Укротитель Медузы горгоны.

© Донцова Д.А., 2013.

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013.

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru).

Глава 1.

– Само в руки приплывает лишь дерьмо, за жемчугом придется нырять…

Я выронила из рук кисточку для нанесения румян и нагнулась за ней, случайно задев локтем даму не самого юного возраста, которую при помощи макияжа почти превратила в Джульетту.

– Надеюсь, ты не собираешься накладывать мне грим дрянью, которая побывала на грязном паркете? – тут же спросила она с недовольным видом.

– Конечно, нет, Розалия Марковна, – смиренно ответила я.

Актриса скривилась так, словно хлебнула уксуса, и повторила:

– Само в руки приплывает только дерьмо, за жемчугом приходится нырять. Когда в театр приглашают первую попавшуюся девицу-неумеху, то не стоит ожидать, что она тебя искусно загримирует. Но Льву Яковлевичу не хочется лишний раз напрягаться, чтобы найти первоклассного специалиста. Да и денег ему жалко, практикантке-то можно платить копейки. Где француз? Мне обещали, что со звездами будет работать… мм… Д’Артаньян или как там его зовут. И что? Сегодня я увидела не пойми кого. Девушка, вы займетесь наконец моими глазами?

– Предпочитаете более яркий макияж? – осторожно поинтересовалась я.

Дама воздела руки к потолку:

– О, боги Эллады, пожалейте Елену Прекрасную! Впрочем, я сейчас Елена Ужасная. Оказывается, с помощью неумелого макияжа можно испортить даже мое красивое лицо. Где металлические тени?

– Металлические? – удивленно переспросила я.

– Золотые, похожие на лак, – неожиданно мирно уточнила скандалистка. – Вчера Светка Мускатова с такими появилась, и наивная публика устроила ей овацию. Вот никак не пойму, почему Лев Яковлевич эту лошадь к нам в театр пригласил. За каким дьяволом он Светлану в «Небеса» привел и дает ей роли? Чем эта бездарь пленила нашего хозяина и главного режиссера? Возится с ней на репетициях, как курица с яйцами. А чего стоит эта Ольга Таткина, дура-костюмерша, тоже из новеньких… Полная идиотка, все путает, никогда вовремя наряд для спектакля не принесет! Хорошо еще, Таткина на сцену не лезет, хотя твердит, что хочет стать актрисой. Господи, спаси нас от подобных кривляк! Мускатова глупа и бесталанна, не умеет ни говорить, ни двигаться, аплодисменты ей на премьере «Ромео и Джульетты» достались исключительно благодаря мастерству гримера. Конечно, Светку-то размалевал Д’Артаньян, а я стала жертвой его сто пятьдесят девятого подмастерья с двумя левыми руками. О, боги Эллады, почему вы так жестоки к Дездемоне?

Я не смогла удержать смешка. Розалия Марковна недавно отметила тридцатипятилетие. Не знаю, сколько лет грымзе на самом деле, но по внешнему виду все семьдесят, и с возрастом память вздорной мадам стала давать сбои. Фраза «О, боги Эллады» взята ею из какой-то драмы, посвященной Древней Греции, а вот Дездемона – главная героиня пьесы Шекспира «Отелло». Бедная, задушенная ревнивым супругом жена никак не могла жаловаться на немилость Зевса, Афины и иже с ними.

– Что вы нашли забавного в моих трагичных справедливых словах? – мигом обозлилась Розалия. – Смех без причины признак дурачины, любезная.

– Франсуа Арни не работал со Светланой, – возразила я. – К сожалению, главный креативный стилист фирмы «Бак» заболел гриппом.

– Кто? – заморгала прима.

– Д’Артаньян слег с температурой, – пояснила я.

– Вот уж необходимая информация! – возмутилась звезда театра «Небеса». – Мне без разницы, что произошло с каким-то гримером, не царское это дело знать о насморке, который он подцепил. Немедленно бегите к своему шефу и скажите: «Великая русская актриса Розалия Глаголева-Мирская-Багратион требует, чтобы с ее лицом работал человек, превративший крокодилью морду Светланы Мускатовой, способной демонстрировать на сцене только свои убогие сиськи, в ангельски прекрасный лик». Ну что стоите? Рысью, девушка! Приказы ведущей актрисы, на которой держится весь репертуар театра, выполняются сразу же после их озвучивания.

Я постаралась сохранить внешнее спокойствие.

– Мускатову гримировала я, Арни никогда ею не занимался. Вот уже месяц, как именно я работаю со всеми артистами. И с вами тоже.

Розалия поджала губы.

– Немедленно положите мне на веки золотые лаковые тени.

Мне совсем не трудно выполнить желание скандалистки, да только она с таким раскрасом будет похожа на оживший кошмар кладбищенского сторожа. Вздорная актриса не вызывала у меня добрых чувств, но профессиональная гордость не позволяла сотворить на лице мегеры ужас.

Я прислонилась к столику, заваленному коробками с косметикой, и попыталась объяснить:

– Лак на веках имеет обыкновение скатываться, забиваться в морщины, что визуально старит лицо. Кроме того, после… э… тридцати разумнее избегать излишне яркого макияжа, даже работая на сцене. Лучше высветлить…

– Морщины? – заорала Розалия. – У меня?

Я поняла, что ляпнула глупость, и кинулась ее исправлять:

– Человек рождается со складкой на верхнем веке, которая вовсе не является признаком возраста…

Скандалистка вскочила, движением руки смела на пол штук десять палеток с тенями и румянами, раздавила их и ринулась вон из гримуборной. Когда синяя от злости актриса подлетела к двери, та распахнулась, и на пороге появилась пожилая дама в фиолетовом платье. Розалия и не подумала уступить дорогу. Она, чуть не сбив гостью с ног, выскочила в коридор и с воплем «Лева! Лева!» – кинулась в кабинет главного режиссера.

– Маме-медведице забыли предложить мед на завтрак? – весело спросила актриса Иратова, переступая порог. – Чем ты ее, Степонька, разозлила? Хотя это глупый вопрос. Розе, чтобы взлететь ракетой, особого повода не требуется.

– Здравствуйте, Софья Борисовна, – сказала я, – рада вас видеть. Жаль, что Лев Яковлевич не дал вам роли в новой постановке, я бы вас загримировала.

– О, слава богу, душенька, что я в «Ромео и Джульетте» не занята. Кого мне там играть? Мое амплуа – комическая старуха, а не юная героиня, – ответила актриса.

Я присела на корточки и стала собирать обломки палеток. Не так давно я, Степанида Козлова, училась в педагогическом вузе, сдавала экзамены по зарубежной литературе. И конечно, проштудировала всего Шекспира. Я отлично помню, что Джульетте было четырнадцать, ее матери подкатывало к тридцати, а кормилице едва исполнилось сорок. В шестнадцатом веке люди рано умирали, поэтому, вступив в возраст, который в наши дни называется подростковым, считались уже взрослыми людьми. Роль Джульетты обычно дают молодой актрисе, и меня удивляет, что Лев Яковлевич Обоймов, главный режиссер театра «Небеса», поручил Глаголевой изображать юную влюбленную. На мой взгляд, Розалии больше бы подошла роль одной из трех ведьм в бессмертной трагедии «Макбет».

– Душенька, у меня к тебе просьба, – сказала Софья Борисовна.

Я выпрямилась:

– Для вас что угодно!

– Ой, милая, это опасное заявление, – засмеялась актриса и достала из кармана юбки тюбик. – Пожалуйста, попытайся сделать так, чтобы Иван Сергеевич воспользовался перед сегодняшним спектаклем этим средством.

Я удивилась:

– Что это?

– Гель для фиксации зубных протезов, – смущенно пояснила Иратова.

Я машинально взяла упаковку, увидела, что название написано иероглифами, и повторила:

– Гель для фиксации зубных протезов? Мне надо вручить его Ивану Сергеевичу Клюеву, который сегодня играет Ромео?

– Верно, солнышко, – кивнула Софья Борисовна. – Сейчас все объясню. Ваня вчера получил от стоматолога новые челюсти. Прежние-то он сломал, вцепился ими в жесткое яблоко и – готово. Вот уж верно говорят, старый, как малый, ума совсем нет. Я ему сто раз твердила, что с пластиковыми клыками аккуратней надо обращаться, а он в ответ вечно шипел: «Отстань! Почему ты решила, будто у меня своих зубов нет?».

– А и правда, почему? – воскликнула я. И тут же прикусила язык, подумав, что бестактно задавать этот вопрос.

Софья Борисовна засмеялась:

– Ах ну да, ты же, душенька, небось не в курсе… Мы ведь с Иваном десять лет в законном браке прожили, и он еще тогда перед сном обе челюсти в стакан клал. Сомневаюсь, что после нашего развода что-либо изменилось.

Я попыталась отказаться от ее поручения.

– Отчего вы сами к Клюеву не подойдете? Мне это не очень удобно. Иван Сергеевич может обидеться, если к нему ни с того ни с сего подскочит посторонняя девица и предложит это средство.

Софья Борисовна криво улыбнулась:

– Ваня хорош собой, талантлив, добр, щедр, но, к сожалению, не умен. И главное, привык за годы нашей совместной жизни рассчитывать во всем на меня. Пять лет назад мы расстались, он ушел к молодой красотке. Я его предупреждала: «Милый, одумайся!» Но нет, ударила дурачку страсть в голову. Или, вернее, пониже пояса. Живет теперь Ванечка в большой семье: супруга, теща, тесть, кузены, кузины. Никто из них не работает, все сидят у Клюева на шее. Ну и, конечно, очень ему хочется юным казаться. Этаким зеленым горошком. Моих советов он не слушает. Прямо как глупый подросток, готовый с матерью спорить по любому поводу только потому, что та ему самый близкий, родной человек. Если я ясным солнечным утром воскликну: «Ах, какой чудесный день!» – Иван живо закричит: «С ума сошла? Альцгеймер подцепила? Ночь на дворе!» Он нынче при каждой возможности говорит окружающим, что его бывшая супруга Соня дряхлая баба-яга, а он – белый лебедь. Смешно, право… Стоматолог у нас один, он намедни мне позвонил и предупредил: «Соня, внуши глупцу, что заказанные им протезы плохо держатся. Надо было делать те, что я ему рекомендовал. Но они на порядок дороже, а с Ваней его новая фифа заявилась и все талдычила: «Зачем много платить? И так сойдет. Орехи мужу не грызть, деревья не точить, он не белка и не бобер».

Софья Борисовна перевела дух и продолжила:

– Дантист мне гель дал. Я, старая дура, действительно чувствую ответственность за Ваню. Десять годков совместной жизни со счетов не сбросишь. Вот и волнуюсь. Протезы-то, что называется, с пылу, с жару, позавчера получены, а сегодня Иван в них впервые играть собрался. А ну как челюсти потеряет? Ты, Степа, девочка умненькая, придумай, как болвану объяснить: раз уж попалась ему жадная жена, пусть посадит свои дешевые пластмассовые зубы на качественный японский гель. Тебе, наверное, кажется странным, что я о бывшем муже забочусь? Но нас многое связывает, есть общие воспоминания. Ну, например, как мы вместе пришли сюда, в «Небеса». Было столько надежд! Нас, ветеранов, с кем Лев Яковлевич театр создавать начинал, всего трое осталось: мы с Иваном Сергеевичем да Гриша Ершов.

– А Розалия Марковна? – полюбопытствовала я.

Иратова улыбнулась:

– Глаголева позже появилась. И сразу велела себя примой величать. Я думала, она у нас надолго не задержится, ан нет, укоренилась. А вообще-то в театре большая текучка. Вот не так давно Обоймов Светлану Мускатову взял. Талантливая актриса… Ой! Телефон!

Софья Борисовна выхватила из кармана мобильный.

– Петяша, ты где? Мама уже бежит…

Продолжая разговаривать с сыном, Иратова выскочила в коридор. Я опять присела и принялась собирать раздавленные палетки.

Наверное, настало время объяснить, каким образом я, правая рука Франсуа Арни, главного креативного стилиста косметической фирмы «Бак», и одновременно его самая любимая мордочка для раскрашивания, очутилась за кулисами театра «Небеса» в роли гримера. Что меня сюда занесло?

Глава 2.

Полгода назад Франсуа прибежал к Роману Глебовичу Звягину, владельцу холдинга «Бак», с предложением поучаствовать в неделе театра, которую устраивает парижский союз любителей Шекспира. У Франсуа море приятелей по всему миру, и один из них, Йон Касти, является отцом-основателем вышеупомянутого сообщества, в членах коего состоят приятные, однако не имеющие ни малейшего отношения к искусству люди, в основном владельцы мелкого бизнеса. Сам Йон имеет несколько обувных магазинов и очень хочет, чтобы придуманная им неделя театра обрела статус международной.

Если честно, то сие мероприятие следовало бы назвать «Неделей самодеятельных коллективов», потому что фанаты английского драматурга ставят спектакли, роли в которых исполняют непрофессиональные актеры. В позапрошлом году для участия в акции приехало три французских коллектива. Рыбаки из Марселя играли «Сон в летнюю ночь», парикмахеры из Лиона замахнулись на «Гамлета», а ассоциация водопроводчиков Версаля показала «Ричарда Третьего». Йон оповестил о событии все парижские газеты, разослал приглашения, но пресса дружно проигнорировала мероприятие, ни в одном средстве массовой информации не появилось даже пары строк о Неделе. Ясное дело, ее участники и организаторы расстроились. Тем не менее энтузиасты решили не сдаваться. Даже задумали объявить следующую неделю международной. Касти понадобилась зарубежная труппа, которая приедет в Париж со своей постановкой. Он почесал в затылке и позвонил Арни с просьбой:

– Дорогой, найди в России какой-нибудь театр с пьесой Шекспира в репертуаре и от имени нашего общества пригласи его поучаствовать в Неделе. Но учти, денег у нас не густо, оплатить перелет Москва – Париж – Москва мы не сможем. Питаться актеры тоже будут за свой счет, и визы добывать самостоятельно. А вот на гостиницу им тратиться не придется, один из членов союза поселит гостей в принадлежащем ему общежитии для гастарбайтеров.

– Пока все, что ты рассказал, звучит непривлекательно, – констатировал Франсуа.

А Касти продолжал уговоры:

– Ты недослушал. Мы сделаем подарки, российские актеры смогут выбрать и бесплатно получить одежду, обувь, косметику. Естественно, в магазинах, находящихся в собственности членов нашего союза. Еще я организую экскурсии по музеям. И самое главное: справедливое и беспристрастное жюри присудит гостям из России Гран-при, театр получит возможность в дальнейшем писать на своих афишах, что является победителем конкурса «Неделя Шекспира в Париже».

– Ладно, я попробую найти труппу, – согласился наконец Арни и попрощался с Йоном.

Затем он помчался к Звягину. У общительного сверх меры Франсуа сразу родилась идея предложить поездку одному из своих московских приятелей, Льву Яковлевичу Обоймову, главному режиссеру коллектива «Небеса».

Вы слышали о таком театре? Я – нет. Но главное, что о нем знал наш Арни, активности которого могут позавидовать все электрические веники земного шара. Я имею в виду новомодные роботы-пылесосы.

Франсуа изложил Роману свой план.

– Фирма «Бак» выступит спонсором поездки, а за это получит от парижан Гран-при за макияж.

– А что, есть такая номинация в конкурсе? – удивился Роман.

– Нет, но общество любителей Шекспира быстро ее создаст, – пообещал Арни. – Вам дадут хрустальный кубок.

И дело завертелось. Прежде всего Обоймов в кратчайшие сроки поставил спектакль «Ромео и Джульетта». Сегодня состоится его второй показ в Москве, а в конце лета «Небеса» отправятся в город любви и духов. Фирма «Бак» объявлена спонсором поездки и всей постановки. В театре используются только наши средства, а гримировать актеров должны Арни и я.

Йон Касти потирал руки, члены союза ликовали, предвкушая статьи в прессе. Все шло хорошо, и в прошлую среду, пожалуй, впервые после основания театра, случился аншлаг, пришлось даже вносить дополнительные стулья. Пиар-отдел «Бака» постарался на славу, отправил журналистам приглашения с текстом: «Театр «Небеса», участник предстоящей международной Недели Шекспира в Париже, будет рад видеть вас на спектакле «Ромео и Джульетта». По окончании его вас ждут показ мод, фуршет и ценные подарки от фирмы «Бак», спонсора постановки».

Журналисты примчались плотной толпой и в предвкушении дармового ужина и пакетов с косметикой не заметили, что Джульетта, мягко говоря, далеко не юная девушка, а Ромео изрядно потрепан жизнью.

Очень довольный удачной премьерой Франсуа вернулся домой, а утром не смог подняться с постели – его внезапно свалил грипп. Остается лишь гадать, где Арни в июне умудрился подцепить вирус. Поэтому сегодня мне пришлось самой гримировать капризную Розалию Марковну. А теперь еще просьба от Софьи Борисовны… Правда, Иратова, в отличие от Глаголевой, очень милая дама.

Уже целый месяц я прихожу в «Небеса» и обучаю местных гримерш Лену и Олю искусству макияжа. Девочки они приятные, но неумелые, поэтому пришлось начинать с азов. А все актрисы, даже те, кто не занят в «Ромео и Джульетте», услышав, что к театру временно прикреплены специалисты фирмы «Бак», стали требовать, чтобы их готовили к выходу на сцену Арни и Козлова. И тут я столкнулась с большой проблемой.

Ни одна профессиональная манекенщица не станет спорить с визажистом, указывать ему, как лучше выделить ее глаза, и капризничать из-за якобы не подходящего цвета помады. Сегодня мир моды не терпит истеричек. Не нравится тебе нарисованное лицо? Пошла вон! За дверью топчется очередь из девушек, готовых на все ради контракта с известной фирмой. Да, в середине двадцатого века, даже в восьмидесятых, «вешалки» могли поскандалить или бросить фразу: «Да я меньше, чем за десять тысяч долларов, не поднимусь с дивана!» Но те благословенные времена миновали, сейчас никто не станет сюсюкать перед девицей, у которой нимб зацепился за рога. Устроишь один раз визажисту разнос, и все, телефон замолчит, на показы приглашать перестанут. Нынче фэшн-бизнес живет по принципу «незаменимых моделей нет».

Поэтому я, приученная к послушанию тех, кто садится передо мной в кресло, спокойно приступила к работе над лицом Глаголевой. Начала накладывать ей тон и вдруг услышала недовольный голос:

– Так не хочу! Возьми розовый!

Одного дня мне хватило, чтобы понять: Розалия скандальна и, увы, ничего не понимая в макияже, отчаянно уродует себя. Хотите пример? Пожалуйста! У нее обесцвеченные до пронзительно-белого цвета волосы длиной чуть ниже ключиц и косая челка, прикрывающая один глаз. Челка меня не раздражает, а даже радует: хорошо, что она камуфлирует хоть одно собственноручно и вульгарно накрашенное дамой око. Ну почему бы госпоже Глаголевой не сделать элегантную стрижку и не придать волосам медовый оттенок? Она сразу стала бы выглядеть моложе. Кроваво-красная помада, румянец цвета взбесившейся клюквы, кислотно-голубые тени на веках и ресницы, покрытые сантиметровым слоем туши, не улучшают положения. Чем старше человек, тем незаметнее должен быть макияж. Но Розалия Марковна по сию пору считает себя юной чаровницей, и без слез смотреть на нее невозможно. К сожалению, прима театра «Небеса» принадлежит к категории людей, которые любой профессиональный или просто добрый совет воспринимают как оскорбление.

Вот Софья Борисовна Иратова диаметральная противоположность Глаголевой, она подошла ко мне и попросила:

– Душенька, сейчас в парфюмерных магазинах столько всего! А моя молодость прошла во времена пудры «Кармен» и туши в пластиковой коробочке, куда перед тем, как взять щетку, смахивающую на зубную в миниатюре, приходилось от души поплевать. Ты небось с такими средствами не сталкивалась.

– Никогда не видела, но слышала о них от своей бабушки, – улыбнулась я.

– Современной молодежи повезло, – подхватила актриса, – а мне привалила удача хоть на старости лет порадоваться качественной косметике. Сделай одолжение, объясни, что мне лучше купить и как этим пользоваться.

Понятное дело, на следующий день я притащила Иратовой чемодан подарков от фирмы «Бак» и показала, какой макияж ей подойдет днем, вечером и так далее.

– Разбила наборы? – прозвенел над ухом резкий дискант.

Я подняла голову, точно зная, что сейчас увижу Светлану Мускатову. Она одна разговаривает таким визгливо-металлическим голосом. Актриса передвигается совершенно бесшумно, она маленькая, худенькая, со спины смахивает на подростка, умудряется подкрасться к вам незаметно и оглушить вопросом. Сколько ей лет? Полагаю, тридцать пять – сорок, навряд ли больше.

– Помочь? – спросила Света.

Я выпрямилась:

– Спасибо, уже все.

Мускатова округлила глаза:

– Там Роза кабинет Левы разнесла. Требовала твоего увольнения. Знаешь, что ей наш царь заявил?

Я выбросила в корзинку остатки палеток.

– Даже не догадываюсь.

Актриса шлепнулась в стоящее у зеркала кресло.

– Передаю речь Левки дословно. «Если тебе не нравится Степанида, я попрошу ее более тобой не заниматься. Выгнать Козлову я не имею права, она в театре не работает. Имей в виду, Степа – любовница самого Звягина, владельца фирмы «Бак», нашего щедрого спонсора, олигарха, миллиардера. Вот шепнет она своему папику на ушко: «Рома, меня в «Небесах» обидели», и кирдык, не будет нам ни Парижа, ни премьеры «Отелло» в будущем сезоне. Ведь Звягин намерен после этой Недели Шекспира помочь нам с постановкой «Отелло». Ты же знаешь, какой там безумный реквизит, он стоит бешеных бабок. У Дездемоны восемь костюмов! Или ты хочешь играть жену Отелло в рубище? Понимаешь ведь, что нужны деньги?» И ушла от него Розалия тихая-тихая. А ты правда со Звягиным спишь?

Я сделала вид, что роюсь в гримкофре.

Многие сплетни на редкость живучи. Мы с Романом близкие приятели, но никаких интимных отношений у нас с ним и в помине не было. Да, одно время я была влюблена в Звягина, но потом нежное чувство сошло на нет, а вот дружба осталась. Кстати, он сейчас счастливо женат. Его пасынок Антон, которого молва тоже объявляла моим любовником и женихом, обзавелся семьей в один день с отчимом. Если послушать сплетни, я просто роковая женщина, ухитрившаяся спать одновременно со всеми представителями семьи Звягиных.

Честно говоря, я думала, что народ уже перестал чесать языки на мой счет, и старые истории давно никому не интересны[1], но, оказывается, они на рысаках доскакали до театра. Интересно, кто распускает эти слухи? В «Небесах» работаем только мы с Франсуа, а он никогда не станет судачить обо мне, ему это совершенно не нужно. Вот о Шупетт, кошке великого модельера Карла Лагерфельда, он вам сообщит все, назовет фирмы, которые изготовили для нее домики, ошейники и прочее. Шупетт имеет вес в фэшн-мире, а кто такая Козлова? Нет, Франсуа ко мне прекрасно относится, но я простой визажист, мне далеко до гуру моды и его любимицы из семейства кошачьих.

– Хорошо иметь под боком мужчину, который может решить все твои проблемы, – продолжала Светлана. – Степа, а у твоего приятеля случайно нет друга, которому нужна прекрасная во всех отношениях женщина?

От ответа меня спас резкий дребезжащий звук, долетевший из коридора.

– Ой! Предварительный звонок! – подпрыгнула Светлана. – До начала осталось двадцать минут, а я не одета! Представляешь, Ольга сегодня уродскую юбку и блузу кормилицы в мою гримерку не принесла, придется в костюмерную бежать. Кстати, Таткина и в прошлый раз не почесалась. Клюеву, Розе, Григорию Семеновичу все разложила, а на мой вопрос, где костюм, рожу скорчила: «У меня всего две руки. Ничего, не развалишься, если сама на склад смотаешься». Натуральную истерику устроила, рыдала, твердила: «Я не подавальщица, я актриса, не обязана капризы Мускатовой исполнять». Вот здорово! Если нанялась костюмершей, то должна заниматься одеждой и аксессуарами. Не нравится? Увольняйся. Понятное дело, Ольга всем, кто на сцену выходит, завидует, но надо же как-то бороться с демонами в душе. Вчера вечером она во всеуслышание заявила: «Завтра Мускатова сама за костюмом пойдет. Я ее обслуживать не стану. Опять, наверное, корзинку забудет и на выход опоздает». Ну да, на первом представлении я очень нервничала, поэтому не вспомнила про котомку, с которой кормилица появляется. Хорошо, за минуту до выхода спохватилась. Помчалась за ней, аж пятки дымились! Чуть Софью не сшибла. Потом пришлось извиняться и сослаться на свою дырявую память. А ты заметила, что Таткина никогда людям в глаза не смотрит? Вечно в сторону косится. Надеюсь, она себе дверью гримвагена пальцы прищемит. Ой, заболталась я совсем!

Я посмотрела вслед умчавшейся Мускатовой.

«Небеса» не богатый коллектив, со сценической одеждой у них туго, поэтому Роман Глебович приобрел для спектакля «Ромео и Джульетта» роскошные наряды. Платье Джульетты, камзол Ромео и прочее доставили на склад театра три недели назад, в пятницу. А в субботу, когда костюмерша Оля явилась на работу, обнаружилось, что местные крысы прогрызли бархат, парчу, шелк и закусили стразами. Звягину пришлось заказывать костюмы еще раз. Их привезли непосредственно перед премьерой и сейчас держат в так называемом гримвагене, небольшом автобусе, который стоит на заднем дворе.

Костюмер Ольга Таткина должна разносить одежду по гримеркам, а после спектакля собирать и прятать ее в вагончике. Однако Таткина недолюбливает Мускатову и не упускает возможности сделать той пусть маленькую, но гадость. Оля постоянно подчеркивает, что Света не звезда, поэтому ее очередь последняя. К сожалению, за кулисами «Небес» много склок и интриг.

Хорошо, что я не актриса! Вот сейчас, когда до начала спектакля осталось всего ничего, я могу не нервничать, а спокойно попить чаю, до антракта меня оставят в покое.

Я хотела достать из шкафчика пачку фруктового напитка, но тут взгляд упал на белый тюбик с иероглифами. Ой, совсем забыла о просьбе Софьи Борисовны! Надо взять гель для зубных протезов и отправиться на поиски Клюева.

Глава 3.

Пока я бегала за кулисами, пытаясь выяснить, куда подевался Иван Сергеевич, прозвенели все звонки для зрителей.

– Первый акт начинается, – прокашляло местное радио. – Лоренцо, где Лоренцо?

Я остановилась за центральным задником, положила тюбик на круглый столик, где лежала куча всякого хлама, прильнула к небольшой щели между полотнищами и стала рассматривать сцену.

Лев Яковлевич не любит, как он говорит, «замшелую классику», поэтому сделал из пьесы Шекспира нечто современное, оригинальное. А на мой взгляд, это отвратительно. Бедняга Вильям, наверное, в гробу переворачивается. Драматург никак не предполагал, что первое действие начнется со сцены смерти юных возлюбленных и весь сюжет потечет в обратном порядке. Еще режиссер усердно поработал над текстом, и теперь на афише напечатано: «Пьеса В. Шекспира и Л. Обоймова». Узнай создатель «Ромео и Джульетты» о таком соавторстве, он бы точно не запрыгал от счастья. И не пришел бы в восторг от того, что герой разъезжает по авансцене на велосипеде, а его возлюбленная, щелкая артритными коленями, бегает среди декораций с живой кошкой в клетке. Киску зовут… Меркуцио, именно она лучший друг Ромео, а текст за персонажа произносят по радио.

Но я отвлеклась, на сцене уже разворачивалось действо.

– Милый, – проворковала Розалия, останавливаясь посреди подмостков, – ты жив?

– Да, свет моей души! – патетически воскликнул Клюев и, осторожно сойдя с велосипеда, изобразил поклон. – Чем займемся?

– Может, поиграем на айпаде? – предложила Джульетта.

Зал дружно рассмеялся.

– Вот чушь собачья, – шепнул за моей спиной мужской голос.

Обернувшись, я увидела Григория Семеновича Ершова в гриме Лоренцо.

– Я о тексте, – уточнил актер. – Несчастный Шекспир… Увы, великий драматург не может защитить свои произведения от таких идиотов, как Левка.

Взгляд его переместился на столик.

– Это что?

– Гель, – ответила я.

– Хороший? – заинтересовался Григорий Семенович.

– Вроде да, – буркнула я, думая, как уговорить Клюева воспользоваться этим средством.

– Небось вреден для кожи, – вздохнул Ершов.

– Нет, он предназначен для зубных протезов, – не отрываясь от сцены, уточнила я. И услышала:

– Китайская дрянь. Одни иероглифы.

– Это японское производство, – возразила я. – Гель не мой, это собственность Иратовой.

– Значит, суперская штука, – закряхтел Ершов, – Сонька дерьма не возьмет.

Я не стала продолжать разговор, опасаясь пропустить момент, когда Клюев покинет сцену. Минут через десять наш Ромео пройдет за кулисы, распахнув центральный задник, и окажется около меня. Тут-то я и передам ему тюбик, озвучив просьбу Софьи Борисовны. Джульетта в этот момент будет петь песню о любви, у Клюева хватит времени, чтобы смазать искусственные челюсти. Потом он вернется на сцену, а я со спокойной совестью и чувством выполненного долга отправлюсь пить чай и звонить Никите Маслову, который разрабатывает дизайн-проект ремонта моей новой квартиры…

– Угостить тебя пирожком? – кокетливо спросила Джульетта у Ромео.

– Лучше сорву поцелуй с твоих уст и буду сыт любовью, – заорал Клюев.

Я поморщилась. Но деваться некуда, придется слушать диалог, не имеющий ничего общего с авторским текстом.

– О нет! Я девушка благородная.

– Любовь не знает границ.

– Пусть так! Но не дам поцелуя без любви.

– А я его сорву.

– Боюсь, боюсь!

– Не страшись, любимая. Хочешь, я тебе спою серенаду?

– Сгораю от желания, Ромео!

– Сейчас, только возьму барабан.

Публика снова заржала.

Послышался тихий скрип, центральная часть сцены повернулась, перед зрителями возникла ударная установка. Иван Сергеевич бодро вскарабкался на стул и схватил палочки. Из динамиков полетела оглушительная дробь. Зрители забили ладонями в такт, а Клюев старательно изображал из себя Ринго Старра[2] и Ника Мейсона[3] в одном флаконе.

– Танцуют все! – заорала Розалия Марковна и, выбежав в центр, стала выделывать то рок-н-ролльные, то балетные па.

– Танец престарелой лебедки с несмазанными коленями, – съехидничал за моей спиной Ершов. – Роза, не задирай так лихо ноги, еще шмякнешься на задницу! Ну просто вальс Железного Дровосека или канкан бабушки Красной Шапочки…

– Григорий Семенович, – сказала я, – как только Розалия Марковна спляшет, ваш выход. Осталось тридцать секунд. Успеете дойти до левой кулисы?

– Ты не распорядитель спектакля, а кисть с пудрой. Раскомандовалась тут! – разозлился Ершов.

– И, пожалуйста, закрепите шляпу, чтобы не упала, возьмите на столике специальные шпильки, – не обращая внимания на хамство актера, предупредила его я. – А то в прошлый раз цилиндр свалился, едва вы к Глаголевой приблизились.

– Только идиот мог это придумать – надеть на священника такой головной убор! – возмутился Григорий Семенович. – А тебе советую помолчать.

Я вновь сделала вид, что не слышу грубости, и приникла к пыльной кулисе.

Джульетта в этот момент попыталась изобразить ласточку, но потерпела неудачу, покачнулась и с размаху села на пол. Иван Сергеевич, который терпеть не может Глаголеву, буквально заорал от восторга. В ту же секунду изо рта Ромео выскочили челюсти и отлетели в сторону потерпевшей бедствие Джульетты.

– О, моя дорогая воспитанница, – закряхтел Ершов, выплывая из-за кулис и явственно хихикая. – Что валяешься тут, аки дохлый кролик?

– Тебя не спросила, – огрызнулась Роза.

Публика сидела смирно.

Что хорошо в авангардных спектаклях? Любой косяк актеров можно представить как режиссерскую находку, и никто ничего не поймет. Потеряй артист зубы во время классической постановки пьесы, народ в зале умер бы от смеха, и на следующий день толпы жаждущих увидеть повторение афронта будут штурмовать кассы. Но если представитель семейства Монтекки разъезжает на велосипеде, а девушка Капулетти отплясывает твист, то летающие протезы и приземление Джульетты на попу никого не удивляют. Значит, так и надо! Но я-то понимаю: бедный Клюев в шоке, а Роза с Григорием несут отсебятину. Причем, поскольку Ершов ненавидит Глаголеву, а та платит ему тем же, диалог явно походит на склоку.

– Тебя поднять, дитя мое? – оскалился Гриша.

– Сама встану, – рыкнула прима, опираясь ладонями о дощатый пол сцены.

Из суфлерской будки высунулась голова и зашипела:

– Ромео уходит! Уходит Ромео! Блин, Ромео, пшел вон! Факинг Ромео! Гоу хоум!

Я постаралась не расхохотаться. Ну с какой стати суфлер, он же студент театрального училища и рабочий сцены, решил общаться с Иваном на московском английском?

Ершов-Лоренцо, который тоже слышал отчаянный призыв, решил вмешаться в диалог:

– Ромео, сын мой, тебя ждет стоматолог. Он установил свою бормашину в замке герцога.

Розалия, умудрившаяся встать на ноги, наступила на валявшуюся на полу челюсть – раздался характерный звук ломающейся пластмассы – и бормотнула:

– Что за дрянь тут валяется…

Потом сделала еще шажок. Под подошву попала нижняя часть протеза, заскользила по полу, и актриса, взмахнув руками, снова приземлилась на задницу.

– Говорили нашей киске, не пей до дна виски, – заявил Ершов.

Зал захохотал в едином порыве.

Гогот вышиб оцепеневшего Клюева из ступора. Ромео вскочил и ринулся за кулисы. Я едва успела отскочить в сторону и сама чуть не упала, наступив на нечто мягкое.

– Ох, прямо на мозоль… – простонал чей-то голос.

Я повернулась и поняла, что стою на ступне Софьи Борисовны, обутой в домашнюю тапочку красного цвета. Отдернула ногу, хотела попросить прощения, но не успела раскрыть рта – Иратова схватила Клюева за руку и разразилась упреками:

– Ваня! Врач же предупреждал, что протезы никудышные. Я тебе десять лет в уши дудела, что нельзя экономить на двух вещах: на здоровье и на отдыхе. Но ты упорный идиот!

Иван Сергеевич попытался отцепиться от бывшей жены и сказал:

– Ша шмылу фофи сасша!

Софья Борисовна начала трясти его, приговаривая:

– И что теперь? Как спектакль доиграешь?

Актер замер с полуоткрытым ртом.

– Новая жена, конечно, красавица молодая, но старому дураку помочь неспособна, – продолжала Иратова. – Где сейчас твоя жена? По магазинам ходит? Ох, Ваня, Ваня, натворил ты глупостей, ушел от меня, теперь никому не нужен…

Клюев начал багроветь.

– Отштань! Шука! Шволошь!

– Может, у меня и скверный характер, – неконфликтно откликнулась Софья Борисовна и протянула Клюеву небольшую железную коробочку: – Но если с супругом, даже бывшим, беда случается, я всегда оказываюсь рядом. Возьми, Ваня, тут зубы. Когда мне утром дантист позвонил и предупредил, что твои новые протезы выпасть могут, я испугалась. Тут же вспомнила, как ты в спектакле «Ночь на кладбище» главного героя играл. Тогда система на присосках еще не была готова, и Олег Евгеньевич, спасибо ему огромное, изготовил пластмассовые мосты специально для той роли. Они легко снимались и надевались. Я их не выбросила после того, как пьесу ставить перестали, на всякий случай сохранила. И сегодня с собой прихватила. Сердцем чуяла – приключится с тобой неприятность. Вот, держи, они должны подойти.

Иван Сергеевич открыл коробочку. Я увидела две челюсти и удивилась: какие-то они странные… Вроде зубы как зубы, белые, но что-то с ними не так.

– Где гель? – повернулась ко мне Иратова.

Я схватила со стола тюбик и протянула актрисе. Та открутила колпачок, помазала пластик прозрачным гелем и велела Клюеву:

– Не стой столбом! Твой выход через секунду.

Клюев живо сцапал протезы и, забыв поблагодарить бывшую жену, умчался на сцену, где Розалия уже во всю мощь легких взывала:

– Где он? Где мой Ромео? Где единственный и желанный?

– Уф… – выдохнула Софья Борисовна. – И так всю жизнь. Вечно я перед Ваней соломку расстилаю, боюсь, как бы больно не шмякнулся.

– Хорошо, что вы такая предусмотрительная, – пробормотала я, – старые искусственные челюсти очень сейчас пригодились.

Иратова привычным жестом поправила прическу.

– У Ивана смолоду пародонтоз, вот он и потерял все зубы. Нынче можно импланты вставить, но, скажу по секрету, Клюев до одури боится бормашины, только та зажужжит, он чувств лишается. Олег Евгеньевич устал его уговаривать и рукой махнул на дурака. А съемные протезы иногда ломаются. Лет семь назад Лева поставил пьесу «Ночь на кладбище», и за неделю до премьеры Ване приспичило козинаки слопать. Ну и развалились его челюсти! Клюев к дантисту кинулся, а тот руками развел: «Быстро новые не изготовить». Хорошо, я не растерялась, попросила Олега: «Сделай моему идиоту временные, исключительно для сцены, вот только клыки надо…» О господи! Совсем забыла, только сейчас вспомнила!!

Софья Борисовна замерла на полуслове. Я в недоумении смотрела на только что весьма бойко тараторившую Иратову. Что случилось? Почему актриса растерянно моргает?

Со стороны зала понесся гомерический хохот вперемешку с бурными аплодисментами, перетекающими в овацию. Я глянула на сцену через щель в заднике.

Иван Сергеевич стоял лицом к публике, подняв руки так, как это делают цирковые артисты, удачно исполнив сложный трюк. Розалия Марковна, схватившись за живот и позабыв про клетку с кошкой Меркуцио, медленно брела к заднику, где прятались мы с Софьей Борисовной. Мне вдруг показалось, что Глаголевой плохо, у нее приступ холецистита или воспалился аппендикс, но через секунду стало понятно: Джульетта умирает со смеху.

Вообще-то профессиональные артисты приучены к разным непредвиденным, в основном комическим, ситуациям, которые случаются на сцене, а кое-кто нарочно их подстраивает, чтобы разыграть коллегу, поэтому лицедеи никогда не теряются и продолжают играть спектакль, будто так и надо. Но, видно, сейчас произошло нечто экстраординарное, если прима не смогла взять себя в руки. А Лоренцо, пытаясь спасти положение, сдавленным голосом нес совсем уж ахинею:

– Наш Ромео… он… э… сами понимаете… умер парень от любви, поэтому теперь с ним такое…

– Дайте занавес… – простонала Розалия, заметив нас с Иратовой. – Или нет, пусть выйдет кормилица… Кто-нибудь, уведите Ивана! Ой, не могу! Ой, держите меня семеро! Вот учудил!

Словно услышав слова Глаголевой, Клюев развернулся и побежал к нам. Лоренцо же закричал:

– Кормилица? А ну, давайте, дети, хором позовем ее: «Кормилица, выходи».

– Кормилица, выходи! – завопила публика, совершенно ошалев от того, что трагедия Шекспира превратилась в фарс.

Иван Сергеевич со всего размаха налетел на меня и зло прошипел:

– Нарочно это сделали, да?

– Вы о чем? – оторопела я.

Клюев оскалился, словно злая собака, и я ахнула. А потом постаралась не расхохотаться. Из верхней челюсти Ромео торчали… два длинных клыка вампира, испачканных кровью.

– Вот теперь выкручивайтесь, как хотите! – гаркнул Иван Сергеевич. – Я на сцену не пойду! Баста!

Резко повернувшись на каблуках, актер умчался в коридор, ведущий в служебные помещения.

Я перевела взгляд на Софью Борисовну.

– Да, да, я совсем забыла, – промямлила Иратова, – что в постановке «Ночь на кладбище» Ваня играл Дракулу. Я попросила Олега сделать ему челюсть с вампирскими зубами, они были предназначены исключительно для того спектакля. О, господи, Ромео-кровопийца… Что теперь делать?

– Горим! – истерично завопили из темноты. – Пожар! Спасайтесь! Выводите публику!

Глава 4.

На следующий день в районе полудня я сидела в кабинете Льва Яковлевича и отвечала на вопросы парня, который, несмотря на теплый июнь, вырядился в шерстяной пуловер и шерстяные брюки. Последние были в пятнах и сильно измяты.

– Значит, по сути пожара вы ничего сообщить не можете? – сердито поинтересовался дознаватель.

– Нет, Егор Михайлович, – вежливо ответила я, – когда полыхнул гримваген, я находилась за сценой.

Бочкин постучал тупым концом шариковой ручки по столу.

– А откуда вы знаете, во сколько вспыхнул огонь? Назовете точно час и минуты?

– Конечно, нет, – возразила я, – просто в тот момент, когда кто-то закричал про пожар, я стояла вместе с Глаголевой, Клюевым и Иратовой у задника. Хотя нет, Иван Сергеевич уже умчался. Полагаю, он поспешил к Обоймову.

– Путаетесь вы что-то в показаниях, – строго заметил полицейский. – То Клюев рядом, то его нет. Скажите честно, возгорание – ваших рук дело?

– Назовите хоть одну причину, по которой я могла поджечь гримваген и убить Свету Мускатову. Вы меня задерживаете? – осведомилась я.

– Нет, – буркнул парень.

– Тогда, простите, я пойду. Больше мне нечего сказать, – отрезала я и направилась к двери.

– Степанида, нам придется еще не раз встретиться! – крикнул мне в спину Бочкин. – Сейчас я отпускаю вас, но это ненадолго!

Я, решив более не общаться с дураком, вышла в коридор, набрала знакомый номер, услышала: «Работает автоответчик» и сурово сказала:

– Михаил, ко мне пристает полицейский, который, как и ты, носит белые носки с коричневыми сандалиями. Отвратительно прилипчивый тип! Он намерен обвинить меня в поджоге гримвагена и убийстве актрисы, которая в нем находилась. Срочно перезвони.

Потом я двинулась по коридору, но через пару метров остановилась, опять достала телефон, набрала еще один номер и вновь пообщалась с автоответчиком:

– Игорь Сергеевич, вас беспокоит Степанида Козлова. Понимаю, что вы не занимаетесь делами о пожарах, но ваш коллега, Егор Михайлович Бочкин, считает, что я подожгла автобус, где хранились театральные костюмы. К несчастью, в огне погибла актриса Светлана Мускатова. Пожалуйста, позвоните мне, когда сможете.

Затем, слегка успокоившись, я продолжила свой путь. Ну, Егор Михайлович, посмотрим, как вы станете разговаривать со мной после того, как вам надают пинков начальник особого подразделения Якименко и его верный Санчо Панса Михаил Невзоров. Думаю, для вас будет неприятным сюрпризом узнать, кто состоит у Козловой в друзьях[4].

Я завернула за угол, налетела на стройного мужчину в джинсах и постаралась не измениться в лице. Вот только Петра, любимого сына Софьи Борисовны, мне сейчас не хватало!

– Здравствуй, Степа, – обрадовался Петр. – Куда спешишь?

– Хочу побыстрее очутиться дома, – изо всех сил пытаясь быть приветливой, сообщила я. – У меня ремонт.

– Давай подвезу? – предложил Петя. – Разрешишь послужить тебе шофером?

– Может, в другой раз? – лицемерно улыбнулась я. – Для ремонта надо кой-что купить, я договорилась с подругой прошвырнуться по магазинам.

Софья Борисовна приятная дама, которую не хочется огорчать. Но это не значит, что я буду кокетничать с ее отпрыском, который не вызывает у меня никакого интереса. Иратов носит усы и бороду, а мне не нравятся мужчины с растительностью на лице. К тому же Петр бреет налысо голову и, на мой взгляд, выглядит смешно. Он уже несколько раз пытался зазвать меня на свидание, но я вежливо отказываюсь. Надеюсь, он сообразит наконец: от меня лучше отстать.

С лица Петра медленно сползла улыбка. И тут в моем кармане запищал сотовый. Я вытащила трубку, увидела на экране слово «Миша» и лихо соврала:

– А вот и Маша! Алло, привет!

– Чего у тебя? – забыв поздороваться, заорал приятель.

Я чуть отстранила мобильный от уха.

– Ну сколько раз тебя просить можно… Не кричи, пожалуйста.

– Я говорю тихо! – завопил Михаил. – Шуршу мышкой!

Я покосилась на стоящего неподвижно Петра.

– Машенька, встречаемся, где договорились, в «Красном лимоне».

– Что? Какая Машенька? Эй, ты лака для волос нанюхалась? – зашумел Невзоров.

Но я уже нажала на красную кнопку и зачирикала:

– Мне пора. Подружка нервничает.

– Давай попьем кофе завтра, – не дрогнул Петр.

Ну что делать с человеком, который не понимает намеков?

– Люди!! – завизжали вдруг в дальнем конце коридора. – Она тут! Спасите! Помогите!

Мы с Петром, не сговариваясь, побежали на крик. Поняли, что он несется из-за двери с табличкой «Склад», влетели в комнату, посередине которой стояла гладильная доска, увидели костюмершу Олю и хором спросили:

– Что случилось?

Ольга указала в глубь помещения.

– Она там! Там она!

– Налей ей воды, – приказал Петр, – вон бутылка. Ольга, что с тобой?

– Там! Там! Там! Она! Она! Она! – как всегда, косясь в сторону, твердила с безумным видом Таткина.

– У нас снова беда? – спросила запыхавшаяся Софья Борисовна, входя на склад.

– Кто шумит? – осведомился шагавший за ней Егор Бочкин.

– Там Светка… – наконец-то выговорила членораздельную фразу костюмерша. – Мускатова мертвая… на диване валяется… Там, за кринолинами!

– Мускатова? Светлана? – переспросил полицейский. – Маловероятно. Данная гражданка погибла вчера при пожаре гримвагена. Или у вас в коллективе есть ее полная тезка? В театре две Светланы Мускатовы?

Софья Борисовна обняла Олю и стала гладить ее по плечу.

– Успокойся, душенька, тебе привиделось. Нет у нас двойников! Олечка очень эмоциональная, как все актрисы.

– Так она тоже на сцене выступает? – перебил Егор. – Почему тогда с утюгом стоит?

– Потому что для Оленьки пока ролей не нашлось, – закудахтала Иратова, – вот ей и пришлось костюмершей работать, чтобы с голоду не умереть.

– Это все, что вас заинтересовало? – накинулась я на Егора. – Почему Таткина одежду в порядок приводит? Не желаете пройти в глубь склада и посмотреть, чей труп лежит на диване? Или хотите, чтобы я обстановку разведала?

– Я с тобой, – мигом заявил Петр.

– Никто никуда не пойдет! – распорядилась Софья Борисовна. И пояснила: – Пять лет назад мы ставили пьесу «Убийца приходит в полдень», и Лев Яковлевич позвал в качестве консультанта полковника с Петровки. Умнейший человек! Не Лева, а тот мужчина из уголовного розыска. Отлично помню, как он говорил: «Никогда не затаптывайте и не залапывайте место преступления». Надо позвать полицию.

– Она уже тут, – напомнила я, – но особо не торопится.

Егор покраснел. Ольга высвободилась из объятий Софьи и жалобно попросила:

– Воды…

– Где стакан? – завертел головой Петр. – Бутылку вижу.

Костюмерша облокотилась о гладильную доску и попыталась объяснить:

– Посуда в… А-а-а-а-а!

От вопля Таткиной у меня заложило уши. Софья Борисовна уставилась на что-то за моей спиной и стала быстро-быстро креститься, приговаривая:

– Господи, господи…

Петр попятился к матери, а потом по-детски юркнул за ее спину.

– Дайте воды, – прохрипел сзади знакомый голос. – Ох, как же мне плохо!

Я обернулась и взвизгнула:

– Света!

Мускатова в мятых блузке и брюках, с всклокоченными волосами и размазанным по лицу макияжем поморщилась:

– Умоляю, тише. Что вы так орете? Который час? Спектакль еще не начался?

– Кккакой ссспектакль? – прозаикалась Софья Борисовна, хватаясь за сердце.

– «Ромео и Джульетта», – простонала Светлана. – Не знаю, как на сцену выйду. Роль на фиг забыла, ноги подкашиваются…

– Ты жива? – прошептала Оля Таткина.

– Вроде да, – пробормотала Мускатова, – но чувствую себя так, будто меня из бетономешалки извлекли.

Я попыталась объяснить ей, что произошло:

– Светочка, спектакль вчера прервали из-за вашей… э… кончины.

– Как прервали? – изумилась Света. Потом до нее дошел смысл сказанного. – Из-за чьей смерти?

– Актрисы, исполнявшей роль кормилицы, – объявил Егор.

Мускатова схватилась за виски.

– Ой, моя голова… Сейчас череп лопнет… Перестаньте идиотничать, я жива. Вы меня разыгрываете, да?

– Как вы оказались здесь на диване? – задала я вполне логичный вопрос.

– Стоп! – приказал Бочкин. – Вопросы задаю я. Все идут в кабинет главного режиссера. В театрах за кулисами, как правило, есть местное радио. Тут оно есть?

– Да, – пискнула Таткина.

– Объявите, чтобы к Льву Яковлевичу явились все, включая тех, кого уже успели допросить, – распорядился Егор.

Глава 5.

Примерно через полчаса, влив в Светлану литр крепкого кофе с сахаром, мы выяснили, что произошло.

Вчера, когда зазвенел звонок для артистов, Мускатова поспешила в свою гримуборную, чтобы надеть сценический костюм. Света играет кормилицу, та появляется не в первой картине, время у актрисы было. Она вошла в свою гримерку и увидела, что штанга, на которой должно висеть платье, пуста.

Костюмерша Оля по неизвестной мне причине невзлюбила Свету и всячески старалась ей нагадить. Незадолго до начала спектакля актриса заглянула в уборную Розалии Марковны, застала там меня, убиравшую раздавленные примой палетки, и пожаловалась на Таткину. Та на премьере «Ромео и Джульетты» принесла костюмы всем артистам, забыв про наряд кормилицы. А когда Мускатова высказала свое возмущение, закатила истерику и воскликнула:

– Сама иди за нарядом, если недовольна моей работой.

Пожаловавшись на Таткину, Света пошла переодеваться. Она надеялась, что Ольга образумилась и приготовила костюм кормилицы. Но, как уже говорилось, его в гримерке не обнаружилось – костюмерша объявила актрисе бойкот. Мускатова разозлилась и решила отчитать нахалку. Однако от стресса ощутила спазмы в желудке, захотела пить и тут увидела у зеркала чашку капучино. Сразу опустошила ее, а потом отправилась в туалет. Когда вернулась, на столике у зеркала стояла новая порция обожаемого ею напитка. Актриса, подумав, что о ней позаботилась Софья Борисовна, выпила и ее.

Та, увидев коллегу, спросила у нее:

– Почему ты такая бледная?

– Всю ночь под одеялом провертелась, бессонница напала, – вздохнула Светлана. – А сейчас глаза слипаются, самое подходящее состояние для спектакля.

– Я попрошу Витю сделать тебе кофейку, – засуетилась Иратова.

– Не надо, – поморщилась Мускатова, – в нашем буфете редкостная растворимая гадость.

Иратова улыбнулась:

– Нет, по моей просьбе он тебе настоящий кофе сварит, из зерен.

Понятное дело, увидев первую чашечку, Светлана вспомнила эту беседу и с удовольствием выпила капучино.

Услышав Светины слова, Иратова смущенно забормотала:

– Ох, не очень красиво я поступила… Ведь пообещала принести Свете хорошего кофе и забыла. Пошла в буфет, но по дороге встретила Обоймова, и тот потребовал, чтобы я немедленно зашла к нему поговорить об «Отелло». Вот и запамятовала про кофе!

Мускатова пожала плечами и продолжила рассказ.

Напившись капучино, она направилась в вотчину Таткиной. В коридоре ей неожиданно стало дурно – закружилась голова, задрожали ноги. Света испугалась, что упадет в обморок, и, чтобы попросить о помощи, толкнула первую попавшуюся дверь. Поняла, что очутилась в костюмерной, хотела позвать Олю, но не смогла произнести ни слова. Дальше ее воспоминания были весьма отрывочны. Вроде она прошла в глубь комнаты… увидела диван за штангой, где висели кринолины… упала на него, затем темнота…

– Так, кто где был, когда объявили о пожаре? – сурово спросил Егор Бочкин, обводя присутствующих тяжелым взглядом.

– Я был на сцене, – занервничал Ершов. – Ваня выбежал из-за кулис, опоздал на выход. Розка от злости посинела.

– А тебе понравится, если твой партнер вовремя не появится? – огрызнулась Глаголева.

– Иван повернулся к залу лицом, улыбнулся. Зрители увидели клыки и со стульев попадали, – вещал Григорий Семенович. – Мне Ванькина хохма не понравилась, глупо он пошутил. Сам, правда, понял, что сыдиотничал, и живо за кулисы смылся. А Розалия ржать принялась.

– Не сдержалась, – призналась наша Джульетта. – Очень уж у Клюева кретинский вид был!

– Глаголева следом за ним удрала, – перебил ее Ершов, – я остался один. Стал вызывать кормилицу. Ей полагалось чуть позже появиться, но спектакль надо было спасать. Я боялся, что Светка еще в гримерке, она всегда опаздывает, в последнюю секунду выскакивает. Безответственный человек!

– А ты лысый дурак! – обиделась Мускатова. – Думаешь, хорошо сейчас в берете смотришься? Какого черта его нацепил?

– Моя голова, что хочу, то и ношу, – надулся Ершов.

Полицейский повернулся ко мне:

– Где находились вы?

– За центральным задником, вместе с Софьей Борисовной, – ответила я.

– Я к ним со сцены подошла, – подхватила Розалия. – Но более ничего не помню, потому что никак не могла успокоиться, перед глазами Иван стоял со своими вампирскими клыками. Анекдот просто!

– А где в тот момент были другие исполнители? – напрягся Егор.

– Ведь мы уже объяснили вам, – с высокомерием вдовствующей королевы вымолвила Глаголева. – Я подошла к Соне и Степаниде. Я самая главная, другие вас не должны интересовать.

Я удивилась. Надо же, мадам, оказывается, помнит мое имя!

– Гриша был на сцене, – продолжала Розалия Марковна, – Ваня психанул и помчался к Леве в кабинет. Непрофессионально он поступил. Что бы ни случилось, артист обязан продолжать спектакль. Вот у меня в начале мая пропала любимая зажигалка, подаренная президентом. И что? Я не дрогнула, отработала пьесу. А погоревала потом. Ваня же полетел Обоймову жаловаться, наплевал на зрителей. Ему надо объявить выговор, так актеры себя не ведут. Наш девиз: умирай, а спектакль спасай.

– Для тех, кто не в курсе, уточню: огниво госпоже Глаголевой преподнес не президент России, а глава компании «Лучшие доски для забора», – захихикал Ершов.

– Какая разница? – всплеснула руками прима. – Это был мой любимый аксессуар из чистого золота с бриллиантами!

– Железка со стекляшками, – вновь не удержался от замечания Григорий Семенович.

– Твой берет натуральное уродство, – парировала Розалия. – Выбрось его.

– Спокойно! Пожалуйста, не отвлекайтесь! – попросил следователь. – Насчет вас я понял. А остальные? Я не очень разбираюсь в Шекспире, но вроде в «Ромео и Джульетте» полно народа: слуги, например, друзья Ромео, родители, король…

– Герцог, – поправила я.

– Лева сократил количество действующих лиц, – пояснила Софья Борисовна, – в его постановке остались Ромео, Джульетта, Лоренцо, кормилица и Меркуцио.

– Да? – удивился полицейский.

– Современная трактовка, – ухмыльнулась я.

– Хорошо, – кивнул Егор. – Я не понял, где стоял Меркуцио.

– Он мяукал в клетке! – воскликнула Розалия Марковна.

– Меркуцио – кошка, – я поспешила ввести Бочкина в курс дела. – Если хотите допросить животное, его можно принести. Извините, у меня вопрос. Вернее, несколько.

– Задавайте, – сквозь зубы процедил Егор Михайлович.

Я повернулась к Светлане:

– Все в театре знают, что вы постоянно пьете кофе.

Мускатова моментально ощетинилась.

– Ничего дурного в этой привычке нет. Кому плохо от моей любви к арабике?

Я спросила:

– Уйдя вчера от меня, вы направились в свою гримерку?

– А куда еще? Не в баню же! – вспылила Мускатова.

– В буфет за кофе не забегали? – продолжала я.

– Хотела, но времени слишком мало оставалось, – ответила Света.

– Откуда тогда в вашей гримуборной взялся капучино? – выпалила я. – Иратова сказала, что она вам ничего не приносила.

Сразу стало тихо. Потом Ершов демонстративно хлопнул в ладоши:

– Браво, девочка! Светка, тебя поймали на вранье.

– Я не лгу! – возмутилась Мускатова. – Никогда!

Розалия Марковна закатила глаза:

– Смешно это слышать! Ты вроде хвасталась, что на майские летала в Париж?

– Верно, смоталась на три дня, – вздернула подбородок Мускатова, – на шопинг.

Глаголева прищурилась:

– Да ну? А кого же я второго мая в дисконт-центре на МКАДе видела? Наша Светочка, которая якобы всегда говорит правду, покупала там вышедшее из моды барахло по бросовой цене. Твой Париж, милочка, неподалеку от кольцевой автодороги находится.

Лицо Светланы вытянулось, она растерянно заморгала.

– Поймали лису за хвост, – заржал Ершов. – Роза, скажи на милость, а что ты сама в аутлете делала?

Розалия Марковна порозовела.

– Я не приобретаю вещи на помойках, если ты на это намекаешь. Отправилась понаблюдать за людьми, как велел гениальный Станиславский. Ты, Григорий, алмаз из народа, на сцену прямо из таксопарка попал, не слышал о тонкостях актерской профессии. А я обучалась в лучшем театральном институте Москвы, нам читали лекции великие люди – Серафима Бирман, Алла Тарасова, Михаил Яншин. Они советовали студентам: «Идите в народ и там напитывайтесь эмоциями». То же велел и Альберт Вознесенский, в труппе которого я имела честь служить искусству, играла Катарину в «Укрощении строптивой».

– Я никогда не скрывал, что подрабатывал извозом, – фыркнул Григорий Семенович. – И я, кстати, имею диплом театрального училища. Но, Роза, дорогая, Бирман и Яншин скончались в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году, а Тарасова ушла из жизни на три года раньше. Как же ты, если тебе намедни исполнилось тридцать пять, могла сидеть у них на семинарах?

Теперь Софья Борисовна закатила глаза.

– Господа, хватит! Подумайте, какое впечатление вы производите на Егора Михайловича!

– Степанида обвинила меня во лжи! – закричала Света.

– Нет, я имела в виду совсем иное. Если вы не брали в буфете кофе, то кто его принес? Вам стало плохо вскоре после того, как вы его выпили. Вдруг в него подсыпали снотворное? Или какое-либо другое лекарство?

– Зачем? – растерялась Мускатова.

– Понятия не имею, – пожала я плечами. – Например, кто-то хотел, чтобы вы заснули.

– Бред! – решительно отрезала Розалия. – Кому Мускатова нужна?

– Где пустая чашка? – наконец-то подал голос полицейский.

– Наверное, все еще там, в моей гримерке, – ответила Света. – Я ее не уносила, а наша новая уборщица фантастическая лентяйка.

– Нормальная женщина, – неожиданно встала на защиту труженицы метлы и тряпки Розалия Марковна, – кстати, моя фанатка.

– Пойду поищу чашку… – сказала Оля и вышла из кабинета.

– А где Иван Сергеевич? – запоздало удивилась Глаголева. – Почему его нет?

– Клюев поехал к дантисту, ему срочно надо рот в порядок привести, – зачастила Софья Борисовна.

– До сих пор ты за него грудью встаешь, – неодобрительно заметил Григорий Семенович. – Даже несмотря на то, что Ванька тебя бросил и на молоденькой женился.

– После развода можно и нужно оставаться друзьями, – возразила Иратова.

– Чашки нет, – сообщила костюмерша, появившись на пороге.

Розалия Марковна всплеснула руками.

– Куда же она делась? Хотя… Может, никакого кофе и не было вовсе?

– На что ты намекаешь? – нахмурилась Светлана.

– Ну… может, капучино тебе приснился, – сладко пропела Глаголева.

Глаза Мускатовой превратились в щелки, нос заострился, губы сжались. Я сообразила, что сейчас разразится скандал, и подняла руку.

– Есть еще один вопрос!

– Надеюсь, последний, – буркнул Егор.

– Да, – пообещала я. – Светлана жива…

– Девочка, не глупи, – перебил меня Ершов, – в твоем вопросе нет смысла.

– Так я еще не задала его, – смиренно продолжала я. – Если Мускатова с нами, то кто погиб в гримвагене?

Присутствующие уставились на меня, затем одновременно повернули головы в сторону Бочкина.

– Ой, я еще одного не понимаю! – воскликнула я. – Почему все решили, что сгорела именно Света?

Полицейский с шумом выдохнул и хмуро глянул на Софью Борисовну.

– Это же вы установили личность погибшей?

Иратова прижала руки к груди.

– Нам сначала велели сидеть в служебном буфете, там все и собрались. Гриша, Ваня, Розалия, Оля, Степанида и я. Где был Лев Яковлевич, не знаю. Публику вывели через центральное парадное. Полыхало в служебном дворе, поэтому зрители ничего страшного не видели. Иван Сергеевич… э… слегка устал.

– Он коньяком наливался, – уточнил Ершов.

– А ты ему компанию составил, – не упустила момента воткнуть коллеге спицу в бок Розалия Марковна.

Софья Борисовна умоляюще посмотрела на нее.

– Роза, прошу тебя, не заводись. Погиб человек, это трагедия, давайте говорить серьезно. Да, Ваня и Гриша немного выпили, но в данном случае это простительно, не каждый день такое бывает. Мужчины эмоциональны, они перенервничали, вот и сняли стресс. Когда к нам вошел пожарный и спросил, кто может взглянуть на останки, пришлось идти мне. Розалия отказалась, Гриша с Ваней в подпитии, Степанида недавно в театре работает, она не со всеми знакома. А Оля… Ну, она…

– Просто дура, – отчеканила Глаголева. – Соня, деликатная ты наша, один раз выскажись, как все, без причитаний, сюсюканья и демонстрации любви ко всему человечеству, включая мышей и тараканов. Таткина идиотка!

– Что я вам плохого сделала? – заплакала костюмерша. – Почему вы меня ненавидите? Ко Льву Яковлевичу ходили, велели меня уволить… Чем я вам не угодила? Да, я хочу получить роль, но вас не подсиживаю, смирно жду, когда Обоймов пьесу поставит, где найдется крохотный эпизод для меня. На титул примадонны не претендую! Мне вот обещали в «Отелло» эпизод… Я справлюсь, я постараюсь, я смогу!

Софья Борисовна обняла Таткину.

– Успокойся, душенька. Розалия Марковна тебя любит. Просто у всех нервы на пределе, вот и вспыхивает скандал.

Продолжая держать костюмершу в объятиях, Иратова обратилась к Егору:

– Олюшка во время появления брандмайора заснула в кресле, и мне не хотелось ее будить. В общем, я вызвалась на тело взглянуть, хоть и страшно было. Сразу поняла, что это Света погибла.

– Почему вы пришли к такому выводу? – оживился Егор.

Актриса опустила голову.

– Верхняя часть трупа была прикрыта брезентом, наружу торчали только ноги. Господи, не дай бог еще раз подобное узреть! Черные такие, туфли обуглились. Я чуть сознание не потеряла. И этот запах…

Софья Борисовна передернулась. Присутствующие смотрели на нее во все глаза, а я опять не удержалась от вопроса:

– Как же все-таки вы поняли, что перед вами останки Светланы? Огонь сильно изуродовал тело, одежда сгорела…

Иратова на секунду растерялась.

– Да, верно, от тряпок ничего не осталось. Но пожарный мне сказал: «Подумайте, кого нет за кулисами, кто отсутствует?» И я сообразила: кормилица не появилась на сцене вовремя. Светлана как в воду канула! Потом гляжу – корзинка. У Мускатовой по роли должна быть в руках такая, а в ней термос. А около трупа стояла корзиночка!

– Как, – вскинул брови Егор, – она не сгорела?

– Корзинка сплетена из металлических прутьев, – пояснила Софья Борисовна, – она лишь слегка покоробилась. Мне и стукнуло в голову сразу: боже, Светочка погибла. Мускатова у нас недавно работает, но я ее успела полюбить. Помнится, заплакала, глядя на останки. Ну, вот так и получилось.

– Тебе следовало на лицо посмотреть, – запоздало посоветовал Григорий Семенович.

– Да, конечно, – кивнула Иратова. – Но я не испытывала такого желания. Сказала пожарному: «Думаю, это наша актриса Мускатова, но надо бы, наверное, взглянуть на лицо». А он ответил: «Не стоит, зрелище не для слабонервных». Я чуть сознания не лишилась от ужаса, когда поняла, о чем он.

Пожилая актриса сновь передернулась и продолжила:

– Но ведь ответственность какая! Я предупредила брандмайора: «Не могу стопроцентно подтвердить, что это Светлана». А он меня успокоил: «Окончательно личность погибшей установит эксперт, ваши показания мне для формальности нужны. Вот тут подпишите».

– Так кто же сгорел? – напрягся Ершов. – Все артисты живы.

– Очевидно, кто-то из техперсонала, – буркнула Розалия.

– Нет, – неожиданно возразила предпочитавшая все это время молчать Ольга, – ведь погибла женщина. В театре рабочий сцены и осветитель – мужики. И они в полном порядке, сидят в своей комнате отдыха у телика, ждут, когда их полиция опросит. Егор Михайлович начал с актерского состава.

– Буфетчица? – предположил Бочкин.

– У нас буфетчик, Витя, – пояснил Григорий Семенович.

– Может, погибла вахтерша, которая у служебного входа сидит и посторонних не пускает? – предположил Егор.

– Там нет охраны, – вздохнула Софья Борисовна. – Понимаете, мы небольшой коллектив, зал крохотный, есть материальные трудности. Раньше у служебной двери сидела пенсионерка, последней была Наина Федоровна, очень милая пожилая дама, но Лев Яковлевич ее сократил. А на замену ей директор никого не взял.

– Гримерша? – перебил следователь.

Светлана бесцеремонно ткнула в меня пальцем.

– Она жива! Есть еще две девчонки, но они в «Ромео и Джульетте» не заняты. Лев Яковлевич собрался «Отелло» ставить, вот там штатные гримерши понадобятся, Степанида работает только на французском проекте.

– Верно, – согласилась я. – Вообще-то гримировать актеров в этот раз собирался сам Франсуа, но его подкосил грипп.

– Короче, в театре среди техперсонала есть женщины? Да или нет? – потребовал конкретного ответа Егор Михайлович.

– Нет, – уверенно заявила Розалия Марковна. – О, я знаю, кто сгорел! Это фанатка! У Вани и Гриши много поклонниц, они своих кумиров во дворе поджидают после спектакля, дарят им конфеты, сувениры, цветы. Эти бабы способны на что угодно! Вот одна из них и забралась в гримваген.

– Зачем ей туда? – хмыкнул полицейский.

Глаголева закатила глаза.

– Вам этого не понять! Может, захотелось дуре подержать в руках костюм Вани или поцеловать ботинки Гриши.

– Скажешь тоже… – смутился Ершов.

Розалия Марковна закинула ногу на ногу.

– Забыл, как Вероника твою машину голой мыла?

– Когда это было, лет десять назад, – отмахнулся Ершов. И пояснил для Бочкина: – Я снялся в телемыле и обзавелся почитательницей, у которой не все дома. Эта Вероника сначала скромно просила меня программку подписать, затем стала игрушки дарить, конфеты, коньяк. Я ее попросил не тратить деньги, объяснил, мол, неудобно мне от женщины дорогие презенты принимать, не по-джентльменски как-то…

– Ага, гусары денег не берут, – фыркнула Розалия.

– Фу! Пошлый анекдот про поручика Ржевского давно состарился, – съязвила костюмерша.

Похоже, тихоня Таткина здорово разозлилась на Глаголеву и решила не давать спуску своей обидчице.

Ершов повысил голос:

– Вероника расплакалась и спросила: «Неужели я никак не могу вам свою любовь выразить?» Мне не хотелось обижать ее, поэтому я сказал: «Любой хэндмейд прекрасная вещь. Сделайте нечто оригинальное собственными руками, буду очень благодарен». Я думал, она шарф свяжет, пирог испечет или, допустим, картину нарисует. Понятия не имел, какое у нее хобби. И вот как-то после спектакля выхожу во двор, а там уже все наши столпились, глазеют, как эта фанатка, совершенно голая, даже без нижнего белья, моет мою машину. Так ее, раздетой, в психушку и увезли. Но это единичный случай, остальные поклонницы тихие, в основном букеты приносят. А сейчас их по пальцам пересчитать можно. Я больше в сериалах не снимаюсь, не для меня сия каторга.

Мускатова неожиданно вскочила:

– Да ладно вам! Хоть один раз перестаньте фиглярничать, скажите честно: «Небеса» – отстойник, ниже падать некуда. Театр выживает за счет того, что Обоймов ухитрился с отделом соцзащиты договориться. Они билеты выкупают и пенсионерам, многодетным и инвалидам бесплатно раздают. В театре либо чадящие от старости звезды, вернее, бывшие звезды, если и правда они когда-то были таковыми, либо вечные неудачницы вроде меня. Нет никаких фанатов! Не знаю, что десять лет назад было, я здесь столько не работаю, но сейчас ни единой поклонницы с хилым цветочком у служебной двери не сыскать. Наш двор всегда пуст, актеры и служащие туда-сюда пробегут, и финиш.

– Ах ты гадина! – закричала Розалия. – Это я чадящая звезда? Я?

Бочкин хлопнул в ладоши:

– Все молчат! Потом отношения выясните! Кстати, а чем тут так резко пахнет?

– Духами «Ночь», – ответила я. – Кто-то ими щедро опрыскался. Тяжелый аромат, восточный, с изрядной нотой жасмина.

– Это мой парфюм, – пролепетала Таткина. – По-моему, прекрасный запах.

Глава 6.

Егор Михайлович оглушительно чихнул и поинтересовался:

– Кто работал в гримвагене?

– В смысле? – удивилась Софья Борисовна.

– Там дорогие костюмы. Кто их выдавал? – уточнил полицейский.

– Оля, – пожала плечами Иратова. – Она числится у нас костюмером и перед спектаклем приносит наряды.

Егор покосился на Таткину.

– Да, – подтвердила та. – Вчера я вовремя разнесла костюмы по уборным.

– А вот у меня юбки с блузой кормилицы не было! – воскликнула Мускатова.

– Но я их принесла, – уперлась Ольга.

– Нет! – не сдавалась Светлана. – Ничегошеньки в гримерке не было! Ни туфель, ни корзинки, ни шали. Не ври!

– Дорогой у вас костюм? – оживился Егор.

Я поняла, в какую сторону потекли мысли парня. Светлана тоже сообразила, что к чему, и сразу разрушила надежды дознавателя.

– Самый простой. Я же по роли кормилица. Все серое, без украшений, корзинка из металлических прутьев, шаль копеечная, башмаки вроде ортопедических. Украсть все это никому в голову не придет. Вот у Ромео и Джульетты роскошные наряды, бархат со стразами и кружевами. За них можно большие деньги выручить, а за мой и копейки не дадут.

Полицейский взглянул на Таткину.

– Вы заперли гримваген, когда вынесли из него костюмы?

– Ну… да, – без особой уверенности ответила Ольга.

– Точно? – прищурился Егор. – Каким же образом тогда известная особа проникла туда?

Таткина вскочила:

– Хватит меня винить! У них у всех ключи от гримвагена есть, и если кто-то туда ходил, я ни при чем!

– Что нам там делать? – засуетилась Розалия Марковна. – Да, Лева по непонятной причине выдал артистам ключи, но я своим ни разу не воспользовалась, так и валяется на столике в уборной. Я что, девочка, сама за костюмом бегать? Думаю, вот что получилось: Ольга не закрыла дверь, и кто-то внутрь влез.

– Опять я плохая! – зарыдала Таткина.

Софья Борисовна принялась утешать ее, а следователь недовольно протянул:

– Ну и порядки у вас! У служебного входа нет охраны, гримерки не запираете, ключи разбрасываете…

– Молодой человек, здесь работают разные люди, – торжественно заявил Ершов. – Да, кое с кем трудно общаться из-за его комплекса полноценности, переросшего в манию величия, но воров в коллективе нет. У нас отродясь ничего не пропадало. Ни деньги, ни вещи.

– А моя роскошная зажигалка? – возмутилась Глаголева. – Золотая, с драгоценными камнями.

Григорий Семенович рассмеялся:

– Извини, дорогая, забыл.

– Хорошо еще, что вор не тронул серьги, – продолжала Розалия Марковна. – Они с бриллиантами, от Картье, невероятной стоимости. Вот, посмотрите на мои уши!

– Уборщица! – вдруг воскликнула Софья Борисовна. – Вспомнила, кто у нас из техперсонала женщина! Ей с виду лет двадцать пять или около того. Симпатичная, худенькая, молчаливая. Как же ее зовут…

– Соня, у нас моет полы старуха, – снисходительно перебила ее Глаголева. – Толстая бабень, от которой постоянно несет рыбой. Фу! Я запретила ей за четыре часа до начала спектакля в мою гримерку входить, а то амбре потом долго в воздухе висит.

– Неужели вы забыли? – спросила Светлана. – Баба Рая уволилась, на ее место пришла Фаина.

– Точно, – кивнула Софья Борисовна. – Красивое имя, но в наше время забытое.

– Не знаю никакой Фиры, – скривилась прима. – У меня, ведущей актрисы, более ответственные задачи, чем запоминание всех, кто шваброй по углам тычет, на старуху я обратила внимание из-за издаваемой ею вони.

– Фамилию Фаины кто-нибудь знает? – перебил Глаголеву Егор. – Ее адрес? Вчера уборщицу видели? А сегодня? Во что она была одета? Кто у вас занимается кадрами?

В кабинете воцарилось молчание. Когда оно стало тягостным, Ольга произнесла:

– Она у нас недавно, пришла в тот день, когда Лев Яковлевич первую репетицию «Ромео и Джульетты» проводил. А бабу Раю из-за Клюева уволили. Иван Сергеевич очень в приметы верит и однажды увидел, как старуха, убирая сцену, семечки щелкала. Он тут же ко Льву Яковлевичу бросился. Обоймов немедленно пенсионерку вон выставил, а где Фаину нашел, понятия не имею. Еще удивилась, когда ее увидела, думала, главреж меня заставит полы драить. Найти уборщицу намного труднее, чем актрису, а в наш театр вообще людей на техническую работу не заманишь – зарплата-то копеечная, а вкалывать надо. Я со страхом ждала приказа заняться уборкой, но нет, баба Рая ушла, а наутро Фаина появилась. Помнится, я еще подумала, что она совсем бедная и без образования, раз на работу в «Небесах» согласилась. Считаете, это она в гримвагене погибла?

– Глупости, – буркнула Розалия, – наверняка запила девка. Все уборщицы алкоголички. Выйдет из запоя и появится. В гримвагене сгорела фанатка.

– Пенсионерку уволили из-за семечек? – удивился полицейский. – Разве их запрещено лузгать?

Григорий Семенович перекрестился, Розалия Марковна укоризненно поцокала языком. А Софья Борисовна замахала руками и застрекотала:

– Егор Михайлович, слово «семечки» вообще нельзя в стенах театра произносить! Вы не из нашего мира, поэтому объясню: если грызть за кулисами семена подсолнечника или тыквы, то спектакль провалится, публика на него не пойдет, сборов не будет. А уж если с ними, не хочу лишний раз их называть, на сцену выйти… Тогда непременно беда приключится. У артистов много примет, но есть основные. Если уронишь текст роли, непременно надо на листы сесть и лишь потом их поднимать. И еще эти ужасные… э… э… зерна в шелухе. О них надо забыть навсегда! Даже дома лучше не держать, нельзя рисковать.

В моем кармане завибрировал мобильный, я достала его и тихо произнесла в трубку:

– Алло.

– Что случилось, Степа? – спросил Якименко.

Я обрадовалась:

– Игорь Сергеевич, мне нужно вас увидеть. Как можно скорей.

– Немедленно прекратите болтовню! – рявкнул Егор. – Козлова, я к вам обращаюсь!

– Кто там такой строгий? – удивился Якименко. – Ты где? На совещании?

– Нет, на допросе, который проводит Егор Михайлович Бочкин, – наябедничала я. – Вчера вечером во дворе театра «Небеса» сгорел гримваген. Сегодня приехал следователь.

– Если сейчас же не отключите трубку, – пригрозил полицейский, – я вас задержу до выяснения.

– Ой, какой сердитый, – хмыкнул Игорь Сергеевич. – Дай-ка ему свой сотовый.

Я протянула дознавателю телефон.

– Это вас.

– Меня? – поразился Егор. – Кто? Алло. Да, слушаю. Ага… Ясно… Ну, да… тогда, оно конечно. Будет исполнено.

Бочкин, отведя глаза в сторону, отдал мне трубку.

– Через полтора часа можем встретиться в торговом центре «Крок», в кафе. Успеешь? – спросил Якименко.

– Конечно, – заверила я. Положила мобильный в карман, посмотрела на Егора и спросила: – Можно мне уйти? Я рассказала все, что знаю.

– Ступайте, – милостиво разрешил Бочкин. Не удержался и пригрозил: – Но имейте в виду, вы мне еще понадобитесь.

– Деточка, будь добра, отнеси в мою гримерку гель, – попросила Софья Борисовна, протягивая мне тюбик. – Вчера я его в карман платья сунула, а сейчас сижу и в руках мну. Еще вытечет…

Я взяла тубус, вышла в коридор, сделала пару шагов и была остановлена резким криком:

– А ну стой!

Обернувшись, увидела Бочкина и уточнила:

– Вы меня звали?

– Что тебе дала Иратова? Покажи, – велел Егор.

– Вам мама никогда не говорила про волшебное слово «пожалуйста»? – спросила я. – И кричать девушке «А ну стой!» не очень-то вежливо.

– Вы подозреваемая, – отрубил Бочкин. – Что унесли из кабинета? Немедленно покажите!

Я протянула хаму тюбик.

– Это гель для закрепления зубных протезов, собственность Иратовой.

– Сейчас поглядим, – протянул Егор и отвинтил пробку.

– Не выдавливайте! – предостерегла я. – Если содержимое попадет на вашу руку, оно может склеить пальцы.

– Глупости… – фыркнул полицейский. – А раз ты боишься, что я интересуюсь этим гелем, то на него просто необходимо взглянуть.

Егор нажал на тюбик, из него вывалилась трехсантиметровая прозрачная колбаска и в мгновение ока растеклась по пальцам Бочкина.

– Пахнет ментолом, – с разочарованием констатировал он.

– А вы что ожидали увидеть? – удивилась я. – Наркотики, алкоголь, оружие? Пожалуйста, верните тюбик.

– Вот что, Козлова, – сказал Бочкин, перекладывая тубус в испачканную руку, – сегодня в девять вечера извольте явиться для допроса по адресу…

– В двадцать один ноль-ноль я должна быть за кулисами, – возразила я. – Если очень вам нужна, сами приезжайте в «Небеса».

С этими словами я попыталась взять тюбик, но потерпела неудачу.

– Вау! Больно! – поморщился Бочкин. – Ой, что случилось?

– А ведь я предупреждала вас… – еле сдерживая смех, ответила я. – Тюбик приклеился к пальцам!

– И что теперь делать? – опешил парень.

– Отдирать, – нежно посоветовала я. – Когда справитесь с задачей, не сочтите за труд, отнесите гель в гримуборную Иратовой, комната номер три. Извините, я спешу!

Егор открыл рот, но я уже неслась по коридору и даже не оглянулась на его вопль:

– Козлова, стой!

* * *

Выслушав мой подробный рассказ, Якименко заказал кофе и сказал:

– Не переживай, дело отдадут нам.

– Вы же занимаетесь только самыми запутанными случаями, а тут пожар в гримвагене… – удивилась я. – Очень жаль погибшую, но, наверное, там просто закоротило проводку, вот и произошло возгорание.

Игорь взял из корзиночки кусок хлеба и, намазывая его маслом, заметил:

– Кормят тут вкусно, но порции кошачьи. Хорошо хоть в этом «Кроке» на хлеб расщедрились.

Жуя бутерброд, Якименко продолжил:

– Нет, это не простое возгорание, произошедшее из-за нарушения правил техники безопасности, а поджог. Преступники используют огонь для того, чтобы что-то скрыть, например, уничтожить труп или следы ограбления. Правда, полностью сжечь тело трудно, но вот сделать его практически неопознаваемым можно. И пожары тушат при помощи воды, а она удаляет все улики. Понимаешь, да? Сначала место происшествия основательно обгорело, потом его залили пожарные. Разве отыщешь после этого частички ткани, волокна, следы ботинок, капли слюны? Еще спалить имущество любят не очень умные мошенники – застрахуют его на крупную сумму и пустят красного петуха. Я не рассматриваю несчастные случаи, когда пенсионер ставит на конфорку электрочайник, включает газ и идет смотреть телевизор.

– Неужели существуют люди, способные водрузить на плиту электроприбор? – усомнилась я.

– Не поверишь, сколько их, – хмыкнул Игорь. – Вкупе с любителями установить «жучок» вместо пробки. К тому же многие втыкают в одну розетку телик, фен, торшер, миксер или три удлинителя на восемнадцать приборов.

– А что, нельзя? – насторожилась я, вспомнив про свою кухню, где есть единственная сдвоенная электрическая розетка.

– Не советую этого делать, – строго предупредил Якименко, – спалишь квартиру. Обязательно поменяй старые провода, от них жди беды, и не используй замотанные изолентой. В общем, простые правила, но люди их не выполняют и становятся погорельцами. А еще не читают инструкции к бытовым электроприборам, развешивают на масляные обогреватели одежду для сушки, не задумываясь о том, что она может вспыхнуть.

Я хихикнула.

– Что смешного я сказал? – удивился Игорь Сергеевич.

Отпив кофе, я пояснила:

– Пару лет назад, когда в Москве ударили сорокаградусные морозы, я подарила бабуле упомянутый вами радиатор. Изабелла Константиновна вечером пожаловалась мне, что батарея почти не греет, надо сдать ее обратно в магазин. Я спросила у нее: «Ты, наверное, установила регулятор температуры на минимум?» «Нет, – ответила бабушка. И тут же поинтересовалась: – А что, у прибора такой есть?» Мне стало понятно: она не открывала руководство по эксплуатации. Я отругала ее и велела внимательно его прочитать. Утром за завтраком Белка задумчиво протянула: «Степа, представляешь, с помощью твоего подарка нельзя сушить вещи. Кстати, не прочитай я приложенную к радиатору брошюрку, никогда бы не додумалась, что на него можно повесить для сушки белье». И с той поры она, несмотря на мое негодование, использует обогреватель в качестве сушилки. На некоторых людей инструкции действуют странным образом.

Якименко насыпал в чашку сахар.

– У твоей бабушки менталитет четырнадцатилетнего подростка.

Я посмотрела на кекс – и не взяла его.

– Нет, скорее двенадцатилетнего.

Игорь Сергеевич отхлебнул кофе, поморщился и стал помешивать его ложечкой.

– Ладно, хватит уже о тех, кто устраивает пожар по глупости. Сосредоточимся на преступниках. Итак, сокрытие улик и мошенничество. Плюс пироманы. Психологи считают, что последние – в основном мужчины в возрасте от семнадцати до сорока пяти лет, с неустроенной личной жизнью и неудавшейся карьерой, чаще всего имеющие авторитарных родителей. Баловаться огнем такие люди начинают в раннем детстве, это для них выпускают плакаты «Спички малышам не игрушка». Но, подрастая, они начинают изобретать оригинальные способы поджога, так сказать, из любви к искусству. Специалисты прекрасно знают: пироман не убежит после того, как разгорится пламя, а обязательно останется в толпе, будет наблюдать за происходящим. Подчас люди, поджигающие дома и машины, идут работать пожарными или становятся членами добровольных дружин. Могу рассказать тебе о парне, который сначала бросал горящие спички в гаражи, а потом прикатывал к ним на красной машине с брандспойтом и храбро боролся с огнем.

– Гримваген стоял на заднем дворе, никаких зевак там не было, – напомнила я. – А огнеборцы прикатили, когда от автобуса остались рожки да ножки. Сказали, что их дорожные пробки задержали.

Следователь взял в руки меню, полистал и задумчиво произнес:

– Может, мне еще пирог с мясом слопать? Что-то не наелся совсем… Полагаю, что в «Небесах» орудовал серийный маньяк. Он не первый раз на охоту выходит, на нем уже три трупа, а с тем, что в театре – четыре.

Я выронила чайную ложку.

– Что? Откуда вы знаете?

– Ну, я его пытаюсь поймать. Правда, пока без особого успеха, – ответил Якименко.

Глава 7.

– Зачем преступнику пустой гримваген? – растерялась я. – Из него ведь к началу спектакля вынесли все костюмы, кроме того, что принадлежал кормилице, а он недорогой.

Игорь Сергеевич отложил меню.

– В автобусе находилась женщина. Мерзавцу машина без надобности, он убивает людей, а затем сжигает автомобили. Я сейчас держу на контроле все случаи поджогов транспортных средств и твердо уверен, что происшествие на заднем дворе театра дело рук этого убийцы. Не стану объяснять, как я пришел к такому выводу, просто поверь: гримваген вспыхнул не случайно, охотились на вашу новую уборщицу Фаину. Если, конечно, погибла именно она. Сейчас эксперт пытается установить личность убитой.

– Трудная задача, – прошептала я. – Софья Борисовна говорила, от тела мало что осталось.

– Не в данном случае, – возразил Якименко. – У жертвы стоял протез тазобедренного сустава с серийным номером, и узнать, кому его имплантировали, вполне возможно. Кстати, мне понадобится твоя помощь. Я, видишь ли, подозреваю, что преступник – мужчина, причем из театральных кругов. Скажем, не очень удачливый актер или он мечтал стать артистом, но потерпел неудачу и теперь служит рабочим сцены, администратором, осветителем.

– Почему вам пришла в голову такая мысль? – удивилась я.

Игорь Сергеевич поманил официантку, попросил принести еще кофе и пирогов с мясом, подождал, пока она уйдет, и стал вводить меня в курс дела…

Не так давно на Звягинской улице сгорел минивэн, за рулем которого находился Сергей Марков, артист театра драмы. Сначала происшествие сочли несчастным случаем, но эксперты определили, что в машине было установлено устройство, которое воспламенилось, когда Марков приехал на улицу, расположенную в промзоне.

Никто из коллег или знакомых ничего плохого об артисте сказать не мог, это был тихий безобидный человек, без семьи. В крохотном театре он считался звездой, играл главные роли, имел своих почитателей, но это была слава, так сказать, местного значения. Широкая публика Маркова не знала – его не приглашали играть в сериалах и в лучших театрах столицы. Люди, занимавшиеся расследованием, проверили коллег и знакомых Маркова, но так и не смогли вычислить убийцу.

Собственно говоря, установить удалось лишь то, что незадолго до смерти актер принял большую дозу сильного транквилизатора, довольно распространенного. Лекарство, скорее всего, попало в желудок вместе с кофе. Но бросил ли его туда преступник или Сергей Марков сам принял таблетки? Почему он оказался в столь безлюдном месте? Ответов на эти и многие другие вопросы не было. Дело перешло в разряд висяков.

Потом случился новый пожар. Ночью полыхнул гримваген, который стоял во дворе завода «Алибр», в огне погиб шофер Мирон Львов. Предприятие «Алибр» давно перестало существовать, его цеха телеканал «SUM» использует для съемок ток-шоу, музыкальных викторин и разных других проектов. Программы штампуют блоками, снимают по три-четыре за смену. Условия на фабрике ужасные, там нет ни приличных туалетов, ни комфортных гримуборных, поэтому для ведущих пригоняют гримвагены с набором минимальных удобств. И в каждом автобусе сидит шофер, который не имеет права уйти домой, пока не завершится съемочный день. Львов проживал в Подольске, «Алибр» расположен в районе Звездного бульвара, запись очередного шоу шла до полвторого ночи, а на следующий день режиссер вызвал всех на площадку к десяти утра. Водитель, скорее всего, подумал, что времени у него хватит лишь, чтобы добраться до квартиры, умыться и сразу ехать назад. Поэтому он и решил спать в гримвагене. Фирма, сдающая напрокат автобусы, категорически запрещает своим сотрудникам заходить в салон в то время, когда там находится телезвезда, и, конечно, никто бы не разрешил водителю устроиться там на ночь на диване. Но Мирон, наверное, подумал, что нарушение правил пройдет незамеченным, вот и улегся баиньки. Во всяком случае, к такому выводу пришел следователь, пытаясь понять, почему водитель не покинул территорию бывшего завода.

Как позже выяснили эксперты, зажигательное устройство лежало в одном из ящиков тумбочки, а та стояла около дивана, где было найдено сильно обгоревшее тело Львова. При вскрытии в крови погибшего обнаружили тот же транквилизатор, что и у актера Сергея Маркова. Предположительно, препарат попал в его желудок вместе с последним ужином, который состоял из кофе и бутербродов.

Вскоре после несчастья со Львовым погибла Алина Косолапова, актриса, ставшая популярной после съемок в нескольких телесериалах. Для приятелей и родственников осталось загадкой, что она делала в полночь на парковке у закрытого дешевого сетевого гипермаркета, позади коего простиралась гигантская стройка. Алина никогда не ходила за продуктами. Правда, она давно говорила всем и вся, что мечтает приобрести новую квартиру и подыскивает вариант себе по карману. Но кто же ходит выбирать апартаменты за полночь? Новенький «БМВ» звезды полыхнул костром, и это снова был поджог. Пожарные нашли части конструкции, которая заставила иномарку вспыхнуть, а эксперты, изучив останки погибшей, следы все того же лекарства и кофе.

И вот это дело, тоже обреченное на то, чтобы нераскрытым угодить «на полку», благодаря редкой настойчивости гражданского мужа Косолаповой и его беспредельному желанию выяснить, кто убил Алину, попало к Якименко.

Прежде всего Игорь Сергеевич решил проверить, не было ли раньше подобных случаев поджога машин, во время которых жертвами стали красивые женщины. В архиве сведений о таких происшествиях не обнаружилось, зато в графе «сходные обстоятельства» компьютер выдал информацию про гибель Маркова и Львова. Якименко затребовал документы, изучил их и понял: во всех трех случаях орудовал один человек.

Преступник использовал очень простые, но действенные устройства, которые подложил Сергею и Алине на задние сиденья их автомобилей – засунул между спинкой и сиденьем, а в случае со Львовым спрятал в тумбочку. Мерзавец брал составляющие, которые совершенно свободно продаются в аптеках, хозяйственных магазинах и супермаркетах. Наверное, пироман думал, что, применяя такие ингредиенты, он никогда не будет пойман. Полиция может отследить того, кто приобрел, допустим, уран, ведь выйти на продавца этого товара не столь уж сложно. Но как вычислить покупателя обычной пищевой соды? Или зубной пасты? Убийца явно чувствовал себя в полнейшей безопасности, а зря. Потому что у каждого поджигателя своя манера собирать «факел». Опытный эксперт сразу поймет, имеет ли он дело с одним серийным пироманом или с несколькими. А с Якименко работают прекрасные специалисты[5].

К тому же во всех трех преступлениях использовался одинаковый вид транквилизатора. Что тоже говорит о личности злодея. И в пользу того, что действовал один человек.

Якименко провел свое расследование.

Жертвы погибли поздним вечером или ночью. Марков лишился жизни на пустынной улице, Львов во дворе завода «Алибр», где в момент пожара не было больше никого, а Косолапова заехала на парковку работающего до двадцати трех часов супермаркета в районе полуночи.

Игорь Сергеевич пришел к выводу, что преступник не хотел навредить большому числу людей, поэтому поджигал не квартиры или офисы, а автомобили, где сидели жертвы, устраивал пожар в безлюдных местах и в позднее время. То есть умереть надлежало только Сергею, Мирону и Алине. А еще Якименко решил, что убийца общался с жертвами, может, даже дружил с ними. Ведь знал же тот откуда-то, что Львов остался ночевать в гримвагене, и смог, пока неизвестно каким образом, заманить Косолапову и Маркова в такие места, где они ранее никогда не бывали.

Группа Якименко принялась изучать жизнь погибших, искать связь между ними.

Сергей Марков, звезда крохотного театра, был вполне удовлетворен своей жизнью. В отличие от большинства коллег, он не искал популярности, с презрением отзывался о телемыле, играл роли в классических пьесах и часто говорил: «Великий артист не ярмарочный клоун. Он не может всех веселить, работать для каждого. Настоящий исполнитель служит узкому кругу людей, своих единомышленников. Я никогда не выйду на сцену, если в зале будет более ста мест. И ни за какие гонорары не соглашусь сниматься в кино».

Косолапова оказалась диаметрально противоположной Маркову личностью. Она хваталась за любое предложение, бегала по всем кастингам, участвовала в любых телешоу, была готова есть лягушек, плавать в сточной канаве, прыгать голой с парашютом. И никогда не скрывала, что жаждет славы и денег. Один раз журналистка, бравшая у актрисы интервью, упрекнула ее во всеядности. Алиса разразилась в ответ бурной речью:

– Вы небось из обеспеченной семьи, вам мама-папа какао в постель подавали, на машине в школу возили, потом в институт доченьку определили, на хорошую работу устроили. Какое право вы имеете осуждать тех, кто родился не с золотой соской во рту? У меня было другое детство, голодное и босоногое в прямом смысле слова. Специально для вашего сверхкультурного издания, печатающего сплетни, заявляю: «Дорогие режиссеры! Зовите Косолапову во все проекты, я вам, что хотите, станцую, спою и изображу, хоть без трусов колесом крутиться буду. Я талантливая и работоспособная, не капризная и не ленивая. Я – супер! Второй такой не найдете. Согласна зимой в обнимку с медведем в проруби купаться, только заплатите побольше».

Сергей Марков и Алина Косолапова не дружили, в компаниях рядом не сидели, на съемочных площадках и в театрах никогда вместе не работали, не посещали один фитнес-клуб, одного стоматолога, терапевта или парикмахера, не имели одинакового хобби. То есть вообще никак не пересекались и, скорее всего, даже не подозревали о существовании друг друга.

Мирон Львов, отслужив в армии, в двадцать лет решил стать актером. Парень шесть раз пытался поступить в профильный вуз, но всегда срезался на первом туре конкурса. Ему так и не удалось стать дипломированным артистом и выйти на большую сцену, но он несколько лет активно снимался в кино, став каскадером. Один раз после премьеры фильма, в котором Мирон вываливался из летящей с обрыва машины, к нему подошла корреспондентка с вопросом:

– Вы бывший спортсмен?

– Нет, – коротко ответил молодой человек.

– Где же тогда научились делать трюки? – удивилась журналистка.

– Тот, кто служил в армии, еще и не то умеет, – усмехнулся Львов. И добавил: – Самоучка я, Левша кинематографа.

Несколько лет Мирон переходил из картины в картину. Спустя какое-то время он женился и, наверное, был счастлив. Но на одной из съемок каскадер повредил позвоночник, почти два года лечился, не работал, вставал на ноги в прямом смысле слова. Жена от него ушла, при разводе отсудив часть квартиры, и Львов очутился в крохотной однушке в Подольске. Потом ему повезло. Актер, которого парень когда-то заменял в опасных сценах, стал владельцем фирмы, предоставляющей для съемок гримвагены. Узнав о несчастье, он взял бывшего каскадера на работу шофером.

Мирон не ходил на тусовки, не светился среди кинематографистов, просто крутил баранку. А в свободное время читал книги, увлекся буддизмом, нашел близких себе по духу людей, мечтал съездить в Тибет.

Единственное, что объединяло погибших: они все имели отношение к миру искусства. Точка. Более ничто не связывало трех жертв. Кроме того, что их одинаковым образом убил, судя по всему, один и тот же человек.

И вот четвертая трагедия, случившаяся в театре «Небеса». Правда, гримваген загорелся всего в девять вечера. Но снова никто, кроме неопознанной жертвы, не пострадал, автобус вспыхнул, когда представление уже началось. На заднем дворе посторонних не бывает, а артисты находились за кулисами. Киллер опять позаботился, чтобы погибла только эта женщина.

Рассказ Игоря Сергеевича прервал звонок телефона, Якименко взял трубку.

– Привет, Миша. Да, знаю. Мы вместе сидим в кафе. Рассказывай.

Глава 8.

Я подождала, пока следователь закончит беседу, и не сдержала любопытства.

– Что случилось?

– Выяснили личность погибшей, – сообщил мой спутник, – это Фаина Круглова, бывшая воспитанница детского дома, двадцати шести лет, работала в разных театрах администратором, из всех уходила, потому что мечтала играть в спектаклях, но желание ее так и не осуществилось. «Небеса» седьмой коллектив, куда она попала за восемь лет. Жила в однокомнатной квартире. Больше ничего о ней сообщить не могу. Ах, да. В жизни девушки имел место несчастный случай – Круглова свалилась со второго этажа жилого дома. Ничего криминального, просто она решила постирать кухонные занавески, влезла на подоконник, поскользнулась и шлепнулась вниз, так как окно оказалось открытым. Фаине подфартило, она всего-навсего сломала ногу.

– Чудовищное везение, – хмыкнула я.

– Это как посмотреть, – менторски заметил Игорь. – Могла бы свернуть шею или повредить позвоночник, сесть в инвалидное кресло, на всю жизнь остаться обездвиженной. Поэтому повторяю: Кругловой помог ангел-хранитель. А еще ей поставили эндопротез, а не штырь, который мог укоротить ногу на несколько сантиметров. Фаина полностью реабилитировалась, у нее лишь иногда появлялась едва заметная хромота. Вот все, что смог разузнать Миша.

– Не густо, – вздохнула я.

– Так и времени прошло не много, – парировал Якименко. – Ты знала Фаину?

– Пару раз встречала в коридорах молодую женщину с ведром, но ни разу с ней не разговаривала. Даже не знала, как ее зовут, – призналась я. – Ужасная история! Надеюсь, вы поймаете негодяя, который убивает людей. Но чем я могу помочь?

Игорь Сергеевич вытащил из пачки сигарету и стал крошить ее над блюдцем.

– Я абсолютно уверен, что негодяй получает огромное удовольствие от самой подготовки акции. Он нанимается на работу в театр или на телевидение, затем втирается в доверие к жертве. Считаю, что этот мерзавец испытывает кайф не только от вида огня. Нет, он, общаясь с обреченным им на смерть человеком, думает: «А я тебя скоро сожгу!» – и приходит в восторг от мысли, что велик, как Бог. Потому что чужая жизнь в его власти. Вот, например, Мирон Львов пьет чай, смеется и не знает, что некто собирается убрать его, как пешку с шахматной доски… Наш фигурант аккуратен до педантизма, он тщательнейшим образом просчитывает ситуацию, детали, к тому же он психолог. Обрати внимание, убийца ухитрился завести знакомство с диаметрально противоположными людьми – выстроил отношения и с Алиной, и с Мироном, и с Сергеем. Да, у них примерно один возраст, но разные интересы, менталитет, образование, мечты и устремления. Думаю, поджигатель действует так: сначала определяется с будущей жертвой…

– Как он ее выбирает? – перебив, поинтересовалась я.

– Пока я этого не знаю, – вздохнул следователь. – А вот когда соображу, откроется дорога к преступнику. Чем-то его будущая жертва привлекает. Маньяк нанимается на работу поближе к тому, кого собирается убрать, и пускает в ход все свое обаяние, чтобы наладить близкие отношения с этим человеком.

– А может, он прикидывается соседом, поклонником, записывается с несчастным в один фитнес-зал или оказывается с ним в общей компании? – заспорила я.

– Нет, – отрезал Игорь Сергеевич. – Я уже говорил, наш пироман очень педантичен, гордится своим умом, сообразительностью. Звонить в дверь, представляться живущим рядом человеком и просить для завязки знакомства дрель он не станет. Глупый шаг. Жертва может быстро выяснить, что в подъезде он не живет, и насторожиться. А снимать квартиру в том же доме слишком накладно. Роль фаната он тоже исполнять не станет. Артисты не склонны дружить с поклонниками, держат их на расстоянии. И кто мог восхищаться Мироном, который некогда работал каскадером, а в последние годы сидел за рулем гримвагена?

– Преступник разрабатывал для каждого случая свой план, – защищала я свою версию.

Якименко потер рукой лоб.

– Степа! Серийщики, как правило, действуют одинаковым образом. Если в первый раз удушил человека черным чулком, то и задумав следующее преступление, он прихватит именно черный чулок. Тут срабатывает простой расчет: однажды у меня с этим орудием получилось, значит, если я в точности воспроизведу свои действия, и второй раз меня ждет успех. Это называется почерком преступника. Поэтому в конце концов маньяк и попадается.

– Убивал одинаково, а готовился по-разному, – уперлась я.

Собеседник сложил ладони домиком.

– В сплоченной дружеской компании любой новый человек на виду, а преступники не жаждут привлекать к себе внимание. Да и попасть в круг близких людей трудно. Марков и Львов вообще не имели приятелей. В спортзал они не ходили, по тусовкам не слонялись. Мирон вне работы общался лишь с теми, кто исповедует буддизм, посещал храм, который организовал в своем доме некий бизнесмен, паства состояла из двадцати человек. Вот Косолапова регулярно занималась спортом. Но она являлась на тренировки после десяти вечера, когда в зале уже оставалось мало посетителей. Причем поднимала гантели под присмотром инструктора в вип-зоне, куда посторонние не допускаются. Нет, киллер знакомился с ними за кулисами или на съемочной площадке, и все начиналось с простого общения по службе, с ничего не значащего разговора, с улыбки, слов: «Добрый день, сегодня отвратительная погода» или: «Ну и пробки, еле доехал». И убийца не актер, то есть не конкурент жертве и не раздражающий ее своим талантом или отсутствием оного человек. Он представитель техперсонала – рабочий сцены, осветитель, администратор, буфетчик… Кто там еще бывает?

Я пожала плечами.

– Бухгалтер, выдающий зарплату.

– Нет, – снова возразил Якименко. – С этим специалистом ежедневно не общаются, а преступнику нужен постоянный контакт.

Я начала загибать пальцы.

– Гример, костюмер.

– Как правило, это женщины, – вздохнул Игорь Сергеевич. – А наш фигурант мужчина. По статистике, поджогами занимается менее одного процента представительниц слабого пола.

– Но их все равно нельзя сбрасывать со счетов, – уперлась я. – Из любого правила бывают исключения.

– Ты права, – вдруг согласился Якименко, – необходимо рассмотреть все возможные варианты. Пока у нас сложился вот какой профиль убийцы. В первую очередь следует обратить внимание на мужчину в возрасте от двадцати до пятидесяти лет, очень аккуратного, приятного в общении, всегда готового прийти на помощь. Окружающие относятся к нему с искренней симпатией, слова плохого о нем никто не скажет. Он тяготеет к искусству, хотел стать артистом или режиссером, но не получилось. Мастер на все руки: может починить разные сломанные вещи, хорошо разбирается в технике. Преступник начитан, обладает правильной речью, прилично одевается, умен. Общаясь с большим количеством народа, он при всем при том не имеет близких друзей, жены и детей. Будучи внешне открытым человеком, на самом деле наглухо закрыт.

– Последняя фраза мне непонятна, – остановила я собеседника. – Закрытый открытый человек? Это как?

Игорь Сергеевич усмехнулся:

– За соседним столиком обедает женщина, которая даже во время еды не может оторваться от книги Смоляковой… Что ты знаешь о писательнице?

Меня весьма удивил резкий поворот беседы.

– Не могу сказать, что являюсь страстной поклонницей ее творчества. Но все аэропорты забиты детективами Милады, а я постоянно летаю, поэтому иногда покупаю какие-нибудь ее опусы. Одной повести хватает часа на три, как раз на дорогу до Парижа или Милана. Простой язык, нормальный сюжет и никаких нудных разглагольствований о вечности и смысле бытия.

– Я не о творчестве спросил, – остановил меня Якименко, – а о личности. Смолякова пачками раздает интервью, ни одному журналисту не отказывает, недавно видел журнал «Разведение черепах», так Милада и там на обложке красовалась.

Я рассмеялась:

– Она же активная защитница животных, вечно во всяких акциях участвует.

– Вот! – обрадовался Игорь. – Итак, она любит собак-кошек. Что еще?

Я призадумалась.

– Ей недавно стукнул полтинник. Это известно всем, возраст Смолякова не скрывает. У нее есть дети, но нет мужа. Живет в собственном доме, увлекается кулинарией, хорошо вяжет, дома держит двух кошек и несколько псов, не пользуется Интернетом, пишет не на компьютере. Можно взять любой журнал и все о ней разузнать. Милада болтушка, она легко о себе корреспондентам рассказывает, пускает их в свой дом, разрешает там снимать. Милая дама, не скандальная, не вредная. Простая, не пафосная, одевается вне моды. В общем, как все.

Игорь Сергеевич рассмеялся:

– Ага, ты тоже попалась на ее удочку! А между тем Смолякова типичный пример открытого закрытого человека. Она приветлива с журналистами, но говорит им одно и то же, сообщает некий набор биографических данных, нахваливает своих животных, может спокойно открыть холодильник и показать, что там хранится. А теперь ответь, ты знаешь, чего она боится? Кто для нее пример в жизни? Любила Милада своих родителей? О чем она думает перед сном? Почему так много работает? Денег, полагаю, у нее много, значит, причина ее трудолюбия не в получении прибыли. Она обидчива? Ходит в церковь? О чем мечтает?

Я молчала.

– То-то и оно, – подвел итог Якименко. – Смолякова о себе ничего не рассказывает, ни разу не выставила ни одну семейную историю или скандал на всеобщее обозрение. Многие знаменитости прилюдно делят детей, поливают друг друга грязью при разводе, хвастаются подарками любовников, дорогими покупками. Милада же молчит на все личные темы. Про собак-кошек или приготовление омлета с грибами она будет часами петь, но скажи: ее дочь замужем? Не знаешь. И никто не знает. Смолякова производит впечатление совершенно открытой простой женщины, но на самом деле закрыта, как устрица, и простотой в ее случае даже не пахнет. Вот и наш маньяк таков. Короче, я уверен, что он работает в театре «Небеса».

Меня зазнобило. Страшно знать, что рядом с тобой находится человек, способный на убийство.

Якименко смахнул со скатерти крошки.

– Серийный убийца лишает жизни только тех, кого выбрал. Маньяк не бросается на прохожего с ножом, потому что тот косо на него посмотрел. Нет, по какой-то причине он намечает себе жертву и занимается исключительно ею. Валентин Михеев, изнасиловавший нескольких девушек, однажды спас от грабителя пожилого мужчину. Шел вечером по парку, увидел, как какой-то парень повалил старика на землю, схватил его и передал полиции. Дед не являлся объектом интереса насильника, Михеев набрасывался исключительно на девиц, а во всем остальном был благородным, можно сказать, человеком. А вот и Михаил!

Я обернулась. Лавируя между столиками, к нам приближался Невзоров. Миша, как всегда, принарядился. Сейчас на нем были джинсы грязно-серого цвета с разводами, причем совершенно непонятно, то ли штаны давно не стираны, то ли неведомый модельер заштатной китайской фабрики скреативил сей невероятный узор. Брюки размера этак на два были велики Мише, поэтому он затянул их ремнем. Клеенчатый пояс бордового цвета явно претендовал на дорогое изделие из кожи аллигатора. Пряжка изображала оскаленную волчью пасть размером с десертную тарелку. Впечатляла и сильно приталенная рубашка в зелено-сине-желтую клетку. Она была чуть маловата Мише, поэтому между пуговицами сверкал его голый живот. На дворе июнь, народ ходит в футболках, а парень напялил еще черный пиджак. Ах, да, Михаил на службе, он, вероятно, таким образом прикрывает кобуру с пистолетом (хотя я ни разу оружия у него не видела). Или хочет быть похожим на одного из героев фильма «Секретный агент». И конечно же, на ногах у него белые носки и темные сандалии. Ну, это классика жанра.

– Здрассти! – радостно произнес Невзоров, усаживаясь на стул. – Тут хороший кофе? А то я зашел вчера в пиццерию, попросил капучино, так мне жуткую гадость приволокли.

– А ты не пей капучино в пиццерии, – посоветовала я.

– Экий ты… встрепанный, – неодобрительно заметил Якименко, придирчиво разглядывая подчиненного. – Жениться тебе пора, будешь тогда по-человечески выглядеть.

– Ну уж нет! – отмахнулся Миша. – Вуза, где готовят жен для полицейских, пока не открыли, а обычная девушка не выдержит жизни с человеком, который все время занят. Вы, Игорь Сергеевич, сами-то сколько раз разводились? Нет у меня никаких девиц и не надо. Я на службе женат.

– Вовремя ты подоспел, – сменил тему Якименко, – я как раз хотел объяснить Степе, чем она может нам помочь.

– Что нужно делать? – спросила я.

Глава 9.

– Внедрить Михаила за кулисы театра «Небеса», как бы невзначай познакомить его со всеми членами коллектива, – ответил следователь. – Моему помощнику надо аккуратно с тамошним народом побеседовать.

Я, ожидавшая чего угодно, кроме такого предложения, изумленно возразила:

– Но он сам прекрасно может прийти за кулисы и расспросить людей. Покажет рабочее удостоверение, и перед ним любой шкаф распахнут.

Невзоров издал хрюкающий звук, а его начальник сказал:

– Степа, мы уверены, что преступник работает в театре или тесно связан с ним. Говорил уже, он, скажем, рабочий сцены, осветитель, буфетчик, каждый день привозит в «Небеса» продукты. Или, может, он представитель пожарной инспекции. В «Небесах» есть арендаторы?

– В фойе, где в антрактах гуляет публика, стоят лотки с книгами, бижутерией и какими-то поделками, – подтвердила я. – Два продавца – мужчины. Совсем про них забыла. Как и о тех, кто предлагает зрителям лимонад и сэндвичи. Буфетчики, работающие в фойе, заходят за кулисы, у них общий склад с актерским кафетерием. Лоточники тоже в служебные помещения заглядывают. У одного Клюев покупает детективы, у другого Таткина приобретает бижутерию. Семен постоянно снует по гримуборным со своими бидонами. В театральном буфете одни бутерброды, а он привозит полноценный обед: первое, второе. У него многие домой ужин заказывают. Это удобно. Розалия Марковна постоянно так делает, отыграет спектакль или закончит репетицию, а у нее в гримерке уже стоят коробочки с готовой едой, остается только взять их и ехать домой. Вот ведь как получается… На ваш вопрос, сколько людей было вчера за сценой, я ответила: совсем немного. А теперь выходит, что далеко не всех вспомнила. Но вдруг убийца уже взял расчет?

– Не переживай, сразу сосредоточиться трудно, – успокоил меня Якименко. – Маньяк быстро не уволится, это может привлечь к нему внимание. И, полагаю, ему хочется быть в курсе расследования, которое ведет полиция. Поэтому, пока Бочкин всех опрашивает, маньяк останется в «Небесах», будет играть свою роль обаятельного человека.

Я пожала плечами. Якименко заметил мой жест и сказал:

– Хорошо, пусть мы ошибаемся, преступника за кулисами нет. То есть его там вообще не было. Но Михаилу все равно нужно стать в театре своим человеком. Это свежее место преступления, у людей живы в памяти всякие подробности, они могут невольно их вспомнить.

– Но там же орудует этот противный Егор Михайлович, – скривилась я.

– Верно, – согласился следователь. – Но он прет, как бегемот по джунглям, ему не все расскажут, не захотят связываться с полицией. А Миша соберет сплетни, услышит беседы, не предназначенные для ушей Бочкина, его стесняться или бояться не станут. Михаилу надо появиться в театре как человеку, не имеющему ничего общего с расследованием. Просто так ему устроиться на работу в «Небеса» трудно, там мало технических вакансий, Лев Яковлевич экономит каждую копейку.

– Его можно понять, – включился в разговор Невзоров. – Особой прибыли театр не имеет. А договариваться с Обоймовым опасно, он может разболтать о том, кто я.

Якименко повысил голос:

– В общем, мы решили, что лучше всего Михаилу прикинуться твоим кавалером.

– Отличная идея, – пробормотала я, – мне всегда нравились парни, которые и суп, и котлету едят одной ложкой.

– Я этого не делаю! – возмутился помощник Якименко.

– Верно, – согласилась я, – ты, извини, режешь бифштекс ножом.

– А чем его кромсать? – искренне удивился парень. – Меня мама еще в детстве научила пользоваться столовыми приборами.

– Это было давно, ты успел позабыть некоторые нюансы, – фыркнула я. – Изделия из рубленого мяса никогда не режут ножом.

– Ага, – скривился Миша, – их берут лапой и кусают.

– Вот видите, у вас уже хорошо получается, вы похожи на влюбленную пару, – без тени улыбки заметил Игорь Сергеевич. – Легенда, значит, такая. Михаил стилист, работает в фирме «Бак».

– Кто? – подпрыгнула я на стуле.

– Один из ведущих специалистов фирмы, – пояснил Якименко. – С Романом Глебовичем я договорился, Невзоров уже оформлен задним числом на работу. Как будто он служит в «Баке» два года под крылышком… э… Роберто.

– Робертино, – поправила я. – Бризоли недавно стал сотрудничать с фирмой, до него был другой человек.

– Это не важно, – отмахнулся следователь, – главное, Миша в штате. Вполне естественно, что жених приходит к невесте на работу, оба ведь занимаются одним делом.

– Значит, я собираюсь за Невзорова замуж… – протянула я. – Прикольно.

– Твоего парня никто опасаться не будет, – продолжал Якименко, – он не спугнет преступника. Миша прикинется слегка глуповатым и бесцеремонным, например, он может подойти к человеку и сказать: «Вау! Вам надо сменить имидж».

– Здорово, – кивнула я, – настоящие стилисты именно так себя и ведут, нагло лезут ко всем без спроса… Игорь Сергеевич, вы говорите ерунду. Ни один успешный стилист бесплатно совета даже маме не даст. Кроме того, Миша похож на представителя мира моды, как я на африканского пингвина.

– Чем я плох? – обиделся Невзоров. – Хожу в фитнес-зал, легко штангу в семьдесят пять кило жму, подтягиваюсь двадцать раз. Вроде не урод, не кретин, могу поддержать нормальную беседу, а Козлова вечно мной недовольна.

– Ты ужасно одет, плохо пострижен, никогда не делал маникюр и не отличишь брашинг от брошки, – выпалила я.

– Кто такой брашинг? – изумился «жених».

Я повернулась к Якименко:

– Его сразу разоблачат. Человек, работающий с моделями, обязан знать, как именуется круглая щетка для укладки волос. И мне будет элементарно стыдно привести в театр человека, который затянул слишком большие джинсы ремнем со столь оригинальной пряжкой.

– Штаны новые, – начал отбиваться Миша, – пояс дорогой, он из Италии… э… сейчас фирму вспомню… Булетти! Нет, Кавалетти!

– Вот-вот, Булетти – Кавалетти – Офигетти, – хмыкнула я. – А место изготовления аксессуара Нью-Йорк – Лондон – Париж – Ухрюпинск. Игорь Сергеевич, ну какой из него стилист? Ладно, допустим, он мой возлюбленный, но давайте представим его водопроводчиком, пусть ходит по театру с вантузом.

– Никогда! – испугался Невзоров. – Я понятия не имею, как с трубами управляться.

– А в моде, выходит, ты прекрасно разбираешься? – прищурилась я.

– Подумаешь, наука, – махнул рукой Миша. – Куплю пару журналов, полистаю, и готово.

– Дурак! – не выдержала я.

– Игорь Сергеевич, – заныл Невзоров, – я говорил вам, что у Козловой отвратительный характер, она меня затюкает.

Якименко похлопал ладонью по столу.

– Михаил, замолчи. Степа, очень прошу, возьми его под свою опеку. Переодень, приведи в надлежащий вид и привези в «Небеса». Ситуация серьезная, мы ловим хитрого и опасного преступника, у которого на совести не одно убийство. Если ты не можешь помочь, скажи сразу, будем разрабатывать новый план, но на это уйдет драгоценное время. Я предполагал, что ты не откажешься, но если ошибся, то лучше нам узнать об этом прямо сейчас.

Мне стало стыдно.

– Конечно, я приведу Михаила в театр. И всем его представлю. Но вы постоянно подчеркиваете, что маньяк умен и осторожен, значит, он будет внимательно присматриваться к моему жениху и не должен ничего заподозрить. Михаила надо хоть внешне превратить в человека фэшн-бизнеса, только я подозреваю, что смена имиджа Невзорову не понравится. В своем же теперешнем виде он смахивает на… на… В общем, у меня нет слов.

– Отлично, делай с ним что хочешь, – согласился Якименко. – Постриги, переодень, накрась.

– Минуточку, погодите! – вскинулся Невзоров.

Я закатила глаза.

– Вот, Игорь Сергеевич, слышите? Он уже недоволен. Прикажите ему не спорить, иначе ваш план полетит в тартарары. Если Миша пообещает мне не перечить, я прямо сейчас отвезу его к Робертино, и во второй половине дня мы с ним явимся в театр. Вчера спектакль отменили, но сегодня он непременно состоится. Я буду гримировать артистов, а Невзоров сможет со всеми познакомиться.

Якименко встал из-за стола.

– Михаил!

– Понял, – обреченно пробормотал мой «возлюбленный».

– Отлично. А пока заплати за наш со Степой перекус, – распорядился Игорь Сергеевич. – Всем до свидания. Я постоянно на связи. Да, чуть не забыл! Егор Михайлович тоже будет слоняться по театру и вести расследование.

– Ой, пожалуйста, уберите его! – взмолилась я. – Он полный дурак, считает, что я каким-то образом замешана в этом деле.

Но следователь не пошел мне навстречу.

– Вот и прекрасно, пусть Бочкин оттягивает на себя внимание. Он временно прикомандирован к моей команде. Егор будет трясти сотрудников театра, а Миша тем временем изучит обстановку изнутри. Ну, теперь я совсем ушел. Спасибо тебе, Степа! Отныне и ты член моей команды, работаешь над делом, это очень ответственно.

– Расплатись и поехали к Робертино, – велела я Невзорову, когда Якименко пропал из виду.

– Вот всегда я у Игоря крайний, – вздохнул Михаил. – У начальника зарплата повыше моей, и один раз я у него спросил: «Почему мне всегда приходится платить?» Знаешь, что он ответил? «Будет, говорит, и на твоей улице праздник. Лет через пятьдесят займешь мое кресло и станешь стажера гонять». А я ведь не стажер, нормальный сотрудник. И почему Якименко решил, что я стану руководителем, когда уже на пенсию пора собираться?

Я открыла сумочку и положила на блюдечко с чеком деньги.

– Поехали к Робу.

– Эй, убери, – возмутился Миша, – я не нищий.

– Ты слишком долго ныл о несправедливости мира, мне слушать надоело, – огрызнулась я. – Надеюсь, твоя машина на ходу? Можешь, несмотря на тяжелое финансовое положение, подвезти знакомую? Или мне надо оплатить бензин, который ты потратишь на перемещение Степы до офиса «Бак»?

Невзоров покраснел. Он явно собирался достойно мне ответить, но тут из его кармана донесся весенний напев. Миша вытащил телефон и забормотал в трубку:

– Сейчас не могу. Сегодня занят. Нет, не получится. Не надо ждать.

Потом убрал мобильный и зачем-то начал объяснять:

– От дантиста трезвонят. Такие настырные! «Вы записаны на прием к семи часам…» По их мнению, я должен все бросить и бежать пломбу ставить!

И тут сотовый Невзорова вновь «запел».

Михаил опять схватил трубку.

– Да. Нет. Сегодня занят. Объяснил уже. Это работа. Нет. Не приду. Более не звоните. Нет. Да. Нет. Может быть. Сколько раз говорить? Я на службе! Да нет же, успокойся…

– Опять стоматолог? – вкрадчиво поинтересовалась я, когда Миша завершил беседу. – Настырный врач, боится клиента потерять?

– Там на ресепшен бардак, – быстро нашелся Невзоров. – Сначала одна администраторша позвонила, теперь другая. Договориться между собой не могут. Пошли.

Я двинулась за Михаилом, который понесся в сторону выхода. Конечно, он сейчас врал, ему названивала какая-то девушка. С представителем клиники так не беседуют, администратору не говорят «Да нет же, успокойся». Скорей всего, у Миши ревнивая любовница.

Мы молча дошли до седана Невзорова, я устроилась на сиденье и проехала весь путь, слушая ужасных исполнителей, распевавших фальшивыми голосами нескладные песни типа: «У тебя все сердце железное… посмотри на меня, дорогая, сгораю я от любви… да, вот такой я!» Выйдя из автомобиля на служебной парковке фирмы «Бак», Михаил обиженно протянул:

– Я не жлоб. И не жадина. Но почему я должен платить за еду, которую не ел?

– Конечно, милый, – голосом настоящей блондинки просюсюкала я. – Ты конкретно не жадный, тебе просто жаль денег!

Глава 10.

Робертино бегал вокруг невысокого подиума, на котором стояла тощая девушка, завернутая в кусок ткани.

– Черт, вот черт… – бормотал итальянец сквозь зубы. – Крошка, либо ты кривая, либо у меня глаз кривой. Но мой глаз не кривой, значит, кривая ты. Немедленно собери лопатки в узел, а живот впячь!

– Не поняла, – пропищала модель. – Чего делать-то?

– О Санта-Мария! – взвыл Робертино. – О небо! Впырь пузо!

Робертино живет в России больше года и по-русски лопочет лучше многих москвичей. Учил язык в Милане на курсах и за время пребывания в фирме «Бак» основательно расширил запас лексики, но часто изобретает особенные словечки, которые ставят людей в тупик. Я же великолепно понимаю его, поэтому «перевела» девице:

– Он имеет в виду, что вам следует втянуть живот. Привет, Роб.

Бризоли обернулся.

– О! Степа! Что я не так произнес?

– Надо говорить не «впячить» и не «впырить», а «втянуть», – пояснила я.

Робертино щелкнул пальцами.

– Дорогая, ты пока свободна. Принеси нам кофе, плиз.

Модель безропотно шмыгнула за дверь.

– Загадочный русский язык, – продолжал Бризоли, – в нем мало логики. Если можно сказать «выпятить пузо», то его следует впячивать.

– Забудь об этом, – посоветовала я. – Познакомься с Мишей.

– Привет, Миха, – заулыбался итальянец. – Как поживаешь?

– Роскошно, – буркнул Невзоров, во все глаза пялясь на Робертино.

– Лучше обращайся к нему Майк, – предложила я.

– Супер! – кивнул Роб. – И что нам надо?

– Это он у тебя работает, – понизив голос, напомнила я. – Тебя же предупредили о человеке из особого отдела?

– Вау! Полицейский! – обрадовался Робертино. – Да, да, я готов помочь. Я очень патриотично настроенный человек. Какой вы милый, Майк! Простите мой кислый вид, сначала я решил, что вы журналист. Они так странно… ммм… выглядят. Я всегда готов оказать любовь полицейским, вы храбрые парни. Служить и защищать. О’кей?

– Его надо одеть, причесать и сделать похожим на твоего помощника, – остановила я Роба. – Времени у нас кот наплакал.

Стилист замер. Потом кинулся ко мне, обнял, поцеловал и с чувством произнес:

– Дарлинг! Мне офигенно жаль твоего кота. Не переживай, сейчас все лечат, он поплачет и выздоровеет.

Михаил прыснул в кулак.

– Что-то не так? – разволновался Робертино.

– Потом объясню, – отмахнулась я. – Начинай скорей. Какие у тебя идеи по поводу имиджа Майка?

Итальянец пару раз обежал вокруг Невзорова.

– Ужас! Беда! Горе! Джинсы сжечь. Ремень отдать соседу, пусть он на нем выгуливает свою собаку. Белые носки! О! О! О! Белые носки засунуть… Ну, в эту… Господи, как ее правильно назвать? Из головы вылетело, короткое, часто употребляемое всеми слово…

– Мы поняли, не надо его вспоминать, – сдавленным голосом произнесла я, – можешь продолжать.

– Теперь сандалии, – застрекотал Бризоли. – Ну в принципе приемлемо. Но нет! Нет и нет! Подарим их дедушке. Майк, у вас есть грандпапа?

– Нет, – прошипел Невзоров.

– Старики обожают подобные вещи, – расстроился Роб. – Ну ничего, положите их в шкаф, через пять лет по десять годов достанете и обрадуетесь.

– Он хотел сказать «пятьдесят», – пояснила я.

– Уже сообразил, – огрызнулся Миша.

– Когда мы очистим тело от шелухи одежды, достойной помойки, то получим вполне пригодный материал для драпировки, – задумчиво произнес Робертино, продолжая осматривать парня. – Вот только не нравится моим очам пузо. Милый, можешь его впятить?

– Это мышцы! – возмутился Невзоров. – Я регулярно качаюсь!

– Вау! Фитнес-мэн! Супериссимо! – гладя Мишу по плечам, спине и груди, тараторил Робертино. – Клевиссимо, офигиссимо! Моменто, плиз, я пошел за интересным вариантом.

– Если твой Роб еще раз меня пощупает, получит в морду, – выпалил Невзоров, когда Бризоли умчался. – Он голубой?

– Нет, Робертино обожает женщин, – успокоила я «жениха». – Он вовсе к тебе не приставал, просто хотел разобраться, какой прикид лучше выбрать, уточнял размер.

– Мог бы сантиметром обмерить, – запыхтел полицейский.

– У него вместо измерительной ленты пальцы. И кстати, ты обещал не капризничать, – напомнила я.

– Вот прекрасный верх и брюки, – объявил Роб, возвращаясь, – немедленно примеряй. Ну же, не спим! А то превратимся в это… такое холодное, как его…

– Лед? – предположила я.

– Нет, белое, в шоколаде, – уточнил Бризоли, – с джемом.

– Мороженое, – хихикнула я. – Вообще-то у нас говорят: «Не спи, а то замерзнешь». Миша, ты чего застыл?

В глазах Робертино засверкали искры.

– Не нравится? Ты натяни, а потом оценишь.

– Мне сначала надо раздеться, – прохрипел Невзоров.

– И? – не понял Бризоли. – Что тебе мешает? Брось свой накид вон в то кресло. Ой, нет, там «вешалка» свое белье расшвыркала, лучше на диван. Некоторые девушки неаккуратные антилопы.

– В данном случае лучше сказать «козы», – поправила я.

– Антилопа не коза? – удивился Роб. – Я думал, это одно и то же.

– Не совсем, – развеселилась я.

– Четыре ноги, хвост и рога, – стоял на своем Робертино. – Знаешь, я понял, надо мной тут кое-кто подшучивает, пользуется тем, что мой русский язык пока лишен совершенства, и подсказывает неправильные выражения. Но все равно, четыре ноги, хвост и рога. Чем они разные?

– У нас с тобой по две руки и одной голове, но разве мы похожи? – поддержала я пустой разговор. – С антилопой и козой та же фишка. Лошадь не корова. Тигр не леопард. Я не ты. Антилопа не коза.

Итальянец закатил глаза.

– Сплошные сложности. Милый, ты еще не переоделся? Что такое?

– Не могу же при вас штаны снимать, – надулся Миша. – Где тут примерочная?

Роб растерянно заморгал.

– Дарлинг, о чем он?

Я подошла к Невзорову.

– У нас раздеваются без капризов, прямо где стоят. Никаких ширм или закутков здесь нет. Видишь, в кресле лифчик, трусики и юбка? Это модель сбросила перед работой. Голое тело в фэшн-мире никого не смущает, не удивляет, не возмущает, оно не секс-объект, а просто манекен.

– Отвернись, – потребовал мой целомудренный «жених».

– Нет проблем, – согласилась я, поворачиваясь к Мише спиной. – Хотя интересно, что ты стесняешься продемонстрировать? Татуировку «ДМБ придет» между лопатками?

Послышалось сопение, кряхтение, затем возглас Роба:

– О! Секси!

Я оглянулась и постаралась не расхохотаться. Михаил натягивал через голову розовый хлопчатобумажный пуловер, но меня рассмешил не свитер, а трусы парня. Ярко-голубые боксеры были покрыты изображениями милых котят с бантиками на шее. Ну кто бы мог предположить, что полицейский выберет для себя столь игривый принт?

– Он меня душит, – прохрипел Невзоров, одергивая джемпер. – Просто прилип к телу!

– Сейчас привыкнешь, – пообещала я. – Он тебя не обтягивает, просто он по размеру, а не на два больше, как твои джинсы. Теперь брюки.

Миша взвизгнул:

– Не смотри на меня! Я голый!

– Чем он недоволен? – изумился Робертино.

– Пустяки, – отмахнулась я, – сейчас успокоится. На улице жарко, Майк неадекватно реагирует на такую погоду. Однако у твоей, Миша, девушки определенно есть чувство юмора, она купила тебе оригинальные трусишки.

– Сам их приобрел, – глупо соврал Миша, судорожно хватая брюки.

Я потупилась. Многие парни любят белье с принтом, и сейчас фирмы выпускают такое. Но если мужчина сам отправится за покупкой, он выберет трусы с изображением машин, пистолетов, бутылок. Мимо «боксеров» с котятами представитель сильного пола пройдет, не останавливаясь, а вот девушка устремится к ним или к белью с принтом щенков, поросят, утят. Кому-то просто нравится видеть такие труселя на любимом, а кто-то дарит их избраннику с другой целью. Одна моя знакомая завела роман с художником и – неожиданно оборвала отношения после того, как впервые оказалась с ним в интимной обстановке.

– Снял он брюки, а под ними плавки с зайчиками. Я тут же оделась и ушла, – рассказывала она мне.

– Если у человека дурной вкус, это не означает, что он тебя недостоин, дай ему шанс, – улыбнулась я.

– Степа, ты разве не понимаешь? – воскликнула подруга. – Иван сказал, что холост, но, судя по бельишку, у него определенно есть жена или постоянная любовница, которая и купила эти труселя. Это же буквально объявление: «Прочь от мужика, он мой».

– Брюки прекрасно сели! – обрадовался Робертино.

– Коротки, – занудил Невзоров, разглядывая себя в зеркале, – до щиколотки.

– А до куда они должны быть? – поразился Бризоли. – Тянуться шлейфом по дороге? Узкая модель всегда до косточки. Теперь ботинки!

Миша сел на диван, взял носок…

– Нет! – хором заорали мы с Робертино. – На босу ногу!

– С ума сошли? – испугался Невзоров. – Я сотру кожу.

Робертино поднял ступню.

– Вот так! Видишь? Попробуй, очень удобно и красиво.

– Набью мозоли, – сопротивлялся Михаил. – Чем вам мои носки не угодили? Они новые, белые, как раз для лета.

– Их надо класть… в… эту… ну… сейчас, сейчас… Вспомнил! В жопу! – обрадовался Роб. – Мне Марина из секции косметики это слово посоветовала употреблять. Сказала: «Робик, если что не так, его надо класть в жопу».

– Засунуть, – отчеканил Михаил, – в жопу не кладут, а засовывают. Кладут совсем другое.

– Что? – заинтересовался Робертино.

– Прекрати! – приказала я Невзорову, отнимая у него носки. – Не смей учить Бризоли гадостям.

– Он их и без меня узнает, – пробурчал Михаил, натягивая туфли.

– Ну, посмотри в зеркало, супериссимо! – засуетился Бризоли. – Мачо! Красавец! Секси! Умница!

– Я похож на клоуна, который одолжил прикид у младшего брата, – простонал Михаил. – Стыдно на улицу выйти! Верните брюки, пояс и рубашку с пиджаком.

– Сейчас позвоню Игорю Сергеевичу, – пригрозила я.

– Вот уж не подозревал, что при помощи шмоток можно так изуродовать человека, – процедил помощник следователя.

– О, ему не нравится? – расстроился Роб. – Но это лучшее из последней коллекции. Шикарно! Очаровательно! Я нашел самое-самое. Если Майк впятит пузо…

– Это мускулы! – рыкнул Невзоров, надувая щеки.

– Йес, йес, – быстро согласился Бризоли. – Но если ты впятишь мускул пуза, облик станет совершенным. Теперь надо помыть голову.

– Я утром душ принимал, – заспорил Невзоров, – целиком мылся.

– Как же я буду тебя постричь без влажных волос? Пойдем, милый… Шампунь супериссимо, глаза не щиплет. Кондиционер с запахом ванили, – начал уговаривать капризника Роб. – Ты ведь должен выполнить важное полицейское задание.

– Ваш кофе, – пропищала манекенщица, входя в комнату.

– Ты за ним в Китай ездила? – предположила я.

– Не-а, – ответила девица, – спускалась на первый этаж в автомат. Сливок налила и сахар положила.

– Смотрится странно, – протянул Робертино, заглядывая в картонный стаканчик. – Цвет, как у молодой… э… ну такая… растет из земли…

– Почему одна порция? – допытывалась я.

– А сколько надо? – заморгала красавица.

– Милая, хочешь капучино? – любезно предложил мне Бризоли.

Я поспешила отказаться.

– Спасибо, слишком жарко.

– А ты, дорогой? – обратился Роб к мрачному Михаилу.

– Аппетит пропал, – пробормотал Невзоров.

– Ну и я тогда откажусь, – пожал плечами стилист.

– И куда мне теперь его девать? – решила показать характер модель.

– Милая, выпей сама, – нежно предложил Бризоли.

– Вот еще! – фыркнула красавица. – Не стану эту гадость употреблять, я к растворимому дерьму из автомата не прикасаюсь.

Робертино схватил Мишу за руку и потащил в сторону мойки.

– Так куда ваш кофе деть? – повысила голос манекенщица.

Роб обернулся.

– Положи его в жопу! Не мешай работать!

«Вешалка» ойкнула и удрала. Бризоли усадил Невзорова в кресло перед раковиной и включил воду.

– Майк, как температура? Или погорячее открутить?

– Делай, что хочешь, – сдался Михаил и закрыл глаза, – мне уже все по барабану.

– Супер! Ты играешь в группе? – восхитился Бризоли. – Чак Берри![6] Рок-н-ролл! Ринго Старр!

Я, сдвинув в сторону шмотки Миши, села на диван и вздохнула. Пусть кто-нибудь другой объяснит Робертино, что русское выражение «все по барабану» не имеет к музыке ни малейшего отношения.

Через полтора часа Робертино обошел пару раз вокруг Михаила и закатил глаза.

– Он прекрасен! Супер!

– Огромное тебе спасибо, – сказала я, – ты очень нам помог.

– О! Последний поцелуй! – подпрыгнул Роб.

Невзоров быстро спрятался за мою спину. Бризоли схватил со столика флакон и щедро опрыскал моего «жениха».

– Что за дрянь… – простонал Миша.

Робертино сгорбился и понес духи на место.

– Потрясающий запах! – закричала я. – Роскошная композиция, будит воспоминания о лете в Риме.

– Милая, ты угадала, – встрепенулся Бризоли, – мой первый парфюм так и называется – «Римские каникулы».

– Восхитительно! – не умолкала я. – Побрызгай мне на запястье. М-м-м… Буду весь день нюхать.

– А ему не понравилось, – снова расстроился Робертино. – Наверное, я рано выпустил аромат из лаборатории. Это мой первый опыт парфюмера.

Я покосилась на Михаила. Надеюсь, парень сообразит, как ему нужно поступить.

Невзоров криво улыбнулся:

– Ты меня неверно понял. Я в восторге! Супер! Слово «дрянь» у нас говорят, когда… ну… Это вроде похвалы.

Лицо Робертино разгладилось.

– О, загадочный русский язык! Трудно в нем до конца разобраться. Вот, например, фраза: «Получи от меня привет». Она ласковая. Но если просто произнести: «Получишь у меня», выходит угроза.

– Ничего, скоро освоишь все нюансы, – приободрила я Бризоли.

– И вот вопрос – что такое жопа? Комод? Шкаф? – спросил Бризоли. – Или тумбочка? Ящик?

– Хм, у кого как, – сдавленным голосом произнес Михаил, – у некоторых натуральный письменный стол, два на два метра.

Я взяла Робертино под руку.

– Милый, понимаешь, жопа – это то, на чем человек сидит.

– О! – ахнул Бризоли. – Как интересно!

– Но лучше тебе это слово не употреблять, – предостерегла я. – Это не то чтобы очень неприличное ругательство, но и не совсем комильфо, вроде французского «cul».

– Больше не стану! – замахал руками итальянец. – Зачем тогда Марина мне посоветовала все туда класть?

– Некоторые люди спокойно произносят грубости, – пожала я плечами. – Ты просто запомни: в приличном обществе неуместно говорить о жопе.

– Спасибо, Степа! – с чувством произнес Бризоли. – Можно я тебе звонить буду, если возникнут проблемы с лексикой?

– Конечно, – разрешила я, – всегда пожалуйста.

– У тебя пакета не найдется? – спросил Миша. – Хочу свою одежду забрать.

– Дорогой, лучше подари ее клошарам[7], – посоветовал Робертино, протягивая Михаилу связанную из разноцветных полос сумку. – Она ужасна и тебе не по размеру.

– А простого полиэтиленового пакета, какие в супермаркетах дают, нет? – вздохнул Невзоров. – Ты мне слишком супериссимо котомку даешь.

– Эти изделия в летнем сезоне на пике мужской моды, – улыбнулся Бризоли, – взять в руки что-то другое нелепо.

Миша молча принялся запихивать в сумку свои шмотки.

Роб выхватил у него пиджак.

– Не так, дарлинг, а то потом он не разгладится. Рукава сюда, спина, борт… Опля!

– Ловко у тебя получается, – восхитился Миша, – я так не умею.

– Зато ты ловишь бандитов, а я умру от страха, увидев грабителя, – сделал ответный комплимент стилист. – Можно задать последний вопрос? Не желаю вас обидеть, но хочется разобраться в менталитете людей, среди которых я собрался прожить не один год. У всех народов есть национальные привычки. Вот итальянцы очень зависимы от мамы. Мама для нас все! Французы жадные, вечно экономят. Я своим вопросом вас обидеть не намерен.

– Спрашивай, наконец, – поторопил Миша.

– Итальянцы без мамы жить не могут, французы жадные, американцы всякую дрянь вроде гамбургеров едят, – повторил Бризоли, – и я уже запомнил, что «жопа» не совсем приличное слово. Но, плиз, объясните мне, зачем туда русские носки и всякие вещи кладут? Как они у вас там помещаются?

Я стиснула зубы, Невзоров прикусил губу, потом, едва сдерживая смех, ответил:

– Козлова тебе лучше растолкует.

И быстро выскочил за дверь под аккомпанемент своего мобильного.

– Я что-то не то сказал? – растерялся Робертино.

– Извини, нет времени, чтобы тебе все объяснить, – тоже пытаясь не расхохотаться, ответила я. – Сделай одолжение, более никому не задавай этого вопроса. Забудь злополучное слово, и все. И вообще, не повторяй глупости, которые говорит Марина, лучше сразу звони мне. О’кей?

– О! Степа! Обожаю тебя! – засуетился Робертино. – Сейчас в качестве подарка… моменто…

Не успела я моргнуть, как Бризоли щедро опрыскал меня духами.

– Вот, дарлинг, презент от создателя аромата.

Я рассыпалась в благодарностях и выскочила в коридор. Увидела, что Миши нет, прошла вперед до того места, где галерея поворачивает налево, и услышала тихий голос Невзорова:

– Сколько можно трезвонить? Объяснял сто раз, я на работе, не могу с тобой сюсюкать. И как ты себе это представляешь? Бросаю труп и еду с тобой в кафе? Что? Ладно, давай встретимся. Я тебе эсэмэску пришлю. Честное слово! Просто был занят. Все, больше не дергай меня. Хорошо. Выкинь глупости из башки! Ну да, я тебя тоже люблю.

Последние слова Михаил бормотнул скороговоркой. Я на цыпочках отошла назад, потом крикнула:

– Эй, ты где?

Невзоров выглянул из-за поворота.

– Тут. Спрятался от Робертино. Хотя он вовсе не противный, только много болтает.

– Итальянцы любят поговорить, – улыбнулась я.

Глава 11.

Во дворе театра я предупредила Мишу:

– Лучше нам сейчас пойти в буфет. Актеры любят перед тем как гримироваться, попить чаю. Ты готов?

– Да, – ответил «жених». – Знаешь, а я уже вроде привык к брюкам и свитеру. Вот только браслеты и медальон на цепочке раздражают. Зачем Роб на меня их навесил?

– Мужская бижутерия в этом сезоне на пике моды, – пояснила я.

– А часы Бризоли запретил мне носить, – пожаловался Невзоров, пока мы шли по коридору, – сказал, что хватит тех, что есть в мобильном.

Я остановилась перед дверью.

– Хочешь поймать убийцу?

– Да, – ответил Миша.

– Тогда не ной! Месяц назад я летала в Нью-Йорк и в самолете от скуки посмотрела фильм про сотрудника ФБР, который внедрился в банду под видом своего человека. Он прожил среди преступников несколько лет, женился на сестре главаря, сделал все, чтобы вывести мерзавцев на чистую воду, а ты не желаешь некоторое время всего-то поносить красивую одежду и бижутерию, хнычешь, как капризная первоклашка. Просто слушать противно! Такое поведение заставляет усомниться в твоей профессиональной пригодности, – отчитала я Невзорова.

Он вскинул подбородок.

– Я еще ни разу не работал под прикрытием и надеюсь, что мне ничего похожего на то, что вытворял тот герой, делать не придется. Не умею изображать из себя другого человека, зато я умен и талантлив. Иван Сергеевич в свою бригаду отбирает лучших из лучших. Поняла?

– Нам сюда, – прервала я «жениха». – Толкай дверь и не забывай, что мы влюбленная пара, смотри на меня с восхищением.

– Это будет трудно, но я попытаюсь, – схамил Михаил. – Ты не в курсе, какая основная проблема у тех, кто работает под прикрытием? Они часто заигрываются и переходят со светлой стороны на темную, реально становятся бандитами, наркоманами и убийцами. А те, кто потом возвращается из подобной командировки, никогда, даже на исповеди, не рассказывают, что они делали в банде, чтобы за своего сойти. Полагаешь, можно жить в болоте среди лягушек и остаться зайкой с белой шубкой? Ха! Страшно, конечно, знать, что тебя могут в любой момент разоблачить и шлепнуть, но еще страшнее те вещи, которые приходится выполнять во избежание раскрытия. Знаешь, как люди ломаются? Подсаживаются на наркоту, превращаются в зверей…

– Тебе ничего похожего не грозит, – остановила я разошедшегося Невзорова. – Максимум, что может произойти: это ты начнешь интересоваться модой и станешь скупать одежду, косметику и украшения.

– Не дождешься! – отрезал Миша и пнул створку ногой.

Служебный буфет в «Небесах» невелик. В нем стоит один длинный стол, на который водружен здоровенный самовар. Кипяток артисты и сотрудники могут налить бесплатно, а вот чтобы получить пакетик с заваркой, придется раскошелиться. Ассортимент блюд тут ограничен, бармен Витя делает сэндвичи трех видов: «Московский», «Столичный» и «Российский». Первый из хлеба с маслом и вареной колбасой, второй с сервелатом, а третий с сыром. Чуть не забыла, еще у Вити есть в продаже конфеты и печенье.

Я оглядела собравшуюся компанию. Софья Борисовна, которая, в отличие от вечно сидящей на диете Глаголевой, не волнуется за свою фигуру, наворачивала бутерброд «Московский». Григорий Семенович в надвинутом на уши берете пил чай, Светлана Мускатова лакомилась шоколадным батончиком. На противоположном конце стола, подальше от артистов, устроились два парня – Леня и Юра.

Лев Яковлевич Обоймов экономит каждый грош, поэтому никогда не нанимает квалифицированных рабочих, приглашает тех, кто учится в театральных вузах или мечтает когда-нибудь выйти на сцену. Леонид, приехавший в Москву из провинции, перешел на второй курс какого-то учебного заведения и отчаянно нуждается в деньгах, поэтому на лето нанялся в «Небеса» осветителем. У девятнадцатилетнего парня нет никакого опыта работы с прожекторами, актеры злятся и жалуются на него главному режиссеру. Но тот непоколебим, как пограничный столб, спокойно возражает недовольным:

– Ладно, я готов выгнать неумеху. Но кто пойдет на его место? Найдешь человека, которого устроит оклад в шесть тысяч рублей, моментально сделаю рокировку. Леонид согласился работать, потому что я ему небольшую роль в новой постановке обещал.

При содействии Льва Яковлевича надеется начать карьеру актера и Юрий, рабочий сцены. В отличие от Лени, он уже получил образование – у него за плечами какой-то техникум, он работал водителем, а потом вдруг его потянуло на сцену. Юра у нас мастер на все руки и ноги. А еще парень служит у Обоймова кем-то вроде домработницы (или надо сказать «домработника»?). По возрасту он недалеко ушел от Леонида, ему в начале июня исполнилось двадцать.

– Здравствуйте! – громко сказала я.

– Степа! – радостно воскликнула Софья Борисовна. – Деточка, иди скорей в гримерку к Розалии, она тебя ждет и нервничает.

– Можешь не спешить, – хмыкнула Мускатова, – Глаголева всегда на взводе. А кого это ты привела?

– Познакомьтесь, пожалуйста, Михаил – мой жених. Он ведущий стилист фирмы «Бак» и поможет мне в отсутствие господина Арни, – представила я Невзорова. – Ведь Франсуа все еще лежит с высокой температурой.

Бармен Витя поправил тщательно завитые кудряшки и нежно прокурлыкал:

– Мишель, не желаете кофе? Могу сам для вас сварить нечто па-а-атрясающее!

Я покосилась на «любимого». Витенька носит в ушах бриллиантовые гвоздики, обожает обтягивающие майки, звенит браслетами и сверкает подведенными глазами. Для представителя фэшн-бизнеса это не в диковинку, а актеры, как правило, толерантны к геям. Надеюсь, Невзоров правильно отреагирует на слова красавчика.

Мой спутник широко улыбнулся:

– Кофе по спецрецепту? Там будет корица?

– Да-а-арагой, сколько хочешь! – обрадовался Витя. – И булочку, а?

Невзоров поднял два пальца.

– Лучше две. Хотя нет, я и так потолстел. Давай только кофеек. Но без сахара, а то мускул моего живота перестал впячиваться.

Витя захихикал и исчез на кухне.

– Вы слишком строги к себе, Миша, – кокетливо произнесла Мускатова. – Ваша фигура само совершенство. Можно взглянуть на браслетики? Вон на те, синенькие.

Мой «жених» быстро обошел стол, сел около актрисы, снял один браслет и громко заявил:

– «Роджер и Мэри». Думаю, в этом сезоне следует носить исключительно вещи Стефании Коули, названные в честь детей ювелира, дочери Мэри и сына Роджера.

Влети в ту минуту в буфет ведьма на помеле, я бы и то не испытала большего изумления. Откуда Невзоров знает про Коули?

– Он у вас с бриллиантовой подвеской, – с завистью сказала Света, – мне это не по карману.

Миша сложил губы трубочкой и стащил все украшения с запястья.

– Наденьте эти браслеты и отдайте любимой подружке тот, что у вас на руке. Кстати, зачем вам часы? Хватит тех, что в мобильном.

У меня окончательно пропал дар речи. Мускатова тоже замолчала. Но она пришла в себя раньше, чем я.

– Ой! Не могу принять такой дорогой подарок!

– Для красивой молодой женщины нет понятия дорогая вещь, – прокурлыкал Невзоров. – Дарлинг, не запрещайте мужчинам вас одаривать.

Софья Борисовна исподлобья взглянула на меня и закашлялась. Григорий Семенович постучал ложкой по столу.

– Витя! Где какао? Жду его уже давно.

Бармен выплыл из кухни с изящной фарфоровой чашкой в руке.

– Нельзя ли потише? Сейчас разведу напиток. Мишель, вот кофеек. Я рискнул создать версию капучино с ореховой нотой. Надеюсь, не ошибся.

– О! Дарлинг, ты попал прямо мне в сердце! – обрадовался «жених». – Обожаю ореховые ноты, от них шикарное послевкусие. А вы как относитесь к такому капучино?

Ершов, к которому совершенно неожиданно обратился Невзоров, растерялся.

– Никогда ничего подобного не пил.

Миша всплеснул руками.

– Боже? Правда? Не верю своим ушам. Неужели ни в Милане, ни в Париже, ни в Нью-Йорке не заказывали? Хотя американцы отвратительно готовят. Лучше всего можно поесть в Италии. Секундочку…

Михаил вскочил и поставил перед Григорием чашку с капучино.

– Вот, плиз, угощайтесь. Судя по аромату, напиток даже лучше, чем в Италии на Елисейских Полях, – ляпнул Невзоров. И повернулся к Вите: – Дарлинг, не приготовите еще одну такую же чашечку? А лучше, сделайте всем. Я заплачу! Люди должны жить красиво и пить кофе от супериссимо замечательного мастера.

– В одну секунду сварганю, – пообещал бармен и испарился.

– Великолепно! – воскликнул Ершов, отпив из чашки. – Хорошо, что вы у нас появились. Я понятия не имел, что Витька способен на такое, нам он до сих пор бурду растворимую подавал.

– И посуда у него, оказывается, приличная имеется, – пробормотала Софья Борисовна, – не пластиковый стаканчик принес.

Я медленно выдохнула. Ай да Невзоров! Он талантливый артист, пока ни одной фальшивой ноты не выдал. Допустил лишь крохотный косяк – Елисейские-то Поля не в Италии, а в Париже. И я от всей души не советую есть и пить в расположенных там ресторанах – дорого и невкусно. Лучше сверните в любой переулок, пройдите метров двести-триста, найдите крохотный трактир с обшарпанными деревянными столами, покрытыми листами бумаги, и смело заказывайте любое блюдо. Это навряд ли обойдется вам дороже десяти-двенадцати евро, зато потом пальчики оближете. И еще. Никогда не берите в парижских бистро капучино, его там не умеют готовить, а вот эспрессо у французов знатный.

Миша повернулся к Таткиной, которая молча пила чай.

– Боже, какой чудесный аромат! Не могу понять, что за парфюм? О, это вы так прелестно пахнете!

Оля, поняв, что привлекла внимание, вздрогнула, и, как всегда, не глядя собеседнику в глаза, протянула:

– Духи называются «Ночь».

– На мой взгляд, они напоминают одеколон «Жасмин», которым душилась моя бабка, – хмыкнул Ершов. – Когда-то его продавали на каждом углу.

У Таткиной дернулась щека.

Миша втянул воздух носом и важно изрек:

– Сейчас композиции с жасмином в топе.

– Степочка, садись к нам, – позвала меня Софья Борисовна.

Я выпала из нирваны.

– Нет, пойду к Розалии Марковне.

– Да, да, сбегай, – посоветовала Светлана, не отрывая взгляда от Невзорова, – а то она скандал устроит.

Глава 12.

В гримуборной Розалии было пусто. Я начала выкладывать на столик свои орудия труда: кисти, палетки, коробки с пудрой, тюбики тонального крема, консилеры. Чуть поодаль положила мобильный телефон. Я действовала автоматически, в голове крутились мысли, весьма далекие от работы.

Неужели Якименко прав и в театре под маской одного из сотрудников скрывается жестокий убийца? Да быть того не может! За время, проведенное в «Небесах», я успела понять, что у всех актеров отнюдь не ангельские характеры, но представить Клюева, Глаголеву, Ершова или Мускатову в роли серийного маньяка просто невозможно. Да и Софья Борисовна, которая, несмотря на отсутствие роли в постановке, регулярно появляется за кулисами, не похожа на преступницу. Костюмерша Оля Таткина тоже не кажется ненормальной. Хотя женщин нужно сразу исключить, Якименко на сто процентов уверен, что поджоги совершал мужчина. Ну и кто он? Бармен Витя?

Неделю назад он поднял такой крик, что в буфет сбежались все, кроме тех, кто был на сцене. Я примчалась первой и увидела восхитительную картину. Витя залез на стол и орал во все горло:

– Таракан! Таракан! Таракан!

– Ты испугался насекомого? – опешила я, ожидавшая увидеть по крайней мере парочку разъяренных медведей гризли, которые отважились сожрать невыносимо противные бутерброды.

– Да, – всхлипнул бармен. – Вон он, на раковине сидит.

– Сейчас его там не будет, – пообещала я и двинулась к мойке.

– А-а-а! Степа! – завизжал Виктор. – Дорогая, умоляю, не убивай животное. Прогони его словами, объясни, то он не должен здесь появляться. Я не могу смотреть на труп!

Понимаете теперь, почему со спокойной душой можно вычеркнуть Витеньку из списка подозреваемых? И он не подходит ни по возрасту (бармену двадцать два года), ни по всем остальным параметрам. Виктор не мечтает стать артистом, он метит в манекенщики, бегает по кастингам и за короткое время нашего знакомства сто раз просил меня познакомить его с Робертино.

Резкая телефонная трель заставила меня вздрогнуть. Я схватила сотовый, увидела на экране надпись «Аноним» и услышала мурлыкающий женский голос:

– Ну как дела?

– Хорошо, – ответила я, пытаясь понять, кому понадобилась.

Мне звонит огромное количество людей, часть из них (в основном это успешные манекенщицы) засекретила свои контакты.

– Спала нормально? – продолжала незнакомка. – Совесть не мучила? Я знаю, что ты сделала.

– Простите, вы, наверное, ошиблись номером, – ответила я.

– Ты убила Фаинку, – отчеканила дама, – и я знаю почему. Я в курсе всего, от «а» до «я». Но готова молчать, если ты кое-что сделаешь. Давай встретимся. Прямо сейчас. Кафе…

Я нажала на кнопку. Фаинка? В памяти всплыли слова Софьи Борисовны: «Фаина очень красивое, но нынче позабытое имя». Иратова права, среди всех моих приятельниц нет Фаин. Думаю, среди ваших их тоже не много наберется. Меня сейчас обвинили в убийстве Фаины Кругловой, уборщицы театра «Небеса»?

– Кто позволил хватать мой мобильный? – взвизгнула за спиной Розалия Марковна.

Я вздрогнула и обернулась. Глаголева выхватила у меня трубку.

– Невиданное хамство, деточка! Тебе мать не объясняла, что копаться в чужих вещах отвратительно? Надеюсь, ты не хапала мой айпад? Или ноутбук?

Я вздохнула. Несмотря на солидный возраст, Розалия активно пользуется всеми современными гаджетами и убеждает своих коллег, что нельзя отставать от прогресса. Актриса просто обожает компьютерные игрушки, особенно стрелялки и бродилки.

– Молчишь?! – рявкнула прима.

– Это мой сотовый, – возразила я.

– Ага, как же! – взвилась Глаголева. – Может, и вон те бриллиантовые серьги от Картье тоже твои?

Я посмотрела на красную бархатную коробочку. Не первый раз слышу про подвески, и они, похоже, действительно дорогие, несовременной работы.

– У меня нет таких украшений, но трубка…

Конец фразы застрял в горле, потому что я увидела на самом краю столика еще один мобильник. Кровь прилила к щекам.

– Простите, пожалуйста, Розалия Марковна, – забубнила я, – у нас с вами одинаковые айфоны белого цвета, и звонок идентичный, простое звяканье, а не мелодия. Очень неудобно получилось, я просто перепутала телефоны, машинально схватила тот, что звонил. Не собиралась смотреть ваши фото или читать эсэмэски. Никогда этим не занимаюсь! Честное слово!

Глаголева села в кресло и на удивление спокойно продолжила беседу:

– Там пока нет ни снимков, ни сообщений, я совсем недавно получила айфон в подарок от любимого мужчины. Костик его из США привез. Ты ведь знакома с Костей? Он замечательный!

Я усердно закивала. О любви Глаголевой к молодым парням судачит весь театр. Злые языки утверждают, что Розалия находит себе мальчиков-актеров и усиленно их продвигает. Но, увы и ах, всякий раз престарелая дива наступает на одни и те же грабли: любовники быстро понимают, что их покровительница совсем не так богата и могущественна, как хочет казаться, и живо сматываются. На данном этапе у нее в фаворитах числится некий Константин. Я видела его мельком, и он, на мой взгляд, похож на дурную копию Хесуса Брано, сейчас с триумфом шагающего по подиумам Европы. Вот только у Хесуса чуть наивная детская улыбка, а у любовника Глаголевой хищный оскал. И не веселые глаза двадцатилетнего парня, а тухлый взгляд хорошо пожившего и разочарованного развратника.

Трубка снова заверещала. Розалия Марковна приложила ее к уху.

– Да! Вся внимание!

Наступила тишина. Актриса слушала, что ей говорит звонивший.

Я пошла к раковине, чтобы вымыть руки, и услышала нервный голос Глаголевой:

– Степанида, немедленно принеси мне… э… воды из буфета! Хочу пить!

Я посмотрела на непочатую бутылку минералки, стоящую перед зеркалом, и молча вышла в коридор. Конечно, подслушивать нехорошо, но ведь я вроде как помогаю Якименко, поэтому, неплотно прикрыв дверь, я приложила ухо к узкой щели между косяком и створкой.

Розалия Марковна, по-актерски четко выговаривая каждое слово, произнесла в трубку:

– Кто вы? Чего хотите? Бог мой! Я ее и пальцем не трогала! Не понимаю ваших намеков. Это невозможно. Как бы я такое проделала? Нет, нет, вы не совершите ничего подобного! Хорошо, хорошо, дорогая, давайте побеседуем. Но… Да, да, да! Послушайте, думаю, нам с вами нельзя встречаться в кафе у театра, туда в любую минуту может заглянуть какая-нибудь из наших сплетниц или психопаток-поклонниц, фанатка кинется мне на шею, начнет приставать. Давайте пересечемся… э… попозже, после наших гастролей во Францию. Я все для вас сделаю, очень постараюсь, договорюсь с Обоймовым и… О! Нет, нет, умоляю, остановитесь! Ладно, ладно, сегодня, сейчас, я согласна. Но не в кафе. Душенька, зачем вам-то самой тут светиться? Есть укромное местечко, о котором все, кроме меня, давно позабыли. Оно как бы в театре и в то же время не в нем. Объясняю. Встаньте у центрального входа… Да, он, естественно, закрыт, но посмотрите левее, на соседнее здание. Что видите? Правильно, там грязная дверь. Смело толкайте ее, она не заперта. Точно, за ней лестница в подвал. Ах вы умничка! «Небеса» находятся в старом московском здании, его возвели еще при Сталине, а тогда в домах непременно оборудовали бомбоубежища. Пройдете помещение насквозь, упретесь в небольшую комнатку. Там даже уютно, есть стулья. Ступайте туда. Я уже бегу…

Я, отпрянув от двери, живо юркнула за угол и тут же подумала: вдруг я совершила глупость? А ну как Глаголева направится именно сюда? Но нет, прима быстро пошла в противоположном направлении, и я на цыпочках последовала за ней.

В закулисье театра много лабиринтов, а Лев Яковлевич, как уже не раз было замечено, страшно экономит на всем, поэтому проходы между гримерками, костюмерной и сценой освещены скудно. Розалия Марковна миновала ту часть кулис, где во время представления стоят артисты, добежала до дальней стены и, нажав на выключатель, притаившийся около маленькой, прежде мною не замеченной двери, шмыгнула за нее. Подождав пару секунд, я кинулась следом.

За неприметной створкой оказалась ведущая вниз лестница, которую еле-еле освещала синяя аварийная лампа. Звук шагов Глаголевой слышался слева. Я быстро спустилась, очутилась в полной темноте, на ощупь двинулась вперед и резко остановилась, услышав вопрос актрисы:

– Деточка, как вас зовут?

– Лариса, – ответил голос, который я недавно слышала в трубке Глаголевой.

– Очень красивое имя, – одобрила прима, – вам идет. Душенька, у меня туго со временем, до спектакля всего ничего осталось, а еще надо загримироваться, поэтому прошу вас, беседуем в ритме степа. Что вы хотите?

Мои глаза постепенно привыкли к окружающему мраку. Стало понятно, что я нахожусь в огромном подвале у стены, справа вход в комнату, где беседуют Глаголева и незнакомка. И там, похоже, есть окно, потому что оттуда пробивается полоска слабого света.

– Главную роль, – сообщила девушка. – Я не Фаина, я настоящая актриса, имею диплом, мне ерунду предлагать не стоит. Знаю, вы ее убили и подожгли гримваген, чтобы тайна наружу не выплыла. Да только вы понятия не имели, что у Фани лучшая подруга есть. Я ей велела ни словом обо мне не обмолвиться, вот вы и не узнали о нашей дружбе. Выбирайте: или я снимаюсь в сериале, или иду в полицию и рассказываю правду о смерти Фаины. Мне известно все! И меня вы, как Круглову, за нос водить не сможете. Думаете, я не знаю, кем вам Дмитрий Бонзо приходится? Он как раз сейчас начинает съемки. Двести серий, историческая мелодрама, заказ Первого канала. Главную героиню должна играть я.

– Деточка, ты сумасшедшая? – взвилась Розалия. – Действительно у нас с Бонзо был бурный роман, но я прогнала Диму, он мне решительно надоел. И это случилось давно. Он правда по сию пору мне телефон обрывает, надеется на восстановление отношений, однако я его и слушать не желаю. Впрочем, это тебе не интересно. Скажу насчет сериала. Ни одна уважающая себя актриса не станет мелькать на экране, снимаясь в такой пошлятине. Искусство – храм, куда следует входить с трепетом, долго ждать свою роль. Нельзя хвататься за первое попавшееся предложение. Лучше играть мало, но с душой, отдавать зрителям…

– Хорош гундеть! – грубо оборвала собеседница сладкое пение Глаголевой. – Я не дура, как Фая.

– Душенька, я не знакома с твоей подругой, – пропела Розалия.

– Шикарно, – протянула Лариса. – Ой, не могу! Файка в «Небесах» полы драила, и ты ее не встречала?

– Ангел мой! Прима театра не пересекается с техническим персоналом. Вероятно, я сталкивалась с этой… э… Федорой с ведром, но совершенно не запомнила ее, – почти продекламировала прима.

Лариса тихо засмеялась:

– Родную дочь не признали? А как же зов крови?

– Милая, мне Господь детей не подарил, – спокойно ответствовала Розалия Марковна. – Что за бред ты несешь?

– Бред? – переспросила собеседница. – Ну-ну… Почему ты тогда сюда так резво примчалась? Зазвала меня в подвал, не захотела в кафе встретиться…

– Хороший вопрос. Честно сказать, сама не знаю, – обронила актриса. – В театре случилась трагедия, у меня нервы и разум отказали, вот и совершила глупый поступок.

– Да ладно врать-то! – остановила ее Лариса. – Двадцать пять лет назад врач «Скорой помощи» Маргарита Федоровна Кутузова приехала по вызову к Розалии Глаголевой, актрисе. Помнишь, как набирала «ноль три»?

– Неужели ты полагаешь, что я запомнила столь незначительный факт? – засмеялась Глаголева. – Всю жизнь страдаю мигренями, часто вызывала медиков сделать уколы.

– А вот Маргарита Федоровна никогда не забывала о вашей встрече, – продолжала девушка. – Ты все допытывалась у Фаи, как она до правды докопалась, так я сейчас объясню. Это не Фаина затеяла, а я. И ты отсюда не уйдешь, пока не выслушаешь меня и не сделаешь то, что я прикажу.

– Деточка, но мне уже пора! – воскликнула Глаголева.

– Тогда я пойду в полицию, – пригрозила Лариса.

– С чем? – засмеялась актриса. – С бредовым сообщением о моем материнстве? Или с рассказом о том, как я убила уборщицу? Милости прошу. Там таких, как ты, быстро в психушку отправляют. Где доказательства твоего лживого заявления?

– Ой, ну ты и дура, – ехидно усмехнулась Лариса. – Думаешь, убила Фаю, и концы в воду? А Маргарита-то Кутузова жива.

– Не может быть! – выпалила Глаголева. И тут же спохватилась: – То есть… я хотела спросить, кто она такая…

Лариса кашлянула.

– Слушай меня внимательно, не перебивая. Даю тебе последний шанс исправить совершенное зло. Если сейчас уйдешь, я отправлюсь в полицию и дам адрес Кутузовой. То-то следователь обрадуется! Побеседует с докторшей и сразу догадается, кто Фаю сжег.

– Ладно, говори, – милостиво разрешила Розалия Марковна. – Так и быть, выслушаю. Слишком я добрая, вижу, как ты нервничаешь, вот и решила пожалеть тебя. Ну что там за история?

– Кутузова была театралкой, – начала Лариса. – И фанаткой – всегда покупала билеты на спектакли с Глаголевой в главной роли, приходила в восторг от фильмов с ее участием, которые по телику крутили. Начало восьмидесятых прошлого столетия – пик твоей славы, потом, когда Ельцин власть захватил, ты под гору поехала. Ну так вот! Кутузова собирала сведения о своем кумире, как святыню хранила программку, на которой ты расписалась. И она была среди тех, кто в твой день рождения тебе у дверей квартиры букет оставлял.

– Ужас, до сих пор каждый год там оранжерея! – кокетливо вздохнула Розалия.

– Не перебивай меня, а то за все получишь! – вдруг зло рявкнула Лариса. – Заткнись и разуй уши! Не одна я сюда пришла.

– А с кем? – со страхом спросила актриса. – Кто еще здесь?

– Не твое собачье дело! – оборвала ее Лариса. – Я должна выговориться, иначе меня разорвет. Или я тебя, гадину, зарежу. Поняла?

– Говори, солнышко, – слабым голосом проблеяла Глаголева. – И не нервничай, я непременно позвоню Диме. Бонзо совершенно точно даст тебе главную роль, раз ты этого хочешь. Слово Розалии Глаголевой.

– Запела сова соловьем… – рассмеялась Лариса. – Испугалась, стервятина? Вот так с тобой надо, а не сюсюкать, как Файка. Да, ты меня познакомишь с Бонзо, а он точно возьмет в сериал. Догадываешься, почему? Молчишь… И правильно. Слушай. Господи, меня просто душит желание все выплеснуть тебе в лицо! Я так хотела посмотреть в твои гадючьи глаза… Но Фая запретила. Теперь ее нет, и я поступлю по-своему. Никуда ты отсюда не уйдешь, пока я тебе все не выскажу. Слушай, падла!

Глава 13.

Когда Маргарита Федоровна узнала, куда надо ехать по вызову, она пришла в детский восторг. «Скорую помощь» вызывает обожаемая ею актриса Розалия Глаголева! Рита наизусть помнила название улицы, номер дома и квартиры, где та проживала, и большую часть дороги аж подпрыгивала от нетерпения в ожидании встречи. Но потом ей стало тревожно: что случилось со звездой? Диспетчер сообщила, что у женщины резкая боль в животе.

Вместе с Кутузовой на вызов к Глаголевой отправился Сергей, студент четвертого курса мединститута, подрабатывавший фельдшером. Когда они вошли в квартиру, Глаголева, закутанная в махровый халат, прошептала, глядя на врача:

– Пожалуйста, пусть мальчик уйдет, у меня неполадки по женской части, стесняюсь его.

– Я медик, – обиделся молодой человек, – мы с доктором работаем в паре.

Но Кутузова все же выставила студента за дверь и спросила у Розы:

– Что случилось?

Глаголева скинула халат, Кутузова увидела окровавленную ночную рубашку и неожиданно, сама не зная почему, спросила:

– Роды на дому?

– Умоляю, никому ни слова! – заплакала Глаголева. – Помогите мне, спасите!

– Где ребенок? – испугалась Маргарита Федоровна.

– В гостиной, на диване, – прошептала актриса.

Врач бросилась в комнату и нашла там живую, здоровенькую на вид девочку.

– Мне так плохо! – рыдала актриса. – Я не сумела, не смогла… Сделайте что-нибудь! Вот, это вам…

Кутузова глянула на открытую коробочку, которую протягивала ей Розалия, и обомлела – на бархатной подушечке лежали серьги с большими камнями. Даже Маргарите, ничего не понимавшей в драгоценностях, сразу стало понятно, что украшение стоит несметных денег.

– Вас надо отвезти в больницу, – пробормотала врач. – И дочку тоже.

– Нет, никогда! – закричала актриса. – Возьмите подвески и сделайте что-нибудь. Вы можете сдать ребенка в детдом?

Доктор ошарашенно заморгала, а ее кумир продолжила:

– Или отдать в хорошие руки? Я знаю, есть люди, которые мечтают иметь детей, но не могут. Пожалуйста, пожалуйста! Я сейчас с ума сойду! Я выпрыгну из окна!

– Где у вас телефон? – спросила Маргарита Федоровна.

– Вон там, на столике, – ответила Розалия и застыла в ожидании.

Было раннее утро, у Кутузовой заканчивалась смена, выезд к Глаголевой был последним. Маргарита позвонила на работу и сказала главврачу:

– Семен Петрович, я сейчас у известной актрисы Глаголевой. Ничего серьезного, немного повысилось давление, но у Розалии Марковны паническая атака. Ей уже лучше, однако она боится остаться одна – в квартире, кроме нее, никого нет. Я отправлю Сережу обратно на подстанцию, а сама посижу тут, все равно у меня сутки завершаются. Вы не против?

Весь коллектив знал, как Рита обожает Глаголеву, поэтому начальник не стал возражать, лишь дал ей совет:

– Очень там не суетись, полы не мой, за продуктами не бегай. Все эти актрисульки ленивые бабы и своего не упустят, превратит она тебя в дармовую домработницу. Сама знаешь, паническая атака – вещь не особо приятная, но жизни не угрожает, бывает у людей с особым складом характера. Я бы держался от кривляки подальше. У тебя впереди два выходных, не вздумай их у Глаголевой провести. Если уж очень хочется, покантуйся с ней часок, посоветуй посетить хорошего невропатолога и сматывай удочки, не завязывай дружбы с актрисой. По моим наблюдениям, те, кто подвержен паническим атакам, жуткие эгоисты, никого, кроме себя, любить не способны. Не надейся, что она тебе благодарна будет.

Сто раз потом Маргарита вспоминала слова Семена Петровича! Но в тот день обиделась на него, сухо поблагодарила за совет и пошла к Глаголевой.

Хозяйка квартиры была на кухне, пила кофе, куда щедро наплескала коньяку. Доктор попросила ее не прикасаться к спиртному и побежала в аптеку. В середине восьмидесятых выбор продуктов и товаров на прилавках не отличался разнообразием, но пора тотального дефицита еще не наступила, поэтому кроме необходимых лекарств Маргарита без проблем приобрела у провизора коробку детского питания отечественного производства, бутылочки и соски.

Когда Кутузова вернулась, Глаголева была сильно навеселе. Актриса болтала без умолку и, пока врач мыла, кормила и заворачивала младенца в спешно скроенные из простыни и полотенец пеленки, рассказала историю появления малышки на свет.

Розалия никогда не хотела иметь детей. И замужество ее тоже не привлекало. На первом месте у нее была карьера, которая складывалась весьма удачно. Со студенческих лет Глаголева поняла, что фраза «путь на экран лежит через диван» совершенно справедлива. Вот только этот самый пресловутый диван должен стоять в кабинете человека, который наделен полномочиями и способен принимать решения. Роза вела себя умно: в жены к своим любовникам не набивалась, чужих семей не разрушала, шуб и драгоценностей у кавалеров не выпрашивала, ей нужны были только главные роли. А поскольку актриса была наделена бесспорным талантом, то к сорока годам сыграла везде, где можно, снялась в массе кинофильмов, получила вполне заслуженную славу, деньги и по праву гордилась собой. Никаких сожалений об отсутствии детей она не испытывала, легко расставалась с кавалерами и любила повторять:

– Мужчины, как такси. Одно уехало, другое ему на смену с зеленым огоньком спешит.

Своим коллегам, жалующимся на отсутствие интересных предложений от режиссеров, Глаголева снисходительно говорила:

– Дорогая, а на что ты рассчитывала, рожая подряд двух спиногрызов? Выпала из обоймы, растолстела, зритель за пять лет, что ты с наследниками просидела, забыл о твоем существовании. Теперь придется карьеру с нуля строить.

Понимаете, как Розалию любили коллеги?

Свой тридцать девятый день рождения Глаголева отпраздновала участием в спектакле «Сплошная правда». В одной из сцен героиня раздевалась, и по Москве живо разнесся слух, что актриса выступает голой. Народ в предвкушении пикантного зрелища кинулся скупать билеты. На самом деле Глаголева не обнажалась полностью, оставалась в лифчике и трусиках телесного цвета, но ее прекрасная фигура, которой могли позавидовать двадцатилетние девушки, была выставлена напоказ. Сейчас публику не удивляют и совершенно обнаженные исполнительницы, но почти тридцать лет назад постановку сочли крайне смелой. После представления за кулисы шли с поздравлениями артисты, режиссеры, фанаты. И однажды в гримерке Розы появился Дмитрий Бонзо, который предложил ей роль в своем фильме.

Розалия посмотрела на Бонзо и влюбилась. С первого взгляда, сразу, как четырнадцатилетняя девочка. Бонзо был давно и прочно женат, но когда это обстоятельство смущало Глаголеву? Однако тут она, ранее всегда прятавшая личную жизнь от посторонних глаз, потеряла голову. Дмитрий, прежде не замеченный в супружеской измене, тоже забыл о предосторожностях. Они начали вместе появляться на разных мероприятиях, режиссера и актрису видели целующимися в ресторанах. А на фестивале, проходившем на берегу теплого моря, они без стеснения поселились в одном номере. Вера, супруга Дмитрия, не имела ни малейшего отношения к искусству, преподавала математику в вузе и никак не реагировала на поход своего мужа налево.

– Наш брак с Веркой давно стал фикцией, – как-то признался Бонзо любовнице. – Да, когда-то у нас полыхала любовь, потом чувство угасло, сейчас мы спим в разных комнатах. И Вера не родила мне ребенка. А я так хочу детей! Но жена, к сожалению, бесплодна.

– Так чего ты с ней живешь? – удивилась Розалия.

– По привычке, – пожал плечами Дима. – К тому же она хорошая хозяйка. Я же не предполагал, что встречусь с тобой.

– Разводись, и мы поженимся, – потребовала Глаголева.

– Прямо завтра подам заявление, – пообещал Бонзо.

Но на следующий день он в загс пойти не смог, потому что Вера внезапно тяжело заболела.

– Врачи подозревают онкологию, – испуганно сообщил он актрисе, – подло оставить сейчас жену одну.

Розалия, скрипнув зубами, ничего не сказала, но решила наголову разбить соперницу и перестала предохраняться. В сорок лет забеременеть не просто, тем не менее Глаголева зачала ребенка сразу и пять месяцев ничего не говорила о своей беременности Дмитрию. Тот как раз запустил очередной проект и уехал на натуру, поселился на все лето в жарком Казахстане, Розалия же снималась в сериале и не могла летать к любовнику. К тому же не очень хорошо себя чувствовала. Глаголева решила ничего не сообщать Диме о своем положении по телефону, хотела сказать при личной встрече, готовила сюрприз. Была и еще одна причина, по которой актриса пока помалкивала, – она опасалась, что может случиться выкидыш, и любовник сочтет ее вруньей, придумавшей беременность, чтобы женить его на себе. Розалия любила читать журнал «Здоровье», и ей попалась там статья именитого гинеколога, который утверждал, что из десяти беременных, которым исполнилось тридцать пять, четверо теряют плод где-то на третьем-пятом месяце.

Из экспедиции Дмитрий предполагал вернуться десятого сентября. А пятого Глаголева прилегла вечером на диван, развернула по привычке газету «Советская культура» и застыла от изумления. С полосы на нее смотрел радостный Бонзо, держащий в руках кулек с младенцем. Под фотографией шел текст: «Сорокадвухлетний известный режиссер впервые стал отцом. «У меня не хватает слов, чтобы описать наше с женой счастье», – сказал он корреспондентам. Поздравляем Дмитрия и Веру, желаем их сыну крепкого здоровья».

Поняв, что у нее сейчас начнется истерика, Розалия бросилась к телефону. Мобильных тогда в природе не было, актриса принялась звонить любовнику домой, но трубку там никто не снимал. На киностудии ей ответили, что режиссер еще в Казахстане, однако в гостинице, где жил Бонзо, администратор, узнав голос Розалии, сообщила, что тот выехал в прошлую пятницу.

Две недели актриса пыталась отыскать любимого. Позабыв про гордость, дергала общих знакомых, однако все бубнили:

– Давно Диму не видели, понятия не имеем, где он. Вроде в Средней Азии сейчас снимает.

В конце концов, когда Роза уже отчаялась увидеть Бонзо, тот наконец снял трубку домашнего телефона. И, выслушав истеричную речь любовницы, спокойно заявил:

– Дорогая, наши отношения исчерпали себя, перестали приносить мне радость. Я вернулся к жене, а она родила мне сына.

– Да ну? А я считала ее умирающей от тяжелой болезни, – заорала Глаголева.

– Врачи ошиблись, – парировал Дмитрий, – случается такое. Не могу же я бросить кормящую мать.

Тут только Розалия сообразила, что Бонзо все время врал ей. Он и не собирался уходить от неконфликтной супруги! Его вполне устраивает жена, которая тихо варит борщ и не имеет амбиций актрисы. А Вера, почуяв опасную соперницу, решила сражаться за свое счастье всеми доступными способами и спешно родила ребенка. Наверное, она вовсе не была бесплодной, просто сам Бонзо не хотел детей, и покорная жена не спорила с ним. Но поняв, что Розалия всерьез намерена отнять у нее мужа, Вера наплевала на желание Дмитрия и повесила тому на шею младенца.

Роза собрала все свои актерские способности в кулак и, чтобы не показать Бонзо истинные эмоции, даже сумела рассмеяться.

– Дорогой! Я рада, что так вышло. Сейчас могу сообщить тебе правду. Пока ты был в Казахстане, у меня вспыхнул новый роман. Что ж, разойдемся без обид.

Швырнув трубку, она проплакала пару часов. А на следующий день отправилась к гинекологу, приняв решение сделать аборт. Врач для начала огорошил ее сообщением, что беременности не пять, а шесть месяцев, и затем сказал:

– В вашем случае речь идет уже об искусственных родах. Это огромный риск для матери и ребенка, он может погибнуть.

– Младенец мне совершенно не нужен, – заявила актриса, – сделайте так, чтобы его не было.

Врач не выгнал Розалию, не отчитал ее, а объяснил по-деловому:

– То, о чем вы просите, преступление. Ни один специалист на это не пойдет. Ложиться же на стол к тому, кто, польстившись на немалые деньги, согласится вызвать искусственные роды, я вам не советую, вы можете умереть.

– И что теперь делать? – взвилась Глаголева. – Я ненавижу этого ребенка!

– Вам лучше родить, – продолжал врач, – у некоторых женщин материнский инстинкт просыпается после появления чада на свет.

– Младенец мне не нужен, – повторила Роза.

– Тогда откажитесь от него, – пожал плечами доктор. – По крайней мере, не станете потом отвечать перед Богом за убийство.

Глаголева вернулась домой и решила действовать. Несмотря на шестимесячный срок, живот у нее пока был не особенно заметен, коллеги считали, что она просто слегка поправилась, делали комплименты ее здоровому виду. Никому и в голову не могло прийти, что сорокалетняя актриса, никогда не скрывавшая своего нежелания иметь детей, вдруг забеременела. А Роза нашла в подмосковной деревеньке бабку-повитуху, которая согласилась принять тайком роды, а потом куда-нибудь деть малыша. Куда именно, актриса не интересовалась, ей хотелось поскорей избавиться от плода, забыть глупую ошибку и снова жить счастливо. Еще недавно горячо любимый Дмитрий Бонзо вызывал теперь у нее омерзение и чувство гадливости, а его ребенка она просто ненавидела. Никакой материнский инстинкт у Розалии не проснулся, он спал вечным сном.

На седьмом месяце Глаголева распустила слух, что у нее роман с иностранным режиссером, отказалась от всех предложений, попросила в театре отпуск и осела дома. Повитуха велела ей приехать в деревню в конце января, двадцать пятого числа. Но видно, бабка плохо рассчитала срок, потому что роды начались десятого, и на свет очень быстро, безо всяких осложнений, появилась девочка. Розалия, ничего не знавшая о процессе деторождения, приняла отделившийся послед за выпавший из нее какой-то орган, до смерти перепугалась и вызвала «Скорую». Крошечную малышку она хотела удушить подушкой, но не успела – ее сильно испугало собственное состояние.

Глава 14.

Фанаты готовы ради своего кумира на любые подвиги. Маргарита решила помочь Глаголевой. Тем более что у Кутузовой была близкая подруга Инна Селиванова, с которой она с первого класса сидела за одной партой. В общем, Розалии несказанно повезло. Мало того, что после вызова «Скорой» к ней случайно приехала ее преданная поклонница, так та еще состояла в тесной дружбе с директором детского дома, причем не простого, а экспериментального.

Обычно дети-отказники отправляются в приют для новорожденных, живут там лет до трех, затем переезжают в другой интернат, где содержат ребят детсадовского и школьного возраста. Что греха таить, жизнь под опекой государства совсем не сладка, подчас воспитатели и учителя ведут себя хуже, чем надзиратели на зоне. Но Селиванова была настоящим педагогом. Она считала, что перевод малыша из одного заведения в другое наносит крошке огромную психологическую травму, поэтому несколько лет обивала пороги в приемных чиновников разных мастей и добилась своего: ее учреждение получило особый статус, младенцы, очутившиеся в нем, оставались там до окончания школы, и к детям здесь относились, как к родным.

Кутузова поехала к подруге, честно рассказала ей о том, что произошло, и Селиванова оформила новорожденную… как подкидыша. Составила бумагу о том, что, придя, как всегда, первой рано утром на работу, обнаружила на пороге девочку, замотанную в тряпки. Малышку в честь бабушки директрисы назвали Фаиной.

Маргарита и Инна помогли актрисе совершенно бескорыстно, роскошные серьги остались у Глаголевой. Селиванова с Розалией никогда не встречалась и не собиралась этого делать, а вот Маргарита наивно решила, что теперь они со знаменитостью близкие люди, и начала истово заботиться о своем кумире. Привозила артистке собственноручно приготовленные котлетки или пирожки, а когда та открывала дверь, радостно заявляла:

– Вот вкусненькое принесла, знаю, что вам недосуг самой у плиты стоять.

– Спасибо, душенька, – вежливо благодарила Глаголева. – Но, пожалуйста, не беспокойтесь более, право, мне неудобно. И я не могу пригласить вас чайку попить, убегаю на съемки.

Услышав подобную отговорку во второй, в третий раз, большинство людей сразу бы поняли: с ними не хотят поддерживать отношения, и перестали бы навязываться Глаголевой в подружки. Но Кутузова была добрым, честным и наивным человеком, и она очень любила актрису, преклонялась перед ней, поэтому отвечала:

– Конечно, конечно, ваша работа важнее всего, вы стольких людей своим творчеством радуете. Я загляну в субботу днем, тогда и поболтаем.

Почему Розалия, способная жестко окоротить надоедливого человека, терпела Маргариту? А вы станете ссориться с тем, кому в момент страха и полнейшей безысходности под влиянием спиртного весьма откровенно рассказали о себе? Не говоря уж о том, что доверили ему главную тайну своей жизни?

В конце мая Розалия, увидев в очередной раз на пороге Риту, неожиданно впустила ее в дом, напоила кофе и сказала:

– Уезжаю на четыре месяца на съемки, вернусь только в начале октября.

– Ой, а аптечку с собой собрали? – засуетилась Кутузова. – Давайте лекарства сложу, проверю срок годности.

Глаголева милостиво улыбнулась. Маргарита уложила необходимые препараты в сумочку и совершенно счастливая ушла домой. В следующий раз она прикатила к актрисе осенью и была поражена. Дверь открыл незнакомый мужик и объяснил:

– Я приобрел фатерку в мае, в июне сюда переехал. Где прежняя хозяйка, понятия не имею, я с ней не встречался.

Обескураженная Кутузова попыталась найти новый адрес актрисы, не смогла этого сделать и приехала к Инне Селивановой с просьбой:

– У тебя много разных знакомых, помоги узнать телефон Розы.

Директор детского дома помолчала, а потом ответила:

– Ритуля, посмотри правде в глаза. Глаголева не желает с тобой общаться, поэтому и поменяла жилплощадь.

– Ты ошибаешься! – с жаром возразила Маргарита. – Мы подруги! У Розочки что-то случилось, вот она и поменялась в спешке. Может, ей нужна моя помощь?

– Ладно, найду телефон, – неожиданно пообещала Инна.

Спустя неделю она обрадовала Риту сообщением, что раздобыла номер телефона актрисы.

Кутузова чуть не запрыгала от радости.

– Давай его скорей!

– После небольшого эксперимента, – остановила ее Инна. – Сиди тихо и слушай.

– Что ты придумала? – насторожилась Маргарита.

– Молчи! – велела Селиванова. Затем взяла трубку, включила громкую связь и набрала номер.

– Алло, – пропела Глаголева, чей голос Рита сразу узнала. Но последующий диалог поверг поклонницу актрисы в шок.

– Розалия Марковна? – спросила Инна.

– Да. Кто говорит?

– Меня зовут Маша Иванова, я соседка Риты Кутузовой.

– Кого?

– Вашей подруги Маргариты Федоровны, врача. Она умирает, у нее случился тяжелейший инсульт. Очень нужна ваша помощь.

– Деточка, вы ошиблись. Впервые слышу имя этой женщины.

– Но как же? Ритуля сумела кое-как назвать ваше имя, я еле-еле нашла этот телефон. Кутузова вот-вот скончается, лежит в ужасных условиях – палата на десять человек, врачи к ней не подходят, лекарств нет. Вы знаменитость, пожалуйста, поговорите с главврачом. Просто позвоните ему, тогда к Кутузовой станут иначе относиться. И Маргарита будет счастлива вас перед смертью увидеть.

– Дорогая, прекратите, – недовольно пробурчала Глаголева, – вас обманули. Или вы сами пытаетесь меня надуть, хотите получить денег.

– Нет, нет, ничего платить не надо. Только приехать к Рите, морально ее поддержать, тогда она уйдет на тот свет счастливой.

– Отстань от меня! – вдруг рявкнула Розалия. – Забудь этот номер! Еще раз позвонишь, обращусь в милицию. Делать мне больше нечего по больницам невесть к кому шляться!

Из трубки понеслись короткие гудки. Рита застыла, а Инна строго сказала:

– Извини за доставленные отрицательные эмоции, но теперь ты точно знаешь, как к тебе относится несравненная Розалия Марковна. Можешь порыдать, а потом навсегда забудь о мерзавке. Она тебя использовала и выбросила из своей жизни. Ну, ничего, ее тайна в наших руках, в любой момент мы можем этот секрет на солнечный свет вытащить.

Рита стиснула кулаки.

– Постараюсь не плакать. Но никогда никому ни слова не сообщу о Фаине. И ты должна поклясться, что промолчишь.

– Ладно, – без особой охоты ответила Инна. – Пусть твоя любимая Розочка и дальше живет спокойно.

Маргарита обняла Инну.

– Пожалуйста, позвони завтра Глаголевой и скажи ей, что я умерла. А бумажку с телефоном сожги, не дай бог, она ко мне в руки попадет.

Селиванова выполнила просьбу подруги и более никогда ни она сама, ни Маргарита не беседовали о Глаголевой.

Что испытывала Кутузова, Инна не знала, но сама очень радовалась тому, что карьера артистки пошла под уклон. В девяностые годы мерзкая баба перестала мелькать на экране, потеряла былую популярность. Фаина же спокойно подрастала в детдоме, где ей дали прозвище «актриса» – с малолетства девочка пела, плясала, прекрасно декламировала стихи, на всех новогодних представлениях изображала Снегурочку и получала главные роли в самодеятельных спектаклях. Театральным кружком в интернате руководил профессиональный артист, вышедший на пенсию, и он не уставал повторять:

– Фая, тебе прямая дорога на сцену. Учись на одни пятерки, а потом штурмуй творческие вузы. Непременно станешь студенткой, у тебя яркий талант.

А вот Инна очень не хотела, чтобы девочка стала лицедейкой, подталкивала ее к медицине. Но генетика взяла свое. Фаина получила от государства квартиру, покинула детдом и попыталась поступить в театральное училище, но, увы, срезалась на первом туре. Приемная комиссия не увидела в абитуриентке ничего интересного. А вот ее подруге Ларисе, с которой Фая жила в интернате в одной комнате, повезло, та стала студенткой вуза, где готовят кадры для сцены.

Несколько лет Фаина упорно относила документы во все столичные учреждения, где учат актерскому мастерству, и никогда не доходила до второго тура. Чтобы быть поближе к сцене, она устраивалась работать в разные театры гардеробщицей, костюмершей, администратором, наблюдала за репетициями, учила все женские роли и очень надеялась на чудо: вдруг кто-то из актрис за пять минут до начала спектакля заболеет? На вызов замены времени не будет, все впадут в панику, и тут появится Фаина со словами: «Я знаю текст и готова выйти на сцену».

От полной безнадежности режиссеру придется согласиться, а Фая с блеском выступит, с ней подпишут контракт. Подобные истории подчас происходят, о них сняты кинофильмы, так почему бы чуду не случиться и с Фаей? Но, увы, увы, никто из прим не падал в кулисах без чувств, а Круглову выгоняли из театров за то, что она, забыв о своих прямых обязанностях, постоянно путалась под ногами во время репетиций и представлений.

Не лучше обстояли дела и у Ларисы. Ее после окончания вуза никуда не взяли в штат, не предложили роли в кино.

Чтобы не умереть с голоду, девушки стали жить вместе. Вторую однушку, которую получила Лара, они сдавали и кое-как существовали на получаемые за нее деньги. Фая за крохотную зарплату убивалась за кулисами, Лариса безуспешно бегала по кастингам. Мечты никак не хотели осуществляться, нищета крепко держала их за горло.

А потом Фаина выпала из окна. Слава богу, ее квартира расположена на втором этаже, и девушка только сломала ногу.

Лариса ударилась в панику и бросилась за помощью к Селивановой. Сотрудникам «Скорой» неудачливые актрисы сказали, что произошел несчастный случай. Мол, Фая хотела снять занавески и поскользнулась. Но спешно приехавшей в клинику Инне Фаина призналась: она устала бороться со злой судьбой и хотела покончить с собой. Решение уйти из жизни пришло спонтанно, девушка не подумала, что может остаться в живых. Сиганула вниз, чтобы раз и навсегда прекратились ее мучения.

Селиванова подключила все свои связи и помогла бывшей воспитаннице. Той поставили хороший эндопротез и пообещали, что она не останется хромой.

– Какая разница, – мрачно отреагировала Фаина, услышав это, – все равно мне никогда не попасть на сцену. Я поняла: за кулисами все решают знакомства, а у нас с Ларкой их нет. Других девчонок режиссеры приглашают к себе для личной беседы, а потом они снимаются в сериалах, играют в спектаклях на первых ролях. Но ни меня, ни Лару никто никуда на приватный разговор не звал, мы никому не нужные неудачницы.

– Вы талантливые, не сдавайтесь и непременно пробьетесь, – пыталась успокоить ее Инна.

Фаина скривилась:

– Детские сказки! К удачной карьере ведут две дороги. Надо или переспать с нужным человеком, или родиться в семье режиссера, актера, оператора. Нам с Ларкой нигде не повезло: родичей-знакомых нет, трахаться с нами почему-то никто не желает. Мы отбросы, мусор, ненужный товар, неликвид рынка сцены. Спасибо за протез, но лучше бы мне хромой остаться, тогда бы я стала думать: «Да, разбилась мечта в осколки, но не потому, что я дура бесталанная, а из-за ноги скрюченной». Хоть какое-то утешение.

Селиванова несколько дней старалась вытащить Фаю из депрессии, а потом привела к ней Маргариту Кутузову.

Глава 15.

Лариса, говорившая без умолку, вдруг замолчала. Я стояла, прижавшись к стене, боясь вздохнуть и пошевелиться. Внезапно по ногам пробежал сквозняк, я вздрогнула, но тут же замерла снова, потому что Лара продолжила:

– Что примолкла? Скажи хоть слово!

– М-м-м… – пролепетала Глаголева.

– Онемела? – зло засмеялась девушка. – Правильно. Возразить тебе, падле, нечего, соврать не получится. Мы все с Фаиной узнали. Вот уж радостная новость, да? Сначала ненужная доченька из мрака появилась, а теперь еще выяснилось, что и Кутузова не умирала. Ты думала, что сожгла гримваген, и все? Нет Фаи – нет проблемы?

– Неправда, – чуть слышно прошептала Розалия Марковна. – Я… я… мне плохо… голова кружится… Надо идти гримироваться… скоро спектакль начнется…

– Сейчас тебе еще хуже станет! – пообещала Лариса. – Мне известно, как гениальная кривляка перепугалась, когда Фая в «Небеса» уборщицей за два гроша устроилась и тебе рассказала, кто она такая.

– Неправда, – чуть громче возразила Глаголева. – Я решила помочь девушке, пообещала ей выход. Фаина выучила роль кормилицы и вчера…

– Пой, птичка, пой! – дурашливо перебила ее Лариса. – Ну когда до тебя дойдет? У нас с Фаей секретов друг от друга не было! В курсе я твоего шикарного предложения, знаю, что ты придумала. Фаинка вчера по твоей указке поставила в гримерке Мускатовой чашечку с кофе, а снотворного в нем было больше сахара. Актриса нахлебалась и заснула. Фая мне позвонила, счастливая такая, зашептала: «Ларуня, держи за меня кулаки! Все идет по плану. Светлана задрыхла, правда, свалилась не в своей гримерке, а в костюмерной, но какая разница. Я уже костюм кормилицы надела, сейчас чепчик на лицо спущу и в кулисе встану. Сыграю так, что зал задохнется от восторга. Вот он, мой шанс!» Я ей удачи пожелала. А теперь скажи, гадина, как ты Фаину в гримваген заслала? О чем ее попросила? Что велела сделать? Почему Фая вдруг в мини-вэн помчалась? Молчишь… Ладно, значит, так. Пойдешь к Дмитрию Бонзо и велишь ему снять меня в главной роли в своем сериале. Иначе вся твоя грязная история выплеснется в газеты и на телевидение, я всем интервью дам. Что глаза закатила? Журналистам много не надо, они за мой рассказ ухватятся, вас с Бонзо во всех изданиях будут склонять, то-то пиар получится! Ну, отвечай! Изображаешь умирающую королеву? Это не поможет. Или я в сериале главная, или вы с режиссером в дерьме. Третьего не дано. Говори, пойдешь к Бонзо? Эй! Вау…

За моей спиной раздались шорох и вздох. Я подпрыгнула от неожиданности, попятилась, наступила на что-то мягкое, ощутила сильный тычок в бок, ухватилась за стену и услышала шаги. Одни, очень тихие, шаркающие, удалялись в темную часть коридора, к лестнице, ведущей в закулисье театра, другие, более отчетливые и быстрые, раздавались в другой стороне. Мне стало понятно: из комнатушки есть второй выход, и Лариса, почему-то не завершив беседу, удрала, а разговор подслушивал еще кто-то, убежавший в театр. Но почему Розалия не выходит? Наверное, она в шоке и пытается прийти в себя.

Что ж, надо побыстрее убираться отсюда, нельзя, чтобы Глаголева наткнулась на меня. И нужно сообщить Мише о случайно услышанном разговоре. Неужели пожилая актриса решила избавиться от дочери и подожгла гримваген?

Я уже говорила, что из помещения, где Лариса и Розалия Марковна вели разговор, падала малая толика света. Но это был скорей намек на освещение, все остальное тонуло в кромешной темноте. Вытянув вперед руки, я сделала пару шагов. Коридорчик резко повернул, стала видна лестница и тусклый фонарь с синей аварийной лампой. Я пошла вверх, споткнулась, упала на колени и увидела на сером бетоне ступеньки небольшой блестящий предмет. Машинально подняла его, сунула в карман, добралась до двери, вышла за кулисы и привалилась к стене. Сердце колотилось, колени дрожали, ноги и руки были ледяными, а вот голова и спина горели огнем.

– Степа! – воскликнула Софья Борисовна, появляясь из галереи, ведущей к гримеркам. – Что ты здесь делаешь?

– Розалия Марковна попросила ей шарф принести, – соврала я, – она его вроде где-то тут потеряла. Розовый такой, шерстяной, от Эрмес.

– Нашла? – спросила Иратова.

Я прикинулась удрученной.

– Нет.

– Не расстраивайся, – приободрила меня Иратова, – Роза постоянно шмотки разбрасывает, а потом не помнит, куда что задевала. Готова спорить, ты вернешься в гримерку, а Глаголева сидит, замотавшись в свой шарф. Окажется, что она его на вешалке нашла или в шкафу.

– Пойду проверю, – пробормотала я и, чувствуя слабость в коленях, направилась в сторону буфета.

Там был один Витя.

– Мишель ушел со Светой, – тут же наябедничал он. – Твой жених та-а-акой симпа-а-атичный! Смотреть за мужиками надо, иначе останешься в соплях у окошка.

– Мерси за совет, – сказала я и поспешила в гримуборную Мускатовой.

Комната оказалась пустой. Я вынула мобильный, набрала телефон Михаила, услышала равнодушное «Абонент временно недоступен», скинула Невзорову сообщение и помчалась в комнату Глаголевой. Скорей всего, Розалия Марковна уже вернулась из подвала и сейчас рвет и мечет, не найдя меня на рабочем месте.

Но и в уборной примы никого не было. Я села на диванчик и посмотрела на часы. Куда все подевались? Ладно, подожду, почитаю один из старых гламурных журналов, кипой лежащих на столе. Я вытащила глянцевое издание и стала лениво перелистывать страницы. Потом вдруг вспомнила о предмете, найденном на лестнице, достала его из кармана и стала разглядывать.

Крошечный ангелочек с личиком капризного ребенка, сделанный из желтого металла. На голове маленькое колечко, на котором украшение должно висеть. Наверное, цепочка порвалась, вот медальон и упал с шеи владельца на пол. Дело за малым – выяснить, у кого из коллектива «Небес» было такое украшение, и станет понятно, кто, как и я, узнал секрет Розалии. Хотя зачем мне это?

В дверь тихо постучали.

– Войдите! – крикнула я.

– Искала меня? – спросил Михаил, входя в комнату.

– Куда ты пропал? – удивилась я.

Невзоров сел в кресло.

– Общался с местным населением. Пока ничего интересного.

– Зато у меня гора новостей, – сказала я и начала пересказывать подслушанный разговор.

Не успела я сказать о том, что Лариса, чего-то испугавшись, сбежала, как прозвенел звонок и местное радио объявило:

– Всех занятых в первой сцене просим приготовиться. Пятнадцать минут до выхода.

– Где Розалия? – спохватилась я. – Глаголева капризная особа, но очень педантичная, никогда не опаздывает. За полчаса до выхода всегда находится в боевой готовности и отчаянно ругает Ивана Сергеевича Клюева, который выскакивает на сцену в последнюю секунду.

Дверь уборной без стука приотворилась, показалась Ольга Таткина с вопросом:

– Куда делась Глаголева?

– Понятия не имею, сама удивляюсь, что ее нет, – ответила я.

– Вчера все костюмы остались у меня на складе, – затараторила Оля. – Я польщена, мне доверили их хранить, прямо вся в восторге от такой чести! Конечно, гримваген сгорел, и снова про меня вспомнили. Ершов уже в Лоренцо нарядился, Клюев камзол Ромео забрал, Мускатовой я новое тряпье кормилицы подобрала, у той простая юбка и блуза, никаких проблем, а Розалия за Джульеттиным нарядом не причапала. Небось цаца ждет, что я ей лично, стоя на коленях, прикид вручу. Но тут она, звездища наша, здорово ошибается. Лев Яковлевич строжайше утром приказал: «Ольга, никому в уборных костюмы заранее не развешивать. Если их сопрут, Звягин в третий раз пошив оплачивать не станет». И то правда! Не дурак же олигарх. Одни шмотки крысы сожрали, пришлось ему другие приобретать, но если и они пропадут, это уж будет слишком. Вот я и караулила сегодня платье Джульетты вместе с остальным барахлом. Сейчас его на кронштейн прямо посередине костюмерной повесила. Пусть Розалия сама идет и его забирает. Вау! У старухи новая шаль Эрмес! Красивая, ярко-розовая… Дорогущая вещь! Интересно, откуда у дряхлой клизмы бабло? Одеваться она умеет. Вчера нарядилась в синий костюм от Шанель, два дня назад щеголяла в бирюзовом от Валентино, на башку чалмой все тот же Эрмес навертела, цвета фуксии. А сегодня у нее розовый шарф! Сколько денег надо иметь, чтобы купить две шали самого дорогого бренда?

– Есть вещи и подороже, – машинально возразила я, – например, Лора Пьяно.

– Ну вы в фэшн-бизнесе все богатые, – с неприкрытой завистью заявила Таткина, – а мы, мечтающие о большой сцене, об Эрмес и не думаем. Нам бы на турецкий шарфик накопить. Нет, правда, откуда у Розки тугрики?

– Оля! – заорал из коридора Клюев. – Ты где? У меня пряжка на ботинке отвалилась!

– Не надо бы Ивану Сергеевичу кричать, а то у него опять протезы вылетят, – прошептала себе под нос Таткина и двинулась на зов.

Миша подождал, пока костюмерша исчезнет в коридоре, потом резко встал.

– Где дверь в подвал?

Я затряслась от дурного предчувствия.

– Думаешь, Глаголева до сих пор там?

– Покажи дверь, – потребовал Невзоров.

Я отвела его ко входу в подвал. Михаил со словами: «Стой тут, жди», исчез за створкой.

– Внимание, – объявило радио, – просим всех занять свои места.

Мне стало совсем не по себе. Минут через пять «жених» снова очутился рядом.

– Надо отменять спектакль, Розалия умерла. Я не врач, но очень похоже, что у нее прихватило сердце.

– Ой, мама… – прошептала я, хватаясь за стену. – Это Лариса ее убила.

– Очень глупое замечание, – сказал Миша, вытаскивая сотовый. – Девушка хочет получить роль в сериале, Глаголева ее единственный шанс на успех. Скорей всего, у немолодой актрисы от переживаний случился инфаркт.

В моем кармане зазвонил телефон. Трясущейся рукой я вытащила его из кармана, увидела на экране слово «Белка» и, стараясь придать голосу веселость, прочирикала:

– Привет, бабуля!

– Как дела? – закричала бабушка.

Ну и что ответить на этот вопрос? Сказать честно: я за кулисами театра, где вчера сгорел гримваген с несчастной Фаиной, а секунду назад Миша нашел труп актрисы Глаголевой? Бабушку навряд ли обрадует эта информация.

– Все супер, – бодро сообщила я. – Извини, я на работе. Можно перезвоню тебе позднее?

– Конечно, Степашка. У меня столько хороших новостей! – радостно сообщила Белка. – Есть чудесное предложение от нас с Димой для Романа. Звягин от радости упадет. Погоди, не бросай трубку! Пришли мне телефон Котеночкина, я его посеяла! О’кей? Все, больше не мешаю! Поцелуй Магду!

Я сжала айфон в руке.

Дима – это муж бабушки. Она не так давно сыграла свадьбу с человеком, который показался мне на редкость противным. Дмитрий Барашков был режиссером торжественной церемонии «Герой фирмы «Бак», и мы с ним не один раз ругались в процессе организации праздника. Потом я, побывав в одной переделке, связанной с родственниками Димы[8], категорически заявила ему:

– Живу, как хочу, не желаю выслушивать твои советы и замечания.

Теперь у нас с Барашковым ни мира ни войны. Следует признать, Дима обожает Белку, балует ее. И он не жадный. Ради счастья бабули я готова иногда присутствовать на семейных обедах и изображать теплые отношения с «дедушкой». Сейчас Барашков и бабушка увлечены гигантским проектом – создают парк развлечений вроде Диснейленда, и у бабули каждый день приподнятое настроение. Впрочем, в плохом расположении духа я ее никогда и не видела.

Роман, как я уже говорила, – это владелец фирмы «Бак», а Магда – пес моих соседей. Я недавно переехала в новый дом, там всего две квартиры, одна из них принадлежит мне, а в другой живут Агнесса Эдуардовна, ее сын Николай, внук Базиль и собака породы горно-африканский двортерьер. Из обитателей дома Белке больше всех нравится Магда, ей она постоянно передает приветы.

Глава 16.

– Давай кричи, – велел Миша. – Слышишь меня? Зови на помощь. Мне нельзя вмешиваться, поскольку я работаю под прикрытием.

– Что делать надо? – не поняла я.

– Это ты нашла Розалию, а значит… – начал Невзоров.

Но тут за кулисами появилась Мускатова и кокетливо спросила:

– Эй, чем вы тут занимаетесь?

Миша ткнул меня в бок.

– Помогите! – послушно пискнула я. – Там… внизу… тело…

Не успела я выговорить последнее слово, как до меня дошло: это не спектакль, не кино, не модный показ, а самая реальная реальность. Розалия Марковна, злившаяся на меня, умерла. Недавно я стояла в темноте почти рядом с трупом…

Меня от ужаса бросило в жар, потом затрясло в ознобе и стало душно. Я попыталась сделать вдох, шагнула вперед, уткнулась носом во что-то мягкое, податливое, пахнущее смесью корицы-меда-ванили, закрыла глаза и услышала из тьмы:

– Степанида, ты как?

– Нормально, – пробормотала я, еле ворочая языком, – все супер.

– Здорово, ты пришла в себя, – произнес знакомый голос.

Я разлепила веки, поняла, что лежу на диване в приемной перед кабинетом Льва Яковлевича, а рядом сидит на стуле бармен Витя.

– Зая очнулась! – обрадовался он. – Кофейку сгоношить?

– Что случилось? – простонала я.

Витя всплеснул руками.

– Вау! Ты не помнишь?

Я с трудом приподнялась и села.

– Нет.

– Ты нашла Розалию, – зашептал Витя. – Я как раз за сцену заглянул, буквально в ту минуту подоспел, как ты сознание потеряла. Мы с Мишей тебя сюда принесли. Лев Яковлевич вне себя! Тут такое творится!

– Какое? – пробормотала я. – Что еще хорошего случилось в театре «Небеса»? Эпидемия чумы?

Мой взгляд обежал приемную главного режиссера и остановился на доске, где вывешивают объявления для сотрудников. Сейчас она была почти пуста, только посередине белел листок, на котором крупным шрифтом было написано: «В театр доставили урны для праха. Всем срочно забрать свои и заполнить личным пеплом. Кто не возьмет урну вовремя и не насыплет туда свой прах, будет лишен премии».

– Что это? – прошелестела я.

– Где? – оглянулся Витя.

Я показала рукой на записку.

– Еще вчера ее тут не было. Вот жуть!

Но Витя отреагировал спокойно.

– А, ерунда. Лева приступает к репетициям пьесы «Отелло». Похоже, его пробило на креатив, говорят, он придумал гениальную постановку. Начинается смешно: все персонажи уже умерли, актеры открывают урны с прахом и высыпают его на сцену. Прикольно.

– Понятно, – остановила я бармена. – Действительно, забавная пьеска. Просто обхохочешься! А что с «Ромео и Джульеттой»?

Витя закатил глаза:

– Дорога-а-ая! Это просто драма, переходящая в фарс. Два дня подряд отменять премьеру из-за форс-мажорных обстоятельств невозможно, и Обоймов решил, что спектакль должен состояться. Первое действие в разгаре.

Я вскочила:

– А кто играет Джульетту? Таткина?

Бармен вскинул брови:

– С чего тебе столь дикая мысль в голову залетела? Ольга костюмер.

– Она актриса, – пробормотала я, – много раз говорила, что мечтает выйти на сцену, поэтому и работает в «Небесах», пусть не на творческой должности. По словам Оли, Лев Яковлевич обещал ввести ее в спектакль «Отелло». А еще Таткина выучила все заглавные роли и только поджидает, когда Обоймов ей скомандует выйти на сцену. Я бы на ее месте сегодня не растерялась и предложила свои услуги. Хотя вроде бы заменять умершую актрису плохая примета.

– Кто тебе наговорил этих глупостей? – фыркнул Витя. – Вот семечки щелкать или текст с ролью уронить – это к провалу. Еще свистеть нельзя. И некоторые не любят по ходу действия в гробу лежать. А выйти вместо того, кто ласты склеил, – милое дело. Может, Таткина спит и видит, как ей примой стать, но когда Лева сегодня остатки волос на лысине драть стал, она к нему не бросилась со словами: «Роль назубок знаю, готова выйти на сцену», а тихонечко слилась в свой загашник.

– Так кто Джульетта? – удивилась я. – Мускатова?

– Нет, – засмеялся Витя. – Света у нас тонкая натура, она в истерику ударилась, ее в гримерку отвели. Икала и квакала так лихо, что ее, если не знать о полном отсутствии у Мускатовой таланта, можно было бы заподозрить в прекрасно разыгранной сцене.

– Хочешь сказать, что спектакль идет при отсутствии Джульетты и кормилицы? – с недоверием спросила я. – Ромео и Лоренцо остались вдвоем?

– Еще кошка Меркуцио, – хихикнул Витя. – Нет, Мускатову подменила Софья Борисовна. Она настоящий профессионал, непонятно, почему в отстойник под названием «Небеса» попала. Иратова сразу обстановку правильно оценила, сказала: «Лева, я буду готова через три минуты». А вот с Джульеттой прямо волшебная ситуация.

Бармен вскочил и стал жестикулировать.

– Представь себе картину… Левая кулиса. У Льва Яковлевича пена изо рта капает. Таткина сжалась в комок и стоит у стены, поджидает, когда можно будет удрать. Софья Борисовна помчалась переодеваться в кормилицу. Мускатова бьется в истерике в прямом смысле слова – свалилась на пол, затылком и пятками по паркету стучит. Клюев в шоке. Ершов бормочет: «Надо отмену объявлять». Обоймов на него набросился, шипит: «Второй раз за неделю? У нас и так сборы фиговые! Начинаем спектакль!» Иван Сергеевич ему разумно говорит: «Лева, может, ты хороший режиссер и замечательный владелец театра, но сейчас хрень затеваешь. Без Джульетты никак!» А директора понесло: «Справимся, сам буду реплики из-за кулис подавать. Изменим концепцию: Джульетта у нас невидимка. Вы профессионалы или куски дерьма?» И тут…

Витя выдержал театральную паузу.

– И тут все видят, как из коридора выплывает Глаголева, в костюме, причесанная, в гриме.

Я плюхнулась на диван.

– Не может быть! Она же умерла!

– Кто тебе сказал? – хихикнул Витя.

– Миша, – сказала я от растерянности правду. Но сразу попыталась исправить положение: – То есть я видела ее, нашла в подвале, Розалия не дышала.

Витя погрозил мне пальцем.

– Дорогая, ты не Склифосовский, чтобы диагнозы ставить. В общем, наша шестидесятипятилетняя девушка жива. Повезло старой карге по полной программе. На параллельной улице расположена кардиологическая клиника, и наши осветитель с рабочим сцены, никак не запомню, как их зовут, отнесли туда Глаголеву, сейчас она в реанимации. Софья Борисовна после спектакля пойдет в клинику узнать, что нужно. Представляешь, сколько времени «Скорая» по пробкам к театру добиралась бы? Не дождалась бы Глаголева машины, ей предстояло отбросить тапки. Но у нее мощный ангел-хранитель, он ей инфаркт по соседству с больницей устроил. Встречаются такие люди, они и из говна варенье сварят.

– Если Глаголева угодила в палату, то она никак не могла надеть костюм и явиться на спектакль, – прервала я Витю.

– Дорога-а-ая! Ты права, – согласился бармен. – Но оцени ситуэйшен. Народ наш аж позеленел, но потом ясно стало: вовсе не Роза приперлась, а незнакомая бабенка. Подошла к Леве и чирикает: «У вас форс-мажор. А я прекрасно знаю роль, являюсь профессиональной актрисой. Меня зовут Лариса Лурье». Ну, фамилию она, я уверен, выдумала, но в остальном не сбрехала. Обоймов глаза выпучил, а мадам спокойно так Клюева под зад пнула, на сцену выскочила и давай монолог шпарить. Никто ей не разрешал спектакль начинать, сама разобралась. Иван Сергеич Леву по плечу стукнул и в действие вклинился. Не успели Ромео с Джульеттой диалог начать, как Таткина объяснила: «Она платье в костюмерной взяла без спроса, воспользовалась тем, что я здесь была. Вот пройда!» Обоймов налетел на Ольгу: «Нечего на других наезжать, двери запирать надо! Ты коза, блин!» Таткина разревелась и убежала. Чего сейчас на сцене происходит, понятия не имею, но поскольку никто по кулисам не носится и не орет, нормально телега громыхает. Ты вообще как, очухалась?

– Да, – подтвердила я – Только ноги дрожат.

– Дорога-а-ая! – пропел Витя. – Тогда ты еще посиди тут, а я сношусь, посмотрю, что там да как. На вот, полистай журнальчик.

Бармен схватил со столика глянцевое издание и сунул мне в руки.

– Не скучай. И не выходи в коридор, Мишель велел, чтобы ты его здесь ждала. Не надо с женихом спорить, а то он тебя бросит. Степа, скажи, Робертино собирается показ устраивать?

Мои мысли были так далеки от фирмы «Бак», что в первую секунду я не сообразила, о ком идет речь.

– Робертино? А кто исполняет его роль?

– Дорога-а-ая, – промурлыкал Витя, – я про Бризоли. До меня дополз слушок, что он нанимает моделей. Так?

– Вполне вероятно, но точно не знаю, – осторожно ответила я.

Витя поправил идеально уложенные волосы.

– Плиз, замолви за меня словечко.

Я опять попыталась увильнуть от прямого ответа.

– Я прикреплена к французскому театральному проекту, не заглядываю в офис «Бак».

Бармен надулся.

– Врушка! Не хочешь мне помочь. Неужели трудно? Скажи Робертино правду: «Господин Бризоли, в Москве есть только один человек, способный правильно донести до широких масс идеи вашей новой коллекции. Это ангельски харизматичный, брутально-нежный, умный, тонкий, образованный, пластичный, дисциплинированный Виталий Бобров с фигурой греческого бога». Особенно нахваливать меня не надо, просто будь честной. О’кей?

Наглые небесно-голубые глаза Вити, окаймленные черной подводкой, уставились на меня. И что мне оставалось делать?

– О’кей, – выдавила я из себя.

– Дорога-а-ая, – обрадовался бармен. – Обожа-а-аю тебя! Степонька, сейчас одним глазком посмотрю, как на сцене дело вертится, потом сварю тебе мой фирменный капучино и подам с ванильными крендельками. Отдыхай, май лав!

Витя веселым зайчиком выскочил в коридор. Я достала мобильный, позвонила Мише, услышала сообщение про недоступность абонента, положила сотовый в карман и наткнулась пальцами на что-то маленькое, жесткое. И вытащила наружу подвеску в виде ангела, которую нашла на лестнице в подвале.

Я уже осматривала медальон, вроде сделанный из позолоченного серебра, но сейчас решила изучить его еще раз. Не очень-то я умиляюсь при виде ангелочков, а этот вообще противный – с капризным, порочным личиком и большим животом. Крылья у него раскрыты, а маленькие ручки сжаты в кулаки. Я перевернула фигурку, увидела на спине гравировку и прочитала вслух: «ОЗА». Потом вернула в карман и взяла журнал.

Он оказался очень старым, в нем была реклама губной помады фирмы «Бак», которую мы выпустили три года назад. Ну почему в приемных всегда валяются допотопные издания? То, что я держу в руках, давно разорилось и более не существует. От скуки я начала перелистывать страницы и прочла на развороте набранное крупным шрифтом название статьи: «Неудобный вопрос». Чуть ниже была фотография мужчины и текст: «Ну что, заждались горячего интервью? А мы не виноваты, что его так долго нет. Не желают селебретис отвечать на неудобные вопросы, привыкли, что журналисты присылают им после интервью материалы на вычитку и покорно вычеркивают фразы, которые звезде не нравятся. Но у нас все иначе. Слово не муха, вылетит, не поймаешь и газетой не прихлопнешь. Мы ничего не правим. Сказал «а»? Не переделаем его в «ы». И вопросы у нас ой какие жесткие. На них решаются отвечать лишь очень храбрые люди. Такие, как известный в прошлом каскадер, а ныне водитель автобуса Мирон Львов».

Я еще раз посмотрела на снимок. Мирон Львов? Редкое имя, не самая распространенная фамилия и далеко не простая биография: неудавшийся актер, исполнитель трюков, инвалид, водитель… О, да передо мной интервью с одной из жертв серийного маньяка! С тем мужчиной, который после затянувшихся телесъемок не поехал домой, а остался ночевать в гримвагене и сгорел в нем. Мои глаза побежали по тексту…

Глава 17.

«– Здравствуйте, Мирон!

– Добрый день.

– Спасибо, что согласились на интервью. Хочу предупредить, оно называется «Неудобный вопрос». И я не стану интересоваться, каким одеколоном вы пользуетесь.

– Не люблю парфюм.

– Мужчина должен быть могучим, волосатым и вонючим?

– Нет, аккуратным, но без налета метросексуальности.

– Ой, какие вы слова знаете! Интеллигент, да? Книжки читаете?

– В той литературе, которой я увлекаюсь, про метросексуалов не пишут.

– А что на сон грядущий перелистываете?

– Перед сном я ем.

– Да ну? Салат из зеленых листьев?

– Жареную картошку. А потом пью чай с пирожными.

– Господи… Не думала, что признаюсь в этом, но я вам просто офигеть как завидую!

– Зависть убивает жизненную энергию.

– Правда?

– А еще наше пребывание на Земле укорачивают злые слова, сказанные в адрес другого человека. Не сплетничайте, не хамите, не делайте другим замечаний, не осуждайте никого и проживете до ста лет здоровым.

– Интересно. Я попробую. А почему вы водите автобус?

– Гримваген.

– Разве это не одно и то же?

– Нет. Я не езжу по маршруту и не беру пассажиров на остановках.

– Ага. У вас на шее цепочка, но что на ней висит, не вижу. Крест? Вы верите в бога?

– Давайте сначала определим, кто такой бог.

– Так там крест?

– Нет.

– А что?

– Медальон.

– Какой?

– Красивый.

Итак, дорогие читатели. Вот мы и нащупали неудобный вопрос. Мирон не желает говорить об украшении. Почему? Тут какая-то тайна. Сейчас мы ее расковыряем. За ушко да на солнышко!

– Вы носите амулет?

– Можно и так назвать.

– От сглаза?

– Не верю в эту чепуху.

– Это подарок?

– Нет.

– Сами купили?

– Нет.

– Но так не бывает. Либо сами приобрели, либо получили презент.

– Вы узко мыслите.

– Расширьте мой кругозор, объясните, где взяли прибамбас. А, догадалась! Украли!

– Я не ворую.

– Мирон, сдаюсь. Откуда безделица?

– Нашел.

– Поднял, посмотрел, понравился, помыл, нацепил?

– Вроде того.

– А где подобрали?

– Не помню.

– Вместе с цепочкой?

– Нет.

– Ее отдельно купили? Или дома завалялась?

– Приобрел в ювелирной лавке.

– Она золотая?

– Вроде да.

– Медальон не вижу, а цепочка на виду, причем не простого плетения, думаю, очень дорогая. Небось подвеска ей под стать?

– Нет.

– Дешевая?

– Сколько стоит воздух? Ему нет цены.

– О! Значит, амулет для вас, как воздух.

– Все. Интервью закончено.

– Куда вы, Мирон? Мы еще не договорили!

Да, дорогие читатели, некогда успешный каскадер, хорошо зарабатывающий, а нынче скатившийся к подножию социальной и финансовой лестницы Мирон Львов удрал от корреспондентки со скоростью испуганного кролика. Но вы меня знаете! Если звезда хочет что-то скрыть, я костьми лягу, деньги главного редактора потрачу, но выясню, почему бывшей знаменитости простой вопрос неудобным кажется. Хотите увидеть, что так упорно скрывал Львов? Переворачивайте страницу. Опля! Там фото».

Я послушно перевернула страницу и приоткрыла рот. Снимок запечатлел ангела со злым лицом, сделанного из желтого металла. Ушлая корреспондентка сняла его со всех сторон, и я увидела гравировку «ОЗА». Я быстро вытащила свою находку. Фигурки походили друг на друга, как две ложки геркулесовой каши.

Я скрутила журнал в трубочку, встала, вышла в коридор и сразу наткнулась на Витю, который нес чашку с дымящимся капучино.

– Степа, ты куда? – зачастил бармен. – Немедленно вернись на место!

– Почему ты решил, что имеешь право командовать мною? – удивилась я.

– Выпей, плиз, – заныл он.

– Не хочу, – ответила я. – Спасибо за заботу, но мне пора.

– Миша велел тебе сидеть на диване, вернись в кабинет, – настаивал бармен.

Последние два дня выдались нервными, и у меня сдали нервы:

– Михаил не имеет права контролировать мое поведение! Ясно?

Витя попятился, а я пошла в гримерку Розалии Марковны, чтобы собрать разложенную там косметику и кисти.

В уборной меня ждал неприятный сюрприз. Все палетки с тенями и румянами оказались открытыми. Кто-то, взяв кисть для подводки нижнего века, засунул ее в перламутровый блеск для губ, а потом швырнул на край стола. Эта же особа попользовалась светлой рассыпчатой пудрой и той же кисточкой пошуровала в бронзаторе. Тубус с тушью для ресниц валялся без колпачка, теперь ее придется выбросить. Как и все перечисленное раньше.

Мало кто из женщин задумывается о том, что косметика может быстро испортиться, если ею неправильно пользоваться, а еще она имеет срок годности. Приобретая в магазине товар, нужно всегда тщательно проверять, какая дата стоит на упаковке. Нет, губная помада не превратится в яд, вы не отравитесь, если, конечно, используете продукцию хорошей фирмы, а не купили мазилку в ларьке с вывеской «Любой товар по десять рублей». Но она будет наноситься неровно, растечется, размажется, приобретет неприятный запах или вкус. Кстати, хотите совет? Если у вас тонкие губы и помада постоянно съедается, то купите стойкую, но только не в виде столбика, а ту, что наносится кисточкой или аппликатором. Берите колер «nude», естественный оттенок, и применяйте его как базу, наложите один раз, а поверх накрасьте губы своей любимой помадой. Она гарантированно продержится всю вечеринку. Вот только не ешьте ничего, содержащее жир, он снимает косметику, ограничьтесь фруктами, овощами. Заодно и фигуру сбережете. Вообще-то на тусовках от пуза едят только уж очень голодные люди или журналисты, остальные ограничиваются клубникой и конфетами.

Я молча собрала свои вещи. Лариса, лучшая подруга Фаины, решила не упустить свой шанс. Интересно, она, как Миша, подумала, будто Розалия мертва? Или сообразила, что актрисе плохо, но звать на помощь не стала. Ринулась в костюмерную, схватила платье Джульетты, прибежала в гримерку Глаголевой, накрасилась и помчалась на сцену. Небось двери обоих помещений были, как всегда, не заперты, заходи кто хочет. В «Небесах» работают на редкость беспечные люди, здесь вообще не пользуются ключами, все нараспашку.

Я пересчитала кисти. Одной не хватало. Ну и где она? Может, упала на пол? Я села на корточки, потом встала на четвереньки, подняла свисавший с дивана плед, заглянула под него и увидела потерю. А рядом с ней лежал круглый спонжик. Похоже, Лариса просто отшвыривала вещи, которые ее раздражали, нервы у девицы, несмотря на ее молодость, никуда не годятся.

Я поняла, что мне придется забраться под диван, иначе не достать кисточку, что я и сделала. Плед вновь свесился вниз, и мне на секунду показалось, что я вернулась в детство.

Я обожала играть в прятки. Учитывая, что я жила в гостинице «Кошмар в сосновом лесу», которым тогда владела Белка, я могла так спрятаться, что и за месяц не найти. Но я всегда бежала в бабушкин кабинет и забивалась под софу у окна. На нее было накинуто огромное, касающееся пола покрывало, и мне там становилось уютно, совсем не страшно. А Белка ходила по комнате, открывала шкафы, поднимала подушки на креслах, шевелила занавески и громко вопрошала:

– Где Степашка? Где она? Где?

Когда бабуле надоедало «искать» внучку, она садилась на диван, закрывала глаза руками и принималась громко, демонстративно всхлипывать. Я выбиралась наружу и бросалась к ней со словами:

– Бабуля, не плачь! Я никогда тебя не брошу!

Но сейчас никто не станет играть со мной в прятки, надо вылезать.

Дверь заскрипела, раздалось тихое шарканье. Я очень осторожно приподняла край пледа и увидела черную юбку, чулки телесного цвета и зеленые тапочки. Лица дамы я не видела, зато слышала, как она осторожно открывает всякие коробочки на гримерном столике. Потом она схватила розовый шарф, висевший на кресле, и тихо замурлыкала себе под нос:

– М-м-м!

Под диваном было пыльно, я старалась глубоко не дышать, но в какой-то момент все же сделала полный вдох и громко чихнула. Женщина замерла и знакомым голосом спросила:

– Кто здесь?

– Степанида, – ответила я, чувствуя себя полной дурой.

– Ты где? – изумилась невидимая собеседница.

Я высунула голову из-под дивана.

– Тут.

Женщина повернулась.

– Оля? Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Разреши переадресовать вопрос: а ты что здесь делаешь? – надулась Таткина.

Я выползла из-под дивана.

– Кто-то зашвырнул туда кисть и спонжик.

– А-а-а, – протянула костюмер. – А я пришла забрать бижутерию, которую нахватала Глаголева. У нее прямо болезнь на блестящее. На все спектакли ей нужны браслеты в три ряда, бусы, серьги. Только кольцо в нос не засовывала.

– На тебе шаль Розалии, – напомнила я.

– Не удержалась, примерила, – заговорщически подмигнула мне Ольга. – Больно цвет красивый. И качество шикарное. Понятно, Эрмес!

– Это фейк, – улыбнулась я. – Правда, неплохой.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Таткина.

– Эта шаль подделка под изделие мирового бренда, – пояснила я.

– Нет, это настоящий Эрмес, – уперлась костюмерша. – Видишь, по материалу везде разбросана буква «н», это их отличительный знак.

Я стащила со спорщицы платок и расстелила его на диване.

– Смотри, «н» крохотная, и у нее левая ножка выше правой, буква немного кособокая. А у подлинного изделия она большая и ровная.

– Ну, может, шаль бракованная, – предположила Ольга, – поэтому ее по дешевке продали.

– Такие бренды, как Эрмес, никогда не станут торговать некондицией, – покачала я головой, – они дорожат репутацией. Вот и ответ на вопрос, откуда у Розалии деньги на дорогие обновки – она покупает хорошо сделанные фейки, которые даже специалист издалека за «родную» вещь примет. Думаю, ее вчерашний тюрбан тоже родился не во Франции, а в подпольной мастерской где-нибудь в Китае или во Вьетнаме. Впрочем, платье и пояс из стразов тоже оттуда.

Таткина села в кресло.

– Вчера Розалия щеголяла в костюме Шанель. Узкая юбка, которая на ней, как на корове седло сидела, и пиджачок. Все из твида, голову она ничем не заматывала. А вот позавчера – да, щеголяла в платье с поясом из разноцветных камней, на башке чалма наверчена. Ты перепутала.

– Вероятно, – пробормотала я.

– Роза каждый день в новом, – с завистью пробубнила Оля.

– Ты права, – на всякий случай согласилась я.

– Думаешь, и Шанель ее на китайской коленке сшита? – спросила Таткина.

– Не разглядывала пристально костюм, – вздохнула я, – поэтому ничего сказать не могу. Но обычно цены на классику от Коко в России стартуют с пяти тысяч евро. Во Франции вещи дешевле, хотя тоже даром не отдаются.

– Вау! – подскочила Ольга. – У Глаголевой столько денег нет. Не знаю, сколько ей Лева платит, но уж точно этого на шикарную жизнь не хватит.

Я села на диван.

– У многих актрис есть богатые фанаты, которые делают им подарки.

– Только не у Розалии, – ухмыльнулась костюмерша. – Наша звездища по молоденьким специализируется. Ты в курсе? Подыскивает себе парней из детского сада, развлекается с ними, а потом…

– Каждый живет, как хочет, – остановила я Олю.

– Она просто старая б… – не успокаивалась Таткина. – Самомнения через край, вечно твердит про свою гениальность. От ее рассказов про Альберта Сергеевича меня блевать тянет. Думаю, она и тебе о Вознесенском врала.

– Слышала от нее пару раз упоминание о великом Альберте, но постеснялась спросить, кто это такой, – улыбнулась я.

Глава 18.

– Ты ничего не знаешь про Альберта? – поразилась Оля.

– Извини, если разочаровала, но нет, – подтвердила я.

– Ну да, ты же не из нашего мира театра или кино, – кивнула Оля. – А кто у вас в моде самый великий?

– Трудно назвать одну фамилию, мэтров было и есть много, – улыбнулась я. – Из покойных Шанель, Ив Сен Лоран, Версаче, Диор. Из ныне здравствующих Карл Лагерфельд, Роберто Кавалли, Соня Рикель.

Таткина тоже села на диван.

– Ну, в театре глыб поменьше, великие поумирали, а новые не подросли. Кое-кого из современных режиссеров тоже величают гениями, но по сравнению с прежним поколением они – снятое молоко. На безрыбье и рак рыба, а век ярких сценических постановок ушел, поэтому что имеем, то и хвалим. Последним из могикан был Альберт Сергеевич Вознесенский…

Я опустилась в кресло у столика и стала внимательно слушать.

Настоящая фамилия его была Тряпкин, но с такой на сцене нечего делать, вот Альберт и взял себе псевдоним. Начинал он во МХАТе во времена, когда еще были живы великие старики, и, как народ сплетничал, тускло рядом с ними выглядел. В шестидесятых, в хрущевскую оттепель, Альберт не пойми как смог основать собственный театр. Дали ему убитый подвал, правда, почти в центре, и Вознесенский стал создавать коллектив. Приглашал разных артистов, но ему смеялись в лицо, говорили: «Мальчик, сперва усы от молока на румяном личике сотри, а уж потом к заслуженным и народным в дверь стучись». В конце концов Альберту надоело унижаться, и он взял к себе выпускников театральных вузов, которые были ненамного младше режиссера. Вознесенский сказал им: «Я вам обещаю небывалый успех, гастроли по всему миру, овации, цветы, славу, деньги и все прочее полным набором. Но пока нас ждут несколько лет упорного труда и малый доход. В труппе останутся лишь те, кто пойдет со мной без сомнений, остальные могут быть свободны».

Лет через пять к Берти, так все звали Вознесенского, стали рваться и зрители и артисты. Из подвального помещения коллектив переехал в бывший кинотеатр, и на каждом спектакле был аншлаг. Билетеры ставили стулья в проходах, сажали народ на пол, ажиотаж царил немыслимый.

Берти умел не только поставить спектакль, но и вытащить из артиста, как он говорил, все нервы. Вознесенский требовал от труппы полнейшего подчинения, был деспотом, но деспотом гениальным. Если артист, даже очень талантливый, перспективный, подавал на репетиции голос и вещал что-то о собственном понимании роли, Берти благосклонно кивал, расспрашивал дурачка, а наутро вывешивал на доске приказ об его увольнении. Характер у режиссера был отвратительный, о его нежелании принимать в расчет интересы других людей знали абсолютно все, от бабушки, дремавшей у служебного входа, до примы, исполнявшей главные роли. Берти никогда не был бабником, не вводил в спектакли своих любовниц, но имел любимчиков, мог поставить один, другой, третий спектакль для какой-то актрисы, а потом вытурить ее вон. На все распоряжения Берти его рабам следовало отвечать: «Есть!» А затем с энтузиазмом кидаться выполнять волю царя-батюшки.

Безжалостно увольняя непокорных и затаптывая тех, кто сомневался в правильности его действий, Альберт любил послушных и был готов возиться с ними месяцами, чтобы добиться осуществления своего замысла. Методы, которые применял Вознесенский, были подчас жестоки, даже аморальны. Эмоциональные впечатлительные актеры плакали, падали в обморок, но в конце концов Берти получал то, что хотел, и на премьере, глядя на сцену, уже рыдала и теряла сознание публика.

Альберт заставлял всех членов своего коллектива подписывать договор о неразглашении тайны. Что творится на репетициях, не имел права знать никто из посторонних, поэтому по Москве ходили слухи один чудовищнее другого. Когда театр поставил спектакль, посвященный ленинградской блокаде, на сцену вышли худые до изнеможения исполнители, и всем сразу стало понятно, что бледность их лиц и синяки под глазами вовсе не дело рук гримера. После премьеры к Берти, ненавидевшему прессу, подскочила студентка журфака, юная, наивная, еще не побитая жизнью девочка, и задала вопрос:

– Альберт Сергеевич, а правда, что вы заставили труппу долго сидеть на голодном пайке? Говорят, актеры ели всего пять кусочков серого хлеба в день и пили пустой кипяток.

Окружающие Берти люди подумали, что сейчас режиссер загрызет дурочку. Но тот неожиданно ответил вполне любезно:

– А вы бы поверили толстопузому, розовощекому герою, произносящему монолог о том, что он умирает от голода?

– Нет, – пропищала студентка.

– Актер не может изображать то, чего не знает, он обязан накапливать разнообразный опыт, – снисходительно сказал Берти. – До свидания.

Журналистка вцепилась в пиджак режиссера.

– Подождите! А как же классические пьесы? Например, Отелло душит Дездемону. Вы что, пригласите на роль мавра настоящего убийцу?

Альберт, успевший отойти от нее, замер. Потом обернулся.

– Хорошая идея. Тебя как зовут?

– Настя Алферова, – представилась студентка.

– Учишься на журналиста? – задал следующий вопрос Вознесенский. – Дрянь профессия! Умные в ней не нужны, а дураков без тебя хватает. Приходи завтра к семи вечера в театр, поговорим.

Девочка воспользовалась предложением и стала помощницей Берти, его правой рукой.

Личная жизнь режиссера таилась за семью печатями, никто не знал, женат он или нет, не слышал имен его любовниц. И некоторое время сплетники зудели:

– В Настину обязанность входит греть постель Берти.

Но никаких признаков особой любви к Алферовой деспот не демонстрировал. Он орал и ругал Настеньку так же, как всех, мог запустить в нее стулом. Правда, всегда промахивался. У Альберта был плохой глазомер, и лишь это спасало его артистов и служащих от тяжелых травм.

А еще Вознесенский никогда никого не хвалил. Наивысшей похвалой считалось слово «Ничего…», брошенное им вскользь.

Правда, один раз Настя услышала от шефа похвалу. Дело было в день премьеры пьесы венгерского драматурга. На спектакль прибыл автор, в зале сидели представители посольства, МИДа, разные высокопоставленные чиновники. Берти нервничал больше обычного. Нет, его не смущали властные люди, занимавшие кресла, режиссеру всегда было плевать на чины и звания, он хотел порадовать театралов, которых никогда не делил на белых и черных. Вознесенского тревожила Нина Коптева, исполнительница крохотной, но важной роли женщины, которой сообщают о смерти мужа. Коптевой даже на генеральной репетиции не удалось услышать покашливание Берти, которое считалось в театре знаком удовлетворения. Наоборот, Вознесенский швырнул в Нину табуретку, по обыкновению не попав, и зашипел:

– Тупое бревно! Где эмоция? Страсть? Горе?

– Берти, я так стараюсь… – зарыдала актриса.

– А ты не старайся, – затопал ногами Альберт, – а просто живи! Не фиглярничай, не изображай!

У Нины началась истерика. И Берти неожиданно обнял актрису.

– Успокойся. Завтра обязательно поймаешь настроение.

Пьеса начиналась со сцены трагедии. Едва раздвигался занавес, как появлялся актер, который громко говорил:

– Януш умер.

И тут же из кулис должна была выбежать Коптева, крича:

«Нет! Нет! Не верю! Неправда!».

В тот самый момент, когда актер вышел на сцену, к Нине, стоявшей наготове, подскочила Настя со словами:

– Только что звонили из милиции. Твоя дочь попала под машину. Навряд ли выживет, ей оторвало обе ноги.

Коптева стала оседать на пол, Алферова подхватила ее под руки, встряхнула и велела:

– Иди, играй! Зритель ждет. У тебя всего один выход, отработаешь и помчишься в клинику. Ты же не можешь подвести Берти!

Нина еле-еле выбралась на подмостки, у нее тряслись руки, по щекам лились слезы, спина согнулась. Партнер по эпизоду, увидев актрису, настолько впечатлился ее внешним видом, что машинально перекрестился и попятился. Нина кое-как добралась до стоящего в центре сцены стола, попыталась произнести реплику, но у нее перехватило горло.

Актер, изображавший человека, принесшего ужасное известие, повторил:

– Януш умер.

– Нет… нет… – просипела Коптева. – Не верю. Нет.

Актер сказал следующую реплику. Нина затопала ногами, замотала головой, потом упала на колени и, стуча лбом о пол, поползла за кулисы.

Зал взорвался аплодисментами. Автор бил в ладоши стоя. Дальше пьеса покатилась как по маслу. Каждую мизансцену заведенная Коптевой публика приветствовала овациями. Когда еле живая Нина добралась до кулис, Берти присел и обнял ее.

– Ты молодец, замечательная работа.

– Мне надо в клинику, – прошептала она, безуспешно пытаясь встать на ноги, – дочка… там…

Альберт покосился на Алферову.

– Не переживай, ничего с твоим ребенком не случилось. Это мы с Настей придумали, как из тебя нужную эмоцию выжать.

– Придумали? – еле слышно переспросила Коптева. – То есть как? Леночка в порядке?

– Точно не скажу, я с ней не знаком, – ответил Вознесенский, – но никто нам насчет ДТП не звонил.

– Не может быть! – затряслась актриса. – За что вы так со мной? В чем я провинилась?

Глава 19.

– Неправильно поставлен вопрос! – возмутился режиссер. – Не за что, а для чего! Ради правильной эмоции. Теперь ты получила актерский опыт, поняла, что чувствует человек, узнавший о смерти близкого.

Нина зарыдала:

– Ты меня ненавидишь. Я едва не умерла.

Альберт схватил актрису, развернул ее лицом к занавесу и ткнул носом в щель в бархате.

– Смотри и запоминай! У актера нет ни матери, ни отца, ни детей, у него один великий Бог и Государь – театр. Ему он служит, а более никому. Все остальное тлен, одно искусство вечно. Слабые люди сидят в зале, желая получить эмоции. Сильные стоят на сцене и отдают слабакам свою энергетику. Если нечем зажечь публику, ты не артист, а пустышка. Ars longa, vita brevis[9]. Ни один вуз не может научить человека жить на сцене. Да, ты научишься танцевать, фехтовать, сдашь экзамен по сценической речи, наиграешься по уши в этюдах, получишь диплом. Но если ты не готов отдавать на сцене эмоции, тратишь их вне подмостков на родителей, любовника, младенца, ты пустой сосуд. Если нет опыта переживаний, ты ноль. Служение театру это схима, я бы с рождения отлучал будущих актеров от семьи. Вы знаете, что в прежние века существовал обычай пострижения в артисты?

– Как в монахи? – удивился кто-то из присутствующих.

– Именно так! – подтвердил Берти. – Те, кто выбрал сцену, отказывались от брачных уз и отдавали всего себя великому искусству. В Древней Греции у матерей забирали маленьких мальчиков и воспитывали из них актеров. А в Японии подростков, желающих участвовать в спектаклях, подвергали всяческим испытаниям – били, морили голодом, унижали или, наоборот, усиленно кормили, возвеличивали, чтобы воспитать исполнителя, способного донести до зрителей энергию. Вот почему в древности театр был столь популярен, там простой народ подпитывался от людей, стоящих на сцене и переживавших истинные страдания или восторг. А сейчас вокруг одни нули, зеро. Что может вылиться из пустого ведра? Поэтому, Коптева, прекрати истерику и поблагодари меня, я дал тебе уникальную возможность наполнить пустыню души.

Таткина прервала рассказ и посмотрела на меня.

– Вот каким был Альберт!

Я хотела сохранить на лице вежливую улыбку, но помимо воли выпалила:

– Это ужасно! Нельзя издеваться над людьми!

Оля надулась, потом процедила:

– Что бы ты понимала… Берти гений, уникум, подобных ему не было. Он воспитал потрясающих актеров. Неужели ты никогда ничего о Вознесенском не слышала?

– Нет, – после небольшого колебания ответила я, – не пришлось.

Таткина повернулась к столику и начала перебирать вещи, лежащие у зеркала.

– Берти скончался пару лет назад, ему было сто четыре года.

– Вот это да! – поразилась я.

Таткина насупилась.

– Ни одна газета, ни один журнал не написали о смерти Вознесенского ни строчки. Даже в вездесущем Интернете ничего не появилось. Мир театра узнал о том, что великий режиссер ушел из жизни, не сразу. До меня эта весть добралась год назад. Лев Яковлевич сказал, а уж кто ему сообщил, понятия не имею.

– Странно, – удивилась я. – Если режиссер был столь талантлив…

– Без «если»! – оборвала меня Ольга. – На свет редко рождаются люди, подобные Берти. Но о нем элементарно забыли. В начале девяностых Альберт Сергеевич распустил свой театр. Говорят, до самой смерти Вознесенский сохранил ясность ума, вот только здоровье стало подводить, у него отказали ноги, он ездил в коляске. В общем, слушай дальше, не перебивай…

Еще будучи здоровым, Берти перестал ставить спектакли на сцене своего театра. Однажды пригласил весь актерский состав на собрание и сообщил: «Я более не работаю с вами. Без меня вы ничто, а я устал обтесывать неподатливый человеческий материал, надоело толкать в гору вечно пытающийся скатиться к подножию камень. Мне никогда не нравился Сизиф[10]. Живите, как хотите. Я буду заниматься другим проектом, вам в нем места нет».

Что взбрело в голову режиссеру, никто не знал, и по Москве поползли слухи о его новой невероятной, потрясающей постановке и о том, что Вознесенский создает другой театр. Никто не знал адреса помещения, где репетирует Альберт, и не мог назвать артистов, которых он пригласил, но все равно народ гудел о предстоящей премьере. Прошел год, второй, третий, четвертый… Берти словно испарился. Но и артисты, и публика, и режиссеры не уставали говорить о неком зрелище, которое упорно готовит мэтр. Масла в огонь подливала Настя. Один раз Алферову увидели в мастерской по пошиву театральных костюмов, где она заказывала наряды для постановки. Затем фронтмэн одной популярной рок-группы, основательно напившись в ресторане, устроил дебош и, когда его вязала милиция, орал:

– Плевал я на ваши договоры о секретности! Альберт псих, затеял хрень жуткую!

Наутро вездесущие папарацци, подкараулив выпущенного из каталажки рокера, принялись задавать ему вопросы о Вознесенском, и парень простонал:

– Отвяньте! Перебрал вчера, ни фига не помню.

– Ты ругал Альберта, – напомнили репортеры, – и кричал, что в курсе его нового проекта.

Рокер неожиданно ответил:

– Вознесенский заказал нашей группе музыку. Это все. Больше, честное слово, я ничего не знаю.

Если учесть, что рок-коллектив, о котором шла речь, исполнял песни исключительно собственного сочинения и в них практически не было приличных слов, а солист часто выходил к зрителю почти голым, то станет понятно изумление журналистов. До сих пор Берти предпочитал классический репертуар. Что заставило режиссера изменить своей привычке? Или он решил сделать эпатажное музыкальное оформление пьесы своего любимого Шекспира?

Но время шло, а Вознесенский не объявлял о премьере, и постепенно болтовня о будущей гениальной постановке Альберта Сергеевича сошла на нет. Середина девяностых двадцатого века оказалась не самым простым временем для российского театра. Народу тогда было не до зрелищ, он хотел хлеба[11]. Большинство актеров и режиссеров осталось без работы, каждый выживал, как мог. Одни работали таксистами, продавцами на рынках, другие укатили за рубеж, третьи все же пытались ставить спектакли и снимать кино. Когда жизнь стала налаживаться, в кинематографе и на театральной сцене появилось много новых людей. О Берти забыли, а потом и вовсе сочли его умершим.

Таткина замолчала, а я сказала:

– Ты так много знаешь о Вознесенском. Была с ним знакома?

Ольга вдруг покраснела.

– Нет. Просто собирала материал об Альберте Сергеевиче, я в его фанатках состояла. Меня раньше все о нем интересовало, с одним поговорю, с другим, с третьим… Сейчас уже этим не занимаюсь, поняла, что человек он был не очень хороший. Но гений – стопроцентно.

Костюмерша скосила глаза в сторону и резко сменила тему:

– Ты видела у Розалии серьги Картье?

– Да, – кивнула я. – Она о них постоянно говорила.

– Их нет, – медленно произнесла Ольга.

– Посмотри слева, – улыбнулась я. – Красная бархатная коробочка стоит прямо у зеркала.

Таткина подошла к столику.

– Глаголева врунья. Всем рассказывала, что является ученицей Альберта, но на самом деле никогда даже близко не подходила к нему.

– Глупо врать, когда тебя могут мгновенно разоблачить, – пожала я плечами.

Ольга сложила руки на груди.

– Альберт уже ничего возразить не сможет, Алферова тоже покойница. Один раз Клюев при мне сказал Розалии Марковне: «Что-то не припомню тебя в постановках Вознесенского». А та не моргнув глазом заявила: «Я была занята в «Укрощении строптивой» в роли Катарины». Но Иван Сергеевич решил вывести лгунью на чистую воду и сказал: «Нет, Катарину исполняла Лидия Вронская. Я несколько раз был на спектакле, исключительно ради Лидуси, у нас с ней, когда состоялась премьера, роман был». Роза не смутилась, наоборот, поперла на Ивана танком: «Ты спал с Лидой? Эка новость! Легче назвать тех, с кем она не кувыркалась в постели. И сколько ваша любовь длилась? Неделю?» – «Пару месяцев», – вынужденно признался Клюев. А Розалия ехидно продолжила: «Сомневаюсь, что, расплевавшись с Вронской, ты продолжал ходить на спектакль. Я числилась во втором составе, выходила на замену, когда Лидия запивала. У нее были большие проблемы с алкоголем. Надеюсь, пристрастие Вронской к спиртному ты отрицать не станешь?» Клюев стушевался. И тут Мускатова, в присутствии которой велась беседа, возьми да и скажи: «Розалия Марковна, вам же всего тридцать лет с небольшим, не понимаю, как вы могли оказаться в дублерах у Вронской, той к семидесяти!» У Глаголевой сделалось такое выражение лица…

Таткина засмеялась, но тут же продолжила:

– К чему я так долго распинаюсь о Розалии? Брешет она художественно, но иногда и правду говорит. Серьги у нее действительно дорогие, но в коробке их нет. Степанида, я понимаю, ты молода, хочется многое купить, а зарплата не позволяет. Никому ни словом не обмолвлюсь о том, что ты совершила, если сию секунду вернешь подвески.

– Я не имею привычки брать чужие вещи, – отрезала я.

Оля схватила со стола коробочку и подняла крышку.

– Но сережек-то нет! Сами что ли убежали?

– Наверное, они у Розалии Марковны в ушах, – предположила я.

– Нет, – протянула Таткина, – они у гримерши в сумке.

– Я работаю визажистом, – возразила я, – и никаких сумок при мне нет.

– А карманы? – нахмурилась Таткина.

Я подняла руки.

– Ни одного нет. Теперь ты заявишь, что я их проглотила? Лучше не озвучивай глупость, там столько карат, что я бы сразу подавилась. Встречный вопрос: а не у тебя ли сережки? Обычно громче всех «Лови вора!» кричит сам вор.

Таткина сделала шаг вперед.

– Как ты смеешь? Знаешь, с кем ты разговариваешь?

– С костюмершей театра «Небеса», чьей зарплаты за сто лет не хватит на покупку одной такой серьги, – отрезала я.

– Я актриса! – засверкала глазами Ольга. – Костюмершей работаю временно, жду роль!

Мне бы промолчать, но я обиделась на Ольгу, посчитавшую меня воровкой, поэтому не сдержалась.

– Правда? Почему же сейчас, когда выяснилось, что Розалия Марковна выбыла из строя, ты не вызвалась играть Джульетту? Упустила шанс продемонстрировать свой талант. Или испугалась сцены? К тому же у тебя на плече висит сумка. Ну-ка, покажи, что там внутри! Специально нападаешь на меня, чтобы без проблем вынести краденое?

Таткина замахнулась. Я поняла, что она намерена пустить в ход кулаки, хотела выскочить в коридор, но тут дверь распахнулась. На пороге появилась… Розалия Марковна в костюме Джульетты. В ее ушах переливались серьги от Картье.

Глава 20.

Я уже знала, что Глаголева находится в больнице, а роль юной возлюбленной Ромео исполняет Лариса, ближайшая подруга погибшей Фаины, но все равно в первую секунду, увидев перед собой фигуру в расшитом пайетками и стразами платье, растерялась.

Таткина ойкнула, но уже через мгновение опомнилась и накинулась на девушку:

– Воровка! А ну снимай немедленно украденное!

Лариса обернулась:

– Лев Яковлевич, это кто?

Таткина покраснела и попятилась к стене.

Из-за спины Ларисы выкатился маленький, лысый, смахивающий на шарик для пинг-понга мужичонка в вельветовых штанах, делающих его еще круглее – главный режиссер и владелец славного театра «Небеса» Обоймов.

– Где, душа моя? – поинтересовался он, пытаясь повернуть свою толстую шею.

Лариса бесцеремонно показала пальцем на Ольгу.

– Она на меня кричит!

– Таткина, ты охренела? – загремел Лев Яковлевич.

Лицо костюмерши пошло красными пятнами. Она попыталась что-то сказать, но смогла лишь издать нечленораздельное мычание.

Лариса по-хозяйски села в кресло.

– Нечего немой прикидываться. Ты здорово болтать умеешь. И что я сперла?

Таткина медленно сделала вдох. Мне неожиданно стало жаль Ольгу. Да, она напала на меня, наговорила гадостей, но, похоже, Ольга сильно нервничает и от этого закатывает истерики.

– Эй, ты язык проглотила? – вскипел Обоймов.

– У актрисы в ушах бриллиантовые серьги Розалии Марковны, – внесла я ясность в ситуацию. – Мы с Олей думали, что они пропали, обшарили гримерку, очень расстроились, и тут вошла Лариса именно с этими подвесками.

– Бриллианты? – изумилась девица. – Я полагала, что это ерундовые стекляшки. У зеркала куча барахла валяется.

– Нет, эти серьги – большая ценность, – возразила я, – пожалуйста, верните их. Лев Яковлевич, вы можете до возвращения Глаголевой положить серьги в сейф?

– Нет, нет, отдайте их хозяйке, – напрягся Обоймов, – не желаю нести ответственность за чужие вещи. И Розалия Марковна к нам уже не вернется.

Мне стало зябко.

– Она умерла?

– Нет, пришла в сознание, и врачи полагают, что она оправится, – сообщил Обоймов. – Но ей теперь надо думать о здоровье, а не о сцене. Познакомьтесь, перед вами Лариса Лагина, новая прима «Небес». Сегодня зал аплодировал Ларочке стоя. Она наша спасительница, светлый ангел.

– Значит, Розалию Марковну вы увольняете? – уточнила я. – Но разве можно прогнать с работы человека, который угодил в больницу? И что будет с нашим проектом? Французская сторона утвердила Глаголеву. Новая исполнительница может парижанам не понравиться.

– Лев Яковлевич! – подпрыгнула Лариса. – Это еще кто такая? Ваша ассистентка?

– Степанида Козлова, ведущий визажист фирмы «Бак», генерального спонсора наших предстоящих французских гастролей, – представил меня режиссер.

Когда произносят «генеральный спонсор», это означает, что есть еще и другие, не главные вливатели денег. И слова «французские гастроли» совсем не точно отражают суть дела. Зато как красиво звучат! Я усмехнулась.

– И, кстати, о поездке в Париж. У нас готовы визы, куплены билеты. Если вы решили избавиться от Розалии Марковны, то я обязана поставить об этом в известность Романа Глебовича. Звягину придется переделывать документы, что стоит денег.

Лев Яковлевич взял меня под руку.

– Степанида, давайте не гнать волну. Дней десять у нас в запасе есть?

– Думаю, да, – кивнула я.

Хозяин театра потер пухлые, как оладьи, ладошки.

– Чудесно. Посмотрим на состояние Розы, и если оно станет удовлетворительным, то… О! Нет!

Лев Яковлевич отскочил от меня.

– Старая карга испортит весь спектакль. Глаголева прогоревшее полено, а Лариса яркий огонь. Я побеседую с Романом Глебовичем, он заинтересован в успехе наших гастролей. «Баку» нужны благожелательные отзывы в прессе, а не статьи под названием «Русская Джульетта развалилась на сцене от дряхлости». И я задумал постановку «Отелло»!

Таткина вздрогнула и затряслась как кошка, попавшая под снег.

Мне стало жаль костюмершу. Похоже, нервы у нее ни к черту. То, задыхаясь от восторга, рассказывает о Вознесенском, потом вдруг говорит, что разочаровалась в нем, затем чуть не налетает на меня с кулаками, обвиняя в воровстве, а когда выясняется правда, даже не думает извиниться, и теперь вон вся дрожит.

– Будет гениальный спектакль! – вещал Обоймов. – И у тебя, Оля, там есть роль. Хорошая, полноценная. Надеюсь, ты перестанешь бояться сцены, преодолеешь страх. Вот у Розалии Марковны нет никаких комплексов, вынудила меня дать ей роль Дездемоны. Господи, с Глаголевой спорить невозможно! Но теперь-то, слава богу, все уладилось. Дездемоной у нас будет Ларочка. И в Париж полетит она же. Все, точка!

Я спокойно наблюдала за Обоймовым. Ну, решать в данном случае будет Роман. Кто платит деньги, тот и заказывает музыку. Однако Лариса сумела оседлать птицу удачи. О таких случаях любят рассказывать в кино: никому не известная молоденькая актрисуля подменяет внезапно заболевшую приму и, опля, занимает нагретое примадонной место на троне.

– Таткина! – заорал Обоймов.

Ольга съежилась.

– Да, Лев Яковлевич.

– Возьми дурацкие серьги и отдай их Розе, – приказал хозяин. – И вообще, собери в уборной ее шмотки, сложи… э… куда хочешь, и отволоки Глаголевой. Ларонька, ангел мой, выньте из ушек подвески.

– И совсем эти камни не похожи на бриллианты, – поморщилась девица, протягивая Таткиной серьги, – слишком блестючие.

– Лев Яковлевич, – пробормотала Оля, – я не могу.

– О чем ты? – заморгал Обоймов.

– Ну… сережки, вещи, – начала путано объяснять Таткина. – Розалия Марковна не самый приятный в общении человек, но театр для нее… как еда… как воздух. Вы не можете Глаголеву уволить. Она умрет.

Лариса надула губы, однако промолчала. Зато Обоймов разразился пламенной речью:

– Ольга! Напоминаю, если ты забыла: я владелец и идейный вдохновитель театра, поэтому имею право вести дела, как считаю нужным. Изволь освободить гримерку Глаголевой для новой примы. Это, пока ты не стала актрисой, твоя прямая обязанность. Ларочка, дорогая, пойдемте, нам надо поговорить о договоре.

Девица бабочкой выпорхнула в коридор, Обоймов последовал за ней.

– Вот индюк, – горько произнесла Таткина. – И ведь знает, кто я такая!

– И кто же ты такая? – удивилась я.

Оля осеклась, затем угрюмо заявила:

– Да никто, обычная баба, мечтающая стать актрисой. Я не могу войти к Розалии в палату со словами: «Вас уволили, вот ваше шмотье из театра», а потом засунуть сумку под кровать и уйти. Терпеть не могу Глаголеву, но сделать такое… это уж слишком.

Я показала рукой на пластиковую фигурку оленя, на рогах которого висело колечко с ключами.

– Они от квартиры Розалии Марковны. Можно отвезти ее вещи туда. Глаголеву, наверное, пару недель продержат в клинике, а я пока поговорю с Романом Глебовичем. Вероятно, Звягин сможет образумить Обоймова. И нужно попросить Софью Борисовну, пусть она втолкует Льву Яковлевичу, что если он вот так нагло вытурит актрису, та подаст в суд. Вроде режиссер прислушивается к словам Иратовой.

– Что произошло? – спросил за спиной мужской голос.

Я обернулась и увидела Петра, сына Софьи.

– Что вы обе как в воду опущенные? – спросил он.

Таткина втянула голову в плечи, а я быстро растолковала Иратову суть проблемы.

Петя потер руки.

– Девочки, вам не хватает мужского руководства. Оля, ты не хочешь возиться с вещами Розы?

– Нет, – кивнула Таткина. – И боюсь даже прикасаться к серьгам. Вдруг сломаю или потеряю их? Век потом не расплачусь.

– Ну и не трогай вещи Глаголевой, – милостиво разрешил Петр.

– Обоймов приказал, – занудила Ольга. – Как представлю картину: вхожу в палату…

– Уже слышал, – отмахнулся Иратов. – Никуда идти не надо. Кстати, мама до сих пор в клинике, пошла узнать, что с Розалией. А вот и она звонит…

Петр вытащил мобильный.

– Да! Да? Да… Да!!! Да? Да-да.

Мы с Таткиной смирно ждали, пока он перестанет «дакать». Наконец Иратов положил сотовый в карман и сказал:

– Розалия пока в реанимации. Врачи – люди осторожные, на вопросы о прогнозе отвечают: «Делаем все возможное». Но старшая медсестра оказалась маминой поклонницей и нашептала ей, что все не так уж плохо. Если Глаголевой в течение суток не станет хуже, то через день ее переведут в обычную палату. Пока мадам в отделении интенсивной терапии, ей ничего не нужно, ни еды, ни белья. А вот потом понадобятся фрукты-соки, халат, тапочки. Можно для прикола белые прихватить… Предлагаю такой план действий. Оля отправляется домой. А я собираю все в гримерке, оттаскиваю к Розалии на квартиру, нахожу там необходимую хрень по списку, который сейчас эсэмэской получу, запихиваю в чемодан и доставляю его в клинику. Мама, когда понадобится, передаст вещи Глаголевой. Ну и как вам моя идейка?

– Замечательная! – обрадовалась Таткина.

– Обоймов велел Ольге заняться вещами, – напомнила я.

Петр взял меня под руку.

– Степа, Ольга попала в неприятное положение. В мире театра слухи распространяются со скоростью мысли. И обычно все ловко перевирается. Увидят Таткину с сумкой Розалии и начнут судачить: «Костюмерша у Глаголевой вещи украла». Или еще чего похлеще придумают. А мне на трепотню наплевать!

Петр снова вынул сотовый, уставился на экран, потом быстро вышел в коридор.

– Не отговаривай Иратова от поездки! – ожила Ольга. – Он помочь мне хочет!

– У вас роман? – удивилась я. – Или просто дружеские отношения?

Таткина покраснела.

– Скажешь тоже, роман… Не будет Петя ко мне интерес проявлять. Он из хорошей семьи, его отец был академиком.

– Вроде Софья Борисовна бывшая жена Клюева.

– Верно, – согласилась Оля. – Ее первый муж давно умер, Петр тогда совсем маленьким был. Софья долго сына одна растила, а потом расписалась с Иваном Сергеевичем. Петя очень умный, у него несколько высших образований, вроде он биолог, математик и еще кто-то. А недавно окончил режиссерские курсы, хочет спектакли ставить. Интеллигентный, не пьет, будет постановщиком. И Софья Борисовна милая женщина. Нет, не обращает Иратов на меня внимания. Одно время он на Мускатову глаз положил. Я слышала, как Петр Светку в кафе приглашал, а та, хоть и вешается на всех мужиков, ему отказала. У Мускатовой в голове невесть что творится. Хотя… Вот сейчас Петр мне помощь предложил. Может, это начало наших отношений?

Я удивилась еще больше. Почему Петр решил взять на себя обязанности Ольги? Впрочем, может, он добрый человек и просто хочет оказать услугу Таткиной?

Дверь хлопнула. Петр снова вошел в гримерку.

– Мама прислала список вещей.

– Можно посмотреть? – спросила я.

Иратов протянул мне мобильный.

– Пожалуйста.

– «Халат, но не пеньюар», – прочитала я. – Вы знаете разницу между этими вещами?

Иратов поджал губы.

Я улыбнулась.

– Халат – распашная домашняя одежда с пуговицами. Ее шьют из байки, фланели, трикотажа, ситца, недавно придумали вариант из тонкого кашемира. Халат не предназначен для приема гостей, его носят не при посторонних. Банный вариант, как правило, из махровой ткани, без пуговиц, завязывается поясом и исполняет роль полотенца. Его накидывают после душа, когда сушат волосы, накладывают крем, потом меняют на обычный халат. А пеньюар – для очень близкого человека. Он шьется из шелка, шифона, полупрозрачных материалов, застежек на нем нет, зато в изобилии вышивки, кружева, стразы, перья… Все для того, чтобы поразить мужчину в самое сердце. Идем по списку дальше. «Лифчик без костей». Вас ист дас? Разберетесь, что за зверь?

– Я не могу считаться знатоком в данной области, но все виденные мною бюстгальтеры не имели ребер или коленей с локтями, – усмехнулся Петр.

Таткина захихикала, а я вновь пустилась в объяснения:

– Под чашки бюстгальтера часто вставляют полукружья из пластика, чтобы избежать провисания груди. Петр, вы не сможете собрать нужные вещи, это лучше сделать женщине. Директор приказал заняться этим Ольге, и Льву Яковлевичу не понравится, если она его ослушается, он может ее уволить.

– Нет, – неожиданно топнула ногой Оля, – режиссер обещал мне роль в новой постановке, вот! Обоймов собирается ставить «Отелло». Я буду Бьянкой, любовницей Кассио, и сыграю так, что у зрителей дух захватит. Отлично знаю, как изобразить ее, уж поверьте!

Мне стало жаль бедняжку. Неужели она не понимает, что ее мечта не исполнится? Кажется, у Таткиной и правда боязнь сцены. Ранее она мне говорила, что выучила наизусть роль Джульетты, но когда судьба подбросила ей шанс, Оля им не воспользовалась, убежала.

– Меня никогда не турнут, – продолжала тем временем костюмерша. – Но я не хочу отвозить вещи Розалии, не дай бог, что-то пропадет. Вон у нее и айпад, и айфон, и ноутбук! Глаголева потом меня заклюет, сожрет, будет орать: «Таткина воровка!» Нет, нет и нет. Спасибо Петру, что помочь вызвался.

Иратов улыбнулся.

– Ерунда, мне совсем не трудно.

Я посмотрела на него и неожиданно для себя сказала:

– Я поеду с вами, иначе вы подберете не то. И Оля права, у Глаголевой сложный характер. Не найдет платка или какой-нибудь бижутерии, и разразится громкий скандал с обвинениями в воровстве. А если нас будет двое, Розалии Марковне этот трюк не удастся.

– Пойду за ключами от машины, – после короткой паузы сказал Петр, – а вы пока вещи Глаголевой сложите.

– Он тебе нравится, – засмеялась Оля, открывая шкаф.

– Кто? Иратов? Конечно нет, – фыркнула я.

– Чего тогда навязалась ему в сопровождающие? – ухмыльнулась костюмерша. – Меня не обманешь. Ты положила глаз на перспективного мужика.

Я на секунду растерялась. А действительно, по какой причине я настояла на своей поездке к Глаголевой? От Розалии Марковны я не в восторге, мне просто жаль ее, как любого человека, угодившего в больницу. Таткину выручать я тоже не собиралась. Так зачем заявила о своем желании ехать с Петром? Сейчас объясню. Я словно услышала тихий властный голос, который велел: «Степанида, не отпускай Иратова одного. Очень важно сопровождать его».

Чтобы не реагировать на ухмыляющуюся Таткину, я вынула мобильный и, набив эсэмэску: «Ты где? Срочно позвони мне», отправила ее Невзорову.

– Влюбилась, да? – не успокаивалась Ольга, опустошая шкаф.

– Глупости, – поморщилась я. – Иратов старый.

– Пете столько же лет, сколько мне. Я, по-твоему, развалина? – обиделась Оля.

– Я думала, Иратову под пятьдесят, – удивилась я. – Он выглядит старше своего возраста. Может, потому что бреет голову и носит усы с бородой?

– А Софье-то, между прочим, шестьдесят пять! – засмеялась костюмерша. – Не молода ли мама?

Я поднялась.

– По-всякому бывает. И у меня есть жених.

Таткина опустила глаза.

– Миша, спору нет, симпатичный парень, прямо обаяшка-очаровашка. Мускатова ему уже на шею повесилась. И остальным твой ухажер понравился. Но, Степа, ненадежный он, с первого взгляда видно: бабник и себя очень любит. Небось сама это знаешь. Короче, гуляка твой милый. Лучше обрати внимание на Петю. Все у него есть. Чего еще тебе надо?

Я нагнулась к спортивной сумке из дешевого кожзаменителя, безуспешно прикидывающейся изделием от Луи Вуитона.

– Самую малость: мне нужно любить человека, все остальное неважно. Иратов совершенно не в моем вкусе. Пусть он Крёз[12], но я лучше останусь с бедным, но любимым парнем. Мне важно не богатство, а чтобы рядом была родственная душа.

– Дурашка, – укорила меня Таткина. – У мужика надо искать не душу, а толстый кошелек.

Глава 21.

– Вы знаете адрес Розалии? – спросила я, садясь в машину.

– В гостях у нее не бывал, взял координаты у Обоймова, – пояснил Петр. – Неужели тебе не тяжело таскать эту огромную торбу? На мой взгляд, намного лучше смотрится маленькая сумочка, похожая на мыльницу.

– Клатч – это вечерний вариант, – улыбнулась я.

– Тогда небольшой кошелек на длинном ремне, – не сдался Иратов.

– Я работаю стилистом, поэтому ношу при себе много всякой всячины, – объяснила я. – Кстати, объемные сумки давно вошли в моду.

– Да? – с недоверием спросил мой спутник. – И что в них хорошего?

Наш разговор плавно потек в сторону фэшн-бизнеса, потом мы перекинулись на литературу.

На светофоре к машине подбежал подросток и стал размахивать букетом. Петя проехал чуть вперед.

– Ну уж нет, никогда не куплю ничего у мучителей растений. И ты тоже не приобретай у уличных продавцов цветы. Они уже мертвые, подаришь трупы на стеблях, которые в вазе и часа не простоят.

– Вы ботаник? – спросила я.

– В одном из моих дипломов указано: «Биолог», – уточнил Иратов. – А что, есть вопросы по разведению фиалок?

Я проводила глазами подростка с увядшим букетом.

– Люблю цветы. Вот завершу ремонт в квартире и куплю розы-азалии. А больше всего мне хочется вырастить дома лимон. Он так приятно пахнет. Но вот уже третий цитрус погибает. Наверное, я плохо за ними ухаживаю.

– А как ты их покупаешь? – заинтересовался Петр.

– Просто. Прихожу в магазин, выбираю деревце с красивыми лимончиками на ветках и приобретаю его, – пояснила я.

– Выискиваешь то, где плоды поярче и их побольше? – улыбнулся Иратов.

– А это неправильно? – сообразила я.

– Самая частая ошибка начинающего цветовода. Никогда не бери плодоносящее растение – все его силы брошены на созревание плодов, – принялся объяснять Петр. – Переезд из магазина в дом сильный стресс для него. Ты притащила лимончик, а он в ужасе – мало того, что беременный, так еще и смена квартиры. Не всякий цветок может выстоять в экстремальной ситуации, большинство тихо уезжает в оранжерею Господа Бога. Мы приехали. Удобно Розалия устроилась. В центре, но улочка тихая, и дом сталинской постройки. Как думаешь, сколько у нее комнат?

– Одна, – предположила я.

– Не меньше трех, – тоном знатока возразил Петр. – А в парадном швейцар в ливрее. Сейчас войдем, и он нас остановит вопросом: «К кому желаете пройти, господа?».

Я потянула на себя дверь подъезда и поморщилась от вони.

– Консьержем здесь, извините за неуместный каламбур, и не пахнет, зато побывали все коты мира.

– И местные любители пива, – добавил Петя, когда мы очутились у подножия лестницы, – на вот платок, прикрой рот и нос. Почему жильцы не поставят домофон?

Я показала на дверь квартиры, мимо которой мы как раз проходили.

– Видите сколько звонков? Тут сплошные коммуналки.

– Да она неряха! – возмутился Иратов, когда мы наконец очутились в небольшой двухкомнатной квартирке Глаголевой. – Повсюду полно грязной посуды.

– Сейчас помою, – вздохнула я. – А вы пока повесьте привезенные нами из театра вещи в шкаф.

– Ну и свинарник! – продолжал возмущаться Петр. – Нет, только глянь на ее кухню. Кафель в пятнах, пол не мыт. Оставь чашки с тарелками в покое.

Но я уже потянулась к разлохмаченной губке.

– Розалия не думала, что заболеет, не успела утром навести порядок, с каждым это случиться может. Неужели вы сами никогда не убегали из дома, забыв вымыть чашку?

– У меня мама порядок наводит, – признался Иратов, – а у нее чай можно пить прямо из мойки, такая чистота.

Я открутила кран.

– За то время, что Глаголева проведет в больнице, на грязной посуде грибы вырастут.

Петя возразил:

– Маникюр испортишь, сам помою посуду. Лучше займись шмотками, мне в них и правда не разобраться. Вот, возьми телефон, там на дисплее список, присланный мамой.

Я отправилась в меньшую комнату, служившую актрисе спальней. Похоже, Глаголева вовсе не богата, весь ее гардероб состоит из пиратских копий брендовых вещей и аксессуаров, а мебель старая, потерявшая вид. Я быстро справилась с поставленной задачей, потом села на край узкой кровати, увидела на тумбочке пульт от телевизора, очередные грязные чашку с тарелкой, лампу в виде собачки и от души пожалела Розалию. Я представила, как она одна возвращается из театра в тесную, давно требующую ремонта квартиру, заваривает чай, ставит кружку у кровати, включает телевизор и лежит, думая о том, что жизнь прошла, а она ее и не заметила. Ну, служила она искусству, и что? Разве оно, это искусство, утешит ее, когда ей плохо? Позаботится в момент болезни? Вот сейчас Розалия в больнице, и если б не добрая Софья Борисовна, осталась бы прима в палате без халата, пижамы и всего прочего. Может, я зря упорно занимаюсь карьерой? Пора выходить замуж. Но за кого? У меня нет любимого человека. До слез стало жаль себя.

Я встала. Хватит идиотничать. В отличие от Розалии Марковны, у меня вся жизнь впереди, еще встречу своего единственного.

Взгляд упал на цветочный горшок, из которого торчали засохшие прутья. Взяв кашпо, я понесла его в кухню.

На мое удивление, Петр не мыл посуду, а зачем-то рылся в шкафчике под подоконником. В некоторых московских домах, построенных в пятидесятых годах прошлого века, батареи висят не под окнами, а расположены у дверей комнаты. Услышав мои шаги, Иратов обернулся:

– Что это у тебя?

– Останки какого-то цветка, – вздохнула я, – надо выбросить. И вообще, тут необходимо навести мало-мальский порядок. Розалии Марковне, когда она вернется домой, будет трудно справиться с таким бардаком. А что вы ищете?

Петя начал передвигать трехлитровые банки с заготовками.

– Мама велела прихватить для нас кусок чайного гриба. Ну, знаешь, такой большой, круглый, плавает в банке, его заливают некрепким чаем, и получается вкусный напиток, слегка напоминающий лимонад. Ты, наверное, никогда не пробовала его, сейчас чайный гриб почему-то потерял популярность, а раньше был почти в каждой московской квартире. Зря люди отказались от него. Этот гриб не только вкусный, но и, в отличие от всяких лимонадов в пластиковых бутылках, очень полезный напиток, помогающий снизить давление, понизить уровень холестерина. К сожалению, наш гриб умер, Розалия обещала дать кусок от своего, вот мама и попросила, раз уж я еду к Глаголевой, отщипнуть слой. Но я нигде не вижу банки с грибом.

Я посмотрела на пузатые баллоны с помидорами, огурцами и ассорти из овощей, на литровку с вареньем, похоже, клубничным. Судя по состоянию квартиры, Розалия отнюдь не хозяйственная женщина, тем удивительнее запас собственноручно приготовленных консервов. Никогда бы не подумала, что Глаголева любительница закатывать банки. И зачем ей делать запасы? Живет одна, ни мужа, ни детей, ни внуков у нее нет.

Петя выпрямился и закрыл дверки шкафа.

– Ты собрала вещи?

– Да, – ответила я.

– Значит, можем уезжать. Где сумка? – засуетился Иратов.

– Давайте все же вымоем посуду и посмотрим, нет ли в холодильнике скоропортящихся продуктов, – предложила я. – Один раз я улетела в Нью-Йорк и забыла на полке кусок копченой скумбрии. Не могу описать аромат, который ударил в нос, когда я вернулась. Потом неделю проветривала квартиру и раз десять мыла холодильник. К тому же, думаю, Глаголева не вынесла ведро с мусором.

Я подошла к шкафчику под мойкой, открыла его и поморщилась.

– Угадала. Стоят два туго набитых пакета. Похоже, Розалия Марковна питается исключительно замороженными полуфабрикатами не лучшего качества и той едой, что продает артистам Семен. Тут одни пустые коробки.

Петр чихнул, потом весело воскликнул:

– Каков основной мужской долг? Вынос отбросов. Я оттащу мешки на помойку, а ты быстренько ополосни посудку, и вперед.

– Прихватите еще вот это, – попросила я. – Цветок давно умер.

Иратов взял горшок.

– Нет, азалия пока жива. Видишь, вот тут небольшие зеленые почки проклюнулись. Если обрезать сухие ветви, то, вероятно, мученица сможет реанимироваться. Но для успешного выздоровления ей необходимо внимание. Хозяйка явно не заморачивалась уходом за растением. Навряд ли Глаголева, вернувшись из клиники, изменит своим привычкам. Да и азалия не доживет до встречи с ней. Ты права, лучше прекратить страдания бедняги. Оттащу горшок к бакам.

Мне неожиданно стало жаль растение.

– Так цветок еще можно спасти?

– Если его правильно поливать и не ставить на подоконник, где свищет сквозняк, то азалия оправится, – кивнул Петр. – Она, похоже, очень хочет жить. И не сочти меня сумасшедшим, с растениями нужно разговаривать, хвалить их, говорить им о своей любви. Тогда у тебя даже перекати-поле зацветет.

– Оставьте горшок, – попросила я. – Отдам его Несси, своей соседке по дому, она вдохновенный цветовод.

Петя рассмеялся и поставил кашпо на круглый стол.

– Ладно, пусть получит еще один шанс. Интересное имя у твоей знакомой. Ее так назвали, потому что она похожа на лохнесское чудовище?

Я подошла к мойке.

– Нет. По паспорту она Агнесса Эдуардовна. Несси немного странная, но добрая.

Иратов подхватил пакеты и ушел.

Я сняла с пальца кольцо, подаренное мне Эммой, стилистом французской фирмы «Ив Сен Лоран», положила его на столик, взяла губку и принялась за работу. К моменту возвращения Петра я успела привести в порядок чашки-тарелки-ложки и надраить саму мойку.

Прежде чем уйти, мы аккуратно погасили везде свет, Петр взял сумку с вещами, а я тщательно заперла дверь, положила связку ключей в свою сумочку и поспешила за Иратовым, который уже спускался вниз.

Глава 22.

Увидев несчастную азалию, Агнесса Эдуардовна возмутилась:

– Кто ее так замучил?

Я решила обойтись без подробностей.

– Одна женщина, которая попала в больницу. А мне стало жаль цветок. Вернее, то, что от него осталось.

– Она, наверное, скачет по сцене? – протянула Несси.

Агнесса Эдуардовна родилась в обеспеченной семье. Ее мать Франциска Павловна была полна желания сделать из дочери образованного человека, поэтому, когда девочке исполнилось два года, пригласила в дом сразу шесть репетиторов. Как тогда говорили, бонн. Несси обучали немецкому, французскому и китайскому языкам, математике, ботанике и литературе.

Почему именно такой набор предметов? Понятия не имею. Вероятно, он показался Франциске Павловне оптимальным. Но дама определенно перестаралась и добилась совсем не того эффекта, на который рассчитывала. К моменту поступления в школу Несси изъяснялась самым оригинальным образом, например, произносила фразу «дайте мне поесть, пожалуйста», таким образом: «гебен[13] мне манже[14], плиз». Откуда ребенок, не учивший английский, узнал какие-то слова из языка Байрона и Диккенса, осталось непонятным.

Кроме удивительного лексикона, девочка еще обладала кое-какими знаниями по математике. Она зазубрила наизусть таблицу умножения, но считать до десяти не умела. И если взрослые спрашивали, сколько будет пятью семь, крошка сводила брови к переносице, откашливалась и принималась тараторить:

– Дважды два четыре, дважды три шесть…

Ну и так далее, пока не добиралась до позиции «пятью семь». Сразу ответить она не могла, таблица запомнилась ей единым монолитным куском.

Еще Несси декламировала наизусть поэму Лермонтова «Мцыри», однако читать и писать при этом не умела. А от бонны, обучавшей ее китайскому, малышка научилась проводить чайную церемонию, распевая никому не понятную песню.

Уже будучи взрослой женщиной и работая в больнице, Несси один раз встретилась с настоящим жителем Поднебесной, который пришел в ее кабинет на обследование.

Агнесса Эдуардовна решила похвастаться:

– Я слегка владею языком вашей страны, знаю песню, которую исполняют при проведении чайной церемонии. Хотите спою?

Что оставалось делать китайцу? Конечно, он дал согласие, и Несси запела. Сначала гражданин Поднебесной крепко стиснул губы, но потом не выдержал, расхохотался и сообщил Несси, то к чаю текст песни ни малейшего отношения не имеет, это крик: «Точу ножи, ножницы, покупаю старую одежду и обувь».

Самой полезной оказалась бонна, обучавшая девочку ботанике. Она на всю жизнь привила ей любовь к растениям, научила правильно за ними ухаживать.

Даже став бабушкой, Несси не забыла клич старьевщика, все свободные места в ее квартире заставлены горшками с цветущими наперекор времени года растениями, и она до сих пор употребляет в разговоре иностранные слова, так что человек, не владеющий ни немецким, ни французским, подчас не может понять, о чем она говорит.

– Она точно шанте[15] на сцене, – сердито сказала Несси. – Кабаре-девушки бывают жестокими. Пойдем, мон амур, мы с тобой сейчас немного буар[16] водички. Гут, мой хазе, гут[17].

Я помахала азалии рукой.

– Дорогая, ты попала в самое лучшее место. Сейчас получишь необходимые водные процедуры, ужин и сказку на ночь.

– Ничего смешного нет, – обиделась Несси. – Цветы, как киндер, им нужны забота и амур.

Пристроив несчастную азалию, я поднялась на свой этаж, открыла дверь, вошла в прихожую и почувствовала себя счастливой. У меня есть собственная квартира! Пусть не совсем обычная, но тут я ощущаю себя, как в раю. И ничего, что из мебели в спальне есть только надувной матрас, а на кухне и в гостиной шкафы и диваны с креслами остались от прежней хозяйки[18]. У меня уже начался ремонт! Правда, сколько он продлится и когда здесь все будет так, как мне хочется, сказать трудно. Я ведь постоянно в разъездах! Да и фраза «у меня начался ремонт» не совсем правильна, просто я договорилась с дизайнером Никитой Масловым, и он составляет план-проект обновления моей жилплощади. Пока мне не очень нравятся представленные Никитой варианты. Но рано или поздно трудности закончатся, я здесь все переделаю и буду счастлива. Хотя я уже счастлива, потому что навсегда избавилась от съемных квартир и их вредных хозяев.

Быстро скинув туфли, я пошла в ванную, открыла кран, хотела привычным жестом снять кольцо и замерла, глядя на руку. Красивого перстня, подаренного Эммой, на пальце не было. В первую секунду я чуть не заплакала. Потеряла украшение! Да еще какое! Великий модельер Ив Сен Лоран умер, и теперь некоторых вещей и аксессуаров фирма, носящая его имя, более выпускать не будет. Эмма преподнесла мне один из последних перстней ныне закрытой серии. Изначально он был не особенно дорогим, но уже через полгода, когда стало ясно, что производство колец прекращено, цена его резко взлетела. И где я могла его посеять? Снимаю колечко исключительно перед сном или когда собираюсь помыть руки.

Я еще раз посмотрела на руку. Посуда! Перед тем как наводить на кухне Розалии Марковны порядок, я стащила украшение и положила его на столик.

Настроение сразу улучшилось, и я пошла в прихожую за сумочкой. Сейчас соединюсь с Петей, объясню ему проблему и попрошу… Думая, как лучше провести разговор с Иратовым, чтобы он дал мне ключи от квартиры Глаголевой, я раскрыла свою кожаную торбочку, увидела мобильный, а рядом с ним… ту самую связку. Ага, понятно, что произошло: когда мы с Петром покидали дом примы, я запирала замок и машинально бросила ее в свой ридикюль.

Обрадовавшись удаче, я позвонила в соседнюю квартиру, услышала голос Василия, внука Несси, и спросила:

– Базиль, помнишь, как я кое-кого выручила, вытащила его из шкафа, где он застрял?

– И что? – осторожно поинтересовался Вася.

– Настал твой черед отдать долг, – торжественно заявила я. – Ты должен сейчас отвезти меня на Чистые пруды.

– И там оставить? – уточнил Василий.

– Конечно нет. Подождешь минут пять, а потом вернемся домой, – пообещала я.

– Уже поздно, – попытался отвертеться Базиль.

– Да, передача «Спокойной ночи, малыши» закончилась, – согласилась я. – Бабушка не разрешает тебе выйти?

Базиль засопел, потом неохотно произнес:

– Ладушки, спускайся. Брюки натяну и приду.

Минут через пятнадцать я начала злиться и набрала номер домашнего телефона Несси.

– Оделся, теперь причесываюсь, – неразборчиво произнес Базиль.

– За время, что я маюсь у твоей колымаги, можно соорудить прическу для конкурса парикмахеров. Не ври-ка, ты ешь! – возмутилась я.

– Нельзя же садиться за руль на голодный желудок, – сказал Василий, – еще упаду в обморок от понижения сахара в крови, попадем в аварию.

– Чтобы потратить весь запас сахара, имеющегося в твоем организме, потребуется пешком дойти до Африки. И еще на обратную дорогу хватит, – буркнула я. – Сделай одолжение, ускорься.

– До Черного континента невозможно дойти пешком, – серьезно парировал юноша, – эта часть суши окружена водой.

– Пожалуйста, не занудничай, а одевайся! – взмолилась я.

– Спешу изо всех сил, – пообещал Базиль.

Но прошло еще минут десять, прежде чем из двери подъезда показался мой сосед. Я подавила вздох. Вот вам Базиль во всей своей красе: сто двадцать килограммов живого веса упаковано в спортивный костюм из кислотно-зеленого плюша, очки в золотой оправе, торчащие дыбом кудлатые волосы, на ногах сланцы, и конечно же он в белых носках. Мода будет менять направления раз сто, а российские мужчины никогда не откажутся от белых носков вкупе с черными сандалиями. Это такая же константа, как салат «оливье» на новогоднем столе.

– Симпатичный костюмчик, – хмыкнула я, кое-как втискиваясь в крохотный автомобиль неизвестной породы, который Базиль гордо называет «мой лев».

– Нравится? – обрадовался дурачок. – Алиса подарила на годовщину нашей любви. Сказала, что он мне очень идет. И в этих штанах ничего не трет, нигде не жмет. Недавно я натянул джинсы, которые ты мне из Нью-Йорка привезла, и чуть не умер. Будто из бетона брюки, жесткие, колючие. Хоть ты и визажист, но Алиска лучше тебя в одежде сечет.

Я собралась объяснить Василию, что специалист по макияжу не байер, что плюшевые костюмчики кислотных оттенков перестали носить лет эдак десять назад, но решила не умничать и ограничилась кратким замечанием:

– Когда я улетала в США, ты весил центнер, а когда вернулась, ты набрал еще килограммов двадцать, поэтому и джинсы не подошли. Садись на диету, иначе скоро тебе придется покупать в воинских частях чехлы для стратегических ракет и носить их вместо маек.

– Зачем мне ограничивать себя в еде? – не понял Василий. – Распрекрасно себя чувствую, ничего не болит. И вес прибавился не от количества слопанного, я питаюсь умеренно.

Вот тут я не выдержала и расхохоталась.

– Ты – что?

– Умерен в еде, – повторил Василий, отъезжая от тротуара. – Придерживаюсь правил здорового питания, принимаю пищу небольшими порциями через каждые два часа.

– У тебя тарелка размером с таз, – веселилась я. – Неделю назад вы с Алиской и ее подружкой Эльвирой на троих слопали двести пельменей. Я прямо испугалась. Но ничего, вы потом еще мороженым догнались, замерзли, запили его горячим чаем и заели тортом с кремовыми розочками. Уму непостижимо, как вы живы остались! Я собралась уже в контору ритуальных услуг звонить, когда Алиска бисквит из холодильника вытащила.

– Пельмешки крохотные, торт микроскопический, – забасил Базиль. – У меня с детства проблема с иммунитетом, отсюда и набор веса. Полнею не от обжорства, это болезнь.

Василий притормозил у светофора, вытащил из бардачка пакетик жареного арахиса с солью, разом высыпал его содержимое в рот и спросил, показывая на вторую упаковку орешков:

– Бу-бу бу-бу бу?

– Спасибо, не хочу, – ответила я. – Вот сейчас ты слопал пятьсот килокалорий. Они все прямиком отправятся в бублик жира на твоем животе. Не клевещи на свой иммунитет, он у тебя прекрасный. Прекращай жрать и сразу похудеешь.

Базиль схватил бутылку минералки, залпом осушил ее и нажал на педаль газа.

– Вот поэтому, Степа, ты не замужем. Вроде симпатичная, зарабатываешь хорошо, не совсем дура, но парня рядом нет. А все почему? Из-за языка. «Прекращай жрать и сразу похудеешь»… Такое заявление ни одному мужику не понравится.

– Надо позволить ему уничтожать самосвалы еды, а потом наблюдать, как он умирает от атеросклероза? – язвительно осведомилась я. – Чирикать над ухом: «Котик, слопай десять свиных отбивных с жареной картошкой, закуси тирамису, заполируй все пивом и поспи после обеда»? Да никогда! Слышал поговорку: человек зубами роет себе могилу.

– Во-во, – обрадовался Базиль, – такое тоже нельзя мужикам говорить. Очень уж ты, Степа, конкретная, высказываешь людям в лицо то, что думаешь.

– Вовсе нет, – возразила я, – пытаюсь образумить исключительно друзей.

Базиль вздохнул.

– Мы на Чистых прудах, говори номер дома.

Я показала.

– Вон то серое здание, прямо у пешеходного перехода.

Глава 23.

Открыв дверь, я увидела свет в кухне и удивилась, неужели мы с Петром забыли выключить электричество? Быстро вошла туда и невольно вскрикнула. Худенькая женщина, сидевшая на корточках спиной к двери у открытого шкафчика под окном, обернулась, взвизгнула и шлепнулась на пол.

– Вы кто? – одновременно спросили мы через секунду.

– Степанида Козлова, – первой представилась я. – Приходила сюда недавно, забирала вещи для Розалии Марковны, помыла посуду и забыла свое кольцо. Вон оно, на столике у мойки лежит.

Незнакомка оперлась рукой о пол, легко встала и тоже представилась:

– Наташа, соседка Глаголевой.

– У вас есть ключи, – протянула я.

Наталья показала на открытый шкафчик и принялась объяснять:

– Семья у меня большая, я закатываю тьму банок, хранятся они в гараже, но ведь туда не набегаешься. Розалия разрешила нам ее холодной нишей пользоваться, ей она не нужна. А я за аренду помогаю ей вещи хорошие покупать. За копейки отдаю, мы с мужем торгуем репликами лучших брендов.

– Фейками, – уточнила я.

Наталья развела руками:

– Не у всех денег на настоящую «Шанель» хватает, многим купить китайское изделие это счастье. Мы народ не обманываем, честно предупреждаем: предлагаем не подлинные «Праду» или «Миу Миу», а вариацию. Постойте, а почему вы брали вещи для Розы? Неужели… Ой, мама!

Наташа прикрыла рот рукой.

– Глаголева попала в больницу с сердечным приступом, – поспешила я ее успокоить. – Она испытала сильный стресс, вот и очутилась в клинике. Сейчас Розалии Марковне легче, поэтому понадобился халат и прочее.

– Ее, наверное, опять тот мужик напугал? – всплеснула руками соседка. – Хорошо бы его найти и наказать! Довел пожилую женщину до истерики.

– Вы о ком говорите? – удивилась я.

Наталья села на стул.

– Некоторое время назад, когда именно, не помню точно, я услышала шум на лестнице и посмотрела в глазок. Вижу, дверь у соседки открыта, из квартиры дядька выходит. Маленький такой, лысый, на воздушный шарик похож. Розалия Марковна не очень аккуратна, но курит она исключительно на лестнице. Дом у нас старый, поэтому странный. Небось удивились, когда на наш этаж поднялись?

Я кивнула.

– Верно, никогда не видела, чтобы на площадке было две двери, ведущие в квартиры, а между ними окно. Хотя и сама живу в весьма оригинальном доме.

Наташа потерла рукой поясницу.

– Роза часто на подъездном подоконнике сидит, дымит и по телефону беседует. А наш ЖЭК пару лет назад капремонт в подъезде затеял…

– Непохоже что-то, – пробормотала я.

Наталья скривилась.

– Ну да. Сняли у всех хорошие дубовые двери, поставили вместо них хлипкую дрянь, будто из картона, и все! Потом начальник жилконторы на собрании сказал: «Денег выделили мало, мы решили, что лучше позаботиться о вашей безопасности, поэтому заменили двери. А на плитку и прочее средств не хватило». Ворюга! Думаю, те наши дубовые двери сейчас у кого-то в особняке стоят, их надо было слегка отреставрировать, и готово. А нам теперь слышно все, что за порогом творится. Вот я и перепугалась, больно уж громкий разговор Розалия Марковна с тем мужиком вела. Схватила скалку и в коридоре затаилась. В глазок смотрю и думаю: «Если урод сейчас попытается что плохое Розе сделать, выскочу и дам хаму по башке». Я Глаголеву люблю, она хороший человек, просто неприспособленная к жизни. И…

Наташа замолчала, потом продолжила:

– Ну, наверное, сами знаете, нового ничего не сообщу. Розалия молодых мужчин любит, лет двадцати с небольшим, которые ей в сыновья годятся, а то и во внуки. Ходят такие к Глаголевой, цветы носят, подарки всякие… Последний любовник ей телефон очень дорогой преподнес, из Америки привез. И что? Месяца три у них длился амур, потом такой скандал! Не знаю, почему так получается, но все парни уходят с воплями. Пару раз я из своей квартиры выскакивала и разнимала драки. Розалия потом меня обнимет и плачет, говорит: «Знаешь, Тата, что в старости самое ужасное? Душа молодая, тело пожилое, а голова слишком умная». Я ей один раз посоветовала: «Вы ровесника найдите и живите с ним тихо». А она в ответ: «Так они все импотенты, я никакого удовольствия не получу». Но тот дядька, что на шарик смахивал, на ее очередного любовника не походил, лет ему около пятидесяти, говорил грубо. В общем, слушайте, что дальше было…

Этот шарик велел Розалии:

– Подумай над моим предложением.

А та тоже голос повысила:

– Я тебе все отдала, теперь работай. Я уже роль выучила. Когда репетиции начнешь?

Визитер руки за спиной сложил и как рявкнет:

– Дура! За кулисами ори на кого и сколько хочешь, а мне условий не ставь. Вышвырну вон! Куда тогда пойдешь, старая кляча?

Розалия подбородок вскинула и гордо произнесла:

– Я великая Глаголева, лучшая страница в истории российского театра и кино, а ты простой администратор, который возомнил себя равным гению. Смешно! Сколько балерин пытается танцевать «Кармен», а мурашки по коже от одной Плисецкой бежали. Вроде так же, как она, ноги вскидывают, и музыка та же, и па отработаны, но смотреть скучно. А почему? Майя Михайловна гений, остальные просто профессионалы. Лебедь – и старательные куры. Никогда несушке в паву не превратиться. А тебе не стать Альбертом Сергеевичем Вознесенским. Увольнением пугаешь? Да «Небеса» твои скоро прогорят, ты останешься при пиковом интересе, меня же в любой коллектив с поклонами примут. А если без меня «Отелло» поставишь, всем правду расскажу. Имею на руках документы, весь список – имена, фамилии, даты рождения.

Мужичонка кулаки стиснул, и я перепугалась: а ну как он сейчас на актрису кинется? Хоть и жирный колобок, а все же посильней Розалии будет. Как назло мужа моего дома не было, я стояла, сжимая скалку и решив тем не менее на помощь Глаголевой прийти. Но драки не случилось.

Посетитель, услышав последние слова, аж рот раскрыл.

– Роза, ты опять врешь!

А та в ответ:

– Давай разберемся, кто из нас записной враль! Я принесла то, что сделает тебя знаменитым. Взамен попросила лишь одно: роль Дездемоны. Ты согласился. А теперь приходишь и говоришь, что я стара. Я? Старая? Вот как ты, Обоймов, меня отблагодарил за хлопоты!

– Дорогая, – неожиданно сбавил тон собеседник, – ты же продала мне материал. За деньги.

– Так и мне он не бесплатно достался! – взвилась актриса. – И что, меня теперь вон? Попробуй только! Живо докажу, что ты решил чужим талантом воспользоваться. Я всем список покажу, там имена тех, с кем Альберт «Отелло» репетировал. Я их всех найду, это легко сделать, и они подтвердят…

– Милая, – заворковал мужик, – почему же ты раньше про списочек не сообщила?

– Не хотела, – огрызнулась Глаголева.

– Ты представляешь, что можно сделать? – завопил «воздушный шарик». – Собрать их снова! Ладно, ты Дездемона, но остальные-то – они… О, господи! Розочка, дай мне контакты, а? Умоляю! Хочешь, на колени встану? Ну подумай, с кем тебе лучше играть? Со старыми пердунами, тупыми, бесталанными объедками или с теми, кого сам Берти воспитал? Кстати, не знаешь, почему ему не удалось «Отелло» до премьеры довести?

– Инсульт разбил, – пояснила Роза.

– Меня сейчас тоже удар хватит, – вздохнул «шарик». – Пойдем в квартиру, поговорим спокойно. Ты знаешь, как я тебя ценю, ты лучшая актриса своего поколения. Звезда. Ну, давай, солнышко…

Они удалились с площадки, дверь захлопнулась. Наташа перевела дух и занялась своими делами.

Через полчаса Глаголева позвонила в дверь соседки, попросила:

– Тата, сбегай в аптеку, купи капель успокоительных.

А та ей свои принесла. Видит, совсем актриса плохая – губы синие, руки трясутся. Стала ее расспрашивать, но ничего не узнала. Розалия лишь сказала:

– Переволновалась сильно, нервы сдавать стали.

На следующий день Наташа пришла за банкой огурцов и увидела на нижней полке под одним из баллонов прямоугольный пакет. Ее разобрало любопытство, и она не удержалась, спросила у хозяйки:

– Что за сверток в холодном шкафчике спрятан?

Глаголева в ответ:

– Записываю перед сном всякие интересные мысли, о ролях думаю. Всегда книжечку у кровати на тумбочке держала, а тут в голову взбрело – вдруг ее украдут? Ну и убрала ее в укромное местечко…

Рассказчица оперлась локтями о стол.

– Старый, что малый. Я Розе и говорю: «Вы компьютером владеете, не в пример многим людям своего поколения ловко с электроникой управляетесь, айпад имеете, игрушками забавляетесь, а ценную для вас вещь в консервы, как неграмотная деревенщина, спрятали. Сохраните их лучше на жестком диске». А она мне возразила: «Тата, компьютер хорошая вещь, но его можно взломать, подобрать пароль. Бумага намного надежнее». Я ей тогда посоветовала: «Ну хоть уберите блокнот куда подальше». И, похоже, она меня послушалась. Уж куда переложила, не знаю, но сейчас его там нет. По-моему, опасалась Роза как раз того мужика, от него свои записи заныкала. Знаете, как ей плохо после его ухода было? Я прям испугалась, когда ей дверь в тот день открыла. Еле-еле говорила, впору «Скорую» вызывать. Думала, с ней инсульт приключился. Небось опять тот «шарик» на нее налетел. Вы можете узнать, кто он такой? Я готова его опознать. Он должен ответить за то, что Глаголеву до больницы довел.

Я молча слушала Наташу.

В фирме «Бак» работает Ирина Малевина, приятная добрая женщина лет сорока, но с ней никто не дружит. Почему? Ира патологическая болтунья. Сначала у нее начинает работать язык, а уж потом включается мозг. Впрочем, последнее происходит не всегда. Поговорите вы, допустим, с Малевиной о своих домашних проблемах, а та потом скажет абсолютно посторонней женщине, покупательнице, пришедшей за губной помадой:

– Берите, берите, вам розовый к лицу, мужу понравится. Ой, как трудно мужикам угодить, вечно всем недовольны. Вот моя подруга…

И во всеуслышание озвучит вашу ситуацию, растреплет ее человеку, которого впервые увидела. Думаете, Ира злостная сплетница? Вовсе нет. Она ничего от себя не прибавит, честно передаст ваши слова без вымышленных подробностей. Зачем она так поступает? Малевина просто не способна держать язык на привязи. И искренне не понимает, что плохого сделала.

Похоже, Наташа родная сестра Ирины. Сейчас она абсолютно спокойно выкладывала мне, совсем незнакомой девушке, все, что знает о Розалии. Беда, если в твоем окружении есть патологическая болтунья! Зато она честно отвечает на мои вопросы. И вообще-то мне сейчас ее откровенность на руку.

– Вы давно в последний раз заглядывали под подоконник? – поинтересовалась я.

Наташа сложила руки на груди.

– Больше месяца прошло с того дня, когда мы про те записки беседовали. Потом муж в командировку подался, я запасы не трогала. Супруг свежие овощи ни летом, ни зимой не ест, подавай ему маринованные или соленые. Упорный такой! Сколько ни объясняла, что хоть в теплое время надо есть то, что на огороде выросло, свежим, иначе можно испортить желудок, не действуют на мужика разумные слова.

– А не знаете, куда подевался чайный гриб Розалии Марковны? – перебила я Наташу.

– У нее его не было, – удивилась соседка. – А если бы был, так помер бы. Глаголева себя-то покормить забывает, ест всякую гадость замороженную, либо с работы коробки принесет, у вас там кто-то обедами торгует. За чайным грибом ухаживать надо, мыть его, расслаивать, регулярно заваркой поить, но эта морока не для Розы. Актриса, как ребенок, увлечется чем-нибудь на десять минут, потом забывает. Вот мой старший, Вовка, упрашивал отца купить ему хомячка. Ныл, ныл, в конце концов муж согласился, но строго сказал: «Живое существо требует заботы, его кормить нужно, играть с ним, клетку чистить». Сын клятвенно пообещал следить за животным. И неделю старательно насыпал корм, мыл домик. А потом забыл о питомце. Теперь я за Хомой ухаживаю. Роза – точь-в-точь наш Вовчик.

– У нее нет никакой живности, – улыбнулась я.

– И слава богу, – вздохнула Наташа, – не то бы быстро все на тот свет уехали. А так лишь цветок загнулся. Месяц назад я Глаголеву в подъезде встретила, смотрю, несет горшок с азалией. Я у нее спросила: «Поклонники подарили?» Актриса в ответ: «Нет, увидела в супермаркете, очень понравился, подумала, он украсит интерьер в спальне». Сейчас я зашла за банкой и, как обычно, по комнатам пробежалась. Я всегда, когда к Розе в ее отсутствие заглядываю, по всей квартире посуду и мусор собираю: чашки, тарелки, ложки, огрызки, объедки. Розалия Марковна гениальная актриса, но в быту беспомощный младенец. Вечером ляжет в кровать, слопает пиццу, чаем запьет, утром на репетицию убежит, а остатки ужина на тумбочке оставит. Съест банан, кожуру в прихожей у зеркала бросит. Я зайду и все выброшу-помою. Жалко мне Розу, она хороший человек, только неприкаянный. Короче говоря, сегодня в спальне я цветка не нашла, значит, уже умер и выброшен. Вообще не понимаю, зачем она азалию купила? Глаголева цветы в горшках не любит, а кустик же денег стоил, и у нее в последнее время большие материальные трудности. Один раз она у нас в долг попросила крупную сумму. Прямо умоляла, обещала через месяц отдать. Мой мужик сначала уперся, нет, мол, и все. Но я его уговорила. Так Николай потом каждый вечер дудел: «Ну и чего? Не вернет нам соседка деньги». Однако Розалия Марковна не подвела, через неделю после того разговора с «воздушным шариком» полностью с нами расплатилась. Она честный человек, это даже Колька признал. Но с «бабками» у нее туго. С декабря прошлого года актриса у меня ничего, даже по оптовой цене, не брала, я ей вещи дарила – на Новый год, на день рождения, на Восьмое марта, на Пасху. Знаю, Глаголевой обновки необходимы, поэтому постоянно ей то шаль, то платок притаскиваю.

У меня от бесконечной трескотни Натальи заломило в висках. Оставалось только пожалеть членов семьи неуемной болтуньи, такая жена и мать хуже перфоратора у соседа за стеной. А Наташа, совершенно не подозревавшая о мыслях слушательницы, молола языком дальше. И в конце концов сообразила, что нужно Глаголевой помочь.

– Можете сказать адрес больницы, где Роза лежит? Куриный бульончик сварю и отвезу ей.

Я обрадовалась возможности завершить затянувшуюся беседу, рассказала, как проехать к клинике, и вышла на улицу в задумчивости. Зачем Петр соврал мне про чайный гриб? Похоже, он не успел быстро подыскать ответ на мой вопрос, по какой причине он роется в шкафчике под окном, вот и брякнул первое, что пришло в голову.

– Эй, ты не заболела? – спросил Базиль, выруливая на проспект.

– Нет, – коротко ответила я и снова уставилась в боковое окно.

Иратов очень не хотел, чтобы я ехала с ним на квартиру к Глаголевой. Он всячески отговаривал меня, уверял, что сам прекрасно справится с задачей, но я настояла на своем, решив, что складывать все необходимое для длительного пребывания в больнице лучше женщине. Розалии было бы неприятно узнать про то, что в ее белье рылся посторонний мужчина. Впрочем, мысль о малознакомой визажистке, которая трогала ее лифчики и трусики, тоже не доставит актрисе большой радости. Но на месте Глаголевой я предпочла бы меня.

Не знаю, как у вас, а в моем гардеробе не все интимные принадлежности туалета новые, с кружевами. Есть у меня пара любимых трикотажных комплектов без затей, я люблю их надевать в дорогу. Еще я храню розовые махровые носки, которые давно пора бы выбросить, но я их обожаю. Натягиваю – и сразу расслабляюсь. А еле живой от старости байковый халатик с принтом в виде мишек? Его подарила Белка, когда мне исполнилось четырнадцать. Сейчас от Топтыгиных остались расплывчатые пятна, а материал напоминает марлю, но я все не расстаюсь с любимой одежкой. В ванной у меня лежат прокладки, тампоны, эпилятор, есть клизма. Да мало ли что может находиться у девушки в ее личном пространстве! Нет уж, если я внезапно окажусь в больнице, то пусть вещи для меня собирает женщина.

И еще мне вспомнился тихий, но властный внутренний голос, велевший: «Степа, поезжай к Глаголевой». Вот почему я уперлась и отправилась с Петром. Да, кстати, он не хотел, чтобы я оставалась на кухне, даже вызвался сам мыть посуду, а меня попросил заняться одеждой. Однако, когда я удалилась в спальню актрисы, к грязным чашкам-тарелкам он не притронулся. Похоже, милый Петя что-то там искал. А когда я его застукала за этим занятием, неуклюже вывернулся, сказав про чайный гриб.

Глава 24.

Резкий звонок мобильного вырвал меня из размышлений. Вот уж точно – черта помянешь, а он тут как тут! В ухо полился баритон Иратова:

– Степа, сделай одолжение, посмотри в своих карманах, нет ли там ключей от квартиры Глаголевой?

– Они в моей сумочке, – призналась я. – Закрыла дверь, а потом машинально положила связку в ридикюль.

– Слава богу, – выдохнул Петр. – А то я испугался, что потерял их. А ты где? Вроде в машине едешь.

– Как вы догадались? – удивилась я.

– Разве не знаешь, что я экстрасенс? – ответил вопросом на вопрос Иратов. – Открываю третий глаз и вижу то, что другим не видно. Являюсь потомственным колдуном в десятом поколении. Между прочим, легко могу тебя в крокодила превратить.

– Ясновидящий не стал бы спрашивать, где ключи, – парировала я. – Или у вас на всевидящем оке случился конъюнктивит?

Петр расхохотался:

– Шутка. Конечно, я не обладаю удивительными способностями, всего лишь обычный биолог и математик, который возомнил себя театральным режиссером. Просто из телефона сейчас фоном идут звуки, и если прислушаться…

– Черт возьми! – воскликнул в этот момент Базиль. – В переулке теперь одностороннее движение! Когда успели все переделать? Вот козлы!

– …станет понятно, что ты в такси, – договорил Петр. – Так куда спешишь?

– За покупками, – соврала я.

– Магазины скоро закроются, вечер уже, – попытался поймать меня на лжи Иратов.

– Отправилась в круглосуточный торговый центр «Макс», – отбилась я.

– Могу туда подъехать, заодно и ключи заберу, – обрадовался он. – А давай сходим поужинать? В «Максе» вполне приличный итальянский ресторанчик.

Я изобразила капризную девицу.

– После Милана мне во всех московских харчевнях еда кажется невкусной.

– А в Африку ты летаешь? – спросил Иратов.

– Пока нет, – на сей раз честно ответила я.

– Тогда предлагаю такой вариант. На пятом этаже молла открыт трактир «Замбия», там подают мясо слона. Ну как?

– Спасибо за приглашение, но у нас с Мишей на вечер другие планы, – выделив голосом имя «жениха», произнесла я.

– Так ты едешь на встречу с ухажером, – протянул Петя, – со своим парнем-стилистом.

– Точно, – подтвердила я. И услышала:

– Думаешь, он тебя любит?

– Простите, это вы мне? – удивилась я неожиданному вопросу.

– А кому же еще? Видишь ли, тут такое дело… Сегодня мама очень перенервничала из-за Розалии, поэтому, чтобы ее порадовать, я полчаса назад зарулил в кондитерскую «Лермонтов», где продают лучшие в городе пирожные, которые она обожает. Встал у прилавка, разглядываю присутствующих. И в углу, в самом укромном месте, приметил за столиком твоего любимого вместе с очень красивой девушкой, шатенкой, одетой в ярко-красное платье, стройной, как газель, с хорошенькой мордочкой. Она смотрела на Михаила с неприкрытым обожанием, а тот что-то нежно ей на ушко шептал, за руку держал, потом в шею поцеловал. Меня он не видел. Извини, если расстроил, но полагаю, что о неверности милого дружка ты должна знать.

На секунду я растерялась, а Петр продолжил:

– Ты там как? Очень переживаешь? Лучше сейчас ему скандал не устраивать. Давай пересечемся, я готов послужить тебе жилеткой.

Мне стало смешно. Некоторых мужчин необычайно заводят отказы женщины. Чем чаще повторяешь «Отстань!», тем сильнее он будет добиваться своего. Но как только неприступная крепость сдастся, упорный прежде рыцарь сядет на коня и ускачет прочь. Ему не нужна завоеванная прекрасная дама, его возбуждает сам процесс охоты. Я, судя по всему, понравилась Пете, и он, похоже, из тех, кто увлечен игрой в догонялки. Что ж, от него легко избавиться. Можно принять предложение, пококетничать с бородачом, изобразить, что он меня очень-очень заинтересовал, и завтра Иратов перестанет смотреть в мою сторону. Но сейчас у меня нет ни малейшего желания ломать комедию. А еще я не испытываю расположения к людям, которые ради достижения собственной цели готовы на подлость.

К тому же после сообщения Петра у меня возникли вот какие соображения. Во-первых, Миша вовсе не мой жених, мне совершенно безразлично, с какой шатенкой в красном платье он встречается. А во-вторых, я думаю, Невзорова сегодня не было в «Лермонтове». У помощника следователя не очень толстая зарплата, он бы не пошел туда, где чашечка эспрессо стоит четыреста рублей, а за небольшой эклер нужно отдать почти тысячу. И у парня нет любимой девушки. Якименко ему недавно сказал в моем присутствии:

«Найди приличную женщину, ведь уже не мальчик, четвертый десяток разменял, пора подумать о семье и детях».

А Михаил ответил:

«К сожалению, институт, где обучают жен для полицейских, еще не открыт, а обычные девушки не выдерживают жизни с сотрудниками нашего отдела. Толкаете меня в загс, а сами трижды разводились. И у других ребят с личным счастьем беда. Неохота мне обжигаться, и вообще я холостяк по жизни».

Конечно, знакомые девицы у него есть. Я ведь сама слышала, как одна ему названивала. Однако Невзоров, хотя и уговаривал ее не волноваться по поводу отсутствия внимания с его стороны, все же явно не горел желанием с ней встречаться.

Одним словом, я пришла к выводу, что Петя решил вбить клин между мной и, как он считает, моим женихом, поэтому нажал на обычно безотказно срабатывающую педаль ревности. Да только ошибся – это не тот случай.

– Спасибо за сочувствие, – спокойно ответила я Иратову, – но хочу выспаться. Ключи непременно принесу завтра в театр. До свидания.

– С кем трепалась? – спросил Базиль, когда я запихнула мобильный в сумку.

– Слышал про Варвару и ее оторванный нос? – задала я свой вопрос. И вновь услышала щебет сотового.

На сей раз меня искал Миша.

– Привет. Что делаешь?

– Хорошо, что позвонил, – обрадовалась я, – есть новости. А ты чем занимался?

– Беседовал с Мускатовой, – выпалил Невзоров.

– До сих пор? – поразилась я.

– Нет, конечно. Потом потрепался с парнями, которые обслуживают сцену, завел дружбу с Обоймовым, отвез домой Ларису. Короче, со всеми наладил контакт. Сейчас я в «Максе».

– Где?

– Круглосуточный молл «Макс», – пустился в объяснения Михаил. – Неужели никогда о нем не слышала? Можешь мне помочь? Я растерялся в отделе парфюмерии.

– Где? – повторила я удивленно.

– Мне нужен одеколон, – объяснил Невзоров. – По легенде я стилист, значит, должен пользоваться модным одеколоном. Вот сейчас смотрю на флакон. Производство французской фирмы «Тужур-бонжур». Говорят, аромат самый новый.

– Немедленно отойди от продавца, впаривающего тебе не пойми что, сделанное неизвестно кем! – велела я. – Иди в центральный холл и жди меня на скамейке у гигантского аквариума.

– Спасибо за совет. А то денег у меня не густо, – признался Миша, – не хотелось бы ошибиться. Вау! Здесь акция, четыре пары белых носков по цене одной. Пойду возьму…

– Нет! – закричала я. – Ступай, куда велено. Увижу у тебя эти носки, задушу на месте, прямо ими. А потом позвоню Якименко, и он меня от суда отмажет.

– У тебя просто ненависть к мужским носкам, – недовольно проворчал Невзоров. – Ладно, направляюсь к аквариуму.

Я повернулась к Базилю:

– Можешь добросить меня до «Макса»? Магазин совсем недалеко от нашего дома.

Василий нахмурился:

– Из-за тебя я не успел как следует пополдничать, а теперь еще и не поужинаю вовремя.

Я закатила глаза:

– В «Максе» есть прекрасный итальянский трактир, там шикарная паста с морепродуктами.

Базиль скорчил рожу:

– Терпеть не могу морских гадов. Фу!

– Можно заказать спагетти-болонез. С мясом и вкуснейшим соусом. А еще калабрийский салат и на десерт тирамису, – облизнулась я.

Мой спутник сделал стойку:

– Впервые про такую закуску слышу.

Я всплеснула руками:

– Никогда не пробовал калабрийский салат? Не заходил в «Макс»?

Базиль повернул налево.

– Нет. Не люблю огромные магазины, они меня пугают.

– Ресторанчик на первом этаже, в уютном месте, – голосом змея-искусителя вещала я. – Еще местный повар печет батоны с чесночным маслом и травами. Плюс фокачча с томатным соусом и…

– Минут через десять будем на паркинге «Макса», – пообещал Базиль, нажимая на газ.

Я отвернулась к окошку, чтобы скрыть довольную улыбку. Ради пасты и свежей выпечки Базиль готов мчаться на край света, а за порцией тирамису он прыгнет в пропасть.

Глава 25.

Не найдя Мишу около огромного аквариума, я позвонила ему на мобильный и сердито спросила:

– Ну и куда ты подевался?

– Извини, я в отделе косметики, – затараторил Михаил. – Посмотри левее, увидишь вывеску «Королевство пудры».

Я пошла в указанном направлении, нашла «жениха» возле стенда со средствами для ухода за волосами, на цыпочках подошла к нему и мяукающим голосом истинной блондинки спросила:

– Котеночек, выбираешь губную помаду?

Невзоров уронил барсетку, отскочил в сторону и обернулся. В его глазах плескался страх, смешанный с изумлением.

– Прости, – потупилась я, наклоняясь за барсеткой из кожзама, – не хотела тебя напугать.

– Стою себе спокойно, вдруг в ухо кричат… – выдохнул Михаил. – Так и заикой можно стать.

– Ты же полицейский, – улыбнулась я. – Неужели такие храбрые парни пугаются милого женского голоса?

– Я сейчас не на службе, – начал оправдываться Невзоров, – вот и расслабился.

– Тебе надо купить новую сумку, – перевела я беседу на иную тему. – Эта ужасна.

– Прямо как белые носки? – осведомился Миша.

Я пропустила его ехидное замечание мимо ушей.

– Намного хуже. Она из клеенки, замок барахло. Вот, смотри, если нажать сверху ладонью, застежка мигом открывается.

– Дай сюда! – вдруг рассердился Михаил.

Но я уже успела заглянуть внутрь и опять принялась критиковать полицейского.

– Мало того, что ты пользуешься сумочкой плохого качества, которую любой воришка вскроет без труда, так еще и засунул в нее солнечные очки без футляра! Неужели не жаль зрения? Стекла поцарапаются, а это вредно для глаз. О, какое-то лекарство… От чего таблетки? Ты заболел? Блистер почти пустой, из двенадцати пилюль ты успел слопать десять.

– Мигрень иногда мучает, приходится обезболивающее принимать, – заныл Михаил.

– Надо сходить к врачу, а не заниматься самолечением. Взрослый человек, а ведешь себя глупо! – возмутилась я.

Невзоров выхватил у меня свою собственность.

– Все-то тебе не нравится! Носки, барсетка, теперь вот лекарство гнев вызвало… Лучше скажи, какой шампунь купить. Вон из тех, что на полке стоят.

Я взяла одну пластиковую бутылочку, отвернула пробку и скривилась.

– Фу! Гадко пахнет. Ну-ка, протестирую другую… Это совсем другое дело. Очень приятный аромат ванили. Можно взять. Только сначала прочитай, что написано на этикетке.

Миша схватил шампунь и озвучил текст аннотации:

– «Идеальное средство для избавления от перхоти». Степа, у меня проблема, да?

Я посмотрела на плечи Невзорова.

– Нет, ни малейших признаков перхоти не наблюдаю.

– Не утешай меня! – занервничал он.

– Что за глупости? – фыркнула я. – С чего ты вдруг разволновался?

– А зачем ты мне предложила антигрибковый шампунь для волос? – не успокаивался «жених».

– Понятия не имела, что это средство лечебное, – заверила я.

– Черт, я заразился гадостью, – запричитал Михаил, – стой тут, никуда не ходи. Где консультант? Надо с ним посоветоваться.

Я попыталась притормозить Невзорова.

– Я могу все объяснить про шампуни.

– Ты знакома с продукцией фирмы «Бак», – бросил Миша, – а здесь ее нет. Куда все продавцы пропали? О, смотри, там торгуют вашей косметикой, оказывается, она есть в молле.

– Не может быть, – отрезала я. – Наша продукция распространяется исключительно через специализированные торговые точки, они все имеют одинаковый интерьер и подготовленных сотрудников. Если захочешь приобрести…

– Да вон, глянь, – перебил меня Михаил, – видишь, на вывеске написано: «Бак».

Я повернулась в ту сторону, куда указывал Невзоров.

Действительно, в противоположном конце зала я увидела большую табличку с названием фирмы Звягина. Правда, буквы написаны не тем шрифтом, причем на красном, а не на нежно-голубом фоне. Явное нарушение закона. Марка «Бак» зарегистрирована, никто не имеет права использовать название, кроме нас.

Я быстрым шагом двинулась к табличке.

– Эй, ты куда? – крикнул Миша.

– Сейчас вернусь, – бросила, обернувшись я, – только взгляну, что там на прилавке.

Невзоров открыл было рот, желая что-то сказать, но тут около него материализовалась девушка в эпатажно-коротком обтягивающем халатике с декольте почти до пупка.

– Вы искали консультанта? – с придыханием вымолвила она.

Миша выпучил на прелести красотки глаза, потом попытался сформулировать вопрос:

– Э… э… короче… надо… ну… для душа…

– Гель, – томно улыбнулась девушка и взяла полицейского под руку. – Пойдемте, помогу выбрать товар.

И Михаил, как послушный пудель, потопал с девицей куда-то за стеллажи.

Неужели владелец молла не понимает, что продавщице нельзя одеваться, как ночной бабочке, и разговаривать тоном сотрудницы службы «Секс по телефону»? А уж тактильный контакт с клиентом и вовсе безобразие. Большинство представителей сильного пола заглядывает в отделы косметики вместе со своими женщинами. Вообразите реакцию матерей, жен, сестер, любовниц, когда они увидят подобную мадемуазель с силиконовой грудью, прижимающуюся к их родственнику или любовнику? Дамы схватят своего парня, убегут из магазина и более никогда туда не вернутся. Между прочим, здесь нет эксклюзивного товара, ради которого нужно ехать именно в «Макс».

– Девушка, попробуйте кофейный пилинг, – промурлыкали слева от меня.

Я притормозила и увидела еще одну полуобнаженную красотку. Она сунула мне под нос баночку и принялась декламировать заученный текст.

– Это изумительное средство для кожи создано из лучшего кофе, которое наша фирма специально выращивает на собственных плантациях в Малайзии. Спелые зерна собираются ручным способом, а потом на нашем заводе, построенном в самом центре Парижа на бульваре Сен-Жермен, производится пилинг, вобравший в себя все лучшие свойства арабики и столетний опыт косметологов Франции.

Я взяла баночку из руки врушки и принялась с интересом изучать этикетку. Где тут название производителя? Ага, вот оно! Мелкими буквами напечатано: «ООО «Лучшее Подмосковье». Не знаю, растет ли в Малайзии кофе, у меня по географии была тройка с уклоном в двойку (если совсем уж честно, то я даже не знаю, где находится вышеупомянутая страна), но в одном я уверена твердо: ООО «Лучшее Подмосковье» не имеет собственных кофейных плантаций. И на бульваре Сен-Жермен, где я бываю чаще, чем на Тверской улице, нет ни одной фабрики, там располагаются магазины и кафе.

Я понюхала темно-коричневую массу.

– Сколько стоит пилинг?

– Две тысячи рублей. Для вас со специальной скидкой цена будет одна тысяча девятьсот девяносто девять, – объявила продавщица.

– Спасибо, не надо, – усмехнулась я и вернула тестер.

В упаковке сто граммов, этого хватит на два-три раза девушке моего размера. А если объем ваших бедер приближается к метру, то этой порции и на один раз недостаточно.

Кстати, могу дать совет, как бесплатно получить прекрасное очищающее средство для тела. Всякий раз, когда вы утром пьете кофе (натуральный, а не растворимый), не выбрасывайте гущу, вытряхните ее в миску. А вечером, налейте в нее немного своего любимого геля для душа, нанесите смесь на кожу, энергично помассируйте, затем смойте теплой водой и оцените эффект. Поверьте, вы будете довольны. Еще рекомендую наносить кофейную гущу на кисти рук, потереть немного, а потом их вымыть. Если проводить такие процедуры два раза в неделю, ваши лапки скоро станут бархатными. Но помните, кофе придает коже оттенок легкого загара, поэтому не советую использовать это средство для лица.

Я подошла к прилавку и увидела на табличке надпись «БАКомир». В витрине были выставлены тюбики – фирма торговала зубной пастой, она вовсе не прикидывалась детищем Романа Звягина.

– Желаете приобрести наш эксклюзивный товар? – зачирикало очередное «чудо» в микрохалатике. – Потрясающий эффект каждый день. Кто пользуется продукцией «БАКомир», у того зубы, как у бобра!

Я представила, что у меня изо рта торчат длинные, кривые и желтые зубы, и содрогнулась. Нет, уж спасибо! С этакой красотой я легко смогу перекусывать столовые приборы и грызть тарелки. Меня с такими талантами немедленно выгонят из любимых парижских ресторанчиков «Якобинка» и «Пицца Мазарини».

Я повернулась и пошла туда, где оставила Михаила.

– Стойте! – заорала вслед девушка. – Вам просто необходима наша продукция. Она принесет гармонию в семью и материальное благополучие!

Я притормозила.

– Сколько стоит тюбик?

– С вашей личной скидкой девятьсот девяносто девять рублей, – радостно объявила продавщица. – И вы получите в подарок пробник от фирмы «Лучшее Подмосковье», духи «Аромат неба».

– Благодарю, – пробормотала я, – очень мило, но не надо.

Невзорова около стеллажа с шампунями не оказалось, и я огляделась вокруг. Несмотря на поздний вечер, в отделе не иссякал поток покупателей, среди которых было немало мужчин. Я послонялась среди них, потом догадалась позвонить Мише по телефону. Абонент был недоступен, и я разозлилась. Ну куда мог подеваться полицейский? Искать человека в огромном торговом зале трудно. Подойду к стойке с мылом, а Михаил уже оттуда перебежал к расческам… Так и буду за ним гоняться. Может, попросить местное радио объявить: «Пропал мальчик тридцати с лишним лет. Особая примета: белые носки».

Я побродила по залу, потом решила зарулить к кассам. Вероятно, мой «жених» там, скучает в очереди. Но тут в кармане запел сотовый.

– Ты где шляешься? – закричал Невзоров.

– Вот здорово! – возмутилась я. – Куда сам пропал?

– Я у витрины шампуней.

– Только-только ушла оттуда, тебя там нет.

– Как это нет? Нахожусь именно здесь.

– Подойди к духам! – велела я.

Минут через пять передо мной появился слегка запыхавшийся Миша. В руках он держал корзиночку с товаром и с места в карьер стал меня отчитывать:

– Если мы договорились встретиться в определенном месте, то там и надо находиться.

Я засунула нос в добычу Невзорова.

– Не вали с больной головы на здоровую. Сам ушел куда-то.

– Ну, я на одну секундочку всего отлучился, – дал задний ход Михаил. – Продавщица повела меня к лечебной косметике, я пробыл там чуть-чуть и рысью назад.

Я засмеялась:

– Хочешь опишу твой точный маршрут?

– Валяй, – сказал Михаил.

– В сопровождении консультанта ты прогулялся от стеллажа с кремом для ног к средствам ухода за руками. Затем ознакомился с очищающими лосьонами, пробежал мимо тональных кремов, уткнулся вон в ту дверь с табличкой «аварийный выход», а потом тем же путем вернулся к шампуням.

Невзоров потряс головой.

– Нет!

Я показала на корзинку.

– Ты шел и покупал товар. Сначала прихватил средство от мозолей, затем сцапал дезодорант для ног. Извини, на мой взгляд, их лучше как следует мыть, а не брызгать всякой ерундой. И с чего вдруг тебе пришло в голову купить средство от угрей? Есть еще одна загадка: за фигом полицейскому крем, придающий лицу цвет персика?

– Чего? – растерялся Миша.

Я достала из плетеной сумки небольшой флакон и помахала им.

– Вуаля! Ты сгребал разную косметику, и по ней я вычислила, куда тебя занесло. Например, тональный крем продается рядом с запасным выходом. А вообще у тебя весьма странный набор. Создается впечатление, что ты шел по залу и сметал товар, не глядя. Впрочем, так поступают многие представители сильного пола.

– Простите, вам нужен тестер? – прозвенел нежный голос с легкой хрипотцой.

Мы с Мишей одновременно обернулись. Симпатичная брюнетка со стрижкой под пажа (такую прическу всю жизнь носит французская певица Мирей Матье) смотрела на нас огромными карими глазами. Она была чудо как хороша. И отлично знала, какое впечатление производит на окружающих. А чтобы подчеркнуть свою яркую внешность, нарядилась в красный наряд, который специалисты называют платьем Диор: облегающий верх, четко фиксированная талия и широкая юбка длиной до коленей.

– Если вам не нужен пробник, разрешите мне подойти к прилавку, – продолжила она.

Я посторонилась.

– Пожалуйста.

– Жасмин… – выдохнул Миша. – Жасмин…

Незнакомка взяла флакон в виде белого цветка и прыснула себе на запястье.

– Верно. Обожаю этот аромат. Вы тоже, да?

В воздухе разлился запах чубушника. Мой спутник во все глаза пялился на красавицу, а та, кокетливо стрельнув в его сторону взглядом, осведомилась:

– Подбираете парфюм для любимой девушки?

Михаил сделал глотательное движение, а я разозлилась. Что сегодня творится в супермаркете? Ведь видит же девица, что Невзоров не один, и все равно пытается охмурить парня.

– Чудесные духи, – промурлыкала брюнетка. – Вот, понюхайте…

Продавщица поднесла руку прямо к носу Невзорова.

Миша отшатнулся, я увидела над его верхней губой капельки пота и живо велела нахалке:

– Отойдите от него, не лезьте к посторонним.

Брюнетка засмеялась:

– Никому твое убогое сокровище не нужно.

Я дернула «жениха» за рукав.

– Пошли отсюда!

– Любимый, к ноге, – усмехнулась девица, – ать-два!

Невзоров поставил корзинку на пол и бросился вон. Я поспешила за ним.

– Скорей, скорей, а то сбежит, – крикнула мне в спину нахалка.

Глава 26.

Миша умывался из фонтана в центре зала.

– С ума сошел? – обомлела я. – Вода грязная. Что с тобой?

Невзоров сел на скамейку.

– У меня сильная аллергия на жасмин.

– Так вот почему ты повторял название цветка, – догадалась я, доставая из сумки упаковку бумажных платков.

– Аж голова закружилась, когда эта дура облилась духами, – простонал Невзоров, вытирая лицо. – И горло сразу перехватило. Думал, ты догадаешься, оттолкнешь идиотку. Что за тупая манера душиться в магазине?

Я отняла у него использованную салфетку и бросила в урну.

– Я не настолько догадлива, как тебе хочется. Но ты сам виноват. Не следует ходить в места, где торгуют парфюмерией, если не выносишь какие-то запахи. Странно, а в магазине фирмы «Бак» у тебя не было ни малейших признаков аллергии, хотя ноты жасмина используются во многих видах нашей продукции.

– Я пью специальное лекарство, если собираюсь туда, где может вонять жасмином, а сегодня забыл, – просипел Миша.

– Сиди тут, – приказала я, – сейчас смотаюсь в аптеку.

Невзоров начал отчаянно кашлять, и я помчалась к вывеске с крестом. Купила лекарство, бутылку минералки и принесла все Мише. А тот вместо «спасибо» буркнул:

– Могла не тратиться на воду.

– И правда, – усмехнулась я, – рядом же фонтан бьет, попил бы оттуда.

Полицейский проглотил таблетку.

– Извини, Степа, мне так плохо стало, что я испугался, как бы в обморок не грохнуться. Сейчас уже лучше, даже есть захотелось.

– Что ж, давай перекусим, – предложила я.

Мы пошли по первому этажу.

– Ой, подожди! Вон там отдел аксессуаров, а мне нужен ободок для волос, – затормозила я.

В магазинчике мы провели минут пятнадцать. Потом я увидела секцию обуви и потащила Михаила туда. Следом на пути попалась лавка с симпатичными шарфами и перчатками. Невзоров покорно переходил из одного бутика в другой, но потом не выдержал:

– Слушай, мы шляемся по лавкам почти два часа, а ты ничего не покупаешь. Зачем тогда время теряем?

– Посмотреть интересно, – пояснила я. – И это прекрасный отдых!

– Да уж… – хмыкнул «жених». – У меня ноги гудят, и я есть хочу!

– Отлично, рулим в ресторан, – сказала я.

– Помнится, перед тем как протащить меня по магазинам, ты уже мне это предлагала, – вздохнул Невзоров. – Надеюсь, сейчас не помчишься еще в какую-нибудь лавку?

– Нет, – пообещала я.

Мы зашли в «Пиццу Бруно», устроились за столиком, сделали заказ. Я рассказала о своей встрече с соседкой Розалии Марковны. И тут в кармане моего спутника раздался барабанный бой.

– Ну и звонок! Странно, что ты не стал заикой, – пробормотала я.

– Это Якименко, – буркнул Михаил. – Боюсь не услышать вызов от босса, вот и установил такую «мелодию». Да, Игорь Сергеевич… Ага, понятно. Буду через полторы минуты. Нет, телепортацию пока не освоил, но мы со Степанидой рядом, в «Максе», она мне помогает с покупками. Понял, бегу.

Невзоров запихнул мобильный в карман.

– Пожалуйста, пицца с мясными колбасками, «Цезарь» без заправки и зеленый чай, – речитативом произнесла официантка, ставя на стол заказ.

Полицейский горестно вздохнул:

– Так жрать охота, а надо бежать.

– Пять минут ничего не решат, лучше быстро поешь, – посоветовала я.

– Твоя правда, – кивнул Миша и схватил кусок лепешки, щедро заваленный копченостями. – Ммм… Вкуснотища! Хочешь попробовать?

Я показала на свою тарелку:

– У меня салат.

– Трава даже без соуса, – ухмыльнулся «жених». – На таком корме ноги протянуть недолго.

– Тут еще курица, сыр и сухарики, – уточнила я. – А что случилось?

Невзоров запихнул в рот второй кусок пиццы, налил из френч-пресса чашку чая и залпом осушил ее.

– Начинаю оживать, силы прибавляются. Так вот… Неподалеку от «Макса» возводится киноцентр, на стройке сгорела малолитражка, внутри труп. Мне надо туда. Прибегу на место происшествия раньше, чем шеф прикатит.

Я уронила вилку, а Невзоров объяснил:

– Босс взял на контроль все случаи пожаров, связанные с транспортными средствами, если есть жертвы. Похоже, наш маньяк опять вышел на охоту. Прости, Степа, я погнал. Завтра созвонимся и встретимся в «Небесах».

Миша осушил еще одну кружку чая и умчался.

Я поковыряла салат и поняла, что расхотела ужинать.

В Москве есть несколько торговых центров, которые называются круглосуточными. Но если вы явитесь туда часов этак в одиннадцать вечера, то обнаружите, что половина секций закрыта, а в остальных, вроде работающих, нет продавцов. В «Максе» все иначе. Тут гостеприимно распахнуты двери всех бутиков, их работники готовы обслуживать покупателей, а местные рестораны кормить клиентов. Неудивительно, что многие из «сов» предпочитают приезжать именно сюда. И возможно, сейчас в толпе людей, спешащих приобрести нужные вещи, находится убийца. Он ходит по секциям или сидит в каком-нибудь ресторанчике. А вдруг он здесь, рядом, лакомится пиццей?

Я вздрогнула, потянулась к чашке, сделала глоток и скривилась. Чай оказался с жасминовой отдушкой. Терпеть такой не могу.

– Вам плохо? – спросила официантка, подбегая к столику. – Вы побледнели!

– Все хорошо, – через силу произнесла я. – Сколько с меня? Заплачу за двоих.

– Вот мужики пошли! – фыркнула девушка. – За наш счет живут.

Я молча подала ей кредитку, потом оставила чаевые. Хотела уже отправиться ловить такси, но увидела вывеску «Французская кондитерская» и решила купить себе яблочную слойку на завтрак. До полудня можно съесть выпечку, а потом лучше перейти на зелень и белковую пищу.

В лавке оказался кафетерий, и там за одним из столиков сидел… Базиль. Около него возвышалась гора пустых гофрированных бумажек.

– Как хорошо, что встретила тебя! – обрадовалась я.

Василий отодвинул в сторону стакан, из которого пил какао.

– Я собираюсь домой.

– И мне туда же, – засмеялась я. – Подвезешь?

– А есть выбор? – вздохнул Базиль.

– Конечно, – подхватила я. – Если ты откровенно скажешь: «Степанида, мне не хочется транспортировать тебя к дому, мне не нравится тратить деньги на бензин для перевоза твоей личности», – я тебя пойму и отправлюсь на улицу в темноту, под дождь, ловить такси. Рано или поздно, скорее всего ближе к утру, мне удастся поймать машину с не совсем трезвым шофером-гастарбайтером. Он будет приставать ко мне, я тресну его по башке сумкой и сверну ему шею. На суде, будь другом, скажи, что я в принципе неплохой человек и редко нападаю на бомбил. Ладно, побежала ловить тачку…

Базиль кряхтя вылез из-за столика.

– Погоди, сейчас поедем.

– Спасибо, ты прелесть, – похвалила я Василия. – Пока дойдешь до двери, я успею купить себе слойку с яблоком.

Базиль замер.

– Обожаю слойки.

– Ладно, – согласилась я, – прихвачу на твою долю.

– Возьми еще десяток для Алиски, – распорядился он.

Я пошла за слойками.

В день знакомства с Базилем он сообщил, что его любимая похожа на меня. Цитирую: «Она такая же худенькая». Поэтому, увидев через пару недель Василия с дородной девицей размера этак пятьдесят шестого, я решила, что это его коллега по работе или просто знакомая. Представьте мое удивление, когда сосед представил нас друг другу:

– Степа, это Алиса.

Хотя, если вспомнить, что сам Василий похож на гору Эверест, то для него Алиска – Дюймовочка…

Не успели мы с ним войти в дом, как Магда оглушительно залаяла, а с лестницы раздался голос Несси:

– Кто там?

– Мы, ба, – отозвался внук. – Я и Степа.

– Деточка, иди сюда, я нашла очень странную вещь в горшке, – позвала Агнесса Эдуардовна.

– Где, бабуля? – поинтересовался Базиль, в трудом поднимаясь по ступенькам. – Не понял, о чем ты.

– Степа принесла полумертвую азалию, – пояснила старушка, – а в земле я нашла нечто. Айн момент… Вохин[19] оно подевалось? Странная у меня память стала, как в школу ходила, помню, а куда фигулину секунду назад бросила – найн[20]. А, вуаля! Вас ист дас?[21].

– Флешка, – с удивлением ответила я.

– Фляжка? – не поняла Несси. – Слишком маленькая для вассера[22].

– Бусенька, это не емкость для жидкости, а носитель информации, – попытался просветить Агнессу внук.

– Как и куда она ее носит? – заморгала пенсионерка. – Не болтай глупости, слушай меня внимательно…

Несси разразилась длинным монологом, суть которого можно передать парой фраз. Она решила полить умирающий цветок, понесла его на кухню, уронила, горшок разбился, и из него выпала непонятная вещь, которую пожилая дама сначала приняла за футляр для пипетки.

– Тебе это нужно? – спросила меня Несси в конце повествования. – Или выкинуть? Слава богу, азалия цела и здорова, уже посажена в новый горшок.

Я взяла флешку, поблагодарила соседку, поднялась к себе и вставила носитель в гнездо ноутбука.

Сначала на экране появилось нечто черное. Затем я увидела текст, написанный от руки, и поняла: кто-то, скорее всего Розалия Марковна, перелистывал записную книжку и переснимал ее содержание. Записей оказалось мало. Что-то вроде «Борис слева», «Оля на коленях» и тому подобное. Зато еще были отлично нарисованные картинки, изображавшие сцену и актеров на ней. Сверху аккуратным почерком было написано: «Отелло». Постановка А. Вознесенского, театр «ОЗА».

Я восхитилась мастерству художника, который тщательно изобразил фигурки, и поняла, что вижу наброски того самого режиссера Берти, о котором с детским восторгом рассказывала мне в грим-уборной Ольга Таткина.

Картинки сменяли одна другую – Альберт Сергеевич нарисовал всю постановку. Если ее никогда не ставили, то любому режиссеру, увидевшему эскизы, останется лишь перенести их на сцену. В принципе такую работу способна проделать даже я.

Затем вдруг на экране возникла фотография. Группа подростков стоит полукругом, перед ними в кресле сидит носатый старик. У его ног, прямо на полу, устроилась по-девичьи стройная, хрупкая женщина с морщинистым лицом старухи. У всех детей и у пожилой дамы на цепочках поверх одежды висят медальоны.

Я насколько возможно приблизила изображение подвески и увеличила его. Потом встала, взяла свою сумочку, достала из внутреннего кармашка найденную фигурку ангела со злым лицом и не удержала удивленного возгласа. Моя находка точь-в-точь повторяла украшение, которое я видела на экране.

«Перелистнув» снимок, я увидела текст, написанный каллиграфическим почерком. Ровные аккуратные буковки складывались в прекрасно читаемые слова.

«Театр «ОЗА» – лучший на свете. Им руководит гениальный режиссер Альберт Сергеевич Вознесенский. Вступая в ряды его учеников, мы все произносим клятву.

Клятва «ОЗА».

«Я клянусь вечно служить великому искусству. Я клянусь всегда быть верной (ым) театру «ОЗА» и его создателю. Я клянусь чтить Альберта Сергеевича больше отца, матери и всех учителей на свете. Я клянусь никогда не изменять принципам «ОЗА». Получив особый знак, я клянусь носить его всю жизнь не снимая. Я клянусь забыть обо всем, кроме творчества. Я клянусь работать без отдыха. Я клянусь копить эмоции. Я клянусь никогда не предавать свое дело и великого учителя».

Дальше шли подписи. Вернее, малоразборчивые закорючки. Но все та же рука девочки-отличницы старательно расшифровала их, и я прочитала имена и фамилии: Сергей Олегович Марков 1980 г. р., Мирон Глебович Львов 1980 г. р., Алена Федоровна Косолапова 1981 г. р., Светлана Иосифовна Регентова 1980 г. р., Борис Иванович Пиратов 1979 г. р., Андрей Игоревич Ванин 1980 г. р., Олеся Станиславовна Колкова 1980 г. р., Ольга Тимофеевна Жарова 1980 г. р.

Потерев заслезившиеся от напряжения глаза, я схватила мобильный.

– Да, – коротко ответил Якименко.

– Игорь Сергеевич, это Степа…

– Не сейчас, я занят, – бросил следователь, – завтра поговорим.

– Я нашла связь между жертвами маньяка! – закричала я. – Марков, Львов и Косолапова в юности состояли в театральном коллективе «ОЗА»…

Но Игорь не услышал моих слов – уже отсоединился.

Я хотела вновь набрать номер Якименко, но потом вспомнила про машину, сгоревшую на стройке возле молла «Макс», вернулась к ноутбуку и нажала на кнопку.

Снимок исчез, появилась фраза, которую нацарапал кто-то другой, не девочка-отличница. «Наина Федоровна Пряхова. Ее адрес: Малый Факельный переулок, д. 102, кв. 19. От Анастасии Алферовой. Любит сладкое вино и торт. Знает все про «ОЗА», жила с Берти».

Я снова вцепилась в трубку, но на сей раз попыталась дозвонится до Миши.

– Невзоров, – гаркнули из телефона.

– Это Степа…

– Потом!

– Очень важно! Все…

– Завтра!

– Нет, выслушай меня! – завопила я.

Тщетно, Невзоров сбросил вызов.

Я распечатала адрес Пряховой и пошла в ванную.

Не стоит сердиться на Игоря Сергеевича и Михаила, они находятся на месте происшествия, где много разных людей. Наверное, Невзоров и его начальник проведут там всю ночь, устанут, утром захотят поспать подольше. Что, если мне съездить в Малый Факельный переулок? Попробую сама разузнать про коллектив «ОЗА». Я теперь совершенно уверена: преступник как-то связан с театром Вознесенского. Надо лишь купить бутылку сладкого вина и торт.

Якименко сказал, что я временно буду членом его команды, значит, должна помочь Игорю Сергеевичу и Мише, которые очень заняты. Я бы никогда не согласилась беседовать с маньяком, но Пряхова – женщина, скорее всего, пожилая. Что плохого она может мне сделать?

Глава 27.

Район станции метро «Таганская» считается элитным, но мне он кажется слишком шумным, и здесь много домов постройки первой трети двадцатого века. Большая часть их находится в ветхом состоянии, в них нет лифтов, мусоропроводов, а квартиры сплошь коммунальные. Когда я искала себе жилплощадь, риелтор несколько раз предлагала мне жилье на Таганке, говорила:

– До Кремля рукой подать, хозяин не особенно задирает цену, тихий двор. Это не Капотня, где дымит факел, и не спальный район, куда никак метро не дотянут.

В первый раз, услышав о трешке неподалеку от знаменитого в советские годы театра, я обрадовалась. Но положительные эмоции сразу испарились, когда я увидела облупившуюся двухэтажную развалюху с грязным подъездом. Ну да, входная дверь была дубовой, с роскошной ручкой, а перила на лестнице радовали глаз резьбой и держались на причудливо изогнутых кованых прутьях. Но проку от такой красоты мало, если по ступенькам нагло, совершенно не опасаясь людей, разгуливают крысы, а сами апартаменты являются чем-то вроде общежития, где в каждой комнате ютится по семье, и ремонт новому владельцу квадратных метров предстоит сделать такой, что дух захватывает. Но даже если я и превращу бывшую замызганную нору в дворец, то все равно не смогу нормально помыться в ванной. Да, сменю трубы, но те, что подходят к зданию с улицы, останутся древними, и из кранов будет течь тоненькая струйка, постоянно меняющая температуру.

Я подошла к серому дому и осторожно заглянула в парадное. Слава богу, крыс не видно и ничем противным не пахнет, но квартиры здесь точно коммунальные.

Поднявшись на последний этаж, я увидела ряд звонков на косяке двери и нажала на нужную кнопку. Сначала стояла тишина, потом звонкий детский голос прокричал изнутри:

– Кто там?

– Мне нужна Наина Федоровна Пряхова, – ответила я. – Скажите, что пришли от Анастасии Алферовой.

Из-за створки донеслось звяканье, она отворилась, показался мальчик лет десяти-одиннадцати и показал рукой влево.

– Вам туда. У Пушкина свернете налево.

Я растерялась, а паренек исчез во мраке коридора. Мне не оставалось ничего иного, как пройти в указанном направлении. Вернее, я протискивалась бочком между выкрашенной в линялый зеленый цвет стеной и всяческим барахлом, которое жильцы выставили в общий коридор. Да здесь просто рай для реквизиторов театра или кино! Огромные чемоданы, корыта, велосипеды, стопки книг, журналов, картонные коробки, в которых, наверное, найдется масса интересного для людей, оформляющих спектакли или фильмы о жизни наших бабушек. Вон стоит чугунный утюг размером с СВЧ-печь, а рядом с ним старинный фотоаппарат и здоровенный эмалированный бак. «Пейзаж» напоминал склад при гостинице «Кошмар в сосновом лесу», где прошло мое детство[23].

Узкая галерея неожиданно стала широкой и превратилась в небольшой холл, в центре которого стояла тумбочка с гипсовым бюстом какого-то деятеля. Я не знала, чей он, но мальчик, объяснявший мне дорогу, ошибся – это точно был не Пушкин. На носу скульптуры сидели круглые очки, а если память мне не изменяет, Александр Сергеевич их не носил. Из холла далее вело два коридора, я свернула в левый и уперлась в дверь, которая сразу распахнулась.

– Ты кто? – спросила полная старуха, которой, похоже, вчера стукнуло пятьсот лет.

– Степанида Козлова, – представилась я. – А вы, наверное, Наина Федоровна Пряхова?

– Я «не наверное», а точно она, – засмеялась бабка. – Вы из министерства культуры, да? Наконец-то решили принять мое предложение? Заходи, детка. Только больно ты молодая… Школу хоть закончила?

– У меня диплом педагогического института, – сказала я.

Пряхова цокнула языком.

– А на вид тебе четырнадцать. Хотя я неважно видеть стала. Ну, заползай. Наш народ должен знать о великих деятелях культуры. Однако долго вы раскачивались, я вам не первый год пишу! А что это у тебя в руке?

Я протянула ей коробку.

– Торт к чаю. Не знала, какой вы любите, купила бисквитный, российского производства.

– Я все сладкое обожаю, – обрадовалась Наина Федоровна. – А в пакете что?

Я вынула бутылку.

– «Ламбруско».

– Что? – не поняла хозяйка.

Пришлось объяснить:

– Сладкое вино из Италии.

– Никогда не пробовала, – обрадовалась старушка. – Грешна, люблю пропустить чарочку. Ну, иди сюда!

Наина Федоровна отодвинула занавеску, которая отделяла комнату от прихожей, и я ахнула. Тридцатиметровое пространство было от пола до потолка завешано фотографиями и афишами.

Хозяйка заметила мою реакцию.

– Красота, да? Места здесь мало, все не представить, много чего еще в чемоданах лежит. Сейчас стол накрою. Ну-ка скажи, ты знаешь, кто такой Альберт Сергеевич Вознесенский?

Я еще раз окинула взглядом афиши, на которых везде большими буквами была указана фамилия Берти, и торжественно объявила:

– Великий театральный режиссер.

Пряхова, успевшая включить стоявший на подоконнике электрочайник, бросилась ко мне:

– Дай обниму тебя! Все правильно. Великий! Гениальный!! Самый лучший!!! Нет и не было ему равных. Мой муж был уникальным человеком, такие рождаются раз в тысячелетие. Русский Леонардо да Винчи! Вот с кем можно сравнить Берти. Садись, детонька, поудобнее.

Я опустилась на стул.

– Вы супруга Вознесенского? Пожалуйста, не подумайте, что я сомневаюсь в ваших словах, но вроде Альберт Сергеевич… э… не ходил в загс.

– Мы прожили вместе много лет. И талант мужа не иссякал! – заявила старушка, не ответив впрямую на вопрос.

Я откашлялась.

– Господин Вознесенский ушел из жизни в преклонном возрасте.

– Ему было всего сто четыре года, – перебила меня Наина Федоровна. – Мог бы еще жить, но из-за тех проклятых детей у Берти инсульт случился. Мерзкие щенки! Альберт Сергеевич так и не восстановился, а в последние годы был сильно болен. Я после кончины мужа здорово сдала, хотя заметь, сейчас прекрасно себя чувствую, ни малейших признаков маразма у меня нет. Погляди на меня – и не слушай врачей-тупиц!

Один профессор в год кончины Берти пугать меня принялся: «Наина, у вас высокий холестерин, давление. Сядьте на диету, побольше ходите, не ешьте сладкого, не пейте спиртное». Я на его советы рукой махнула. Зачем мне до ста лет скрипеть, если никаких радостей не будет? И где теперь тот доктор? Давно на кладбище. А я перед тобой, тортом вкусным лакомлюсь и вино чудесное вкушаю. Мораль: что доктору хорошо, то пациенту смерть. А ведь я не так уж и молода была, когда с Берти познакомилась, просто выглядела юной. Ох и славное ты винцо принесла! Прямо душа радуется!

– Вы актриса? – уточнила я.

Наина Федоровна отпила из бокала.

– Упаси бог, нет! Несчастные они люди, артисты. Глупые, зависимые, суетные, своих мыслей не имеют. Берти любил повторять: «Лицедеи – пластилин, я из них что угодно слеплю. Ум фигуркам без надобности, а вот эмоций должно быть через край». Я пришла в его театр наниматься костюмершей, уж очень с раннего детства на спектакли ходить любила, вот и подумала: если за кулисами работу отыщу, насмотрюсь пьес. О Вознесенском, конечно, слышала, о нем Москва гудела, но ни одной постановки Альберта Сергеевича не видела. Билетов простым людям было не достать…

Пряхова на мгновение замолчала и привычным жестом поправила на запястье золотой, явно очень дорогой старинный браслет в виде ажурного наручника. Потом еще раз пригубила вина из хрустального фужера и предалась воспоминаниям. Я решила выслушать ее не перебивая, а уж потом задать ей свои вопросы…

Наину на удивление легко приняли на работу, потому что она понравилась Насте Алферовой, помощнице режиссера. Сам Берти на костюмершу ни малейшего внимания не обращал, он общался исключительно с артистами, любые другие проблемы решала Анастасия.

Новая костюмерша сразу поняла, что Альберт Сергеевич гений, и старалась не пропускать ни одной репетиции. Пряталась в будке осветителя, затаив дыхание, наблюдала за действом, которое, на ее взгляд, было сродни волшебству. Вот только что Сергей Иванович Петров ел в буфете сосиски и обсуждал с коллегами, куда лучше поехать на рыбалку, а через пятнадцать минут он – король Лир, и у Наины от жалости к несчастному старику слезы текут из глаз. Кто же превратил глуповатого дядьку в героя пьесы Шекспира? Вознесенский! Только Берти, маг, волшебник, кудесник, мог заставить артиста не играть, а жить на сцене. Работать с таким человеком, даже если он понятия не имеет, как тебя зовут, огромная радость и честь. Но ведь без Наины замысел режиссера не может осуществиться полностью, костюм имеет огромное значение! И Пряхова старалась изо всех сил.

Как-то раз она, готовя одежду для Офелии, опустила кружевную полоску, которую хотела пришить к ночной рубашке героини, в тазик с красящим составом и вдруг услышала знакомый голос Берти:

– Какого черта ты тут делаешь?

Пряхова вздрогнула.

– Здравствуйте, Альберт Сергеевич. Я вот… э… тут…

– Что за гадость в этой миске? – перебил Вознесенский, непонятно как попавший во владения костюмерши.

– Какао, – пролепетала Наина. – Понимаете, Офелию всегда наряжают в белое, но я подумала, что легкий серо-розовый оттенок сорочки придаст ее облику… ну… вроде она слегка посыпана пылью или пеплом… такая вся… нездешняя, неземная. Белый цвет очень яркий, в глаза бьет, а Офелия уже душой не с нами. Извините, я путано говорю. Я с Настей посоветовалась, и та сказала: «Сделай два варианта костюма, покажем оба режиссеру, он выберет».

– Зачем тебе какао? – перебил Берти.

– Кружево покрасить, – объяснила Пряхова, – краски с нужным оттенком не найти, чай-кофе не подходят, а вот какао в самый раз…

Вознесенский развернулся и ушел.

На следующий день Алферова велела Наине:

– Иди в кабинет Берти.

– Ой! – перепугалась та. – Он меня уволить хочет? За какао?

– Ступай, – приказала Анастасия.

Стараясь не расплакаться и кляня себя за неуместную вчерашнюю болтливость, Пряхова впервые за три года работы в театре с трепетом вошла в кабинет Вознесенского. А тот сказал:

– Садись, Наина. Хочешь стать моей женой?

Наине показалось, что она ослышалась.

– Простите, Альберт Сергеевич?

Берти вдруг улыбнулся:

– Занят я. Нет времени на букеты-конфеты. Ты мне подходишь. Если примешь ряд условий, переедешь жить в мою квартиру.

– Я согласна на все! – быстро сказала Наина.

Берти сдвинул брови.

– Сначала надо обсудить сценарий совместного бытия. Ты занимаешься хозяйством. Я в домашние дела не вмешиваюсь, отдаю тебе зарплату, дальше делай с ней все, что заблагорассудится. Мне нужны чистота, аккуратность, хорошая еда и раз в неделю женщина в постели. Никаких детей. Я не езжу в отпуск, не беру выходных, и ты тоже не покидаешь Москву. Брак будет гражданским, ты при посторонних нашей близости не показываешь, обращаешься ко мне по имени-отчеству, никому про свою семейную жизнь не болтаешь. Она секрет для всех, кроме Анастасии. Продолжаешь работать в театре костюмером, получаешь зарплату. Вопросы есть?

– Почему вы выбрали меня? – пролепетала обескураженная Наина. – Есть же Настя!

– Алферова хорошая помощница, но она не умеет готовить и не желает выполнять интимные обязанности супруги, – откровенно ответил Берти. И вдруг добавил: – Я тебя не обижу.

Глава 28.

Надо очень любить мужчину, чтобы согласиться на такое предложение. А Наина испытывала к Берти не просто сильное чувство, она преклонялась перед ним, поэтому тщательно соблюдала все условия. Никто, кроме Анастасии, понятия не имел, что скромная, неприметная костюмерша и Берти близкие люди. Они никогда не приходили в театр и не уходили вместе, Наина по-прежнему наблюдала за репетициями из будки осветителя, а Настя Алферова едва кивала ей при встречах. Был лишь один случай, когда Берти продемонстрировал свое истинное отношение к Наине. В труппу к Вознесенскому постоянно пытались попасть артисты. Режиссер был терпелив, давал каждому желающему возможность показать, на что тот способен. Но почти всегда, сыграв сцену, соискатель слышал короткое: «Нет».

Альберт Сергеевич не церемонился. Он не вуалировал отказ словами: «Спасибо. Вам непременно позвонят и сообщат о моем решении». Вознесенский считал, что не следует заворачивать кирпич в бархат, и сразу отсылал тех, кто ему не подходил.

Как-то раз на пробы заявилась известная в те годы актриса Розалия Глаголева. Красивая, уверенная в своей гениальности женщина совершенно не сомневалась, что ее-то Берти примет с распростертыми объятиями и даст главную роль в новой постановке. Обычно артисты показывались режиссеру в своей собственной одежде, но Розалия потребовала наряд по роли. И разозлилась на Наину, когда та принесла ей платье.

– Милочка, я, по-твоему, доярка? – завизжала Глаголева, увидев сценический костюм. – Или почтальонша с толстыми ногами? Что за хрень ты мне приволокла? Размер на беременную слониху!

– Сейчас заколю аккуратно, – почтительно предложила Пряхова. – Мы ведь не шили костюм на вас специально, я принесла, что на складе есть. Не волнуйтесь, очень осторожно булавочками лишнее уберу, вам будет комфортно.

Розалия затопала ногами. Пряхова услышала в свой адрес много нелестного, но не обиделась на скандалистку. Наина прекрасно знала, что некоторым артистам перед спектаклем нужно поскандалить, «подстегнуть» свои эмоции, иначе они на сцену не выйдут.

Для одной очень известной советской певицы, чей голос чаровал миллионы поклонников по всему миру, администратор специально нанимал «мальчика для битья», который попадался под руку дивы минут за пятнадцать до старта оперы. Прима краснела, нападала на парня, раздавала ему пощечины, потом вылетала из-за кулис к зрителям и гениально исполняла арии. В ее жизни был лишь один провал – когда купленная верным помощником «боксерская груша» заблудилась в кулуарах старейшего театра России и вовремя не попалась на глаза исполнительнице главной партии. Пришлось певице выходить к публике, так сказать, не подготовленной, и она завалила спектакль.

Короче, Наина никак не отреагировала на скандал. Затем, как обычно, поднялась к осветителю и через пять минут поняла: сейчас Берти отправит Глаголеву лесом. Таких актрис, как Розалия, режиссер называл «ночной горшок, украшенный бутылочными осколками».

– Блестит красиво, но внутри пустота, ни одной эмоции, только натужное их изображение, – объяснял Альберт Сергеевич гражданской супруге. – Лучше уж ночная ваза с честным дерьмом, чем этакое инженю-пипи в мармеладе.

Услышав от Вознесенского «нет», Розалия взбесилась. Сначала она грохнула о пол бутафорскую лампу, но та не разбилась, потому что была сделана из пластика. Затем, сжав кулаки, кинулась за кулисы и там столкнулась с Пряховой, которая только что спустилась из «гнезда» с прожекторами.

– Это ты виновата! – завизжала Глаголева, схватив Наину за плечо. – Гадина!

Поскольку актрисе уже не требовалось выходить на сцену, Пряхова, не стесняясь, вывернулась из цепких рук знаменитости. Розалия взбеленилась еще больше и залепила костюмерше пощечину. И тут, словно гриб после дождя, около Розы вырос Берти. Вознесенский поддал ногой под зад распустившей руки бабе и прошипел:

– Убирайся вон, скотина!

Что было с Глаголевой дальше, Наина не узнала. Альберт же Сергеевич отвел ее в свой кабинет и сам заварил жене чай. Он не помыл стакан и ложку, высыпал в чайник всю пачку заварки, забыл про сахар, но Пряхова в тот день была беспредельно счастлива. Правда, испугалась, что местная публика начнет судачить на их с режиссером счет. Однако все в театре клеймили позором Розалию и хвалили Вознесенского, который встал на защиту простой костюмерши, осадил зарвавшуюся знаменитость.

А наутро случилось и вовсе чудо. В семь часов утра Берти, никогда не просыпавшийся раньше полудня, вошел в спальню и сказал Наине:

– Давай руку, левую.

Она выполнила приказ.

Альберт Сергеевич защелкнул на запястье жены золотой ажурный антикварный браслет и сказал:

– Носи его всегда. Это тебе в знак моего хорошего отношения.

Пряхова чуть не скончалась от захлестнувших ее эмоций – Берти впервые сделал ей подарок! Следует заметить, что презент оказался и последним, но с того дня Наина никогда не снимает украшение. Расстаться с ним она не согласится даже за все сокровища мира.

Если вы подумали, что Пряхова была для Вознесенского кем-то вроде домработницы, то глубоко ошибаетесь. Каждый вечер, придя домой и поужинав, Альберт Сергеевич оставался за столом в кухне. Наина приносила ему бумагу, кисточки, краски, карандаши, и режиссер начинал рисовать очередную сцену из спектакля, который он собирался поставить. Берти всегда, репетируя одну постановку, думал о следующей. Аккуратно выписывая фигурки, он объяснял жене:

– Это Ромео, а здесь Джульетта. Хотя нет, лучше ей встать слева…

Лист комкался и летел на пол, Берти изображал мизансцену заново. Когда та обретала окончательный вид, он брал черную книжечку наподобие телефонной и тщательно переносил рисунок туда. На каждую постановку был отдельный блокнот. Иногда в нем не хватало страниц, и тогда Наина вклеивала столько листочков, сколько требовалось. Альберт Сергеевич никогда не брал второй блокнот, придерживаясь правила: один спектакль – один альбомчик для набросков. Текста режиссер не писал, делал лишь короткие ремарки, например: «Иванову сидеть», «Орловой упасть и встать», «Володе быть в кулисе». Наина всегда сидела рядом с супругом молча. Но как-то раз Берти вдруг спросил:

– Как тебе? Только честно.

– Ну… Вот он же нервничает? – пробормотала жена, показывая на главного героя спектакля.

– Очень, – согласился Вознесенский. – Ведь только что понял, что жена его всегда обманывала. Трудная сцена для актера. Я не хочу никаких ярких проявлений ярости, всяких там шаблонных швыряний тарелок.

– Может, поставить около него на столик вазу с фруктами? – робко предложила Пряхова. – Пусть он возьмет оттуда гранат и сожмет его в кулаке. Все сразу поймут, в каком гневе герой. Гранат трудно раздавить, и будет ясно – силу обманутому мужу придала ярость. А сок, который потечет, похож на кровь.

Берти отложил карандаш.

– Умница. Я в тебе не ошибся, хорошо придумала.

Наина задохнулась от счастья: вот ради таких мгновений и стоит жить!

С того дня Альберт Сергеевич стал порой спрашивать совета у костюмерши и иногда хвалил ее…

Пряхова выпила еще бокал вина и отрезала себе третий кусок торта. Глаза ее заблестели, щеки покрылись неровным румянцем, стало понятно, что хозяйка слегка опьянела. И я осторожно произнесла:

– Наина Федоровна, «Ламбруско» – коварное вино, пьется легко, а потом разом ударяет в голову.

– Мне от вкусной выпивки плохо не бывает, – парировала она. – Не беспокойся, деточка, я прекрасно знаю свою норму. Никто не может похвастаться, что видел Пряхову в подпитии. Ни одна душа. Сейчас расскажу про нашу жизнь с Берти дальше.

Я поняла, что беседа грозит стать бесконечной, и решила задать интересующий меня вопрос.

– Знаете ли вы о театре «ОЗА»?

Собеседница расхохоталась:

– Оригинально! Не просто знаю – я была единственной, кто помогал Берти отбирать детей. Ну, кроме Насти, разумеется. Мы втроем создавали коллектив, равного которому нет в мире. Общество злых ангелочков – так расшифровывается аббревиатура. Понимаешь?

– Нет, – ответила я. – То есть понятно, ОЗА – Общество Злых Ангелочков. Но какое отношение имеют к нему дети?

– Они актеры, – улыбнулась Наина Федоровна. – Кстати, совсем не ясельного возраста, подростки. Берти считал оптимальным возраст от двенадцати до четырнадцати. Сейчас объясню.

Она снова наполнила свой бокал, отпила добрую половину и начала рассказывать о затее Альберта Сергеевича…

Пообщавшись не один год с профессиональными артистами, Вознесенский полностью в них разочаровался и в конце концов распустил труппу. Наина испугалась, что муж впадет в депрессию, он ведь не сможет жить без работы, но Альберт Сергеевич был весел. Режиссер засел за свои рисунки, решив ставить «Отелло», и безостановочно говорил о том, как надо выстроить спектакль. Пряхова не понимала, с кем супруг собирается осуществить замысел, но лишних вопросов не задавала. Когда Берти продумал постановку, он огорошил Наину заявлением:

– А вот теперь посмотрим на артистов. Настя уже пригласила кое-кого. Ты поедешь со мной на пробы.

– Но как мы объясним присутствие костюмера при отборе? – испугалась Пряхова. – Сами знаете, какие у людей кулис языки.

Альберт Сергеевич рассмеялся:

– У меня не будет тех, кого в институте научили изображать страсти. Никаких профессионалов из театральной тусовки. Я желаю работать с настоящими живыми чувствами.

– Ага, – пробормотала Наина, – правильно.

– Сам воспитаю актеров, – продолжил Вознесенский, – я дал указание Насте отобрать подростков от двенадцати до четырнадцати лет. Те, кто моложе, глупы, а особи постарше уже научились лицемерить и корчить из себя невесть что. Мне нужны молодые люди с плохими привычками, лучше бы из неблагополучных семей, не желающие учиться, голодные, оборванные, злые.

– Господи, зачем вам такие? – испугалась Пряхова.

Берти пошел в прихожую, обронив: «Собирайся!» И продолжил объяснения.

– Они имеют опыт переживаний, побывали в разных ситуациях, недоедали, ненавидят родителей, испытали насилие, переполнены злостью и понимают, что такое любовь, ревность, страх, отчаяние, благодарность. Как юноша, у которого папа профессор, а мама заботливая домохозяйка, сумеет сыграть отъявленного мерзавца? Где он почерпнет нужные эмоции, из какого колодца? Обрати внимание: злобных, сволочных, подлых персонажей в драматургии намного больше, чем добрых. И совсем розовые с перламутром герои почти не встречаются, во всех хоть ложечка дерьма да имеется.

Впервые в жизни Наина осмелилась возразить Берти.

– Но эти дети…

– Они взрослые, – перебил Вознесенский. – Общество зря считает подростков детьми.

– Но эти люди, – переиначила фразу Пряхова, – не приучены к послушанию. Вероятно, употребляют алкоголь. Как вы с ними справитесь?

– На то и кастинг, – пробурчал режиссер. – Откровенных мерзавцев я отмету, пай-мальчиков выгоню, возьму золотую середину. Я чувствую людей, сразу соображу, с кем не стоит иметь дела.

– Могут возникнуть сложности, – не успокаивалась Наина. – Вы считаете школьников взрослыми, но в глазах государства они дети. Им не разрешат работать в театре. И как платить ребятам за труд?

Альберт Сергеевич снял с вешалки пальто.

– Все административные и другие проблемы решает Настя. У нас не будет профессионального коллектива. А детская самодеятельность приветствуется. Вот увидишь, через пару лет в мой любительский театр публика будет ломиться.

– Подростки имеют обыкновение вырастать, – прошептала Пряхова. – Что вы будете делать, когда им стукнет лет по двадцать пять?

– Там посмотрим, – поморщился Вознесенский. – Надеюсь, они сохранят яркость чувств. Если нет, выгоню и наберу других. Не вижу ни одной проблемы, я все правильно придумал.

Глава 29.

Состав труппы Берти подбирал долго. Слух о том, что Вознесенский решил основать самодеятельный детский коллектив, разнесся по Москве, и в здание, которое Настя выбила у тогдашнего руководства Москвы под проект, потекли толпы школьников. Одни приходили с родителями, бабушками-дедушками, другие без сопровождения. Масла в огонь подлил один из ректоров творческого вуза столицы, где готовили кадры для сцены. В преддверии вступительных экзаменов он дал интервью радиопрограмме и на вопрос корреспондента о значении подготовки к поступлению в его вуз заявил:

– Ну, это смотря кто будет заниматься с абитуриентом. Я слышал, что Альберт Сергеевич Вознесенский организует любительский театр из подростков. Вот его артистов я возьму без конкурсного просмотра. Тот, кто принесет справку, что исполнял хоть самую крошечную роль в постановке этого режиссера, сразу станет нашим студентом.

Представляете, сколько старшеклассников, мечтавших о карьере на сцене, бросилось на следующий день к Берти? Услышав отказ, кое-кто из них рыдал, впадал в истерику, родители отсеянных ребят грозились пожаловаться на режиссера в Министерство культуры. Но тот никак не реагировал ни на слезы, ни на угрозы. Некоторые особо упорные восьмиклассники являлись на просмотр по пять-шесть раз. Думали, Альберт Сергеевич оценит их горячее стремление попасть к нему в коллектив и смилостивится. Но с таким же успехом они могли бы уговаривать голодного тигра стать вегетарианцем.

В конце концов, после долгого и мучительного отбора, в труппу взяли семь человек. Мирона Львова, воришку – паренек не имел родителей, жил со старшей сестрой, которая работала в магазине продавцом, и был полностью предоставлен сам себе. Сережу Маркова, чей отец в пьяном угаре убил мать и отсиживал срок. Над подростком взяла опекунство тетка, которую волновала не судьба племянника, а просторная квартира Марковых. Баба перебралась со своими детьми из барака в «трешку» Сергея, и очень скоро юноша стал с утра до ночи слоняться по улицам. Тетушка совсем не радовалась, когда племянник приходил домой и просил поесть, чаще всего ему доставались объедки и опивки.

Олеся Колкова на фоне этих мальчиков казалась вполне благополучной. Она росла в полной и нормально обеспеченной семье. Но ее папа-профессор каждый день колотил жену и порол дочь. Ничего плохого Олеся не делала, отец наказывал ее просто так, поскольку был садистом.

Андрей Ванин с трех лет работал в цирке, его родители-акробаты с пеленок стали обучать малыша мастерству. Андрюша колесил с ними по всей стране, каждые две недели менял школу, читать и писать толком не научился и думал, что всю жизнь провертится на арене. Но потом паренек упал с трапеции, сломал обе ноги, и отец отправил его к своей матери, которая жила в Москве и работала гардеробщицей в театре. Бабушка подлечила мальчика и привела его к Вознесенскому.

Светлана Регентова осталась без матери, отец женился на другой, у девочки появилась мачеха. Ну, тут классическая история про Золушку.

А Борис Пиратов был отъявленным хулиганом. Его привела на просмотр еле живая, трясущаяся от старости бабушка, которая упала на колени перед Альбертом Сергеевичем и зарыдала:

– Спасите меня! Возьмите его, Христа ради! Внучок наглый невероятно, деньги ворует, со всеми дерется, авторитета ничьего не признает, машины угоняет. Его даже взрослые парни боятся. Если он в актеры не подойдет, пусть хоть пол у вас моет. Бешеный он, темперамент, как у цыгана, чуть что за нож хватается. Еще и правда убьет кого-нибудь.

Затем в труппу взяли тихую, похожую на недокормленную мышку Олю Жарову. Мать девочки знала, что ее любовник регулярно укладывает девочку в свою постель, но мирилась с происходящим. Хахаль был намного моложе ее, и она полагала, что, живя и с ней, и с дочерью, он никогда не уйдет. Но любовник все-таки смылся. Мать Ольги загремела в больницу, и девочка пришла проситься в труппу на должность уборщицы – ей отчаянно были нужны деньги. А режиссер взял ее в актерский состав, усмотрев в перепуганном, затюканном ребенке искру таланта.

Последней в труппу приняли Алену Косолапову, которую от всей души ненавидел отчим-пьяница. После смерти жены он оформил опекунство над падчерицей, тратил ее пособие на водку, и Алене приходилось побираться по помойкам.

Наине никто из будущих артистов не понравился. К тому же Берти ни у кого не посмотрел паспорта или другие документы, удостоверяющие личность, а просто записал на бумаге имена, отчества, фамилии и год рождения. Наверное, ей следовало предупредить мужа о соблюдении хоть элементарных мер безопасности, подсказать ему проверить рассказы ребят о себе. Но Пряхова побоялась лезть к Альберту Сергеевичу с советами.

Вот с этим очень даже не простым контингентом Берти решил поставить «Отелло». Роль мавра досталась Пиратову, Дездемону репетировала Олеся Колкова, Яго изображал Мирон Львов.

В режиссере явно пропал великий педагог. Наина не переставала удивляться тому, как Вознесенский смог укротить подростков со сложными характерами. Через месяц после начала занятий вся труппа обожала руководителя. Берти придумал название коллектива – «Общество злых ангелочков» и сказал детям:

– Злость – прекрасное чувство, которое толкает нас к развитию. Добренький человечек законсервировался в сиропе, а его антипод либо стремится улучшить свой характер, либо, наоборот, превратится в окончательного подлеца. Выпустите из себя негатив, спустите ярость с цепи, и мы добьемся нужного результата. Помните, ваше детство прошло в дерьме, я даю вам сейчас, во время отрочества, веревку, уцепившись за которую вы сможете вылезти из фекалий на луг с прекрасными цветами. Слушайтесь меня во всем. Я ваш – Господь Бог.

Спектакль ставился трудно. Берти репетировал с утра до ночи, и его совершенно не волновало, что юные артисты прогуливают школу. Не думал он и об обеде для ребят. Не обращал внимания на то, что Светлана Регентова ходит зимой в летних ботинках, не делал замечаний Пиратову, от которого подчас разило табаком, не ругал Мирона Львова, когда у того невесть откуда появлялись деньги, на которые мальчик покупал для всех остальных булочки, и уж, конечно, не собирался утешать Сережу Маркова, когда тот впадал в депрессию. Альберт Сергеевич не стал для подростков отцом. Нет, он был с ними холоден. Но зато пообещал ребятам прекрасное будущее, а ведь этого никто и никогда ранее им не сулил. И они боготворили Вознесенского, что неудивительно…

Наина Федоровна опрокинула еще один бокал. Потом взяла пустую бутылку и потрясла ею.

– Все, иссяк сосуд. Жаль. Но остался торт. Сейчас отрежу еще кусочек…

– Дети сыграли спектакль? – поинтересовалась я, наблюдая, как хозяйка отпиливает треть от бисквита, щедро украшенного кремовыми цветами.

– Готовились к нему долго, – вздохнула Пряхова. – Сначала все с натугой шло, потом легче покатило. Берти, как всегда, не ошибся, подростки оказались лучше обученных в институтах профессионалов – они сохранили живость реакции и непосредственность чувств. А еще в детском коллективе наметился любовный треугольник. Борис Пиратов и Мирон Львов влюбились в Олесю Колкову, исполнявшую роль Дездемоны. Сначала девочка отдала предпочтение Боре, и они вместе уходили домой, но потом вдруг отвернулась от Пиратова и стала проводить время с Мироном. И… и… и…

Бабулька вдруг икнула и ткнулась головой в стол. Я испугалась.

– Наина Федоровна, вам плохо? Может, сбегать в аптеку?

Пряхова оставалась в той же позе. Мне стало страшно. Что делать?

– Лекарства не нужны, – внезапно произнес тихий женский голос. – Старуха всегда, когда выпьет, вот так неожиданно и сразу засыпает. Теперь ее долго не разбудишь. Наине нельзя к вину прикасаться, да разве она добрый совет послушает?

Я завертела головой, не понимая, откуда идет звук. Внезапно одна из дверц здоровенного гардероба открылась, и из нее вышла женщина с усталым бледным лицом.

– Вы все время сидели в шкафу? – от неожиданности спросила я.

– Там комната, – пояснила незнакомка, – маленькая спальня. Дверь так сделана, совсем впритык к шкафу.

– А… – кивнула я. – Простите, вы кто?

Женщина подошла к столу.

– Вообще-то этот вопрос следует задать мне. Вы кто?

Я растерялась, но быстро ответила, назвав свое настоящее имя:

– Степанида Козлова.

– С удовольствием посмотрю на ваше удостоверение личности, – заявила тетушка.

– У меня его с собой нет, – пробормотала я. – Простите!

– Ладно, – кивнула тетка. – И зачем вам понадобилась моя мать?

– Наина Федоровна ваша мама? – обомлела я. – Но она говорила, что Вознесенский был категорически против детей.

Младшая Пряхова некоторое время стояла молча, потом села к столу и уставилась на меня. Повисло тягостное молчание. Некоторое время я сидела без движения, потом заерзала на стуле. Встать и убежать показалось мне глупым, я заулыбалась и от смущения ляпнула:

– Хотите торта?

Женщина неожиданно засмеялась:

– Ладно, давай знакомиться. Меня зовут Дездемона. Дурацкое имя мама дала мне в надежде на то, что Альберт Сергеевич, услышав его, будет снисходителен к ребенку. Сразу уточню: я Вознесенскому чужая, плод скоропалительного, неудачного, очень раннего брака, распавшегося еще до знакомства мамы с ним. Она не решилась сказать гражданскому мужу о моем существовании, отвезла меня к своей тетке, та меня и воспитала.

Я приоткрыла рот, а Дездемона усмехнулась:

– Любовь, понимаешь… Большое, светлое, розовое чувство… Мать обожала Берти, который был для нее всем. Но меня тоже любила. И когда я отметила шестой день рождения, очень откровенно поговорила со мной.

– Вырастешь, поймешь меня. Альберт Сергеевич – лучший человек на свете! Пока он не знает о тебе, но я попытаюсь вас познакомить. Скажу, что ты моя племянница по имени Дездемона, а там поглядим.

Я не поверила своим ушам.

– Наина Федоровна сказала эти слова шестилетнему ребенку? И как вы отреагировали, Дездемона?

– Все зовут меня Дези, – поправила Пряхова. – Я очень любила маму и постаралась больше не говорить, что я Таня, хотела понравиться дяде Берти.

– Думаю, последнее оказалось непосильной задачей, – пробормотала я. – Неужели ваша мать так и не сообщила ему правду?

– Нет. Вознесенский считал меня близкой родственницей супруги и особенно не привечал, – грустно ответила Дези. – Между прочим, Берти не водил маму в загс. Поэтому после его смерти она вернулась в эту коммуналку и живет в комнатах, которые всю жизнь принадлежали Пряховым. Апартаменты же режиссера отошли государству. Вы не поможете мне перетащить маму на диван?

Я встала.

– Конечно.

Минут через десять мы с Дези снова очутились за столом, и та вдруг спросила:

– Вы правда из Министерства культуры? Мама все письма туда пишет, требует, чтобы государство открыло музей великого Берти. Ей не отвечают, но она надеется на успех. Если к нам кто посторонний вдруг заглянет, мама сразу спрашивает: «Вы насчет музея?» И, не дав человеку ответить, сразу принимается про Вознесенского рассказывать. Ну вот как с вами, например. Я обычно стараюсь такую беседу пресечь в корне, но когда нахожусь на работе, не могу повлиять на ситуацию. Сегодня же с ночной смены пришла, легла спать утром, проснулась от маминого счастливого щебета. И ведь понимала, что надо бы встать, разобраться с непрошеной гостьей, а сил никаких, голова в тумане, ноги не слушаются. Очень устала, сменщица заболела, я двое суток без перерыва пахала. Смотрю, вы так тщательно подготовились: торт, вино. Что вы хотите? Кто вам рассказал о маминых пристрастиях? Решили найти записи Берти? Они больших денег стоят. Думали, Пряхина старая, глупая, споете ей песенку про скорое открытие музея великого режиссера и получите его наследие бесплатно? Или задумали украсть записи?

– Я не занимаюсь воровством! – возмутилась я.

– Хорошо, если, конечно, это правда, – отрезала Дези. – Но все выглядит некрасиво: вы приперлись без приглашения, напоили пожилую женщину и… Что намеревались делать дальше? Кто вас подослал? Розалия Марковна, так?

– Глаголева в реанимации, – сказала я. – А вы ее знаете?

Дези расправила рукой скатерть и вдруг перешла на «ты»:

– Виделась с твоей хозяйкой. Трудно, наверное, у такой в домработницах состоять?

– Я не служу у актрисы, – вспыхнула я.

– А, значит, ты не поломойка, – протянула Дези. – У тебя другая специализация – нанимаешься за недорого грабить старух?

– Нет! – воскликнула я. – Так уж получилось, что я помогаю ловить маньяка. А Наина Федоровна, похоже, знает…

Поняв, что сказала лишнее, я поперхнулась недосказанной фразой.

– Маньяк? – с ужасом спросила Дези. – Немедленно рассказывай, во что мать вляпалась!

И что мне оставалось делать? Я набрала полную грудь воздуха и выложила дочери Наины Федоровны все про свою работу в фирме «Бак», про французский проект и погибших при пожарах людей.

Глава 30.

Младшая Пряхова слушала молча. И когда мой рассказ иссяк, сказала:

– Понятно, он решил всех убить.

– Кто? – быстро спросила я. – Вы знаете имя преступника?

– Да, – кивнула Дези. – Это Борис Пиратов. Думаю, пожары – его рук дело. Отвратительный был мальчишка. Маме вообще подростки, которых Берти решил сделать великими актерами, не нравились, а Пиратова она просто не выносила. Правда, не могла объяснить почему. Но Альберт Сергеевич выделял парня, именно ему доверил роль Отелло. Я отлично знаю, что случилось. Наверное, теперь моя очередь рассказать вам правду. Сейчас это уже никому не навредит – Берти покойник, мама совсем старенькая. Ладно, слушайте.

Я замерла, стараясь не пропустить ни слова.

…Репетировали «Отелло» долго. Вознесенский постоянно ругал Бориса, требовал от него выплеска эмоций, но паренек никак не мог нащупать настроение, и Альберт Сергеевич нервничал.

Как-то раз Наина пошла в костюмерную за какой-то мелочью и случайно услышала разговор Пиратова с Олесей Колковой, которая исполняла роль Дездемоны.

– Ты теперь любишь Мирона? – сердито спросил Борис.

– Да, он мне нравится! – с вызовом ответила девочка.

– А как же я? – возмутился Пиратов. – Думал, у нас все хорошо.

– Ненавижу врунов.

– Я тебе никогда не лгал.

– Да что ты? Ступай к своей мамочке! Да, да, я знаю про нее! Ты обманул Берти, сказал, что сирота, а на самом деле вы с мамахен все придумали, чтобы Альберт тебя в театр взял! – закричала Олеся.

– Я заслуженно попал сюда, – пробормотал Борис, – у меня от рождения талант.

– Нет! – возразила Олеся. – Теперь я знаю, ты не Пиратов и даже не Борис. Надеялся, что ваша с мамочкой хитрость не откроется? А я все выяснила и расскажу Альберту Сергеевичу после репетиции. Вознесенский тебя выгонит. Отойди, терпеть не могу лгунов и притворщиков!

– Пожалуйста, не надо, – зашептал подросток. – Я мечтаю стать артистом, но конкурс в вузах огромный, чтобы поступить, надо иметь или много денег, или большие связи. Тех, кто играл у Берти в спектакле, ректор одного из них пообещал принять к себе на курс без экзаменов. Я надеялся получить золотую медаль в школе, тогда бы у меня был шанс поступить вне конкурса. Но мне ее не дали, завалили на сочинении, потому что на два десятых класса выделили только одну медаль, и ее вручили Катьке Шапкиной, у которой отец посол в какой-то стране. Теперь директриса ездит на новенькой машине, Шапкина попала в МГУ, а меня прокатили на вступительных.

– Сколько же тебе лет? – спросила Олеся. – Ты не наш ровесник!

– Мне семнадцать, – признался Борис, – первого января исполнится восемнадцать, я рано пошел в первый класс, поэтому имею еще год для поступления. Но если снова пролечу, загремлю в армию. Мне никак нельзя идти в солдаты! Знаешь, какие в воинских частях порядки?

– Уж не хуже, чем у меня дома, – отчеканила Олеся. – Вот я в армии спокойно выживу. Она мне раем покажется. Ты нам врал. Показывал деньги и говорил, что крадешь кошельки в магазинах, нес пургу про то, как бабка тебя бьет, жрать не дает… Скотина!

– Вы мне поверили, значит, я хороший актер. Ну, пожалуйста, не говори никому ни слова! – взмолился Боря. – Хочешь денег, а?

– Мразь, – отрезала Олеся. – Отвали! После репетиции все скажу Берти, пусть он тебя вытурит. Ты недостоин быть членом Общества злых ангелочков.

– Олеся, не надо, – заныл Борис.

Но девочка убежала.

Наина обрадовалась. Если Пиратов из хорошей семьи и обвел Берти вокруг пальца, то сегодня, узнав истину, Вознесенский выгонит противного паренька под зад коленом. В прекрасном настроении Пряхова отправилась в костюмерную и занялась своими делами.

В пять часов вечера Берти пил чай. Именно в семнадцать ноль-ноль, ни раньше ни позже. Наина, давно рассчитавшая, сколько ей требуется времени, чтобы донести поднос от кухни до репетиционного зала, вышла в коридор, и ее сбил с ног Сережа Марков. Пряхова уронила поднос и схватила мальчишку за плечо.

– Посмотри, что натворил! Куда несешься? Почему не работаешь?

– Он ее убил, – прошептал подросток. – Отелло задушил Дездемону.

Пряхова рассвирепела.

– Вот здорово! Ты только сейчас выяснил, чем завершается пьеса Шекспира? Очень за тебя рада, но это не повод для беготни по коридорам. Что я скажу Берти, ведь он ждет полдник?

– Отелло убил Дездемону, – повторил Сережа. – По-настоящему. До смерти. Она там лежит, на кровати… Альберт Сергеевич и Настя… они…

Наина, оттолкнув Маркова, бросилась в зал.

То, что случилось, Пряхова осознала не сразу, но увиденное врезалось в ее память. И после того как Берти свалил инсульт, она периодически рассказывала дочери, как в тот день разворачивались события. Дези давно выучила слова матери наизусть, но никогда ее не перебивала, понимая, что той делается легче после очередного разговора. И у нее появилось ощущение, что она сама стала свидетельницей роковой репетиции.

Режиссер был очень недоволен Борисом. Парню в тот день никак не удавалась сцена убийства Дездемоны. Вознесенский сначала терпеливо говорил:

– Нет. Повторяем.

Потом стал злиться и в какой-то момент закричал:

– Два пустых ведра на сцене! Одна лежит бревном, когда ее душат, а другой… Олеся, если тебя на самом деле будут лишать жизни, ты разве мирно сдашься?

– Нет, – пискнула Колкова.

– И ты, Борис, просто отвратителен! – гремел режиссер. – Где страсть? Жена тебе изменила, унизила. Твоя собственность побывала в руках чужого человека! Фу, какая гадость! Это почти невозможно пережить! Где ярость? Ты сейчас ненавидишь Дездемону, она превратила твою жизнь в дерьмо! Так, проходим сцену еще раз… Настя, Настя!

– Да? – ответила из темного зала Алферова.

– Если два этих полена сейчас опять вместо трагедии покажут мне брачные игры пингвинов, гони бездарей вон! – заорал Берти. – Коленом под зад! Забери у них наши медальоны! Исключи из «ОЗА»! И объяви на завтра пробы. Усекла?

– Да, – подтвердила Алферова, – выполню.

Альберт Сергеевич хлопнул в ладоши:

– Все, тишина. Кто пикнет, пойдет вон вместе с этими тупыми деревяшками. Надоели вы мне. С улицы вас взял, туда и вернетесь. Новых актеров найду, незаменимых нет.

В зале повисло молчание.

– Дездемона в постели… Отелло, начинай! – велел Вознесенский.

Когда подростки произносили текст пьесы, их голоса дрожали. Было понятно, что юные артисты находятся в сильном стрессе.

– Плохо! – завопил Берти. – Души ее, наконец!

Борис вцепился в Олесю. Та начала извиваться, дергать ногами.

– Ну, хоть что-то, – буркнул Альберт Сергеевич. – Правда, теперь имеем натужное изображение предсмертных судорог. Хватит, затянули! Давно пора пустить в ход кинжал!

Большая часть зрителей, приходя в театр насладиться этой трагедией Шекспира, никогда не читала ее и думает, что Отелло задушил Дездемону. Но на самом деле мавр не смог довести начатое до конца. Он услышал шаги за дверью, посмотрел на жену, понял, что та еще жива, и добил несчастную ударом стилета. Последние его слова: «За дверью шум. Жива! Еще жива? Я – изувер, но все же милосерден. И долго мучиться тебе не дам. Так. Так». Далее в пьесе есть ремарка: закалывает ее.

– Где нож?! – продолжал орать режиссер. – Отелло, ты слизняк! Все вон! Вон! Вставай, чего сидишь? Олеся, дура, ногами дрыгала! Эй, очнитесь! Да что с вами?

Вознесенский вскочил и взлетел на сцену, Алферова поспешила за ним. И через минуту все поняли: Боря на самом деле задушил Олесю, девочка мертва…

Дези замолчала и отвернулась к окну.

– Вот ужас, – прошептала я. – И что было дальше?

Дочь Наины немного посидела, не издавая ни звука, затем снова завела рассказ…

Алферова могла все. Настя велела Наине увести детей в костюмерную, а Альберта Сергеевича отправила в его кабинет. Далее – полный мрак. Спустя несколько часов Анастасия пришла к ребятам и сообщила:

– Олеся жива, просто потеряла сознание. Ее отправили в больницу.

– А то я мертвецов не видел, – пробормотал Мирон. – Чего врете? Борька ее убил!

– Тогда вы – свидетели, – спокойно сказала помощница режиссера. – Желаете давать показания в милиции? Хотите пообщаться с ментами, которые начнут бомбардировать вас вопросами? Например, поинтересуются у Мирона: «Львов, откуда у тебя деньги на новые ботинки?» И театр закроют. Вы этого хотите?

– Нет, – хором ответили подростки.

– Ну, в таком случае до завтра, до следующей репетиции, – сухо произнесла Настя. – Не волнуйтесь, Олеся у врачей, скоро поправится.

На следующий день Вознесенский как ни в чем не бывало продолжил работу с артистами. Не было лишь Олеси и Бориса. Альберт Сергеевич заявил:

– Пиратов выгнан за бесталанность. Колкова лечится. Выздоровеет, вернется. Я пока откладываю «Отелло», возьмем более простую пьесу – «Сон в летнюю ночь»…

Я не выдержала и перебила Дези:

– Хотите сказать, что Алферова не набрала ноль два? Она куда-то дела тело девочки? А Бориса просто выгнали из театра? Парня не наказали?

Младшая Пряхова развела руками.

– Ради Альберта Сергеевича Настя и не на такое была способна. Как, куда и кто вывез труп, мама понятия не имела. Берти никогда с ней о том случае не говорил. Но слушайте дальше…

Борис более в театре не показывался, его судьба неизвестна. Наина Федоровна пару месяцев мучилась бессонницей, а потом надумала разузнать, где убийца, чем он занимается. Позже, когда Пряхова рассказала об этой истории дочери, Дези задала ей несколько вопросов. Например, почему мать не обратилась в милицию, а также зачем вообще решила отыскать парня.

Наина Федоровна ответила:

– Хотела предупредить его бабку, пусть получше смотрит за внуком, сводит его к психиатру, даст ему какие-нибудь таблетки. А то, неровен час, еще кого-нибудь укокошит. А главное, ей нельзя допустить, чтобы парень вдруг появился в «ОЗА». Когда Настя приказала Пиратову убираться вон и молчать, он ответил: «Хорошо, я уйду. Но вы обо мне еще услышите». Я боялась, что он придет в театр и будет шантажировать Альберта Сергеевича. Заявит что-нибудь вроде: «Это вы заставили меня задушить Олесю. И теперь либо устраивайте меня в театральный вуз, либо я всем расскажу про убийство».

– Ну, это навряд ли! – воскликнула я, прервав рассказчицу. – Вознесенский, безусловно, виноват. И у него, скорей всего, были большие психиатрические проблемы. Но душил-то Олесю Боря. Парню необыкновенно повезло, что взрослые решили скрыть его преступление.

– Мама не нашла Пиратова, – продолжила Дези. – Она обратилась к знакомой, муж которой работал в паспортном столе. В Москве обнаружилось два человека с такой фамилией, но ни один из них не подходил по возрасту. И обоих звали по-другому.

– А что случилось с театром «ОЗА»? – спросила я.

– Он тихо умер, – прозвучало в ответ. – Берти не смог поставить «Сон в летнюю ночь», у него случился инсульт. Мы с мамой жили у Вознесенского, благо квартира была большой, ухаживали за режиссером. Тот не мог ходить, ездил в инвалидной коляске. Иногда мне казалось, что Альберт Сергеевич становится прежним – он начинал вполне разумно разговаривать. Но потом снова делался безумным. И вот что интересно: даже забыв, как его зовут, Берти не переставал рисовать сцены из спектаклей, а затем переносить окончательный вариант в свои книжечки.

– Наш преподаватель психологии говорил, что профессиональные навыки отмирают последними, – вздохнула я. – Наверное, вам было тяжело.

– Очень, – призналась Дези. – И морально, и материально. Мы сдали вот эту жилплощадь, но много за две комнаты в коммуналке не выручить. Берти нельзя было оставить одного, мы по очереди с ним сидели. Я в магазине продавцом работала, а мама три дня в неделю гардеробщицей в театре «Мост». Когда Альберт Сергеевич скончался, стало намного легче, ведь на лекарства для него почти все наши деньги уходили. Потом «Мост» прекратил существование, мама устроилась в «Небеса», сидела там у входа. Отвратительное место! Платили ей гроши. Но все равно матери не хотелось уходить. Она говорила: «Не могу покинуть храм искусства. Берти в гробу перевернется, если я предам театр». Это напоминало анекдот про ветеринара. Не знаете? Мужик рассказывает приятелю: «Я работаю в цирке». – «Чем ты там занимаешься?» – спросил тот. И услышал в ответ: «Каждый день ставлю клизмы слонам, а потом выношу десять ведер дерьма». «Фу! Какая гадость! – воскликнул приятель. – Лучше устройся в клинику, лечи кошек, собак, хомячков». – «Чтобы я бросил творческую работу? – закричал ветеринар. – Никогда!».

– «Небеса»… – задумчиво повторила я. – Там служит Розалия Марковна Глаголева, которая в свое время оскорбила Наину Федоровну.

– Мама не из тех людей, кто копит обиды, – улыбнулась Дези. – Память у нее по сию пору отменная, поэтому она сразу узнала актрису и вспомнила про пощечину. Но ей так приятно общаться с теми, кто знал Берти, что мама сама заговорила с Глаголевой. Очень интересная получилась у них беседа…

– Я когда-то была костюмершей в театре Вознесенского, мы там с вами встречались, – сказала Наина Федоровна.

Розалия неожиданно обрадовалась, даже обняла вахтершу и воскликнула:

– Да, да! Прекрасное было время! Я играла там Катарину в «Укрощении строптивой».

Пряхова смутилась. Она отлично помнила, что Глаголева провалилась на кастинге, но промолчала, не хотела смущать актрису. Да и какая сейчас разница, кто и где выступал много лет назад? Но, оказалось, Розалии было совсем не все равно. Через пару дней она вошла в театр вместе с коллегой и сказала ему:

– Кстати, Иван, знаешь, где и кем прежде работала наша теперешняя вахтерша Наина? Костюмером у Вознесенского. Она не один раз помогала мне подготовиться к спектаклю «Укрощение строптивой». Правда, душенька?

Вопрос был адресован к сидевшей на вахте Пряховой и задан прямо в лоб. Что оставалось делать вдове Берти? Если Наина Федоровна озвучит правду, прима выживет ее из «Небес», а пожилой женщине крайне трудно устроиться на работу, даже на малооплачиваемую и непрестижную. И Пряхова пробормотала:

– Угу… м-м-м… ага…

– Вот видишь! – обрадовалась ее невразумительному ответу Глаголева. – Я же тебе говорила, что была во втором составе у Вознесенского, а ты не верил.

– Так вы Нина! – вдруг воскликнул Клюев, уставившись на браслет Пряховой.

– Наина, – поправила та.

– Точно, – пробормотал Иван Сергеевич. – Простите, я перепутал.

– Вы знакомы? – удивилась Розалия.

– Одно время я бывал у Берти за кулисами, – пояснил Клюев. – Я тогда крутил роман с Лидией Вронской, одной из его актрис…

Дези встала, захлопнула приоткрытое окно и продолжила:

– Мама мне про эти два эпизода рассказала, и однажды я прихожу с работы и застаю у нас пожилую даму, разодетую в пух и прах. На столе бутылка вина, пирожные, а моя мать в состоянии, близком к истерике. Ну и что выяснилось? К нам явилась с интересным предложением сама Розалия Марковна Глаголева. Сейчас расскажу, что сия мадам придумала.

Глава 31.

Розалия предложила Наине Федоровне стать ее помощницей по хозяйству. А в благодарность за то, что Глаголева предоставит жалкой вахтерше возможность возвыситься до уровня домработницы звезды, та отдаст актрисе все записные книжки Берти. Розалия Марковна, считавшая себя величайшей из всех актрис мира, искренне считала, что прислуживать ей огромная честь, поэтому промолчала о размере зарплаты. Но вовсе не наглостью гостьи была шокирована Наина Федоровна. Она воскликнула:

– Кто вам сказал, что записи Берти у меня? Я никогда никому их не отдам!

– Ага, значит, они точно у тебя, – обрадовалась Роза, – Клюев не ошибся. Он мне поведал, что один раз, придя в театр к Вознесенскому, случайно увидел тебя и Берти, услышал ваш разговор, из которого ему стало понятно, что у режиссера близкие отношения с костюмершей. Иван терпеть не может сплетников, в особенности если это мужчины, и сам никогда не распространяет слухов. Он лишь удивился и вскоре забыл о том, что узнал про вас. А несколько лет назад…

И Розалия Марковна в подробностях пересказала тот случай.

Клюев сидел в коридоре клиники, которая обслуживает членов ВТО[24]. Около него устроилась немолодая женщина, которая показалась ему смутно знакомой. Из кабинета высунулась медсестра и воскликнула:

– Наина Федоровна! Почему вы тут?

– У Альберта Сергеевича закончилось лекарство, – пояснила дама.

– Вам же только рецепт выписать, проходите, – предложила девушка в белом халате.

– Ну уж нет! – возмутился Иван Сергеевич. – Я два часа здесь кукую. Вы уже трех человек без очереди приняли, одни льготники вокруг. А у меня вечером спектакль!

– Ничего, я подожду, – смутилась женщина.

Медсестра укоризненно глянула на Клюева и исчезла в кабинете. А минут через пять динамик, висевший над дверью, прохрипел:

– Сначала пусть зайдут за рецептом для Альберта Сергеевича Вознесенского, а потом по очереди.

Женщина, сильно покраснев, юркнула в кабинет.

Клюев удивился. Рецепт для Альберта Сергеевича Вознесенского? Неужели Берти до сих пор жив? Нет, наверное, речь идет о полном его тезке. Но потом женщина снова вышла в коридор, и Иван понял, почему ее лицо, пусть и сильно постаревшее, показалось ему знакомым. Это была та самая костюмерша, чей разговор с Берти, сам того не желая, он случайно подслушал. А еще на руке старушки болтался очень приметный браслет, похожий на наручник. Золотой, явно дорогой, антикварный. При взгляде на него Клюев вспомнил, как когда-то его любовница Лидия, актриса театра Вознесенского, сетовала:

– Представляешь, у нашей костюмерши на корявой лапе роскошная ювелирка, настоящий восемнадцатый век. Я предлагала ей хорошую сумму за браслет, но она отказалась продать. Зачем деревенщине такая прелесть? Иван, поговори с идиоткой, авось тебе удастся убедить ее расстаться с украшением.

Клюев тогда предпринял попытку побеседовать с Наиной, но неудачную.

И вот недавно актер вошел вместе с Глаголевой в «Небеса» и узнал в вахтерше ту костюмершу. А потом сказал Розалии:

– Глазам своим не верю! Надо же, тетка еще жива. Хотя, может, лет ей не так уж и много. Я, кстати, прекрасно помню Вознесенского. Она жила с Берти и, судя по тому, что приходила в поликлинику за рецептом для него, ухаживала за режиссером. Неужели Альберт до сих пор на этом свете? Да нет, навряд ли. Интересно, где его знаменитые записи? Там, небось, полно планов спектаклей. Представляешь, Роза, какой это кладезь для любого постановщика? Все задумки Берти по сию пору современны и удивляют публику. Вот Гришка Варгин возобновил «Гамлета» в постановке Вознесенского, просто повторил спектакль, так пол-Москвы в его театр сбежалось. Подросли зрители, которые ничего не знают об Альберте Сергеевиче, им интересно. Эх, заполучить бы нам хоть один блокнот Берти! Вот тогда мы поразим театралов, о нас будут писать все газеты, приедет телевидение…

– Так как? – пристала к Наине Федоровне актриса, завершив рассказ. – Я про записные книжки спрашиваю. Отдашь мне их, тогда я тебя к себе на службу возьму.

Наина Федоровна выпроводила Розалию Марковну. Дези увела Глаголеву из квартиры, побеседовала с ней на улице и сделала встречное предложение: она продаст ей один блокнот. Если та захочет получить второй, тоже проблем нет. Деньги на бочку – и пусть забирает…

Дези замолчала, я перевела дыхание.

– Вы отдали Глаголевой рисунки к «Отелло»?

Дочь Пряховой поморщилась.

– Я не смотрела записи, схватила первое, что попалось под руку. Нам очень нужны деньги. Мама никогда те книжечки не проверяет, они мертвым грузом на антресолях лежат. Кому это барахло нужно?

Я отвернулась к окну. Вот тут Дези сильно ошибается. Берти тщательно зарисовывал все придуманные мизансцены, и если его наработки попадут в руки любого театрального режиссера, тот оценит, какой клад ему достался. Теперь понятно, почему Розалия Марковна влезла в долги, заняла крупную сумму у соседки – она решила купить наследие Альберта Сергеевича Вознесенского.

– Маме я велела увольняться из «Небес», – завершила рассказ Дези, – пристроила ее гардеробщицей в студию Николая Хоменко. Розалия более к нам не являлась. Ой, унесло меня в сторону от главной темы… В общем, ищите Пиратова. Наверняка именно он спустя много лет решил уничтожить всех свидетелей убийства Олеси Колковой. Почему мерзавец только сейчас стал истреблять бывших актеров театра «ОЗА», понятия не имею, но это точно Борис. Вернее, тот, кто назвался Борей Пиратовым. Я буду очень довольна, если его найдут и накажут. Пока был жив Берти, мама ни за что не пошла бы в милицию. Да и после его смерти. К тому же столько лет прошло. Я полагала, что история, случившаяся давным-давно, никому не интересна. Если ты расскажешь ее следователю, буду тебе благодарна. Я считаю, что зло надо наказывать независимо от срока давности. А то что получается, убийца ходит по улицам, наслаждается жизнью. Разве это справедливо? Мама очень нервничает, вспоминая тот страшный день, когда репетировали убийство Дездемоны. Ее мучает чувство вины перед загубленной душой девочки. Но сомневаюсь, что преступник переживает. Такие люди умеют себя оправдать, они не терзаются муками совести и ни в чем никогда не раскаиваются. Хочу только попросить. Если подонка найдут, не сочти за труд, загляни сюда и сообщи маме, это снимет камень с ее души. Надеюсь, я не ошиблась, доверившись тебе. А то подчас бываю наивна, верю людям на слово, а меня обманывают. Но мне почему-то кажется, что ты хороший человек.

Именно в эту минуту в моей сумке затрезвонил телефон. Звонил Якименко с вопросом:

– Ты меня искала?

– Да, – ответила я, глядя в глаза Дези. – Нашла связь между убитыми и теперь знаю, кто ваш маньяк.

– Через час в кафе «Хитрый пес». Пойдет? – спросил Игорь Сергеевич.

– Постараюсь успеть, – ответила я.

* * *

Выслушав мой обстоятельный рассказ, Якименко начал терзать меня вопросами, и я поняла, что чувствуют люди, которых он допрашивает всерьез. Мало того, что он заставил меня пару раз повторить всю нашу беседу с Наиной Федоровной, а потом и с ее дочерью, он еще в деталях выяснил, чем я вчера занималась. Причем периодически прерывал мое повествование. Ну, например, говорил:

– Вы с Мишей сидели в кафе, когда я позвонил, да? А что ели-пили?

Я замирала от неожиданности с открытым ртом, пару мгновений моргала и лишь потом отвечала:

– Э… э… Невзоров заказал пиццу, я салат «Цезарь» без заправки, еще взяли большой френч-пресс жасминового чая. Но Михаил не успел поесть как следует. Проглотил пару кусков, залпом осушил чашку и убежал.

– Ага, – кивал Игорь. – Ну, продолжай.

Я говорила минут пять, и снова Якименко влезал с каким-нибудь дурацким вопросом. В конце концов я страшно от этого устала. Но мой рассказ наконец подошел к финалу, и я поделилась некоторыми своими соображениями.

– Знаете, что мне пришло в голову, пока я ехала сюда? Никто не знал, что Фаина – дочь Розалии и что Глаголева придумала, как дать Кругловой шанс выйти на сцену. А теперь вспомним про две чашки капучино, появившиеся у Мускатовой в гримерке. Таткина из вредности не принесла актрисе ее костюм. Именно поэтому, выпив два раза кофеек, Света отправилась в костюмерную, где и заснула на диване. Фаина взяла наряд, где-то переоделась и поспешила на сцену. Тут убийца, не поняв, кто перед ним, зачем-то отправил женщину в костюме кормилицы в гримваген, где уже было установлено зажигательное устройство.

– Что, их так легко спутать? – хмыкнул Якименко.

– Да, – кивнула я. – Только представьте: широкая многослойная юбка, балахонистая кофта, плюс шаль на плечах. Такая одежда полностью скрывает фигуру. Я и, допустим, вон та посетительница в бордовом платье, нарядившись подобным образом, станем неотличимы.

Якименко обернулся:

– В той мадам примерно восемьдесят кило веса.

Я стояла на своем.

– Тем не менее я права. Светлана худенькая, со спины смотрится прямо-таки юной.

– А лицо? – задал ожидаемый вопрос Игорь Сергеевич.

– У кормилицы на голове капор, который полностью скрывает волосы, а широкая оборка на нем прячет от постороннего взгляда физиономию. Но самое главное другое. Вы же помните, что Обоймов извратил пьесу, как мог? Так вот! На лице кормилицы была ярко-красная бархатная маска, оставляющая открытыми только глаза. Выйдя на сцену, исполнительница через пять минут снимала ее и швыряла в зал. Но в кулисе-то она стояла в ней! Тот, кто отправил Фаину в гримваген, точно перепутал ее с Мускатовой. Глаголева не собиралась лишать жизни свою дочь. Да, актриса – дама вредная, капризная, пафосная, но не убийца. И откуда приме театра «Небеса» знать о том, как составить зажигательную смесь? Нет, тут действовал маньяк. Вы понимаете, куда я клоню?

– Уточни, – велел Якименко.

– Глаголева, родив, избавилась от ненужного ей ребенка. Дочь выросла, нашла мать и шантажом потребовала дать ей возможность выйти на сцену, – затараторила я. – Очень неприятное происшествие для Розалии. Но, по случайности, именно в тот день, когда Фаине предстояло участвовать в спектакле, маньяк задумал уничтожить Мускатову. Он просто обознался, убил не ту. Значит, Светлане сейчас грозит опасность. Вот только ее фамилии в списке членов театра «ОЗА» нет.

– Можешь назвать всех участников «Общества злых ангелочков»? – спросил следователь.

Я вытащила из сумки айпад.

– Да, информация продублирована в планшетнике.

– Дай сюда, – велел Игорь Сергеевич, вынимая свой телефон. – Алло, Миша, глянь там в сведениях по Мускатовой. Она, если я правильно помню, была замужем, сейчас в разводе. Какая у нее девичья фамилия? Верно, у меня как раз девичья память, все забываю. Как? Светлана Иосифовна Регентова?

Я едва не захлопала в ладоши. Регентова есть в списке.

– Буду называть фамилии, а ты смотри в базе, – приказал Якименко помощнику. – Андрей Игоревич Ванин. Что с ним? Год рождения восьмидесятый. Ага, погиб в ДТП в начале нулевых, сел пьяным за руль. Машина горела? Нет? Едем дальше. Ольга Тимофеевна Жарова, возраст тот же. Трое подходят? Называй профессии. Ольга Жарова, теперь Михайлова, бухгалтер. Ольга Жарова, медсестра, и Ольга Жарова, костюмер, по мужу Таткина, в разводе с две тысячи третьего года.

– Вау! – ахнула я. – Таткина тоже из «ОЗА».

– Теперь глянь Олесю Станиславовну Колкову, опять восьмидесятый год, – не останавливался Якименко. – Что? Ладно. И последний у нас будет Борис Пиратов, рожден в семьдесят седьмом. Ясно. Спасибо. Нет, скоро буду.

– Что Миша сказал про Олесю? – налетела я на собеседника.

– Числится выбывшей в Киев, назад не возвращалась, – ответил Игорь Сергеевич. – Но это просто беглая проверка по базе данных. Если поглубже копнуть, вероятно, выяснится, что Колкова не покидала Россию и не въезжала к братьям-украинцам. В принципе довольно легко дать взятку паспортистке, и вот дамочка уже числится в отъезде. Можно попытаться найти ее мать. О Борисе Пиратове сведений нет, такого человека не существовало.

– Но несчастная Олеся как-то узнала правду про своего приятеля, – занервничала я. – Ей стала известна его настоящая фамилия. Ой! Погодите!

– Что? – вдруг, помрачнев, спросил Якименко.

– Вчера Миша бросил меня в ресторане, потому что на стройке киноцентра невдалеке от молла загорелась машина и в ней погиб человек. Невзоров сказал, что это очередное преступление маньяка.

– По предварительному заключению эксперта при поджоге использована та же смесь бытовых средств и таблетки бармалагина[25], – подтвердил Игорь Сергеевич.

– Средства от головной боли, – кивнула я.

– Нет, – возразил Якименко, – тебя ввело в заблуждение название. Бармалагин звучит похоже на баралгин или анальгин. Два последних лекарства применяют, в частности, и при мигренях, но их не используют поджигатели. Им нужен бармалагин, препарат от кашля, который выдается без рецепта и есть в любой аптеке.

– Вот здорово! – возмутилась я. – Почему из продажи не изымают то, что используют пироманы?

Игорь Сергеевич вытащил телефон и стал набивать эсэмэску, одновременно отвечая на мой вопрос:

– Потому что нельзя удалить все. Мыло и веревку – вдруг кто повесится. Средства от гипертонии – с их помощью можно лишить человека сознания. И так далее. Тогда давайте запретим продавать ножи, заварим на кухнях газовые трубы. Да, еще чулки! Знавал я одного типа, который душил женщин их же колготками. Бармалагин все пьют, хорошее лекарство, я сам его употребляю.

Глава 32.

– А как имя той, что погибла на стройке? – спросила я.

– Вот уж напасть на мою голову, – вздохнул Якименко, – ситуация хуже не придумаешь. Ясмин Гамидова, дочь Хайдара Гамидова, криминального авторитета, беспредельщика. Знаешь, какое у него прозвище? Медуза горгона, как глянет на человека, тот сразу каменеет от ужаса и умирает от инфаркта. О его жестокости ходят легенды, ему приказать убить человека, как мне чихнуть, даже легче. Гамидов хитер, умен, ни разу не попался, все чужими руками делает, очень богат, окружен адвокатами, занимается бизнесом. А еще он примерный семьянин. Семь лет назад потерял жену, та умерла от болезни, никакого криминала. Как только жена скончалась, Хайдар отправил двух сыновей учиться в Англию, а дочку, любимую Ясмин, при себе оставил. Сегодня я с утра все сведения о девушке получил – ни в чем плохом не замечена, окончила МГУ. У Андрея Валентинова, начальника шестого отдела, моего коллеги, давно зуб на Гамидова. Год назад, когда Хайдар в очередной раз с крючка сорвался, Андрюха самообладание потерял, пришел к нам и как заорет:

«Парни! Кто к Хайдару подобраться сможет, нароет на него такое, чтобы упрятать его за решетку, я этому человеку квартиру куплю. Трехкомнатную! Прямо сразу! Так что имейте в виду. Вы меня знаете, я никогда зря ничего не обещаю!» Потом так дверью хлопнул, что календарь со стены упал. Смотрю, мои ребята притихли. У всех ведь проблемы с жильем – один в коммуналке с семьей ютится, другой с тещей, женой и двумя детьми в однушке, третий снимает халупу… Я им тут же сказал:

«Все тут же забыли слова Андрея. Медуза горгона не наша печаль, своих дел хватает». А вот теперь выходит, что Гамидов моя головная боль. Утром с ним связался. Трубку взял адвокат и заявил: «У нас горе, господин Гамидов не может подойти. Если есть вопросы, отвечу на все. Мы хотим найти того, кто убил Ясмин».

– Откуда у вашего коллеги деньги на трехкомнатную квартиру? – удивилась я.

Якименко молча смотрел на вазочку с салфетками, потом вздрогнул:

– Что? А, средства на «трешку»… У Андрея жена – владелица киностудии, клипы для сливок шоу-бизнеса снимает. У Валентинова дом загородный, дача в Испании, ездит Андрюха на «БМВ» бизнес-класса, одевается в Париже. И своим парням постоянно какие-нибудь подарки делает. То они у него летом с женами на море отдыхают, то он машину кому купит. И компьютеры у Валентинова в отделе не чета моим. Жена его щедрый спонсор, ее самое высокое начальство любит. Как праздник намечается, Андрюху наш главный к себе в кабинет зовет, и – пожалуйста, на корпоративе бесплатно шоу-биз поет-пляшет-выпивает. Мда… Где бы мне такую бабу найти? У тебя на примете никого похожего нет?

– Не-а, – ответила я. – Но могу попросить Романа Глебовича выделить вашему отделу на день полиции парфюмерные наборы. Конечно, это не автомобили, не ноутбуки и уж тем более не квартиры, но приятно. Кроме того, я могу помочь при организации корпоративов. У вас же работает много женщин, им интересно будет посмотреть показ мод или стать участницами мастер-класса по нанесению макияжа. Только шепните и будете в глазах вашего главного почти как Валентинов.

Якименко рассмеялся:

– Ну спасибо, Степа. Вообще-то я Андрюхе не завидую. Он на своей Кате со студенческих лет женат, и она далеко не сразу деньги мешками домой таскать стала. Помню времена, когда Андрей рубли до получки занимал. Но, что важнее, он сам этого не забыл и, разбогатев, нос не задрал.

– Получается, я ошиблась, – пробормотала я. – Думала, маньяк уничтожает тех, кто знает про убийство Колкиной, но дочь Хайдара никакого отношения к «ОЗА» иметь не могла. Сколько ей было лет?

– Двадцать три года, – сообщил Игорь Сергеевич. – Говорят, очень хорошая девушка. Любила животных, основала приют для бездомных собак. Работала Ясмин в фирме, производящей компьютерные игрушки. Там никто понятия не имел, чья она дочь. Гамидова ничего о своей семье не рассказывала, богатством не кичилась, ездила на обычной малолитражке среднего класса. Вот одевалась ярко, любила красные, оранжевые, коралловые платья, алую губную помаду.

– Наверное, она была брюнеткой, – кивнула я, – отсюда и выбор цвета.

– Со всех сторон приятная девочка, – продолжал Игорь Сергеевич. – Приветливая, исполнительная, талантливая, но не болтливая, никто не знал, есть ли у нее ухажер. Правда, секретарь директора заметила, что в последнее время Ясмин была сама не своя, нервничала, допускала ошибки, все у нее из рук валилось. И, кстати, именно секретарша оказалась единственным человеком, кто обронил о Ясмин слово критики. Там вот какая ситуация…

У Гамидовой была неприятная особенность – она ходила совершенно бесшумно. Непонятно, как ей это на каблуках удавалось, но ступала, словно кошка. В здании фирмы запрещено курить, повсюду камеры натыканы, они вмиг нарушителя засекут. Но в туалете видеоаппаратура отсутствует, и там есть окно. И вот стоит один раз эта секретарша в сортире, дымит в форточку. Никого рядом нет, тишина полнейшая. И вдруг за ее спиной раздается мяукающий голос:

– Здравствуйте, Ирина Максимовна!

Тетка чуть цигарку не проглотила. Оборачивается – Ясмин улыбается.

И в приемной у нее девушка как из-под земли возникала. Сидит Ирина за своим столом, смотрит в монитор и внезапно слышит:

– Добрый день! Я принесла папки.

Много раз Гамидова ее так пугала. Впрочем, других тоже. Но ведь не нарочно подкрадывалась, походка такая – словно привидение летит. И голос у нее вроде того, каким гламурные блондинки говорят…

– Похоже, секретарь директора завидовала Ясмин, – вздохнула я, выслушав Якименко. – Красивые, модно одетые девушки, пусть даже и не усыпанные бриллиантами, нравятся не всем женщинам среднего возраста. А вы уверены, что ее убил наш маньяк?

Игорь Сергеевич вытер ладонью лоб.

– Горючая смесь та же. Она находилась в банке из-под колы, жестянка лежала на заднем сиденье. И Ясмин нечего было делать на стройке, она жила на противоположном конце Москвы и работала далеко от места, где погибла. Все, как в случае с Мироном Львовым, Сергеем Марковым и Аленой Косолаповой, бывшими артистами театра «ОЗА». Кстати, пожар около театра «Небеса» выбивался из схемы из-за личности погибшей, но теперь мы знаем, что убить хотели Мускатову, а Светлана тоже ученица Вознесенского. И последний штрих. В крови Ясмин найдены следы того же транквилизатора, что дали и всем остальным жертвам. Незадолго до смерти Гамидова съела пирожное, лекарство, похоже, содержалось в нем. Эксперт сейчас пытается выяснить, что за десерт она употребила, может, удастся узнать, где девушка его купила.

Я начала вертеть в руках телефон.

– Мускатова рассказывала, как она, войдя в свою гримерку, увидела капучино, выпила его, через минут пять пошла в туалет, а когда вернулась, обнаружила на столике новую порцию кофе. Света подумала, что о ней позаботилась Софья Борисовна. Та некоторое время назад спросила ее, почему она такая бледная. «Всю ночь под одеялом провертелась, – пожаловалась Светлана. – Бессонница напала, а сейчас глаза слипаются, самое подходящее состояние для спектакля». «Я попрошу Витю сделать тебе кофейку», – засуетилась Иратова. «Не надо, – поморщилась Мускатова, – в нашем буфете редкостная растворимая гадость».

Пожилая дама улыбнулась: «Нет, по моей просьбе он тебе настоящий кофе сварит, из зерен». Понятное дело, что, увидев чашечку, Света ее сразу опорожнила, а после вторую. Мускатова решила, что Софья Борисовна о ней позаботилась. Но когда Егор нас допрашивал, Иратова смутилась и сказала нечто вроде: «Не очень красиво я поступила. Пошла в буфет, но по дороге встретила Обоймова, и тот потребовал, чтобы я забрала урну со своим прахом. Вот прямо сию секунду за ней явилась. Ну я и забыла про Свету начисто».

– Что?! – изумился Якименко. – Урну со своим прахом?!

Я улыбнулась:

– Звучит и правда дико. Сама обалдела, когда объявление на доске увидела. Обоймов решил поставить «Отелло», и спектакль будет начинаться оригинально: актеры несут погребальные урны, из которых высыпается пепел.

– М-да… – крякнул Игорь Сергеевич. – Лично мне больше нравится, когда красивые девушки танцуют.

Не отреагировав на его слова, я продолжила:

– Если Иратова не приносила кофе, то что получается? Первую чашку с транквилизатором поставил убийца-маньяк. Он рассчитал дозу так, чтобы Мускатова спокойно дошла до гримвагена и там бы у нее закружилась голова. Когда автобус вспыхнет, у актрисы не хватит сил выбежать или позвать на помощь. Но Света ведь еще опустошила вторую чашку, я уверена, ее по приказу Глаголевой принесла уборщица Фаина, и в этом капучино тоже содержалась хорошая доза снотворного. Света с трудом смогла доползти до костюмерной и провалилась в такой крепкий сон, что ничего не слышала, продрыхла весь вечер, ночь и часть следующего дня. Мускатовой повезло, она чудом избежала смерти. А вы говорите, мол, все указывает на то, будто Гамидову убил наш маньяк. Но тогда я не права, полагая, что Пиратов убирает свидетелей смерти Колковой. Дочь Хайдара не имеет ни малейшего отношения к «ОЗА».

Телефон Якименко издал короткий писк. Игорь Сергеевич прочитал эсэмэску и спрятал трубку.

– Мне пора. Спасибо тебе! Ты сообщила крайне ценную информацию, сумела добыть то, что не удалось моим парням.

– Случайно получилось, – пробормотала я.

– Нет, – возразил следователь, – ты умная, внимательная девочка, умеешь, в отличие от многих, думать головой, а не другим местом.

– И что мне сейчас делать? – растерялась я.

Якименко глянул на часы.

– Если не ошибаюсь, сегодня в театре опять «Ромео и Джульетта». Спокойно отправляйся на работу, гримируй артистов, веди себя естественно, но внимательно наблюдай за окружающими. Поняла? И ничего более не предпринимай, не посоветовавшись со мной. Спасибо, что съездила к Наине Федоровне, но больше так не поступай. Во-первых, можешь попасть в беду, а во-вторых, простую беседу без соблюдения необходимых формальностей к делу не пришьешь, ты же не имеешь права никого допрашивать. Будь умницей, если возникнут какие вопросы, подозрения, сразу звони мне.

– Именно так я вчера и поступила, – напомнила я. – Но вы не захотели разговаривать. И Миша тоже буркнул: «Занят, потом».

– Значит, следовало позвонить позднее. А не ехать прямо к Пряховой, – вздохнул Якименко.

Мне стало обидно.

– Вы сказали, что я ваша помощница, член команды, вот я и постаралась оправдать это звание.

– Еще раз спасибо, Степа, – улыбнулся Игорь Сергеевич, – ты молодец. Но больше никакой самодеятельности. Ну вот как бы ты отнеслась к Егору Бочкину, если бы тот взял твои кисти и разукрасил лица моделей, как ему нравится, предварительно не обсудив это с тобой?

– Убила бы его на месте, – без задержки выпалила я.

Якименко рассмеялся:

– Ну, я не настолько кровожаден. Мне всего-то захотелось поставить тебя в угол и лишить на неделю сладкого.

Глава 33.

Первым, кого я встретила за кулисами, оказался бравый полицейский Егор Михайлович, одетый в мятые серые штаны и темно-коричневое, потерявшее всякий вид поло. На ногах у него красовались черные, довольно грязные ботинки.

– Куда спешите, Козлова? – сурово спросил он.

– На свое рабочее место, – спокойно ответила я, – в гримерку Розалии Марковны. Хотя, наверное, теперь это уборная Ларисы, новой звезды театра.

– Вы обязаны ответить на ряд моих вопросов, – заявил парень. – Сию секунду!

Я прикинулась идиоткой.

– Ой? Прямо тут? Слушаю вас.

– Егор Михайлович! – закричали из коридора. – Господин Бочкин, вас просят подойти к городскому телефону в кабинет к Льву Яковлевичу.

– Стойте тут, ждите, – приказал полицейский и поторопился на зов.

Я посмотрела ему в спину. Ну как человеку не противно выглядеть чучелом?

Вот только не надо говорить, что у сотрудников МВД низкие оклады, поэтому одни берут взятки, а другие не могут себе позволить достойную одежду. У нас вся страна (за исключением ничтожного количества граждан) зарабатывает копейки, но основная масса людей живет честно и прекрасно выглядит. Не следует считать, что вас украсят только экстрадорогие, брендовые вещи. В секонд-хенде и в совсем дешевых магазинчиках можно отыскать подлинные жемчужины. Недавно одна из моих коллег явилась на работу в таком летнем платье, что все чуть не лопнули от зависти и стали спрашивать, где она раздобыла вещичку.

– А вы угадайте, – смеялась девушка.

После того как присутствующие перечислили все известные дома моды от Армани до Шанель, счастливая обладательница обновки показала ярлычок, где было указано название фирмы, производящей совсем дешевую одежду, и озвучила цену восхитившей всех обновки – пятьсот рублей. Так что не стоит воротить нос от так называемых бюджетных вариантов. Маленькая деталь: все предметы вашего туалета должны быть чистыми и отглаженными. Постирай Егор свои штаны и рубашку, а потом пройдись по ним утюжком, мог бы выглядеть вполне привлекательно. А то ведь непонятно, кто перед тобой: бомж или просто неаккуратный парень.

Я толкнула дверь гримерки, вошла и увидела Ларису, сидевшую у зеркала. Настроение сразу упало ниже плинтуса. Сейчас придется гримировать капризницу, которая после единственного выхода на сцену считает себя звездой. Розалия Марковна тоже изо всех сил надувала щеки, но Глаголева – актриса со стажем, сыграла очень много ролей в театре и кино, когда-то имела широкую известность и любовь публики. Конечно, популярность никак не оправдывает хамства, но Розу можно понять и даже простить. А вот в случае с Ларисой сразу вспоминается анекдот про два куриных яйца, которые варятся в кастрюльке. Одно говорит другому: «Надо же, только одну секунду кипим, а уже такие крутые, круче некуда». Но делать нечего, работа есть работа, на службе не всегда приходится иметь дело с приятными людьми.

Я постаралась придать голосу любезность и сказала:

– Здравствуйте.

Лариса обернулась:

– Вас зовут Недотепа?

Я ощутила, как к щекам приливает кровь, и на секунду задержала дыхание.

– Нет, Степа. Полное имя Степанида. Прошу прощения, что ворвалась в уборную без стука, думала, вы еще не пришли. Я ваш временный визажист, прикомандирована к театру лишь на лето для подготовки и проведения французских гастролей.

Лариса вскочила со стула, кинулась ко мне и затараторила:

– Ой, простите, я только сейчас сообразила, что сказала! Недотепа… Как это в голову пришло, сама не понимаю. И вчера нагрубила вам. Это все от стресса, меня прямо трясло. Вообще-то я совсем не хамло подзаборное, просто нервы сдали, день выдался тяжелый. Да и сегодняшний не лучше. Может, перейдем на «ты»? Не сердишься, а? Хочешь шоколадку? Бери, вон там, в коробке. И, пожалуйста, извини. Мне так неудобно! Жизнь меня внезапно из тени на свет перенесла, и я, когда после перелета приземлилась, на ногах не удержалась, башкой о землю тюкнулась и мозг отшибла.

Я улыбнулась:

– Хорошо, давай начнем сначала. Я – Степа. Хотя, конечно, иногда могу сглупить и тогда точно превращаюсь в недотепу. Работаю визажистом в фирме «Бак».

– Вау! – всплеснула руками девушка. – Мне ваша косметика не по карману, но я всегда хотела ее попробовать.

Я раскрыла гримкофр.

– Вот сейчас и протестируешь.

– Красная помада… – заахала Лариса, – мой любимый цвет! А это что?

Я пустилась в объяснения:

– Экспресс-смывка макияжа, она…

– Куда вы ушли? – прогремел Егор, бесцеремонно вваливаясь в гримерку.

– Я должна была ждать вас в коридоре? – прищурилась я. – Извините, рабочий день начался, мне надо наложить грим актрисе.

– Нет ничего важнее полицейского расследования, – нахмурился Бочкин. – К вам есть разговор.

Хамство парня стало меня раздражать.

– Вам придется подождать, пока я сделаю Джульетте лицо. Или, если хотите, задавайте свои вопросы прямо сейчас.

Егор плюхнулся на диван.

– Ладно. Пока заполню анкету.

– Какую? – не поняла я.

– Перед опросом личности, – торжественно заявил Бочкин. – Назовите ваше имя, отчество, фамилию, год рождения, семейное положение, адрес по прописке.

– Разве вы не знаете? Я уже один раз сообщала эту информацию.

– Такова обычная процедура, – буркнул парень. Откашлялся, открыл рот… Но продолжить беседу ему не удалось, в гримерку влетел Обоймов.

– Ларонька, подпишите! Пожалуйста, скорей! – заторопил он, кладя на стол какой-то листок.

Лариса, державшая в руках тюбик губной помады, насторожилась.

– Что это?

– Сущая формальность, – зачастил Лев Яковлевич, – для «Отелло» изготовлен очень дорогой реквизит, в частности погребальные урны. Вам же ее принесли?

– Да, десять минут назад, – кивнула девушка. – Вон она, в шкафу на полке.

– Надо поставить автограф, – объяснил владелец театра, – у нас всегда актерский состав подтверждает, что согласен работать с приготовленным реквизитом. Знаете, мой ангел, встречаются такие капризники, которые сначала бывают в восторге от замысла режиссера, а потом вопят: «Ужас! Никогда не возьму в руки эту вазу! Она отвратительна!» А если отметился в ведомости, то все, никаких разговоров. Вот здесь, солнышко, черкните. Первая репетиция завтра.

Короткий палец Обоймова, смахивающий на шпикачку, ткнулся в бумагу. Я машинально посмотрела в ведомость, увидела фамилию, стоящую выше пустого поля, на которое указывал Лев Яковлевич, и растерялась. Потом тихо спросила:

– У вас новые актеры?

– Да, да, – закивал Обоймов, – я пригласил новых людей. «Отелло» будет эпическим полотном, никакой игры с текстом, полная классика, но в моей оригинальной, современной трактовке.

Дверь гримерки распахнулась, появился Витя с френч-прессом в руках.

– Ваш зеленый чаек, – томно проворковал буфетчик. – Как просили, с ароматом жасмина. Специально в супермаркет сгонял за заваркой.

Теперь я уставилась на стеклянный чайник. В висках застучали молоточки, в голове закружились обрывки воспоминаний.

Вот я складываю вещи Розалии… беру горшок с засохшим цветком… Иратов роется в шкафу под подоконником… пицца в ресторане… чай… жасмин… Еще секунда, и обрывки, как мозаика, сложатся вместе, получится картинка, яркая, четкая…

– Как тебе помада? – ворвался в мозг громкий вопрос.

Я вынырнула из тумана, поняла, что не заметила, как Обоймов и Витя покинули гримерку, и пролепетала:

– Что?

– Как тебе помада? – повторила Лариса. – Я брюнетка, мне идет красный цвет. Для Джульетты он не подходит, но для меня – супер.

Я посмотрела на лицо Ларисы. И опять оцепенела. Кровавая помада… черные волосы… «она всегда ходила тихо, подкрадется и задает вопрос, да еще голос, каким говорят гламурные блондинки»… Ясмин… чай… жасмин… пицца…

– Ау, тебе плохо? – спросила Лариса.

Я вздрогнула.

– Нет, все хорошо, просто голова заболела.

Лара быстро открыла сумочку.

– Сейчас найду таблетки, всегда таскаю при себе аптечку.

– Мне надо позвонить, – пробормотала я, – срочно.

– Эй, вы куда? – возмутился Егор. – Еще не ответили на мои вопросы!

– Держи лекарство, – сказала Лариса.

Я увидела протянутый блистер и ощутила сильное головокружение.

– Это что?

– Бармалагин, – пояснила новая прима театра «Небеса», – отлично помогает при мигрени.

Я попыталась произнести хоть слово, но не смогла. Хотела сделать шаг, однако ноги не слушались. В голове снова вихрем крутились обрывки моих разговоров с разными людьми. «Кафе «Лермонтов», там вкусные пирожные»… «что в цветке, фляжка?»… «я играла у Вознесенского Катарину»… «Пиратов ее задушил», «Нам очень нужны деньги, я не посмотрела, какую книжечку отдала Розалии»…

– Ну вы даете! – вырвал меня из полуобморока голос Бочкина. – Бармалагин глотают от кашля, от боли он бесполезен.

– Да? А мне помогает, – растерялась Лариса.

– Сейчас вернусь, – из последних сил прошептала я, с трудом отрывая от пола весящие по сто пудов ноги.

– Ладно, отпущу вас, ответите на вопросы вечером, после спектакля, – прогремел Бочкин. – Можете сами выбрать, в каком кафе встретимся. Предлагаю заведение «Дом Мазарини» в двух шагах от театра, там варят чудесный кофе.

«Капучино, капучино, капучино… – твердил мне тихий внутренний голос, – дают же чек… камера… чек… камера…».

– А на вынос у них стаканы с подогревом, – бубнил Егор. – Я прошу термоупаковку, она сохраняет напиток горячим целых два часа. Ну как, Степанида?

– Звучит, словно приглашение на свидание, – хихикнула Лариса.

Я заморгала. Свидание? С кем? С Бочкиным?

– Ой, как я ее люблю! – вдруг воскликнула актриса и прибавила звук у радиоприемника, стоявшего справа от трехстворчатого зеркала. – Ла-ла-ла-ла… Певица Жасмин! Голос у нее такой нежный.

Егор тут же влез в разговор.

– Жасмин не настоящее имя. В жизни она Ясмин.

– Нет, – заспорила Лариса, – Сара Манахимова, я читала в Интернете. И совершенно неважно, что в паспорте у нее написано, она шикарно поет. Да еще и сама красавица.

– Я всегда говорю лишь то, что знаю, – уперся Егор, – не болтаю, как некоторые. Восточное имя Ясмин на европейский лад звучит как Жасмин. У нас Иван, у американцев Джон. Катя – Кэт, Маша – Мэри, Ясмин – Жасмин. Мне это в Египте в отеле объяснили. Не надо верить Интернету, там сплошное вранье.

Меня сковал ледяной холод. Жасмин… пицца… духи «Ночь»… пирожные… Оля Таткина…

– А еще в «Доме Мазарини» вкусные десерты, – ворвался в уши противный голос полицейского. – Но если вы, Степанида, хотите дать необходимые для раскрытия дела показания в другом месте, то…

У меня в голове раздался щелчок, и лед, сковавший тело, мгновенно растаял, стало невыносимо жарко.

– Лучше умереть, чем пойти на свидание с Бочкиным, – неожиданно для себя самой выпалила я. – Даже если на Земле не останется ни одного мужчины, даже если мне пригрозят немедленной смертью, я постараюсь держаться от Егора Михайловича на расстоянии в тысячу метров. Нет, в миллион! В миллиард! Убегу на Северный полюс босиком!

Лицо парня вытянулось, он обиженно прогудел:

– Почему? Что я сделал плохого?

– Все! – топнула я ногой. – В вас отвратительно все – от одежды до поведения. От грязных волос до нечищеных ботинок. От занудства до хамства.

Лариса расхохоталась, а я вылетела в коридор и побежала во двор, на ходу набирая номер Якименко.

Когда я минут через пятнадцать, слегка успокоившись, вернулась в гримерку, Лариса сказала:

– Ты ему нравишься.

– Кому? – устало спросила я.

– Егору, – со смехом пояснила актриса. – Он на себя суровость напускает от смущения, а допросы с пристрастием устраивает, потому что не понимает, как к себе твое внимание привлечь. Дурачок. Ты убежала, а он тут чуть не зарыдал. И принялся у меня выпытывать, чем твой гнев вызвал. Ой, как ты его отчехвостила!

– Некрасиво получилось, – смутилась я, – зря наорала на парня. Хотя ботинки надо чистить. Ну все, начинаем гримироваться…

– А ты только на проекте «Ромео и Джульетта» работаешь? – спросила Лариса, разглядывая себя через сорок минут в зеркале. – На «Отелло» не останешься? Мне Лев Яковлевич дает роль Дездемоны.

Я опустила глаза. Ох, боюсь, мы не скоро дождемся спектакля, где мавр убивает свою бедную жену.

– Странный он, этот Обоймов, – протянула Лара. – Все повторял: «Душенька, вы намного лучше его выкормышей, они все с прибамбахом». О ком режиссер говорил?

Я села на диван и, пытаясь не измениться в лице, ответила:

– Понятия не имею. Как ты поступишь, если Розалия Марковна выздоровеет и вернется в «Небеса»? Ведь ранее роль Дездемоны Лев Яковлевич обещал ей.

– А, – махнула рукой Лара, – когда это будет и будет ли вообще… И потом, я не собираюсь всю жизнь провести здесь. У меня далеко идущие планы. Поиграю тут недолго, меня непременно заметят другие режиссеры. Жизнь прекрасна, все лучшее у меня впереди.

– Тебе не жаль Глаголеву? – тихо спросила я.

– Эту вредную старуху? – заморгала Лара. – Ни секунды. Поверь, она ужасный человек, очень надеюсь, что господь ее еще сильнее накажет. Что за шум в коридоре? Посмотрим.

– Не надо, – остановила я ее, – это приехала полиция.

– Зачем? – удивилась она.

Я сделала вид, что сосредоточенно перебираю кисти. Зачем? Неправильный вопрос. Следует спросить: за кем? За тем, кто наконец-то должен ответить за свои преступления.

Глава 34.

Спустя неделю, я сидела в кабинете у Игоря Сергеевича и разговаривала с ним и еще с двумя мужчинами: Николаем Михайловичем и Вадимом Олеговичем.

– Давайте еще раз, по порядку, – попросил последний.

Я подавила вздох. Ну почему полицейские так любят ходить по кругу?

– Устали? – заботливо поинтересовался Николай Михайлович.

– Нет, – улыбнулась я. – Просто собираюсь с мыслями, чтобы ничего не забыть. Понимаете, я все время думала об этом маньяке, а потом вдруг стало понятно: корни этой истории зарыты в театре «ОЗА». У Альберта Сергеевича Вознесенского, наверное, были проблемы с психикой. Он настоящий фанатик, думал лишь о театре, все остальное его не волновало. Во взрослых артистах режиссер разочаровался, решил работать с проблемными подростками. Полагал, что у них большой запас негативных эмоций, но они еще не растеряли непосредственности и остроты реакции. Отбор в новую труппу был суровым, детей нещадно отбраковывали. Вознесенский открытым текстом говорил: ему не нужны благополучные спокойные ребята из хороших семей, таких он не возьмет. Но один мальчик, как раз из приличной семьи, решил во что бы то ни стало попасть к Вознесенскому, а его мать, профессиональная актриса, взялась помочь сыну.

Я прервала рассказ и посмотрела на слушателей.

– Не знаю, так ли обстояло дело в действительности. Естественно, я не присутствовала при создании «ОЗА», но у меня замечательная память. Я сложила все услышанное мною от разных людей, и получилась картинка. Думаю, актриса и ее сынок разыграли перед Берти этюд на тему «Несчастная бабушка и внук-негодяй». Мать была талантлива, ее ребенок тоже не бездарен, и они сумели обмануть Вознесенского, он взял юношу в коллектив. Маленькая деталь: Наина Федоровна Пряхова вскользь обронила в беседе, что ее гражданский муж считал себя прекрасным психологом, любил повторять: «Я вижу людей насквозь, от меня ничего нельзя скрыть». Поэтому режиссер не проверил у юных артистов документы. И его помощница Настя Алферова тоже этого не сделала – в самодеятельном театре зарплату не выдают, договор не подписывают, зачем заглядывать в бумаги школьников? Альберт Сергеевич верил в собственное умение распознавать людей и в то, что он никогда не ошибается. Анастасия же верила ему, своему кумиру. Это и позволило актрисе с сыном осуществить задуманное. Юноше исполнилось семнадцать лет, а Вознесенский установил для своих воспитанников возрастной ценз от двенадцати до четырнадцати. Но паренек был щуплым, невысоким, вот и сошел за подростка. И он на всякий случай скрыл свое настоящее имя. Напомню, его мать была вполне успешной актрисой, и Берти мог сделать стойку, услышав знакомую фамилию. Поэтому в труппе появился Борис Пиратов. Дальнейшее известно – «Отелло» задушил «Дездемону». Я думаю, подросток так хотел хорошо сыграть сцену, что не понял, как убил Олесю. В день, когда случилось непоправимое, он сильно нервничал, ведь Колкина каким-то образом узнала о нем правду. Как ей это удалось, останется неизвестным, но девочка в утро перед своей гибелью была настроена решительно – собралась после репетиции сообщить режиссеру правду про Пиратова. А это означало, что Вознесенский вытурит юношу из группы, он опять не поступит в театральный вуз и загремит в армию. Представьте, в каком расположении духа парень поднялся на сцену. Берти, как назло, был настроен особенно сурово. Он безостановочно шпынял своих питомцев, орал на них, требовал от Отелло: «Души ее, души! Больше эмоций!» И юный актер сдавил горло Олеси изо всех сил. Не думаю, что Борис планировал убить партнершу, он просто, как говорят актеры, «заигрался». Приди ему в голову идея лишить Колкину жизни, он мог бы подстеречь ее в темном углу и стукнуть кирпичом по голове. Согласитесь, глупо убивать на сцене у всех на виду. И Боря, буду пока его так называть, мне кажется, жалостливый человек.

– Ничего себе, – поморщился Вадим Олегович. – На нем столько трупов.

– Да, он жестокий убийца, отвратительный тип, – кивнула я. – Но обратите внимание: перед тем, как устроить пожар, Борис всегда поил своих жертв сильным транквилизатором, чтобы они отключились, не мучились в огне. Причем поджоги организовывал в безлюдных местах. Наверное, не хотел причинить вред посторонним людям.

Вадим Олегович крякнул, а Николай Михайлович с интересом посмотрел на меня.

– Степанида, мы не раз беседовали с убийцей. Поверьте, это жестокий, ни капли жалости не имеющий человек, вовсе не пироман. Он действовал по расчету, полагая, что огонь, а потом вода, которой будут его заливать, уничтожат все оставленные им следы.

– И, надо сказать, расчет был правильный, – буркнул Вадим Олегович.

– А транквилизатор мерзавец добавлял, чтобы жертва не могла кричать и ненароком привлечь внимание случайных прохожих. Вдруг им удалось бы сбить пламя и спасти погибающего человека? – продолжил Николай Михайлович. – С той же целью преступник выбирал пустынные места.

Мне стало зябко.

– У Степаниды такой характер, – вклинился в беседу Якименко, – она пытается найти крупинку добра даже в законченном подлеце. Степа, расскажи, как ты поняла, почему негодяй решил убивать бывших актеров детского театра спустя столько лет. Что, на твой взгляд, его заставило разыскать их и планомерно уничтожать?

– Думаю, маньяка спровоцировала Розалия Марковна. То есть не она, а решение Обоймова поставить «Отелло», – вновь заговорила я и запнулась. – Извините, я путано говорю. Что-то очень холодно в кабинете.

– Сейчас чай сделаю, – пообещал Якименко и пошел к подоконнику.

– Начну с начала, – вздохнула я. – Глаголева всегда стремилась играть главные роли, и она их раньше получала. У нее были деньги, известность, она все положила на алтарь искусства, даже отказалась от новорожденной дочери. Но постоянно жить на вершине славы удается считаным единицам, актриса постепенно утратила прежние позиции и очутилась в театре «Небеса». Полупустой зал, бесталанный и глупый Обоймов, партнеры-пенсионеры, маленькая зарплата, забвение прессы… И тут вдруг вахтером в «Небеса» устраивается Наина Федоровна, которой очень хочется хоть с кем-нибудь поболтать о до сих пор горячо ею обожаемом Альберте Сергеевиче. К сожалению, людей, лично знавших гениального Берти, становится все меньше, поэтому Пряхова радуется, когда видит Глаголеву. Она готова общаться даже с актрисой, которая ее однажды обидела. Клюев, присутствовавший в тот момент, когда она окликнула Розу, узнает костюмершу, а потом говорит приме театра: «Наина жила с Вознесенским, была с ним до последнего. Интересно, не у нее ли записные книжки режиссера?» Предполагаю, что именно после этих слов Ивана Сергеевича в голове Глаголевой рождается план. Она отправляется к Пряховой, предлагает ей место домработницы, считая это огромной честью, а взамен требует записи Берти. Наина Федоровна наотрез отказывается от «заманчивого» предложения, однако ее дочь продает Глаголевой один блокнот, не открывая, а внутри еще лежит фото труппы «ОЗА» и подписанная детьми клятва, где перечислены данные ребят. Дези совершенно случайно вытащила материалы к «Отелло».

Я передохнула и продолжила:

– Несмотря на возраст, Розалия Марковна активно и умело пользуется компьютером, у нее есть ноутбук и айпад. Актриса на всякий случай перефотографировала все странички и сохранила их в электронном виде. А потом предлагает Обоймову сделку: Лев Яковлевич ставит «Отелло», вернее, перенесет на сцену замысел Альберта Сергеевича, а в главной роли, естественно, выступит сама Глаголева. Поскольку все работы Вознесенского вызывали невероятный интерес, значит, «Отелло» тоже ждет шумный успех, и Обоймов хватается за эту идею. Лев Яковлевич сразу понимает, какой ценный материал предлагает актриса. И, думаю, его очень взволновал вопрос, где Розалия взяла записи. У директора «Небес» рождается идея. Под картинками с изображениями мизансцен Берти делал очень краткие пометки, типа «Олесе рыдать», «Борису упасть». Текста мало, но Льву Яковлевичу, как, впрочем, и Розалии, становится понятно: Вознесенский репетировал «Отелло» с какой-то труппой. И Обоймов несется к Глаголевой, чтобы выяснить, не знает ли та, с кем работал Берти. А Глаголева-то в курсе дела – она же пила чай с Наиной Федоровной. Пряхова обожает поговорить о любимом человеке, ее ни о чем и спрашивать не надо, сама все выложит. Мне она тут же разболтала про «ОЗА», правда, ни словом не упомянув о трагедии, которая случилась, когда подростки отрабатывали последнюю сцену пьесы. Наверное, Наина Федоровна, выпив вина и полакомившись тортом, который притащила Розалия…

– Секундочку! – остановил меня Вадим Олегович. – Откуда Глаголева узнала о вкусах Пряховой?

Я улыбнулась:

– Думаю, ниоткуда. Актриса очень хотела заполучить записи Вознесенского, вот и решила изобразить человека, который примчался в гости чайку попить, о прежних временах поговорить. А правила приличия предписывают визитеру прихватить тортик и бутылочку. А уже позже, занося в компьютер данные из книжки Берти и не надеясь на свою память, она записала адрес Наины, отметив: любит сладкое вино и торты. Мне кажется, прима театра «Небеса» не оставляла надежды заполучить и другие блокноты – лучше, конечно, бесплатно – и собиралась вновь навестить Пряхову. Поэтому взяла на заметку, с чем к той лучше прийти. И я просто уверена, что Наина Федоровна рассказала ей все про театр «ОЗА».

– Что ж, похоже на то, – согласился Вадим Олегович.

Я сосредоточилась и повела рассказ дальше:

– Лев Яковлевич просит Розу сообщить ему, где можно найти артистов Берти. Та не соглашается, потому что боится: вдруг директор отнимет у нее роль Дездемоны? Разговор переходит в скандал, его слышит соседка, которая дала актрисе денег в долг на приобретение блокнота (у самой-то примы кошелек пуст, она почти нищая, а ее роскошная, на первый взгляд, одежда сплошной фейк). Обоймов и Глаголева громко выясняют отношения, а Наташа незримо при сем присутствует, стоя в своей прихожей. Она уважает Розалию Марковну, помогает ей по дому, подкармливает, приносит вещи из своего магазина, поэтому внимательно следит в глазок за развитием событий, чтобы в случае чего успеть прийти на выручку пожилой даме. У актрисы четкий, прекрасно поставленный голос, Обоймов привык кричать на репетициях, дверь в квартиру Наташи хлипкая, и все слова долетают до слуха соседки беспрепятственно. В конце концов Лев Яковлевич и Розалия перестают ругаться и начинают мирно беседовать. Наташа не очень понимает, о чем речь, но хорошо помнит, что говорила парочка. «Ты будешь королевой в главной роли, но подумай, кто твои партнеры, – убеждает Обоймов Глаголеву. – Идиот Клюев? Полубезумный Ершов? Да они любую постановку завалят!» Потом оба уходят, соседка не знает, чем завершилась их встреча.

Я взяла чашку, протянутую Игорем Сергеевичем, отхлебнула обжигающий чай и продолжила:

– Вскоре после того скандала Розалия погасила долг соседям. Откуда она взяла деньги? Она совсем не богата и не имеет обеспеченного спонсора. В любовниках у нее бывают далеко не зажиточные молодые парни, и максимум, что она от них получает, это подарки, современные гаджеты, например, айфон. Так где Глаголева раздобыла «тугрики»? Скорей всего, продала Обоймову не только блокнот Берти, но и список артистов театра «ОЗА». С одной стороны, Розалия опасается, что ее лишат роли Дездемоны, но с другой – прекрасно понимает: Клюев не Отелло и Яго из Ершова – как из слона балерина. Глаголева мечтает о шумном успехе, поэтому рискует, передает Льву Яковлевичу сведения о подростках. Найти человека, если знаешь его данные, не так уж трудно, достаточно заглянуть в соцсети, твиттер или порыться в других закоулках Интернета.

– Секундочку, – притормозил меня Николай Михайлович. – Мне не ясно пока, как вы догадались, что замыслил Обоймов. Как вам пришла в голову мысль, что режиссер решил отыскать когда-то юных артистов?

Я ответила:

– Лариса Лагина подсказала. Она бросила в гримерке фразу: «Обоймов такой странный. Он пару раз обмолвился: «Вы намного лучше его выкормышей». Что Лев Яковлевич имел в виду?» Я сразу вспомнила рассказ Наташи о бурном разговоре на лестнице и поняла задумку постановщика. Вот почему в театре не так давно внезапно появились Оля Таткина и Светлана Мускатова. Лев Яковлевич экономит на всем, а тут вдруг нанял еще одну актрису, сделал для нее ставку. Таткина, правда, работает костюмером, она боится сцены. Может, на нее так подействовало убийство Колкиной, произошедшее на ее глазах? Ольга постоянно говорит о своем желании играть, твердит, что выучила наизусть весь репертуар, но когда Розалия Марковна попала в больницу, не воспользовалась шансом, убежала. Зато Лариса, испытывающая лютую ненависть к Глаголевой за то, что та бросила Фаину, ее подругу, немедленно схватилась за возможность блеснуть перед публикой и в одночасье стала звездой театра «Небеса», любимицей Обоймова. Мускатова ранее служила актрисой в никому не известных коллективах, но в «Небесах» ее вводили на хорошие роли. Почему? Думаю, Лев Яковлевич надеялся, что воспитанницы Вознесенского вспомнят все, чему их учил гениальный режиссер, рассчитывал, что Таткина преодолеет страх перед сценой, Мускатова прыгнет выше своей головы, и «Отелло» получится именно таким, каким его задумывал Берти. Не знаю, удалось бы Обоймову заманить в театр Сергея Маркова, Мирона Львова и очень успешную Алену Косолапову, но он мог предложить им антрепризу. Вот о чем владелец «Небес» и понятия не имел, так это о том, что в его театре давно служит та самая актриса, мать Бориса Пиратова. Обоймову было понятно – собрать всех членов «ОЗА» непросто, и он не торопился. Тем более что ему предложили еще один проект, спектакль «Ромео и Джульетта», с которым предстояло съездить за счет щедрого спонсора в Париж. Лев Яковлевич готовит постановку для фестиваля во Франции и одновременно занимается «Отелло». Однако никому из артистов о книжечке Берти не рассказывает, о ней знает лишь Розалия, поэтому та актриса и ее сын, постоянно приходящий к матери, не нервничают. Потом в театре появляется Таткина, и лже-Борис ее узнает.

– А она его, значит, нет? – спросил Вадим Олегович.

Я допила чай.

– Вы правы, не узнала. Тот, кто называл себя когда-то Пиратовым, отпустил бороду, усы, наголо побрил голову. Петр Иратов совершенно не похож на мальчика, который задушил несчастную Олесю Колкину. Он не стал актером. Зато получил два высших образования. Видно, пытался вытравить из себя любовь к театру, но ничего не получилось. В конце концов он окончил режиссерские курсы и сейчас мечтает применить полученные там знания на практике.

– Как вы поняли, что Пиратов это Иратов? – перебил меня Николай Михайлович.

Я потерла онемевшие колени.

– Сейчас объясню. Извините, если говорю длинно и путано. Думаю, появление в «Небесах» Таткиной Петра не испугало. А вот приход Мускатовой, кстати, тоже не узнавшей «Борю», его насторожил. Иратов кажется милейшим человеком, его считают в театре своим. Софья Борисовна тоже очень приятная дама, добрая, готова всем услужить, помочь, поддержать человека. В «Небесах» никто не запирает двери гримерок, служебный вход, Лев Яковлевич оставляет открытым свой кабинет. Полагаю, Петя пошарил у режиссера в столе и нашел там часть записей Вознесенского.

– Правильно, – кивнул Игорь Сергеевич. – А еще увидел список детей, сообразил, что задумал Обоймов, и понял: он в опасности. Пусть Таткина с Мускатовой его не узнали, но остальные-то могут опознать.

– И, между прочим, он не ошибся, – мрачно подхватил Вадим Олегович. – Иратов рассказал нам, как подстерег Маркова у служебного входа театра, где тот играл, прикинулся его поклонником, а Сергей сразу ахнул: «Борис! Вот неожиданность! Чем занимаешься? Где работаешь? Ты связан с театром?» Марков был приветлив, не отвернулся от «Пиратова». Наоборот, Сергей вообще-то замкнутый, со всеми державший дистанцию человек, был искренне рад, предложил ему посидеть в кафе. Но Петр сказал: «Там шумно. Давай лучше возьмем кофейку и поболтаем в твоей машине. Поехали, я знаю место, где прекрасно варят капучино и продают замечательные сэндвичи». Сергей с радостью согласился. Иратов сел к нему в автомобиль, показал дорогу, потом сходил за напитком и едой… Дальнейшее понятно. Когда Марков впал в одурманенное состояние, лже-Борис ушел, оставив на заднем сиденье самовоспламеняющееся устройство…

Теперь я внимательно слушала.

Глава 35.

Не зря Иратов получил два высших образования, он легко справился с задачей. Полазил по Интернету и нашел «рецепт» состава, который хорошо вспыхивал и бурно горел. У смеси был лишь один недостаток – после того как таблетки бармалагина помещались в специальный раствор, счет шел на минуты. Сделать устройство, которое можно было бы оставить в чужой машине утром, чтобы оно вспыхнуло вечером, у Петра не получилось.

Мирон Львов тоже сразу узнал бывшего артиста «ОЗА». Иратов прикинулся зрителем, который принимал участие в телесъемках и запутался в лабиринтах бывшего завода «Алибр», подошел к гримвагену якобы с желанием спросить, как найти выход, а дальше получилось, как с Сергеем. Львов приветливо встретил бывшего знакомого, достал из сумки термос, бутерброды. Мужчины, нарушив служебную инструкцию, сели в гримвагене, поужинали…

Когда Мирон впал в бессознательное состояние, Иратов сунул в ящик тумбочки адскую смесь и быстро удалился.

А вот с Косолаповой получилось иначе. Петр никак не мог пробиться к Алене, ту после спектакля всегда окружала толпа поклонников. Он сделал несколько попыток, один раз даже закричал:

– Алена, я тут!

Подумал, что она тоже его узнает, и дальше все покатит как по маслу. Но актриса встретилась с Иратовым взглядом и равнодушно отвернулась. Остается лишь удивляться, почему мужчины сразу опознавали «Борю», а женщины нет. Вероятно, они менее наблюдательны.

И тогда Петр придумал особый ход. Надел дорогой костюм, очки, подкараулил Алену, когда та вечером выходила из фитнес-клуба, и «случайно» ее толкнул. Она пошатнулась, Иратов рассыпался в извинениях, пустил в ход все свое обаяние, пригласил ее выпить кофе. А там, между прочим, сообщил, что владеет весьма успешной строительной компанией. Естественно, он тщательно подготовился к беседе, прочитав в интервью Косолаповой, что она мечтает о просторном жилье. И прямо сказал: могу сделать для вас хорошую скидку. Алена заинтересовалась предложением, а Иратов воскликнул:

– Чего тянуть? Поехали, покажу вам дом и апартаменты. Четыре комнаты, два санузла, лоджии… Хоромы обойдутся вам в пять миллионов рублей.

Алена не поверила своим ушам:

– Сколько? Вы шутите! Сейчас в Москве за такую стоимость даже двушку не купить!

Петр засмеялся:

– Вот почему строительный бизнес такое выгодное дело. Я назвал реальную стоимость квартиры, без навара, который должен получить. Вы мне понравились, это раз. И два, я узнал свою любимую актрису. Давайте договоримся: я вам квартиру по себестоимости, а вы потом, когда вселитесь, дадите парочку интервью, похвалите мой жилищный комплекс. Ох, простите, не предупредил, квартира-то без отделки. Но я помогу вам с ремонтом. О’кей? Не тороплю с ответом, подумайте, посоветуйтесь с близкими. А сейчас просто посмотрите на то, что я предлагаю. За просмотр денег не берут.

Иратов умеет произвести впечатление, и Алена, очарованная новым знакомым, согласилась. Петр сел в машину Косолаповой, они приехали на парковку к закрытому уже супермаркету. Тут «бизнесмен» сказал:

– К сожалению, на стройплощадке машину оставить негде. Можете одна пять минут посидеть? Я сбегаю за ключами, они у сторожа, и мы пойдем вон в тот дом. Красавец, да?

А на Косолапову уже начал действовать транквилизатор, который Иратов подбросил ей в десерт…

Вадим Олегович замолчал, Якименко махнул рукой.

– Дальше можно не продолжать, все понятно. Преступник сейчас дает весьма подробные показания. Его мать тоже. Степа, ты не ответила на вопрос, как поняла, что Пиратов это Иратов.

Я внезапно почувствовала, что невероятно устала. Только ведь нельзя заныть в присутствии трех мужчин, тем более что двоих из них я сегодня впервые увидела. И хотя я не понимала, по какой причине они уже в который раз просят меня повторить уже сказанное, придется это делать.

– Мы слушаем, – поторопил меня Вадим Олегович.

– Обоймов принес Ларисе в гримерку ведомость, где ей следовало расписаться за реквизит, – заговорила я, не удержавшись все-таки от тяжелого вздоха. – Я увидела в одной из граф четко выписанное «П. Иратов», и вдруг словно свет вспыхнул: если не смотреть на точку, получается Пиратов. А затем в голове щелкнуло: у Иратовой отчество Борисовна, вот и «родилось» у матери с сыном имя для юного артиста – Борис Пиратов. Если честно, я сама не знаю, почему так подумала. Ну… просто подумала. А еще вспомнила, как Петр очень хотел поехать один за вещами Глаголевой, а я навязалась его сопровождать. Вообще-то я никогда так не поступаю, но в тот раз… Извините, у меня нет объяснений своему поведению. Будто кто-то приказал, как бы внутренний голос, только не смейтесь!

– Даже не улыбнемся, – заверил Николай Михайлович, – очень хорошо понимаем, о чем вы говорите.

Я приободрилась и зачастила:

– И Петр меня обманул в квартире Глаголевой. Наврал, что Софье Борисовне нужен пласт от чайного гриба, и он его ищет. А соседка Наташа, когда я ее про этот самый гриб спросила, сказала: «У Розалии никогда ничего подобного не было». Зачем тогда Иратов рылся в шкафчике под подоконником? Та же Наташа говорила, что видела там под одним из баллонов книжку чуть больше телефонной и удивилась, а хозяйка ей ответила, что будто бы записывает перед сном свои мысли. Наверное, Розалия Марковна и правда сунула в заготовки блокнот с рисунками Вознесенского, а после разговора с соседкой перепрятала. Именно записные книжки режиссера Петр и пытался найти. Кстати, я первой открыла шкафчик, все трехлитровки и маленькая банка с вареньем стояли на полке, и больше ничего не было, я отлично это помню. Случайно я унесла ключи от квартиры Глаголевой, так Иратов позвонил и настойчиво просил их вернуть. Мол, должен отдать их матери, которая очень нервничает, а та Розалии. Наверняка опять мне наврал, решил в одиночку еще раз посетить квартиру актрисы и обыскать ее.

– Нет, – возразил Якименко, – вот тут Петр сказал правду. Софья Борисовна действительно разволновалась. Навещая Глаголеву в больнице, милейшая Иратова хотела выяснить подробности, откуда у Обоймова записная книжка Вознесенского и все ли блокноты попали в руки Льва Яковлевича. А в том, что владелец «Небес» читал заметки режиссера, мамуля с сыночком не сомневались. Петр прекрасно помнил: спектакль «Отелло», задуманный Берти, начинался с того, что действующие лица разбрасывали из похоронных урн пепел. А теперь та же идея пришла в голову Обоймову? Так не бывает. И если учесть появление в театре Таткиной и Мускатовой, то понятно, отчего Софья Борисовна разнервничалась. Вдруг Лев Яковлевич заполучил все записи, а в них есть рассказ о Борисе Пиратове и смерти Олеси Колкиной. Что, если существует дневник Берти? И Иратовы испугались, что Петра могут разоблачить, и думали лишь об одном – как отвести от него беду. Накануне смерти Фаины сыну Софьи удалось подслушать беседу Льва Обоймова и Глаголевой и узнать, что записи директору дала актриса. Поэтому Петр решил не спускать глаз с Розалии. Он очень хотел попасть в ее квартиру, но предполагал, что у нее может быть тайник и в театре, поэтому следовал за ней чуть ли не по пятам. Именно Иратов стоял на лестнице в подвал, где беседовали Лариса и престарелая прима. Увидел, как та шмыгнула за дверь, потом туда же проскользнула Степанида, и ринулся вдогонку, решив, что Глаголева спешит к своему тайнику. Ему таким образом тоже открылась тайна Розалии. Петр поторопился уйти, когда понял, что разговор заканчивается, но споткнулся на плохо освещенных ступеньках и едва не упал. Позже, вернувшись к матери, обнаружил, что потерял подвеску-ангела.

– Надо же, лже-Борис до сих пор его носил, – удивленно пробормотала я. – Петру следовало выбросить украшение, чтобы побыстрее забыть о случившемся в «ОЗА».

– Вознесенский гипнотически действовал на людей, – вздохнул Якименко. – Гениального режиссера обожали, перед ним преклонялись. Петр считал ангелочка своим талисманом, не расставался с ним никогда, полагал, что он приносит ему удачу. Кстати, Таткина и Мускатова тоже не снимали свои подвески. И Львов, если вспомнить интервью, опубликованное в журнале, не выбросил подарок Берти.

– Выходя из подвала, я увидела неподалеку от двери Иратову, – вспомнила я. – Наверное, она торопилась на поиски оберега сына.

– Точно, – согласился Игорь Сергеевич. – Но Софья Борисовна не нашла ангелочка и решила, что тот закатился в какую-то щель. Петр очень расстроился, когда мать вернулась с пустыми руками. Некоторое время спустя он сообразил: у него теперь есть возможность шантажировать Розалию. Если пригрозить актрисе открыть правду про Фаину, Глаголева живо отдаст все записи Берти. Но приме стало плохо, ее поместили в клинику, что напротив театра, Софья Борисовна вызывается сопровождать больную, сидит около нее в приемном покое, ждет, когда придут медики. Вдруг Розалия Марковна еле слышно шепчет: «Ключи… квартира… принеси»…

«Конечно, дорогая, – кивает Иратова. – Где они?».

«Театр… грим… Самое ценное… шкаф… кухня… под окном…» Тут появляется врач, актрису отправляют в реанимацию. Софья звонит сыну и велит ему: «Возьми в гримерке ключи от квартиры Глаголевой и поезжай туда. Осмотри шкаф в кухне под окном. Кажется, там старая карга спрятала записи Берти».

– Может, Розалия бредила? На полках под окном были лишь банки с соленьями и с вареньем, – протянула я. – Вот почему Петр сразу, едва я вышла, стал рыться в шкафчике! Представляю, как он злился из-за моего присутствия. Не найдя ничего, он решил вернуться попозже и спокойно, без надоедливой спутницы, обыскать кухню. А ключи-то остались в моей сумке! Странно, что меня не мучила икота.

– Нет, Глаголева находилась в ясном уме, – возразил Игорь Сергеевич. – Она сказала: «Самое ценное». Софья Борисовна, для которой самым ценным были бумаги Вознесенского, где могли быть сведения об убийстве, совершенном ее сыном, решила, что речь идет о записях. А Розалия Марковна имела в виду другое.

– Что? – спросила я.

– Выяснилось совершенно случайно, – пояснил Игорь. – Мы разговаривали с соседкой Розалии, Наташей, интересовались, не заметила ли она что-нибудь подозрительное или странное, а женщина сказала: «Когда я узнала, что Розалия Марковна попала в больницу, то решила ее проведать, принести баночку любимого варенья. Сейчас Розалия без сознания, но потом же она очнется и порадуется моей заботе. Банки с запасами я храню у Глаголевой в квартире. Пошла к ней, открыла шкаф под подоконником, вытащила стекляшку и… уронила. Джем вытек, гляжу, внутри пакетик, в нем серьги, сразу понятно, дорогие, с настоящими бриллиантами. Я лупу взяла и название фирмы увидела – «Картье».

– Значит, те подвески, которые Глаголева всегда носила, были копией? – вздохнула я. – А смотрелись подлинными. То-то я удивлялась, как актриса не боится их в гримерке бросать и при этом дверь не запирать.

– Вернемся к Пиратову-Иратову, – велел Вадим Олегович. – Хочется еще раз услышать ваши соображения.

Я послушно заговорила:

– Как только я поняла, что Иратов и есть Пиратов, у меня другая мысль возникла: где Розалия и Петр добыли горячий капучино для Мускатовой? Ведь в театральном-то буфете готовят растворимую гадость! Я, когда работаю, кофе не пью и кафе рядом с театром никогда не посещала. А тут Егор Бочкин вдруг решил пригласить меня в трактир и сказал, что в двух шагах от «Небес» продают прекрасный кофе в термостаканах. Ну мне и пришло в голову, что в любом ресторанчике теперь есть видеонаблюдение, можно просмотреть записи и увидеть, как Петр покупает капучино и уносит его. Это же улика, верно?

Якименко кашлянул.

– Глупость, да? – вздохнула я. – Конечно, он может сказать, что сам выпил кофе.

– Но идея проверить камеры интересная, – похвалил меня Вадим Олегович, – правильно мыслите.

– Вот только не понимаю, как Фаину заманили во двор, – призналась я.

– Капучино приобрела Софья Борисовна, – взял слово Николай Михайлович, – а Фаину с Мускатовой перепутал Петр. Кормилице положено выходить с корзинкой. Иратова за десять минут до начала спектакля утащила корзину из костюмерной и отнесла в гримваген. Планировала так: Мускатова, одевшись, заметит отсутствие реквизита, выскочит в коридор, а там ее поймает Петр и спросит: «Корзинку ищешь?» И любезно сопроводит ее в гримваген. Мать и сын все прекрасно рассчитали, но не предполагали, что в ситуацию вмешаются Розалия с Фаиной. Петр слонялся по закулисью, караулил Мускатову, когда та кинется искать корзинку. Наконец, она появилась. Правда, почему-то шла из коридора, который вел в технические помещения. Но времени раздумывать на эту тему у Петра не было.

«Света, – окликнул актрису Иратов. – Небось корзинку потеряла? Без нее ты сцену не сыграешь. Я только что был в гримвагене, она там. Пошли скорей, я помогу тебе по крутой лестнице мини-вэна подняться».

– Широкая одежда, капор с полями, маска на лице, – прошептала я. – И наверняка Круглова ничего не сказала в ответ, чтобы не выдать себя голосом, просто кивнула.

– Именно так, – подтвердил Якименко. – Иратов взял девушку под руку, та пошатнулась, он обрадовался: транквилизатор действует. Но Фаина просто очень нервничала, поэтому и оступилась. Петр отвел бедняжку в автобус, спрятал там свое устройство, запер дверь снаружи и сбежал. Гримваген вспыхнул факелом. Остается надеяться, что несчастная Фаина быстро задохнулась в ядовитом дыму горящего пластика.

– Вот ужас! – ахнула я. – А почему Иратов изменил своему правилу? Не заманил Светлану куда подальше, а решил убить ее во дворе театра?

– Ему просто не удалось пригласить Мускатову на прогулку, – пояснил Вадим Олегович. – Он пытался и так, и эдак к ней подкатиться, однако Светлана не реагировала на его предложения. А потом подошла к Софье Борисовне и заявила: «Ваш сын ко мне постоянно пристает. Я ему вежливо объясняю: спасибо за приглашение, но я не собираюсь идти с тобой в кино, ресторан и прочие места. Но Петр не понимает. Сделайте одолжение, угомоните сына. Если он не успокоится, я пожалуюсь Обоймову, попрошу его удалить из служебных помещений человека, который не имеет отношения к спектаклю. Мне совсем не хочется вас, Софья Борисовна, обижать, но Петя не понимает по-хорошему. А у меня сейчас очень ответственный момент, Лев Яковлевич велел мне учить роль Дездемоны, хочет сделать меня дублершей Розалии Марковны. Репетиции начнутся через несколько дней, мне совершенно не нужны стрессы». И Софья поняла: надо действовать очень быстро. А вдруг, когда Мускатова и Петр, которому Обоймов доверил роль Кассио, будут играть в паре, Света поймет, кто перед ней? Медлить нельзя, Мускатова должна погибнуть до того, как начнется работа над «Отелло». Таткину преступники хотели убить позднее.

– Она боится сцены, – пробормотала я, – Лев Яковлевич зря надеялся, что костюмерша сможет преодолеть страх. Ольга всегда старается не смотреть людям в глаза, косится в сторону. Потому и оказалась второй на очереди, что была не столь опасна. И мне кажется, Таткина с Мускатовой узнали друг друга, поэтому они и конфликтовали. Обе помнили, что они из неблагополучных семей, им, наверное, было очень неприятно вновь встретиться и работать в одном коллективе. Ну, согласитесь, некомфортно сталкиваться каждый день с женщиной, которая знает, в каком дерьме ты провела начало жизни. И еще. Знаете, когда Бочкин собрал всех в кабинете Льва Яковлевича, Иратова рассказала, как ходила опознавать труп. Я еще поразилась ее мужеству. Надо же, пожилая женщина, а решилась на такой шаг… Потом я удивилась: разве можно, просто взглянув на обгоревшие останки, определить, кто перед тобой? Софья Борисовна в ответ на мое недоумение что-то добавила про корзинку и отсутствие Светы на сцене. А Бочкин совсем не насторожился! Сейчас-то я понимаю, почему Иратова была уверена в личности погибшей: она знала, что в гримвагене суждено было сгореть Мускатовой. Но вот чего я не поняла, так это как Обоймов догадался, что Пиратов – это Иратов? У Берти в записках о Петре не могло быть ни слова, режиссер не знал, что Борис его обманул.

– Когда Обоймов начал готовить спектакль, он не сумел отыскать Бориса Пиратова, – пояснил Якименко, – всех нашел, а исполнителя роли Кассио у него не имелось, пришлось милейшему Льву Яковлевичу подбирать актера самому, и он обратил внимание на Иратова, решил рискнуть пригласить в постановку Петра. Ясное дело, Иратов согласился, он вначале тоже не понял, что задумал Обоймов, обрадовался: ведь ему досталась одна из главных ролей, а потом в театре начали появляться Мускатова, Таткина…

– Хорошо. Теперь займемся Ясмин, – перебил Вадим Олегович. – Степанида, отчего вам в голову вдруг пришла дикая, на первый взгляд, мысль о том, кто убил Гамидову?

Я судорожно вздохнула.

– Сама не пойму, почему в тот момент, когда я находилась в гримерке с Ларисой, вдруг сложила все вместе. Просто меня осенило. Раз! И пазл сошелся. Я все думала о маньяке. Если он убивает бывших актеров театра «ОЗА», то при чем тут Ясмин? Она же ни малейшего отношения не имеет к Вознесенскому. Может, было два убийцы? Один охотился на воспитанников Альберта Сергеевича, а другой на дочь Хайдара Гамидова?

Я примолкла и посмотрела на внимательно слушающих меня мужчин.

– И у меня вдруг мелькнула мысль: тогда оба преступника должны быть знакомы.

– Почему? – спросил Вадим Олегович.

– Они действовали одинаково, – пояснила я, – поджигали с помощью смеси простых средств и лекарства. Игорь Сергеевич сказал мне, что «зажигалки» во всех случаях идентичны. У меня аж голова от всех этих мыслей заболела. Я только-только сообразила, что Иратов и есть Пиратов, испугалась… и тут Лариса достала бармалагин.

Я стиснула руки в кулаки и прижала их к груди.

– Понимаете, да?

– Поясните, – попросил Николай Михайлович.

Я начала сыпать словами:

– Петр мне сказал, что видел моего «жениха» в кафе «Лермонтов» с черноволосой симпатичной девушкой в красном платье. Я решила, что Иратов специально решил расстроить меня, соврав, будто «любимый» мне неверен. Ход моих мыслей был таким: Михаил экономен, зря деньги не станет тратить и не мог пойти в «Лермонтов», ему эта кофейня никак не по карману. Но потом я вспомнила, что все время, пока находилась вместе с Невзоровым, возила его к Робертино Бризоли переодеваться, ему постоянно звонила какая-то девушка и что-то от него требовала, отчего он нервничал и злился. Мы приехали в театр, я представила окружающим своего жениха-стилиста. Честно говоря, я боялась, что Миша завалит задание, поскольку совершенно не похож на человека из фэшн-мира. И вдруг Невзоров перевоплотился, замечательно изобразил одного из наших. Я еще тогда подумала, что у него есть актерские способности. Потом Михаил куда-то делся. Позвонил мне только вечером и попросил приехать в круглосуточный молл. Ему, мол, понадобилась консультация по парфюмерии. Я нашла Невзорова в торговом зале, решила пошутить, подкралась к нему и голосом настоящей блондинки промяукала: «Помаду выбираешь?» Он так испугался! На нем лица не было, когда он обернулся. Хотя что страшного я сделала?

Я пару секунд молчала, передохнула и продолжила спокойнее:

– Мы немного поговорили о товаре, и Миша вдруг сказал: «А вон там торгуют продукцией фирмы «Бак»!

Конечно же, меня понесло в отдел, где нагло устроились люди, не имевшие права на реализацию нашей продукции. Вот только тревога оказалась ложной. Я начала искать Михаила, а тот словно испарился. Телефон его был вне зоны доступа. Минут через пятнадцать Невзоров возник передо мной с корзинкой, полной разного барахла. Создавалось впечатление, что он просто бежал по залу и хватал что попадалось под руку. Я сказала об этом Мише, он возразил, и тут его толкнула очень красивая брюнетка в красном платье. Мой спутник вдруг посерел и забормотал: «Жасмин, жасмин». Девица держала в руках флакон духов и нагло стала приставать к Невзорову. Я увела Мишу и спросила, чего он так испугался, а тот ответил: «У меня аллергия на жасмин». На следующий день я узнала от Игоря Сергеевича, что в машине сгорела Ясмин Гамидова, дочь криминального авторитета, которого полиция никак не может поймать. Оказывается, коллега Якименко, Андрей Валентинов, так мечтает посадить Хайдара, что даже пообещал купить квартиру тому, кто нароет компромат на Гамидова. Еще Игорь рассказал, что Ясмин очень любила все яркое: одежду, косметику, но при этом оставалась скромной, не хвасталась богатством отца. У нее была лишь одна неприятная особенность – она ходила неслышно, могла приблизиться к человеку незаметно и в упор задать вопрос, чем здорово всех пугала. И у Гамидовой была мурлыкающая манера говорить, ну прямо как у карикатурно-гламурных блондинок.

Я обвела взглядом сидящих в кабинете мужчин и осталась собой довольна: они слушали очень внимательно. Что ж, пойдем дальше…

– Да, чуть не забыла! Когда мы с Невзоровым были в парфюмерном отделе, он уронил барсетку, та открылась, и я заметила в ней полупустую упаковку бармалагина. Полицейский сказал, что пьет это лекарство от головной боли. А некоторое время спустя те же таблетки мне предложила Лариса. Присутствовавший при этом Егор Бочкин возмутился: «Бармалагин – лекарство от кашля!» Я бы и не стала принимать пилюли, потому что уже знала от Якименко: этот препарат совершенно не помогает при мигрени. А еще мне было известно, что именно бармалагин использовал поджигатель. Но ведь Миша это тоже знал! Тогда почему он соврал мне, что использует препарат как обезболивающее? Может, боялся вопроса: «Слушай, зачем тебе средство от кашля? Ни малейших признаков простуды у тебя нет!» А головная боль не имеет симптомов, заметных другому человеку. И я вдруг спросила себя: «По какой причине Михаил принимает бармалагин? Он выглядит здоровым!».

И я опять посмотрела на молчащих мужчин.

– Все это я вспомнила в гримерке, где накладывала макияж Лагиной. По радио стали как раз передавать песню певицы Жасмин, актриса сказала: «Я ее очень люблю, голос у нее такой нежный!» А Бочкин с умным видом добавил: «Жасмин это псевдоним, в жизни она Ясмин». – «Нет, Сара[26]», – заспорила Лариса. «Я точно знаю, – уперся Егор, – восточное имя Ясмин по-европейски звучит как Жасмин. Мне в Египте рассказали!» Я вдруг подумала: Миша испугался моего вопроса, заданного «мяукающим» голосом. Потом чуть не упал в обморок при виде брюнетки в красном платье и зашептал: «Жасмин, жасмин». А позже сказал про аллергию на этот запах. Но перед уходом из пиццерии Невзоров выпил чашку зеленого чая с жасмином и даже не поморщился. Ладно, он принял лекарство, которое я ему купила в аптеке, но ни один аллергик, даже объевшись антигистаминными препаратами, не притронется к продукту, который может спровоцировать у него отек Квинке. Кроме того, Михаил бывал в фирме «Бак» и никогда не жаловался на то, что в торговом зале витает аромат чубушника. А Оля Таткина щедро опрыскивается туалетной водой «Ночь», основная нота которой все тот же жасмин. Миша сидел около костюмерши и ни разу не чихнул. Может, он имел в виду Ясмин? Только называл ее Жасмин? Вдруг Петр говорил правду – он действительно видел Невзорова и Гамидову в «Лермонтове»?

У меня перехватило дыхание. Вадим Олегович взял со стола бутылку минералки и налил воду в стакан. Я справилась со спазмом и продолжила:

– Дальше я размышляла таким образом. У Михаила нет своей квартиры, он снимает халупу, отдает за нее большую часть зарплаты… Андрей Валентинов пообещал за улики против Хайдара «трешку»… Якименко запретил своим сотрудникам заниматься Гамидовым, но Миша мог ослушаться начальника. Невзорову необходима своя жилплощадь… Вероятно, он решил подружиться с Ясмин и через нее раздобыть информацию о Хайдаре… Захотел, образно говоря, стать укротителем Медузы горгоны. А потом что-то стряслось, и ему… ему пришлось…

Снова комок перекрыл горло. Но я «проглотила» его.

– Мне было очень трудно рассказать о возникших у меня подозрениях. Вдруг я клевещу на человека, который хорошо относится ко мне и не раз выручал из беды? Я себя ощущала кем-то вроде Павлика Морозова или Мальчиша-Плохиша. Но внутри постоянно звучал голос: «Ты не можешь промолчать». И я набрала номер Игоря Сергеевича. Теперь знаю лишь одно: Невзоров задержан. Больше мне ничего не сообщили, а вы постоянно заставляете меня повторять и повторять одно и то же. Я устала. Мне не по себе.

Из моих глаз помимо воли полились слезы.

Николай Михайлович вытащил из кармана упаковку бумажных платков и сунул мне в руку, а Игорь Сергеевич стал гладить меня по голове. И одновременно говорил:

– Ты права, Михаил загорелся желанием получить квартиру, стал следить за Ясмин. Узнал, что она ходит обедать в маленькое кафе, познакомился с ней. У них начался роман, и в конце концов девушка призналась, кто ее отец. Михаил прикидывался сотрудником турфирмы, он заверил Гамидову, которую, как ты правильно предположила, называл Жасмин, что ему все равно, из какой она семьи. Но стал очень осторожно задавать вопросы про ближайших родственников…

Я замерла, слушая Якименко. Даже слезы высохли сами собой.

– Дочь Хайдара была не в курсе дел отца, однако наивно рассказывала Михаилу, кто бывает у них в доме, с кем папа дружит. Михаил получил много интересной информации. В том числе узнал, что один высокий чин из прокуратуры регулярно приезжает к Гамидову посидеть в хамаме. Невзоров ни с кем не делился этими сведениями, копил их в надежде выловить совсем крупную рыбу и уж тогда пойти к Андрею Валентинову. Жасмин же совсем потеряла голову, врала дома, что едет в фитнес-клуб, а сама бежала к Мише. В конце концов девушка забеременела и заговорила о свадьбе.

Невзоров перепугался. Он понимал: Хайдар немедленно проверит жениха дочки и тут же выяснит, что он полицейский. Нет ни малейших сомнений, что бракосочетание не состоится, и неизвестно, останется ли Миша в живых. Гамидов легко мог отдать приказ лишить жизни того, кто обрюхатил его дочь до загса. У хитрого злого мужика неминуемо возникнут сомнения в искренности чувств Невзорова. В отличие от наивной Ясмин, он сразу подумает, что Михаил решил использовать девушку, чтобы приблизиться к ее отцу. Но даже если Невзорова не тронут люди Хайдара, за него возьмутся коллеги, будут выяснять, кто ему велел общаться с Ясмин.

А дальше начнутся большие неприятности.

В общем, куда ни кинь, везде клин. Миша попытался завести речь об аборте, но Жасмин разрыдалась: «Ты меня разлюбил. Но я никогда не убью нашего ребенка».

Невзоров дал задний ход, уверил подружку в своих чувствах. Та обрадовалась, собралась познакомить его с отцом, Миша оттягивал встречу… В конце концов Жасмин попросила его о свидании в кофейне «Лермонтов» и там поставила условие: или завтра Невзоров приезжает к ней домой и просит ее руки, или она расскажет отцу об их романе и своей беременности. Михаил вспылил, они поругались. Потом помирились и снова поскандалили. Затем оба сели в машину Ясмин, и у девушки началась настоящая истерика.

Невзоров кинулся в аптеку, выпросил у провизора транквилизатор, купил в «Лермонтове» пирожное, запихнул в него пару таблеток и прибежал к Гамидовой со словами:

– Пожалуйста, съешь и успокойся.

Почему Михаил просто не дал пилюли Ясмин?

Забеременев, она перестала пить любые лекарства и точно не приняла бы успокаивающее. А Невзоров хотел, чтобы она перестала рыдать и твердить о том, что признается во всем отцу. Ясмин обожала сладкое. Она откусила от пирожного и попросила:

– Принеси воды.

Миша обрадовался, что любовница успокоилась, и побежал за минералкой. Когда он вернулся, Ясмин была мертва. Невзоров видел не один труп, поэтому сразу это понял и перепугался до трясучки. Вот теперь ситуация действительно стала патовой.

Совершенно не понимая, почему Жасмин скончалась, Невзоров попытался найти выход из создавшегося положения и в конце концов решил представить кончину Гамидовой как дело рук маньяка-поджигателя…

– Он не знал, что преступник убирал только тех, кто связан с театром «ОЗА»! – закричала я, перебив Якименко. – Я хотела сообщить ему об этом, но Михаил оборвал разговор. Я была права, он испугался моего вопроса про губную помаду, потому что я произнесла его гламурным тоном, совсем как Жасмин. А та нахальная бабенка в молле, черноволосая, в красном платье…

Я задохнулась.

– Ну да, – мрачно подтвердил Игорь Сергеевич, – Михаил признался нам, что на секунду та женщина показалась ему ожившей Жасмин, но он взял себя в руки и пошел с тобой в пиццерию. И ждал, когда ему позвоню я. Тебя, Степа, Невзоров решил использовать как свидетеля своего алиби. Если вдруг ему зададут вопрос, почему он оказался рядом со строящимся киноцентром, он скажет: «Мы с Козловой делали покупки в «Максе». Миша решил подстраховаться на всякий случай. Вдруг его кто-то заметил рядом с моллом? Вот и позвонил тебе, вызвал в супермаркет. Помнишь, что горючая смесь срабатывает очень быстро? Михаил оставил тебя в отделе косметики, кинулся к служебному выходу, пересек паркинг, очутился во дворе стройки, поджег машину Ясмин и ринулся назад. Вошел в торговый зал, схватил корзинку, набросал в нее абы какой товар…

– Вообще говоря, это глупо, – вздохнул Вадим Олегович, – но могло сработать. Думаю, Невзоров надеялся, что маньяка не найдут. Главное, в момент пожара сам он бродил по магазину, и это подтвердит Степа.

– Полнейший идиотизм – рассчитывать на то, что Хайдар не станет искать убийцу дочери, – мрачно произнес Николай Михайлович. – У Гамидова полно людей, способных в пустыне найти нужную песчинку.

– А почему умерла Ясмин? – еле слышно спросила я.

– Резкая аллергия на транквилизатор, который Невзоров запихнул в пирожное. Плюс беременность. Именно в первом триместре женщина становится особо уязвимой. Михаил пошел за водой, отсутствовал минут десять, и их хватило, чтобы бедняжка задохнулась от анафилактического шока, – пояснил Якименко и тяжело вздохнул. – Если честно, я до сих пор в шоке от того, что парень совершил.

Мне неожиданно вспомнилось, как Михаил, раздевшись у Робертино, оказался в трусах с котятами. Я, увидев принт, развеселилась и сказала:

– У твоей девушки прекрасный вкус.

– Нет у меня никаких женщин! – возмутился Невзоров. – Некогда их заводить. И вообще, я жениться не собираюсь.

Бедная Ясмин, ей не стоило быть такой доверчивой. Нужно как следует узнать парня, прежде чем влюбляться в него.

«Княжна с тараканами… – вдруг шепнул тихий внутренний голос, – княжна с тараканами… – Я закрыла глаза. – Степа, никогда не поучай и не осуждай других, вспомни о своих собственных глупостях и просто пожалей несчастную дочь Хайдара[27]».

Эпилог.

Лето пролетело быстро. Настала осень, и у меня прибавилось работы. Роман Глебович решил расширить отдел Арни, и я почти поселилась в офисе, проводя собеседования с теми, кто претендовал на новые ставки.

Белка тоже крутилась колесом – они с Барашковым вовсю строят свой парк развлечений. Мы с бабулей почти перестали встречаться, никак не могли совместить рабочие графики. Да что там встречи, нам не всегда удавалось всласть поболтать по телефону. Вот и сейчас, едва я успела на вопрос Белки: «Все ли у меня в порядке?» – ответить: «Прыгаю, словно мышь, попавшая в миксер», как затрезвонил служебный аппарат, и мне велели бежать в кабинет к Роману.

По дороге я тщательно отрепетировала свою речь и приготовилась с порога заявить:

– Да, я вчера отказала в приеме на работу жене олигарха Зуева. Ей сорок два года, она ранее нигде не служила и хочет устроиться в «Бак» от скуки. Если Зуев грызет вам мозг, я готова сама с ним разбираться.

Но заготовленные слова застыли на языке, когда я увидела в кресле… Вадима Олеговича.

– Как дела, Степанида? – спросил он.

Я замерла на пороге.

Прекрасно знаю, что Розалия Марковна уже не играет в «Небесах», вместо Глаголевой в Париж поехала Лариса и очень понравилась тамошним зрителям. Обоймов собирается дать премьеру «Отелло» тридцатого декабря, но я на спектакль не пойду – не хочу неприятных воспоминаний. Слава богу, Звягин в связи с произошедшим отказался спонсировать «Небеса», на постановку «Отелло» денег дал какой-то другой спонсор. Иратовы находятся под следствием, их судьбу будет решать суд. Меня допрашивали сто раз! Что еще нужно Вадиму Олеговичу? Зачем он приехал в «Бак»?

Роман встал.

– Вы тут поболтайте, а я пока по делам съезжу.

Когда Звягин ушел, Вадим Олегович заявил:

– Степанида, ты очень понравилась нам с Николаем Михайловичем.

– Спасибо, – сказала я, – вы тоже очень приятный человек.

– И сейчас нам нужна твоя помощь, – продолжил собеседник. – С Романом Глебовичем мы все обсудили, он готов временно отпустить тебя.

– Куда? – не поняла я. – Зачем?

– Тебе все объяснят, – коротко ответил Вадим Олегович.

– Не хочу ничего слушать, – испугалась я. – До сих пор ноги при упоминании театра «Небеса» трясутся. Вы не имеете права заставлять меня работать в полиции!

– Конечно, не имеем, – спокойно согласился он. – Но ты все же дай мне возможность высказаться. И здесь беседовать не очень удобно, предлагаю поехать в наш офис. А потом я тебя назад доставлю. Пожалуйста, очень прошу, не откажи…

– Ну, ладно, – пробормотала я, ругая про себя Белку, которая дала мне слишком хорошее воспитание, не позволяющее отказывать людям в резкой форме.

Беседа с Вадимом Олеговичем затянулась не на один час, и в конце концов я сказала:

– Хорошо, вы меня убедили. Но я элементарно боюсь, что не справлюсь. И приключение может быть опасным.

– У тебя все получится, – заверил собеседник. – Помнишь, как несколько раз ты излагала нам с Николаем и Игорем свои мысли в отношении Иратова?

– Такое разве забудешь… – хмыкнула я.

Вадим Олегович улыбнулся:

– Мы слушали тебя и понимали: у девушки есть чутье, ум, осторожность, способность логически мыслить, из нее мог бы выйти прекрасный профессионал для нашей структуры.

– Нет, спасибо, мне лучше в фирме «Бак», – живо отреагировала я. – Согласилась помочь полиции всего один раз.

– Мы не простые полицейские, – уточнил Вадим Олегович, – а элитное, совершенно секретное подразделение. Якименко нас тогда специально позвал – хотел с тобой познакомить, ты поразила Игоря Сергеевича. И сейчас прекрасно справишься. Операция разработана в мельчайших деталях, рядом с тобой постоянно будет находиться наш сотрудник, очень перспективный молодой человек. По легенде – твой жених.

Я содрогнулась.

– Один мой «жених» сейчас находится в следственном изоляторе… Якименко справедливо опасается за жизнь Невзорова, боится, что того даже за решеткой найдут люди Хайдара, чтобы разорвать убийцу Ясмин Гамидовой на мелкие кусочки, поэтому Михаила поместили в какое-то тайное место.

– Ну хоть посмотри на него, – попросил Вадим Олегович, – жених так старался, чтобы тебе понравиться. Неделю готовился! И кстати, ты его прекрасно знаешь.

Меня охватило любопытство.

– Кого? Вашего сотрудника? Кто он?

Начальник секретного подразделения нажал на кнопку селектора:

– Таня, пусть входит…

Дверь в кабинет распахнулась, и в комнату вошел человек, при виде которого у меня отвалилась челюсть.

Давайте для начала опишу одежду красавчика. Его ярко-розовые брюки-дудочки обрывались на три пальца выше щиколоток. Торс обтягивала белая рубашка с кружевным жабо, которое у горла украшала ярко-желтая брошь в виде паука. На запястьях модника громыхали железные браслеты. Брючный ремень переливался множеством стразов. Фиолетовые ботинки на зеленой платформе, носки цвета взбесившейся пожарной машины и сумка в виде мешка, связанного слепой бабушкой из остатков своего прикроватного коврика, довершали образ. Волосы франта стояли дыбом, в левом ухе сверкала серьга-гвоздик. Вместе с чудищем в кабинет вплыло душное облако восточного аромата.

Вадим Олегович чихнул и с чувством произнес:

– Передушился ты, Егор!

– Бочкин! – заорала я, потеряв самообладание. – Это ты?

– Я, – гордо ответил идиот. – Ну, как выгляжу? Теперь ты не скажешь, что я немодно одет. Я скопировал модель с показа дизайнера… э… забыл, как его… Ладно, не важно. В журнале фотку нашел. Знаешь, как трудно было правильные вещи отыскать? В особенности этого хренового паука. И неудобно мне во всем этом до жути. Но ради успеха дела я готов потерпеть.

– Правильно, Егор, – сдавленным голосом одобрил Вадим Олегович. – По-моему, у тебя получился вполне убедительный образ владельца модельного агентства. Степанида, как тебе? Похож он на ваших мачо из мира моды?

– Нужно доработать детали, – выдохнула я. – А со мной обязательно должен сотрудничать Бочкин? Другого кандидата нет?

– Егор справится, – пообещал шеф специального подразделения.

– Ну можно он будет моим братом? – заныла я. – Не женихом, а? Пожалуйста!

– Степа, согласись, Егор Михайлович сильно изменился к лучшему, – ухмыльнулся Вадим Олегович.

Я ничего не ответила.

Если тебе постоянно твердят, что ты изменился за последнее время к лучшему, надо спросить себя: «А каким я был раньше?» И, меняясь к лучшему, нужно очень постараться не стать хуже.

Примечания.

1.

Историю знакомства Степы со Звягиными и того, как Козлова подружилась с Романом, читайте в книгах Дарьи Донцовой «Живая вода мертвой царевны» и «Женихи воскресают по пятницам», издательство «Эксмо».

2.

Ринго Старр (Ringo Starr) – барабанщик группы «The Beatles».

3.

Ник Мейсон (Nick Mason) – барабанщик группы «Pink Floyd».

4.

О том, как Степанида подружилась с Якименко и Михаилом, рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Клеопатра с парашютом», издательство «Эксмо».

5.

Из этических соображений специально не описывается подробно, из каких простых, доступных любому человеку материалов можно сделать «зажигалку». (Прим. автора.).

6.

Чарльз Берри – американский певец, гитарист, легенда рок-н-ролла. Ушел со сцены в 2012 г.

7.

Клошар – бомж (фр.).

8.

О том, как Белка познакомилась с женихом, рассказано в книге Дарьи Донцовой «Дворец со съехавшей крышей». Про родственников Барашкова и о том как Степанида жила у них, рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Княжна с тараканами», издательство «Эксмо».

9.

Искусство вечно – жизнь коротка (лат.).

10.

Сизиф – в древнегреческой мифологии царь Коринфа, который, перехитрив богов Олимпа, дважды избежал смерти, а за это был приговорен ими вечно вкатывать на гору камень, который всякий раз скатывался с вершины вниз. Отсюда выражение «сизифов труд», означающее бесконечную и безрезультатную работу.

11.

Хлеба и зрелищ. Автор крылатого латинского выражения римский поэт, сатирик Ювенал. «…Этот народ уж давно все заботы забыл. Сдержан теперь и о двух лишь вещах беспокойно мечтает: хлеба и зрелищ!» 10-я сатира.

12.

Крёз – последний царь Лидии (595–546 гг. до нашей эры), считался несметно богатым.

13.

Гебен – дайте (иск. нем.).

14.

Манже – есть (иск. фр.).

15.

Шанте – петь (иск. фр.).

16.

Буар – пить (иск. фр.).

17.

Хорошо, мой зайчик, хорошо (иск. нем.).

18.

Как Степанида обзавелась квартирой, рассказано в книге Дарьи Донцовой «Княжна с тараканами», издательство «Эксмо».

19.

Вохин – куда (иск. нем.).

20.

Найн – нет (иск. нем.).

21.

Вас ист дас? – Что это? (иск. нем.).

22.

Вассер – вода (иск. нем.).

23.

О детстве Степы подробно рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Развесистая клюква Голливуда», издательство «Эксмо».

24.

ВТО – Всероссийское театральное общество.

25.

Такого лекарства не существует. Есть препарат, который используют для создания самовоспламеняющихся смесей, но из этических соображений он здесь не называется.

26.

Настоящее имя певицы Жасмин – Сара Манахимова.

27.

О собственных глупостях Степаниды рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Княжна с тараканами», издательство «Эксмо».