Укротитель Медузы горгоны.

Глава 16.

– Давай кричи, – велел Миша. – Слышишь меня? Зови на помощь. Мне нельзя вмешиваться, поскольку я работаю под прикрытием.

– Что делать надо? – не поняла я.

– Это ты нашла Розалию, а значит… – начал Невзоров.

Но тут за кулисами появилась Мускатова и кокетливо спросила:

– Эй, чем вы тут занимаетесь?

Миша ткнул меня в бок.

– Помогите! – послушно пискнула я. – Там… внизу… тело…

Не успела я выговорить последнее слово, как до меня дошло: это не спектакль, не кино, не модный показ, а самая реальная реальность. Розалия Марковна, злившаяся на меня, умерла. Недавно я стояла в темноте почти рядом с трупом…

Меня от ужаса бросило в жар, потом затрясло в ознобе и стало душно. Я попыталась сделать вдох, шагнула вперед, уткнулась носом во что-то мягкое, податливое, пахнущее смесью корицы-меда-ванили, закрыла глаза и услышала из тьмы:

– Степанида, ты как?

– Нормально, – пробормотала я, еле ворочая языком, – все супер.

– Здорово, ты пришла в себя, – произнес знакомый голос.

Я разлепила веки, поняла, что лежу на диване в приемной перед кабинетом Льва Яковлевича, а рядом сидит на стуле бармен Витя.

– Зая очнулась! – обрадовался он. – Кофейку сгоношить?

– Что случилось? – простонала я.

Витя всплеснул руками.

– Вау! Ты не помнишь?

Я с трудом приподнялась и села.

– Нет.

– Ты нашла Розалию, – зашептал Витя. – Я как раз за сцену заглянул, буквально в ту минуту подоспел, как ты сознание потеряла. Мы с Мишей тебя сюда принесли. Лев Яковлевич вне себя! Тут такое творится!

– Какое? – пробормотала я. – Что еще хорошего случилось в театре «Небеса»? Эпидемия чумы?

Мой взгляд обежал приемную главного режиссера и остановился на доске, где вывешивают объявления для сотрудников. Сейчас она была почти пуста, только посередине белел листок, на котором крупным шрифтом было написано: «В театр доставили урны для праха. Всем срочно забрать свои и заполнить личным пеплом. Кто не возьмет урну вовремя и не насыплет туда свой прах, будет лишен премии».

– Что это? – прошелестела я.

– Где? – оглянулся Витя.

Я показала рукой на записку.

– Еще вчера ее тут не было. Вот жуть!

Но Витя отреагировал спокойно.

– А, ерунда. Лева приступает к репетициям пьесы «Отелло». Похоже, его пробило на креатив, говорят, он придумал гениальную постановку. Начинается смешно: все персонажи уже умерли, актеры открывают урны с прахом и высыпают его на сцену. Прикольно.

– Понятно, – остановила я бармена. – Действительно, забавная пьеска. Просто обхохочешься! А что с «Ромео и Джульеттой»?

Витя закатил глаза:

– Дорога-а-ая! Это просто драма, переходящая в фарс. Два дня подряд отменять премьеру из-за форс-мажорных обстоятельств невозможно, и Обоймов решил, что спектакль должен состояться. Первое действие в разгаре.

Я вскочила:

– А кто играет Джульетту? Таткина?

Бармен вскинул брови:

– С чего тебе столь дикая мысль в голову залетела? Ольга костюмер.

– Она актриса, – пробормотала я, – много раз говорила, что мечтает выйти на сцену, поэтому и работает в «Небесах», пусть не на творческой должности. По словам Оли, Лев Яковлевич обещал ввести ее в спектакль «Отелло». А еще Таткина выучила все заглавные роли и только поджидает, когда Обоймов ей скомандует выйти на сцену. Я бы на ее месте сегодня не растерялась и предложила свои услуги. Хотя вроде бы заменять умершую актрису плохая примета.

– Кто тебе наговорил этих глупостей? – фыркнул Витя. – Вот семечки щелкать или текст с ролью уронить – это к провалу. Еще свистеть нельзя. И некоторые не любят по ходу действия в гробу лежать. А выйти вместо того, кто ласты склеил, – милое дело. Может, Таткина спит и видит, как ей примой стать, но когда Лева сегодня остатки волос на лысине драть стал, она к нему не бросилась со словами: «Роль назубок знаю, готова выйти на сцену», а тихонечко слилась в свой загашник.

– Так кто Джульетта? – удивилась я. – Мускатова?

– Нет, – засмеялся Витя. – Света у нас тонкая натура, она в истерику ударилась, ее в гримерку отвели. Икала и квакала так лихо, что ее, если не знать о полном отсутствии у Мускатовой таланта, можно было бы заподозрить в прекрасно разыгранной сцене.

– Хочешь сказать, что спектакль идет при отсутствии Джульетты и кормилицы? – с недоверием спросила я. – Ромео и Лоренцо остались вдвоем?

– Еще кошка Меркуцио, – хихикнул Витя. – Нет, Мускатову подменила Софья Борисовна. Она настоящий профессионал, непонятно, почему в отстойник под названием «Небеса» попала. Иратова сразу обстановку правильно оценила, сказала: «Лева, я буду готова через три минуты». А вот с Джульеттой прямо волшебная ситуация.

Бармен вскочил и стал жестикулировать.

– Представь себе картину… Левая кулиса. У Льва Яковлевича пена изо рта капает. Таткина сжалась в комок и стоит у стены, поджидает, когда можно будет удрать. Софья Борисовна помчалась переодеваться в кормилицу. Мускатова бьется в истерике в прямом смысле слова – свалилась на пол, затылком и пятками по паркету стучит. Клюев в шоке. Ершов бормочет: «Надо отмену объявлять». Обоймов на него набросился, шипит: «Второй раз за неделю? У нас и так сборы фиговые! Начинаем спектакль!» Иван Сергеевич ему разумно говорит: «Лева, может, ты хороший режиссер и замечательный владелец театра, но сейчас хрень затеваешь. Без Джульетты никак!» А директора понесло: «Справимся, сам буду реплики из-за кулис подавать. Изменим концепцию: Джульетта у нас невидимка. Вы профессионалы или куски дерьма?» И тут…

Витя выдержал театральную паузу.

– И тут все видят, как из коридора выплывает Глаголева, в костюме, причесанная, в гриме.

Я плюхнулась на диван.

– Не может быть! Она же умерла!

– Кто тебе сказал? – хихикнул Витя.

– Миша, – сказала я от растерянности правду. Но сразу попыталась исправить положение: – То есть я видела ее, нашла в подвале, Розалия не дышала.

Витя погрозил мне пальцем.

– Дорогая, ты не Склифосовский, чтобы диагнозы ставить. В общем, наша шестидесятипятилетняя девушка жива. Повезло старой карге по полной программе. На параллельной улице расположена кардиологическая клиника, и наши осветитель с рабочим сцены, никак не запомню, как их зовут, отнесли туда Глаголеву, сейчас она в реанимации. Софья Борисовна после спектакля пойдет в клинику узнать, что нужно. Представляешь, сколько времени «Скорая» по пробкам к театру добиралась бы? Не дождалась бы Глаголева машины, ей предстояло отбросить тапки. Но у нее мощный ангел-хранитель, он ей инфаркт по соседству с больницей устроил. Встречаются такие люди, они и из говна варенье сварят.

– Если Глаголева угодила в палату, то она никак не могла надеть костюм и явиться на спектакль, – прервала я Витю.

– Дорога-а-ая! Ты права, – согласился бармен. – Но оцени ситуэйшен. Народ наш аж позеленел, но потом ясно стало: вовсе не Роза приперлась, а незнакомая бабенка. Подошла к Леве и чирикает: «У вас форс-мажор. А я прекрасно знаю роль, являюсь профессиональной актрисой. Меня зовут Лариса Лурье». Ну, фамилию она, я уверен, выдумала, но в остальном не сбрехала. Обоймов глаза выпучил, а мадам спокойно так Клюева под зад пнула, на сцену выскочила и давай монолог шпарить. Никто ей не разрешал спектакль начинать, сама разобралась. Иван Сергеич Леву по плечу стукнул и в действие вклинился. Не успели Ромео с Джульеттой диалог начать, как Таткина объяснила: «Она платье в костюмерной взяла без спроса, воспользовалась тем, что я здесь была. Вот пройда!» Обоймов налетел на Ольгу: «Нечего на других наезжать, двери запирать надо! Ты коза, блин!» Таткина разревелась и убежала. Чего сейчас на сцене происходит, понятия не имею, но поскольку никто по кулисам не носится и не орет, нормально телега громыхает. Ты вообще как, очухалась?

– Да, – подтвердила я – Только ноги дрожат.

– Дорога-а-ая! – пропел Витя. – Тогда ты еще посиди тут, а я сношусь, посмотрю, что там да как. На вот, полистай журнальчик.

Бармен схватил со столика глянцевое издание и сунул мне в руки.

– Не скучай. И не выходи в коридор, Мишель велел, чтобы ты его здесь ждала. Не надо с женихом спорить, а то он тебя бросит. Степа, скажи, Робертино собирается показ устраивать?

Мои мысли были так далеки от фирмы «Бак», что в первую секунду я не сообразила, о ком идет речь.

– Робертино? А кто исполняет его роль?

– Дорога-а-ая, – промурлыкал Витя, – я про Бризоли. До меня дополз слушок, что он нанимает моделей. Так?

– Вполне вероятно, но точно не знаю, – осторожно ответила я.

Витя поправил идеально уложенные волосы.

– Плиз, замолви за меня словечко.

Я опять попыталась увильнуть от прямого ответа.

– Я прикреплена к французскому театральному проекту, не заглядываю в офис «Бак».

Бармен надулся.

– Врушка! Не хочешь мне помочь. Неужели трудно? Скажи Робертино правду: «Господин Бризоли, в Москве есть только один человек, способный правильно донести до широких масс идеи вашей новой коллекции. Это ангельски харизматичный, брутально-нежный, умный, тонкий, образованный, пластичный, дисциплинированный Виталий Бобров с фигурой греческого бога». Особенно нахваливать меня не надо, просто будь честной. О’кей?

Наглые небесно-голубые глаза Вити, окаймленные черной подводкой, уставились на меня. И что мне оставалось делать?

– О’кей, – выдавила я из себя.

– Дорога-а-ая, – обрадовался бармен. – Обожа-а-аю тебя! Степонька, сейчас одним глазком посмотрю, как на сцене дело вертится, потом сварю тебе мой фирменный капучино и подам с ванильными крендельками. Отдыхай, май лав!

Витя веселым зайчиком выскочил в коридор. Я достала мобильный, позвонила Мише, услышала сообщение про недоступность абонента, положила сотовый в карман и наткнулась пальцами на что-то маленькое, жесткое. И вытащила наружу подвеску в виде ангела, которую нашла на лестнице в подвале.

Я уже осматривала медальон, вроде сделанный из позолоченного серебра, но сейчас решила изучить его еще раз. Не очень-то я умиляюсь при виде ангелочков, а этот вообще противный – с капризным, порочным личиком и большим животом. Крылья у него раскрыты, а маленькие ручки сжаты в кулаки. Я перевернула фигурку, увидела на спине гравировку и прочитала вслух: «ОЗА». Потом вернула в карман и взяла журнал.

Он оказался очень старым, в нем была реклама губной помады фирмы «Бак», которую мы выпустили три года назад. Ну почему в приемных всегда валяются допотопные издания? То, что я держу в руках, давно разорилось и более не существует. От скуки я начала перелистывать страницы и прочла на развороте набранное крупным шрифтом название статьи: «Неудобный вопрос». Чуть ниже была фотография мужчины и текст: «Ну что, заждались горячего интервью? А мы не виноваты, что его так долго нет. Не желают селебретис отвечать на неудобные вопросы, привыкли, что журналисты присылают им после интервью материалы на вычитку и покорно вычеркивают фразы, которые звезде не нравятся. Но у нас все иначе. Слово не муха, вылетит, не поймаешь и газетой не прихлопнешь. Мы ничего не правим. Сказал «а»? Не переделаем его в «ы». И вопросы у нас ой какие жесткие. На них решаются отвечать лишь очень храбрые люди. Такие, как известный в прошлом каскадер, а ныне водитель автобуса Мирон Львов».

Я еще раз посмотрела на снимок. Мирон Львов? Редкое имя, не самая распространенная фамилия и далеко не простая биография: неудавшийся актер, исполнитель трюков, инвалид, водитель… О, да передо мной интервью с одной из жертв серийного маньяка! С тем мужчиной, который после затянувшихся телесъемок не поехал домой, а остался ночевать в гримвагене и сгорел в нем. Мои глаза побежали по тексту…