже четыре мира?

– С моей точки зрения уже пять миров объединены в Сансару.

– Что-то не припоминаю, чтобы мне приходило знание о мантре объединения для пятого мира. Кстати, давай называть его миром ада.

– Называй как хочешь, Эйчжи, но помни, что к аду он имеет отношения не больше, чем твой мир. Что до мантры, а секвенция присоединения пятого мира действительно отличается только мантрой, то принес ее тот ты, что из мира голодных духов.

– Очень мило с его стороны. Передай ему привет при случае.

Раздавшийся в ответ громкий щебет, старик безошибочно определил как веселый хохот и присоединился к веселью дребезжащим смехом. Отсмеявшись, старый монах сказал:

– Ты упоминал, что каждый из миров связан лишь с двумя другими. Можно ли сказать, что теперь пять миров соединены в такую цепочку: мир ада – мир голодных духов – мир людей (он же – мой мир) – мир демонов и мир животных?

– Такая картина близка к истине.

– Значит, осталось соединить миры ада и животных с шестым миром, и цепь замкнется? Кстати, шестой мир в наших обозначения будет миром богов.

– Ты прав, Эйчжи, – утвердительно чирикнул голос, – могу добавить, что с миром богов ты уже немного знаком – это дальний мир, который упоминается в рецепте секвенции, который ты когда-то принес. Вся беда в том, что я не имею понятия, как замкнуть цепь миров Сансары.

Секвенция объединения миров состоялась через день, вечером, во время показа второй серии нашего шедевра. К чести своей, к этому моменту я уже догадался, как мои друзья собираются заставить двадцать миллионов человек произнести хором какую-то чушь на неизвестном языке. Честно сказать, я бы мог догадаться об этом раньше, когда в конце премьеры первой серии ощутил нарождающийся грэйс. Думаю, что на мою сообразительность скверно повлияла психологическая травма, которой завершилось мое общение с королем Ричардом – трудно ожидать ясности мыслей в голове, которую незадолго до этого отрубили острым топором. Во время просмотра второй серии грэйс усилился и повторился, а когда публика, успевшая выучить слова припева Алёниной песни на слова Роберта Карловича, в двадцать миллионов ртов подпела таинственные слова припева, секвенция объединения состоялась.

Интересно, что при выполнении секвенции я снова отчетливо увидел загадочную мировую паутину, правда, вела она себя не как всегда – не отвлекаясь ни на что, мощный мускул, сплетенный из нитей уперся в невидимую преграду, напрягся, словно собирая все свои силы – и преграда вдруг исчезла. Торжество, которое ощутила от этого паутина, передалось мне – показалось, что я стал свидетелем и участником огромной победы. Наверное, так оно и было – произошло соединение с новым миром.

Придя в себя после ароматического взрыва, я несколько раз мысленно повторил слова припева, навсегда запечатленного в памяти:

Кур ту тéци
Кур ту тéци
Гáйлити манс
Кур ту тéци
Кур ту тéци
Гáйлити манс
Но ритыня áгрума
Но ритыня áгрума

Едва ли – это валлийский – язык грубоватых необразованных варваров, подумал я. На этом музыкальном и загадочном языке могли бы петь свои песни ангелы, если бы ангелы существовали, и у них были свои песни.

Вдоволь насладившись звучанием таинственных слов, я позвонил Петрову и сообщил радостное известие: секвенция завершена. Мой друг обрадовался, объявил, что наша часть работы по спасению мира выполнена и предложил отметить это событие у меня дома.

Через два часа я усаживался на переднее пассажирское сидение красного спортивного автомобиля – на водительском сидел сам Петров. Крупного американского литератора и сценариста во двор вышла провожать почти вся труппа. Желтоволосый режиссер трижды по-русски поцеловал меня и объявил, что отличную постановку может сделать лишь отличный режиссер по отличному сценарию, а по плохому сценарию, даже самый гениальный режиссер ничего хорошего не сделает. Его речь меня приятно удивила, поскольку несколькими днями ранее, он убеждал меня, что готов поставить гениальную пьесу по инструкции к микроволновой печке. Еще запомнилось, что вознося хвалу моему литературному дару, наш гений ухитрился трижды использовать слова, которые в письменном виде в последний раз я наблюдал в детстве на каком-то заборе – режиссер говорил на хорошем русском языке.

Барбариски были какими-то притихшими – мне показалось, что они слегка напуганы величием шедевра, в создании которого приняли не последнее участие. Это, впрочем, им всем не помешало, привставая на цыпочки, по-сестрински поцеловать меня в щеку, а зелененькая Наташа вдобавок подарила небольшой букетик каких-то белых цветочков и трогательно зарделась.

Юра крепко пожал руку, хлопнул по плечу, назвал братом и велел не болеть.

Алёна издалека сделала ручкой и хитро улыбнулась.

Величавый Хоев, относивший, похоже, успех нашей постановки исключительно на собственный счет, по-мужски крепко обнял, подарил бутылку водки и матрешку и пообещал навестить в Америке.

Спустя час с небольшим мы с Петровым сидели у меня на кухне, причем я – на своем хозяйском месте. Мой друг, взгромоздившийся было на мою табуретку, без звука по первому требованию переместился на гостевой стул, демонстрируя кротость, благодарность и приязнь.

– Знаешь, какой самый распространенный тост у евреев? – поинтересовался он, наливая до краев рюмки.

– Знаю, лэхаим, – блеснул я эрудицией.

– А что означает?

– Догадываюсь, что-то вроде будем здоровы.

– Нет, Траутман, лэхаим значит за жизнь. Давай, Траутман, выпьем за жизнь, которая, нашими с тобой стараниями, похоже, не прервется в этом мире.

– Отличный тост, давай за жизнь! – согласился я, чокаясь со своим другом, – мир мы спасли, а какие у нас теперь планы?

– Через пару дней установится связь с шестьсот шестнадцатым годом в известном тебе Камелоте, и я туда отправлюсь на постоянное место жительства в качестве короля Артура.

– В смысле, не ты, а твоя копия с использованием секвенции героя, – уточнил я. – Если я правильно понял, там ты собираешься связать мир замка Белоснежки с четвертым миром – ведь обе связи нашего мира уже заняты?

Петров благосклонно улыбнулся – похоже, ему понравилась моя догадливость.

Потом разговор перекинулся на таинственную сеть, покрывающую весь мир, точнее, миры. В последние дни я об этом много думал и хотел обсудить свои соображения с другом. Я напомнил ему, что образ паутины мне всегда являлся при выполнении секвенций, связанных с соседним миром – будь то секвенция Артура или объединения миров. Логично предположить, что эта сеть и есть то, что связывает миры, тем более что при выполнении секвенции объединения, я отчетливо ощутил, как сеть распространилась на другой мир. Затем я повторил свое предположение об интернете, ранее изложенное Роберту Карловичу, а чуть позже королю Артуру. Вопреки моим опасениям, Петров воздержался он насмешек. Он просто констатировал тот факт, что в мире Артура интернет не известен, и поэтому моей сети там быть не может, а потом встал и двинулся к выходу из кухни, предварительно поманив меня пальцем. Целью нашего путешествия, как оказалось, был мой компьютер. Петров включил его, а после того, как завершилась загрузка, набрал в браузере какой-то адрес, и мы начали смотреть какой-то ролик – я, сидя в кресле, а он, стоя у меня за спиной. Ролик был посвящен грибам и оказался довольно забавным. Я тут же вспомнил фразу, которой один хороший писатель, начал главу о грибах в своей кулинарной книге, и с удовольствием процитировал вслух: «Грибы, как и некоторые наши знакомые, занимают промежуточное положение между растениями и животными. Ученые до сих пор не решили, есть ли у них душа». Вместо того чтобы улыбнуться (ведь смешно же, правда?), мой друг грозно цыкнул и велел смотреть на экран.

На дисплее показывали лабиринт – вроде тех, по которым исследователи устраивают гонки крыс, чтобы изучить их память, сообразительность и другие ценные качества. В роли крысы, к моему удивлению, выступала грибница, которую я всю жизнь воспринимал просто как корни любимых мною грибов. Камера продемонстрировала сложное устройство лабиринта и проследовала по кратчайшему расстоянию от его входа к концу (на выходе лабиринта находилось, что-то, привлекающее грибницу так же, как кусочек пищи голодную крысу). Диктор в это время объяснял, что грибы, которые мы знаем, с их ножками и шляпками, – всего лишь небольшая часть огромного и сложного организма, главной составляющей в котором является грибница. Упомянутая грибница, тем временем, принялась разрастаться, следуя прихотливым изгибам лабиринта (воспроизведение видео, как я полагаю, шло в убыстренном темпе – не может грибница так быстро расти). Я с интересом наблюдал, как грибница (по-научному, как оказалось – мицелий) довольно бестолково заполняла ходы лабиринта, а голос за кадром снабжал меня всё новыми и новыми сведениями. Я узнал, что длина нити мицелия, весящая всего один грамм, достигает в длину до тридцати пяти километров, и такая нить называется гифом. Сложность структуры мицелия, по утверждению диктора, превосходит сложность головного мозга человека. Кроме того, мицелий, подобно мозговому веществу, принимает самые различные формы – шнуры, сплетения, срастания, и каждая из форм имеет свои научные названия – названий я, разумеется, не запомнил.

Тем временем, самый удачливый отросток грибницы достиг, наконец, выхода из лабиринта и начал обвивать вожделенную приманку.

– Полагаешь, это и есть космическая сеть, связывающая миры? – иронично спросил я. Петров в ответ рыкнул и махнул рукой: мол, не отвлекайся, смотри дальше!

Дальше стало еще интереснее. Кусочек, отщипнутый от грибницы-путешественницы, положили в начало другого лабиринта, совпадающего по форме с первым. К моему изумлению, вместо того чтобы хаотично распределяться по ходам, мицелий целеустремленно рванул по кратчайшему пути и очень быстро достиг цели. Более того, оказалось, что сообразительная грибница этим не удовлетворилась, а вторым своим отростком, забравшись на потолок лабиринта, проложила прямой путь от входа к приманке.

– Ну, как тебе? – поинтересовался Петров.

– Классно! – признал я, – интеллект шампиньонов превосходит не только крысиный, но и человеческий – мой, во всяком случае. Кстати, ты не обратил внимания – дата выпуска этого ролика не первое апреля?

– Обратил. Не первое, – кратко ответил мой друг, и мы вернулись на кухню. Там он зачем-то поинтересовался:

– Тебе известны теории зарождения жизни на Земле?

Тут мне было, что рассказать – года четыре назад в журнале для успешных женщин была опубликована моя статья на эту тему. Именно после этой статьи главный редактор мне впервые указала, что наших читательниц интересует множество вопросов – начиная от моды и кулинарных рецептов и заканчивая теорией и практикой оргазма, но популярное изложение скучных научных теорий лежит вне сферы интересов нормальной женщины. Несмотря на неприятные воспоминания об этой взбучке и последовавшей епитимье в форме трех статей, по теме, продиктованной начальством (сейчас я со стыдом вспоминаю, что это были за темы), кое-какие сведения о различных догадках по происхождению жизни мне удалось запомнить, и я принялся с энтузиазмом излагать их Петрову. Для начала я изложил теорию красного академика Опарина, который в лучших традициях алхимиков сутками кипятил в колбе всякую разность, попавшуюся под руку, не забывая воздействовать на колбу мощными разрядами тока. Именно так, по мнению советского научного светила, был устроен мировой океан миллиарды лет назад. Изучив полученный бульон, академик обнаружил там, не жизнь, конечно, но что-то органическое и внешне напоминающее клетки. Скептически настроенные коллеги и конкуренты академика, объясняли выдающиеся результаты плохо вымытой лабораторной посудой и были осуждены. Некоторые, как мне припоминается, осуждены в самом прямом и неприятном смысле этого слова. Оно и неудивительно – отрицая возможность зарождения жизни в бульоне, критики откровенно намекали на то, что при создании жизни не обошлось без Творца, а такой подход считался предрассудительным и строго наказывался.  Про различные версии божественного вмешательства я рассказал тоже, сильно удивив друга эрудицией. Однако уже минут через десять Петров перебил мой рассказ про шумерскую богиню-матерь Нимхурсах вопросом о панспермии – слыхал ли я о такой теории.

– Разумеется, слышал, – я постарался скрыть неудовольствие от того, что мне не дали договорить, – эта теория, не задаваясь вопросом о пути изначального происхождения жизни, утверждает, что некие зародыши жизни распространяются по вселенной тем или иным способам. На метеоритах, к примеру.

– Тебе это не кажется правдоподобным?

– Ну что ты! – с сарказмом воскликнул я, уже понимая, куда клонит мой друг, – разумеется, они путешествуют в космосе на разумной грибнице – как я сразу не догадался!

– Подозреваю, что дело обстоит примерно так, как ты говоришь, – подтвердил Петров, не обращая внимания на мою иронию, и неожиданно спросил:

– Ты в своих записях упоминал, что тебе показалось, что эта мировая сеть живая и пытается с тобой общаться?

– Да, показалось. Но это всего лишь моё субъективное чувственное восприятие. Точно так же, в моменты грэйса и ароматического взрыва я ощущаю ароматы и звуки, которых нет на самом деле.

– Тем не менее, Траутман, – голос Петрова своей серьезностью призван был мне напомнить, что он мой начальник – пусть не формальный, но начальник, – я бы хотел, чтобы ты в ближайшее время постарался войти в контакт с этой сетью-мицелием. И ты, и я в части объединения миров сделали уже всё, что можно – дальше будут работать наши копии. А у нас с тобой появилась возможность заняться чем-то новым. Подробности твоих будущих отношений с мицелием обсудим позже, когда у нас на столе не будет этого, – и он слегка покачал наполовину пустой бутылкой, из которой только что наполнил наши чарки.

Я решил сменить тему – мне было интересно, каким образом король Артур намерен объединить свой и новый миры.

– Скажи-ка мне, друг Петров, как ты там собираешься заставить двадцать миллионов современников короля Артура хором произнести мантру, начинающуюся словами «Кур ту теци»? В срочном порядке начнешь развивать сеть телевещания?

В ответ Петров хмыкнул – похоже, у него были другие планы, а потом снизошел до объяснения:

– Нет, Траутман. Мантра объединения для того мира звучит иначе, – и своим рычащим басом нараспев прочитал нечто, напоминающее заклинание, произнесенное на непонятном языке. Воспроизвести русскими буквами то, что он произнес, почти невозможно – часть звуков горловые, совершенно чуждые русскому уху, но прозвучали по-своему красиво, о чем я Петрову и сообщил, а потом поинтересовался:

– Интересно, а эти звуки что-нибудь означают?

– В отличие от местной мантры, той, что начинается с «Кур ту теци», с этой всё понятно. В переводе на русский это будет примерно так – Петров набрал в грудь побольше воздуха и ознакомил меня с переводом.

– Ты сказал «Аллах»? Неужели – это мусульманская молитва?

– Молодец, Траутман. Быстро соображаешь! Это – молитва, которую в нашем мире по пятницам одновременно произносят сотня-другая миллионов правоверных. Начинаешь понимать, почему мусульманам положено молиться только на арабском языке? Начинаешь соображать, о чем мы беседовали с пророком, обсуждая тонкости мусульманских обрядов?

– Но во времена Артура еще не было столько мусульман и двадцатимиллионного хора там не существует!

– Конечно, не существует. Но со временем появятся. Ты ведь в этом не сомневаешься?

– Ни секунды не сомневаюсь, – грустно подтвердил я и, взглянув на то, как Петров снова наполняет рюмки, поинтересовался:

– Интересно, а запрет на потребления алкоголя у них установлен тоже с твоей легкой руки?

– За кого ты меня принимаешь, Траутман? – обиделся Петров, – на такое я не способен. Запрет на алкоголь наш пророк придумал сам. Но, согласись, это не слишком высокая цена за спасение мира? – и с явным удовольствием опрокинул в рот полную рюмку холодной водки.

Заключение.

– Значит, ты не знаешь, как замкнуть цепь миров Сансары? – переспросил старый монах и довольно улыбнулся, – кажется, я догадываюсь, кто нам в этом может помочь. Помнишь, согласно обретенному мной рецепту, после выполнения секвенции место граспера, подарившего любовь, должен был занять пришелец из дальнего мира, мира богов, который «читает секвенции, как книгу и крепок телом». Всё говорит за то, что он уже здесь.

– Разумеется, он здесь, в мире людей, – в щелчках и чириканье отчетливо улавливалось раздражение, – более того, он – приятель твоего друга, знатока и любителя секвенций.  Ты прав, если кто-то и способен открыть путь к шестому миру, то именно он – у твоего протеже неизбежно сохранилась связь с миром богов, хоть он ее и не понимает.  Но я не в силах объяснить, что от него требуется – этого не выразить словами, а его несовершенное сознание не в состоянии вырваться из плена слов и примитивных образов.

– Ты уже пытался воспользоваться его помощью?

– Неоднократно. Всякий раз, когда он выполняет секвенции (а он это делает раздражающе регулярно, вызывая мою досаду), я стараюсь объяснить, что именно следует сделать, но безрезультатно – он в плену предметного мышления.

– Он тебя способен ощущать, когда выполняет секвенцию? Каким ты ему видишься?

– Я представляюсь ему чем-то вроде невесомой паутины, окутывающей миры. Он даже догадывается, что я хочу с ним говорить, но не в силах меня слышать – как он может общаться, если воображает, что паутина – это отражение примитивной информационной сети – интернета? 

– Кажется, настало время воспользоваться моим методом аналогий, к которому ты так скептически относишься.

– Я тебя не понимаю, старик.

– Помнишь, недавно ты с удивлением признал, что метафора мировой грибницы, примененная к тебе, позволяет получить представление о некоторых важных твоих свойствах?

– Допустим, хотя, я имел в виду лишь те свойства, которые могут быть выражены словами.   

– Нам следует сделать так, чтобы гость из мира богов правильно настроился на восприятие твоей сущности. Пусть он считает тебя чем-то вроде мирового мицелия. Ты бы мог ему помочь в этом?

– Пожалуй. А какой в этом смысл?

– Я, со своей стороны, через нашего общего друга расскажу ему кое-то о земной грибнице, чтобы навести его на мысль о том, что мицелий – штука куда более загадочная, чем интернет. Есть надежда, что он тебя поймет и сделает, что положено.

– Ты прав. Давай попробуем, – щелкающий свист ответа был напрочь лишен человеческих интонаций, и старик не понял чего в нем больше – скепсиса или надежды.

Сейчас поздний вечер, почти ночь. Только что я закончил обсуждать с Петровым по телефону наш план по общению с мировым сверхразумом – космической грибницей. За прошедшие два месяца Петров почти меня убедил, что паутина, окутывающая наши миры – это некий вселенский мицелий. Всерьез его теорию я начал воспринимать только после того, как он успокоил меня, заявив, что вовсе не считает, что наши шампиньоны, лисички и мухоморы являются космическими путешественниками и перемещаются между мирами. По словам моего друга, нашу земную грибницу он использовал всего лишь как метафору, чтобы мне стало понятно, что некие сущности, не обладающие на первый взгляд свойством разумности, при ближайшем рассмотрении могут оказаться чем-то куда более сложным и хорошо организованным, чем казалось поначалу. Впрочем, не далее как десять минут назад, Петров заявил, что земная грибница есть грубая материальная проекция тонкой субстанции, которую он называет вселенским мицелием, и посоветовал мне на ближайшее время воздержаться от употребления грибов в пищу. Судя по последовавшему за этим продолжительному каркающему смеху неприятного тембра, Петров пошутил, но грибов я сегодня есть не буду. И завтра, скорее всего тоже.

Что касается «унизительной и фатальной предопределенности», от которой мы, якобы, избавили наш мир, мне и здесь далеко не всё понятно. Более того, после двухмесячных размышлений на эту тему, я ощутил, что совсем запутался. На мой вопрос, как лично я ощущу последствия вмешательства в наше реальное прошлое – ведь сразу же после такого вмешательства произойдут изменения в сегодняшнем мире, который отныне не связан предопределенностью, Ричард ответил стандартным советом – не забивать голову чепухой, которой не понимаешь. Роберт Карлович, когда я его спросил об этом же, с удовольствием поведал, что всё то, что я в состоянии наблюдать, является суммой вероятностных и неопределенных процессов микромира, которые все суть комбинации секвенций с нулевым временем безразличия и удалился страшно довольный собой, полагая, что исчерпывающе ответил на вопрос и полностью меня успокоил.

В последние дни, я всё чаще называю своего друга Петрова Ричардом. Поначалу я так его звал лишь, когда хотел напомнить о его неблаговидном поведении в другом мире по отношению к моей копии, но в последнее время это имя почти потеряло отрицательную коннотацию. В конце концов, большинство наших общих знакомых называет его именно так.

На столе звонит телефон. Это, конечно, мой друг Ричард, который сообщает, что пришло время попробовать подружиться с вселенским мицелием, и я могу занять место в треугольнике из пирамидок. Я не спеша усаживаюсь в середину заранее составленного треугольника и прикрываю глаза. Я знаю, что сейчас прозвучит грэйс.

Примечания.

1.

Перечисляются стандартные имена – соответственно, китайские, индийские, тибетские и американские. Для русских фамилий было бы Иванов, Петров, Сидоров.

2.

Спустя пару месяцев, Петров признался, что, обозначив белую пирамидку буквой «Т», он имел в виду слово «терминирование», предположив высокий потенциал зеркальный секвенций в этой части.

3.

Дхарма – в ведической философии истинная реальность, основа бытия.

4.

Как вскоре оказалось, ничего нового за прошедшую ночь Петров не узнал, и заявление о новых обстоятельствах – прямая ложь, до которой Петров, по его словам, никогда не опускался.

5.

Описанию этих событий посвящена книга «Смерть – понятие относительное».

6.

На бедном и невыразительном английском языке моё предложение прозвучало так: «Some vodka?» Фу, самому противно!

7.

Юра так и сказал «Davai». Не зря, всё-таки, многие считают его неплохим поэтом с отличным чувством языка.

8.

При этом русский рокер сказал: «Ну, давай за знакомство!», а чопорный американский сценарист ограничился обычным «Cheers». На самом деле, я не такой!

9.

Как выяснилось позже, песен Скрябин, действительно, не писал. То, что я принял за песню, оказалось хоровым финалом его Первой симфонии – несколько дней спустя мне об этом рассказала Алена, наш композитор.

10.

Постоянное место жительства.

11.

Интересное дело, подумал я, читая письмо. Значит Хия, когда несколько месяцев назад знакомилась со мной и демонстрировала отстраненность, переходящую в неприязнь, знала к тому времени меня уже лет пять, и, судя по фотографии, знала довольно близко.

12.

Подробно об этом можно прочитать в книге «Секвенториум. Основание».

13.

Об этом подробно в книге «Секвенториум. Основание».