Улица отчаяния.

Глава 5.

Я проснулся с колотящимся от ужаса сердцем, совершенно не понимая, где это я и чего я боюсь. Мало-помалу выяснилось, что нахожусь я в своей собственной спальне на верхнем этаже колокольни, а разбудил меня, по всей видимости, этот вот звук — какое-то непонятное, беспорядочное хлопанье и трепыханье. Моя голова гудела и раскалывалась. Ну да, начали с Макканном здесь, еще совсем рано было, а кончили вечером… нет, вечером мы не кончили, кончили мы… а не знаю я, когда мы кончили. Ночью. Мамочки, это ж сколько мы с ним выжрали? Я продрал наконец глаза, осторожно, чтобы не слишком тревожить голову, сел и увидел голубя, бешено носившегося по спальне. Голубь метался от стенки к стенке, оглашая комнату потрясенным, недоумевающим воркованием; в воздухе кружились перья и чего еще там у них бывает. Да, пух. Он со стуком врезался в закрытое окно, потерял еще несколько перьев и оставил на стекле кривое, быстро растекающееся пятно помета. Не удовлетворившись достигнутым, придурочная птица заложила крутой вираж и сделала второй заход — с тем же примерно успехом.

Пока я пытался сфокусировать толком глаза и выпутаться из простыней, голубь повторил этот маневр еще трижды. Он влетел в спальню через приоткрытую фрамугу (ведь не духом же святым) и хотел удалиться тем же путем, но неизменно промахивался на несколько сантиметров. Я упал с кровати, повалил колонку, исполнявшую обязанности прикроватного столика, обильно заляпал овчинный коврик какой-то бурой студенистой зюзей, пребывавшей до того в серебристой фольговой посудине, а заодно и залил его водой из стакана. Некоторое время я лежал, взирая на вязкую, медленно расплывающуюся по коврику мерзость и пытаясь понять, что это такое и откуда, а затем заметил в ее составе клочья мяса и пластиковую вилку и различил знакомый запах. Кэрри. Купил, наверное, ночью в какой-нибудь забегаловке.

Голубь еще раз врезался в стекло. «Придурок!» — заорал я и швырнул в него подушкой. Подушка угодила в приоткрытую фрамугу и там застряла; голубь крикнул что-то неразборчивое и заколотился в стекло с еще большим усердием. Я с трудом поднялся на ноги, подошел к окну, волоча за собой так и не распутанную простыню, выдернул подушку из фрамуги и начал махать руками, направляя неразумную птицу на путь истинный, то бишь в открытую щель. Нижняя, основная часть окна вообще не открывалась, так что ничего большего я сделать не мог.

Это было все равно что ловить небольшой пернатый взрыв. Голубь отчаянно заверещал, с лету нагадил мне на постель, долбанулся в стенку и начал бешено циркулировать вокруг люстры; затем спикировал в моем направлении, отвернул в сторону и еще раз попытался вышибить стекло. Я взглянул на загаженную им постель и загаженный мною коврик. Мелькнувшую было мысль выкинуть колонку в окно, чтобы следом улетела и эта мерзкая пернатая тварь, я отвел как негуманную; окно выходило на Винсент-стрит, и мне совсем не хотелось вышибить какому-нибудь прохожему мозги, вне зависимости, есть у него мозги или нет. В конечном итоге я решил оставить все как есть: повезет этому кретину — выберется сам, а нет — пусть ломает себе шею. Мое похмелье напоминало о себе все настойчивее и настойчивее.

Как только я открыл дверь на винтовую лестницу, голубь промелькнул над моей головой и рванул вниз. Я чуть постоял, переводя дыхание, а затем последовал тем же путем.

К тому времени, как я привел себя в состояние, мал-мала пригодное для общения с внешним миром, было уже чуть за полдень. «Грифон» , вот куда следовало мне направить свои стопы; если Макканн там, он, возможно, сумеет рассказать мне, что я вчера делал. Мы посидели в «Грифоне», потом ушли, потом… потом в моей памяти зиял провал, серое пятно, наполненное какими-то смутными тенями. Мы собирались где-нибудь поесть, так ведь?.. Вообще-то мы вроде бы направлялись в «Ашоку», но кэрри, но почему я принес кэрри домой, мы же вроде думали перекусить там, на месте… Из всего дальнейшего в моей памяти уцелел один-единственный момент: я брожу в темноте по поразительно пустынному — ни машин, ни людей — шоссе. И все. И почему это все мое тело болит и ноет, где оно набралось всех этих синяков и ссадин?

Я принял душ, а заодно обследовал себя на предмет видимых повреждений. Насчет ободранных ладоней и разбитых костяшек пальцев я уже знал, однако теперь выяснилось, что колени тоже рассажены в кровь, а на левом бедре вызревает здоровенный синяк. Лицо в полном порядке, никаких повреждений — кроме тех, что нанесены мне еще до рождения через все эти гены-хромосомы. Непохоже, чтобы я успел с кем-то подраться (вообще-то я в драки не ввязываюсь, но разбитые костяшки заставляли сильно задуматься).

Мое пальто обнаружилось на клиросе, оно было накинуто на большой самовар. Вся остальная одежда как в воду канула. Откуда-то сверху доносилось тревожное воркование, но высмотреть этого гада среди алебастровой лепнины и темных деревянных балок мне так и не удалось.

В высоком, шестьдесят футов от пола до потолка, помещении стояла жуткая холодина. Но это было дело поправимое, в моем хозяйстве имелся промышленный сушильный аппарат, работавший на парафине и сильно смахивавший на небольшой реактивный двигатель, намертво приваренный к большой железной тачке. Я запустил его и направил горячую струю с расстояния футов в двадцать на старый сундук со всяким тряпьем, чтобы одновременно греться, сушить голову и выкапывать какую-нибудь одежду взамен загадочно пропавшей. По счастью, в сундуке обнаружились даже парные — для разнообразия — кроссовки.

К этому времени я был уже как огурчик. Кофе, апельсиновый сок и бутылка «Айрн-брю» (старого, антидиетического извода) успешно перебороли обезвоживание моего организма, горсть парацетамола повергла головную боль в паническое бегство, а пара таблеток от морской болезни успокоила опасно колыхавшийся желудок, как ворвань — бушующую поверхность океана. И — нет, я отнюдь не был полон решимости повторить, а то и превзойти свои вчерашние алкогольные подвиги, теперь я не такой дурак.

Макканна там не было, зато был Крошка Томми. Томми семнадцать или восемнадцать лет; он тощий, высокий и бреет свою блондинистую голову наголо. Одевается он сугубо в черное, с головы до ног. Это у них, нынешних, стиль такой. Простота и суровость. Мой второй соучастник.

Если Макканн слишком стар, чтобы слыхать обо мне в моей Уэйрдовой инкарнации, то Томми слишком молод. Слишком молод, чтобы иметь хоть крупицу интереса ко всяким там Уэйрдам, для него даже панк — это нечто из далекого, прекрасного прошлого, а все, что раньше, — туманный, почти не поддающийся временной периодизации миф. Для него FrozenGold и ей подобные группы — это те же мультинациональные корпорации, только в сфере музыки: большие, бездушные, безликие и прибыльные, их интересы и ценности никак не пересекаются с его интересами и ценностями, а то и прямо им противоположны. В общем-то я и сам примерно того же мнения. Как бы там ни было, Томми тоже считает меня не хозяином моей церквухи, а сторожем. Он интересуется загадочным Уэйрдом даже меньше Макканна, а просто считает, что собор Св. Джута — это четкая база, мэн. (Дословная, к слову сказать, цитата. Только не спрашивайте, что же это делается, языковая мода всегда была вне моего разумения.).

— Выпьешь?

— А-а, это ты, своей собственной… Да, зажрал бы чутка белой.

Я заказал Крошке двойную водки, сам же ограничился шанди в облегченном варианте: пиво пополам с лимонадом.

— Слышь, Джим, — сказал Томми, — а нельзя еще полпинты крепкого для Зама?

— Можно, — сказал я, удивленно оглядываясь; мне как-то казалось, что Томми здесь один. — А кто это?

— Собака. — Томми ткнул пальцем куда-то вниз.

Под столиком лежал большой черный пес; его массивная башка покоилась на вытянутых вперед лапах. Такая себе помесь немецкой овчарки с волкодавом… а то и просто с волком. Пес поднял голову и зарычал, я тоже зарычал, в ответ на что он презрительно фыркнул, опустил башку на мощные, толщиной в мою руку, лапы и, по всей вероятности, вернулся к размышлениям.

— В пепельницу, самое оно и будет.

— Что?

— Крепкое. Попроси Беллу налить в пепельницу.

— Окурки вытряхнуть или как? — поинтересовалась маломерная тетка, заправлявшая стойкой, принимая мой несколько экзотичный заказ.

Секунду я молча взирал на ее ослепительно беззубую улыбку, однако не придумал ничего остроумного и ограничился тривиальным:

— Да ты там, Белла, как знаешь.

— Это твоя? — спросил я у Томми, садясь с таким расчетом, чтобы он находился точно между мной и далеко не беззубой пастью. Псина накинулась на пиво с молодым, задорным энтузиазмом и при этом — хотите верьте, хотите нет — расплескала из пепельницы меньше, чем я обычно расплескиваю из кружки.

— Не-а, дядькина. Повесил на меня, пока сам в больнице.

— И какую же это часть она ему отхватила?

— Да не, — ухмыльнулся Томми, — ему геморрой режут. Пара дней, и будет как огурец. Ты же не будешь никого кусать, правда, Замчик? — Он энергично поскреб собаку по загривку. Собака не выказала ни удовольствия, ни неудовольствия. — А ты, длинный, теперь это что, все больше по шанди?

— Ага. Вот жду Макканна, чтобы рассказал мне, как я выступал прошлой ночью.

— Ты там чего, наворотил что-нибудь?

— Возможно. — Я машинально взглянул на ободранные костяшки.

Пить вредно. Алкоголь — наркотик. Виски — яд, береги ребят. Да знаю я все это, кто же не знает. Просто так уж вышло, что спиртные напитки не запрещены законом, легкодоступны, считаются чем-то вполне нормальным, что существует почтенная традиция употреблять их гордо и с удовольствием, а затем страдать от неизбежных последствий, даже бахвалиться этими последствиями, и что эта традиция особенно сильна здесь, в Шотландии, и особенно на западе Шотландии, и особенно в Глазго и примыкающих к нему районах…

Я пью больше, чем следовало бы, но всегда с удовольствием, и я ни разу еще не просыпался с желанием выпить; воды, апельсинового соку, чего-нибудь шипучего вроде лимонада — это да, регулярно, сотни и сотни раз, но никогда, чтобы чего-нибудь покрепче. И буде такое со мной случится, я надеюсь вовремя опомниться, схватить себя за руку, задавить опасную тенденцию в зародыше. Я знаю, что все алкоголики начинают с опохмелки.

Но я-то не такой, я все понимаю.

Господи, это только подумать, сколько людей погубила пьянка, и каких прекрасных людей…

Лично я видел только одного человека, погубленного пьянкой, — своего отца, но уж он-то никак не был прекрасным человеком.

— Так что, с «Уай-эс-ти» [22] у тебя покончено, или что? — спросил я у Томми. Последние несколько месяцев он обеспечивал какую-то мебельную фабрику дешевой рабочей силой.

— Да, раньше времени. Они меня поперли.

— И за что бы это?

— Да понимаешь, я нюхал клей. Бригадир зацапал меня в сортире с мешком на голове.

— Ну ты и дерево, — изрек я, сокрушенно качая головой; мне не хотелось, чтобы мои слова звучали дидактически, по-взрослому.

— Дерево, — согласился Томми. — Даже клей и тот был не тот.

— Это как?

— На водной основе, ну или еще что, не знаю. Я ж целый час его нюхал, сидел на толчке и нюхал. Сперва вроде и потащился, ну вроде, знаешь, как звон в ушах. Ну, думаю, сейчас люки запарит, а вот те хрен. Сижу и шизею, с чего бы так, — банка вроде здоровая, да и воняла эта дрянь дико, шары на лоб.

— На водной основе… — Я снова покачал головой, чувствуя себя безнадежно взрослым. Разве таким я был в его возрасте?

— А не попробуешь, так и не узнаешь, — объяснил мне Томми. — Кто ж его может знать заранее?

«Не попробуешь, так и не узнаешь…» Такой подход к делу меня искренне восхищал. Семнадцать мальчишеских лет… Лично я в этом возрасте был параноидально осторожен. Зачем проверять что-то на себе, когда есть такие удобные подопытные кролики, как студенты-соквартирники? Более того, я отыскивал людей, годами сидящих на наркотиках, и вел за ними тайное психологическое наблюдение, я даже читал специальные медицинские журналы, чтобы узнать, к каким побочным последствиям ведет употребление наиболее распространенных наркотиков. Томми действовал прямо противоположным образом: не знаешь, так попробуй.

Я более-менее выжил, а вот что будет с Томми? Я буквально слышал его голос: «Стрихнин? Ага, дай-ка мне граммулечку…» Усраться можно. Младенцы и души невинные.

Этот сопливый говножуй даже героин пробовал, сам рассказывал. Помню, я тогда крайне его удивил — взял за грудки, притиснул к стенке и сказал, что, если он еще раз хоть притронется к этой дряни, я сдам его фараонам. Я бы в жизни такого не сделал, однако Томми проникся. «Лады, длинный, лады, только не поднимай хипеж. Да мне и так клей больше в кайф, только отходняк с него обломный, балда трещит». (На что я ответил: «Ох, господи…»).

Азохен вей! Эти нынешние дети!

А может, я просто завидую? Героин остался единственным, пожалуй, наркотиком, которого я не пробовал, я его попросту боюсь, ведь с моей-то легко привыкающей натурой раз попробуешь — и не слезешь. Психанутый Дейви начал было, а потом бросил, хотя и с большим трудом, и Кристину он тогда на время потерял, но у меня бы так не вышло, не смог бы я остановиться. Так что же, может, я действительно завидовал Томми, который сумел проникнуть в запретную для меня область? Не знаю.

И что я, спрашивается, должен был ему сказать? Не пробуй все эти штуки, которые испробовал я? Брось коноплю, кури травку? Отпадная, доложу вам, логика.

За торговлю одним из самых безобидных наркотиков, какие известны человечеству, ты поимеешь двадцатку строгого, за торговлю тем, что ежегодно сводит в могилу сотни тысяч людей, можно поиметь рыцарское звание.

Так что нет, я не знаю, что можно сказать ребятам вроде Томми. До знакомства с ним я даже не знал, для какой такой радости нюхают клей, а теперь знаю. Ради глюков, галлюцинаций. Дешевый, очень вредный, с коротким временем действия заменитель кислоты, после которого кошмарно болит голова.

Это как, тоже прогресс?

Пес поднял голову от насухо опустошенной пепельницы и негромко зарычал.

— Еще хочет, — перевел Томми, засовывая руку в карман черных брюк.

— Мне ничего, — сказал я, когда он взял пепельницу и двинулся к стойке. Пес посмотрел ему вслед и снова опустил голову на лапы.

— А он-то когда будет ставить? — крикнул я удаляющемуся Томми.

— Следующий круг за ним, — ответил тот, вроде бы — вполне серьезно. Я выпучил глаза. — Не, без балды, дядька отслюнил десятку специально псу на пиво, пока я за ним присматриваю.

— Зуб даю, он смоется раньше своей очереди.

Томми принес доверху налитую пепельницу и осторожно поставил ее на пол. Пес понюхал пиво и молча уставился на мальчишку.

— Хмм. — Томми задумчиво поскреб у себя в затылке. — Не хочет чего-то.

— Возможно, он хотел, чтобы пепельницу помыли?

— А что… эта зверюга иногда привередничает. — Он встал на колени и с непонятным мне бесстрашием поскреб собаке горло и подбородок. Мощные челюсти сильно смахивали на медвежий капкан, обтянутый зачем-то мехом. — Ты у нас зверюга привередливая, верно, Зяма?

Дверь распахнулась, и в бар вошел несколько зеленоватый Макканн.

— Господи, Томми, — сказал он, не прерывая целеустремленного продвижения к стойке, — я видел тебя в обществе разных скотин, но эта бьет все рекорды. — А затем подмигнул мне: — Ну, длинный, как головка?.. Доброе утро, Белла, мне как обычно.

— Привет, мистер Макканн, — вскочил на ноги Томми. К людям старше меня он относился с не совсем понятным почтением.

— Моя-то прекрасно, — обрадовал я Макканна, — а вот как твоя?

— Вот заглотну я все это, и ей сразу похорошеет, — сказал Макканн, ставя на столик пинту крепкого и рюмку виски, и сел напротив меня. Попутно он отпихнул собачью лапу и высокомерно проигнорировал воспоследовавший рык.

— Клин клином вышибаешь? — съехидничал я.

— Просто поддерживаю себя в пропорции, Джеймс, в ровной пропорции. Как говаривал по утрам один мой знакомый, больше пить не буду. И меньше не буду.

Он начал медленно, словно с опаской, отхлебывать из кружки. Крошка Томми счел наконец возможным сесть. Судя по доносившимся из-под столика звукам, собака тоже взялась за свое пиво.

Макканн ополовинил обе тары и заглянул под столик.

— Это что, Томми, твоя собака?

— Дядькина, — отрапортовал Томми. — Зам, так его звать.

— Это какой же у него тогда босс? — съюморил Макканн.

— А вот вы-то с ним, чего вы там творили той ночью? — нагло полюбопытствовал Томми.

— А тебе что, длинный, — подмигнул мне Макканн, — память отшибло?

— Плясали на шоссе, — сказал я. — А еще я знаю, что мы зашли куда-то за жратвой навынос.

— И всего-то? — расхохотался Макканн; по той или иной причине мои слова его очень позабавили. — Плясали на шоссе. Хе-хе-хе! — Он прикончил виски, потряс головой и повторил: — Хе-хе-хе!

— Под Санта-Клауса косит, — объяснил я Томми.

— Ты хоть помнишь, как мы отсюда уходили? — спросил Макканн.

— Да так, смутно.

— Ты назначил Белле свидание. — Он широко ухмыльнулся, продемонстрировав нам чересполосицу желтых настоящих и ослепительно белых вставных зубов.

— О, — смутился я. — Ничего, она поймет. — И оглянулся на стойку, но Беллы там не было.

— Потом мы пошли в «Ашоку», помнишь? Но ни за какими не навынос. Ты помнишь, как дрался на шпагах с управляющим?

Чего?

— Не помнишь, да? Все перезабыл? — Макканнова улыбка стала еще шире, теперь она охватывала самые задние коренные.

Мрак и тоска. В «Ашоке», в моем любимом индийском ресторане… Шпаги?

Ну, Макканн, если ты брешешь…

— Не боись, это понарошке на шпагах, а так на шампурах. Ты это для смеху, ржал все время.

— Уж мне-то, конечно, было смешно, а вот как ему?

— Да ему тоже.

— Слава тебе господи.

— Так ты помнишь эти пляски на… — Макканн подмигнул Крошке Томми, — на «шоссе»?

— Смутно.

— А ты помнишь, какой это был участок шоссе?

— Не очень. Только не говори, что прямо напротив полицейского участка.

— Нет. — Макканн снова подмигнул заранее ухмылявшемуся Томми и неторопливо отхлебнул из кружки. Я ждал.

— А стриптиз-то ты помнишь? — вопросил он театральным шепотом.

— Господи Иисусе…

— Так ты что, совсем не помнишь?

— Нет, — сказал я и безнадежно вздохнул. Так вот куда подевалась моя одежда.

— А тебе знаком… — Макканн упер руки в столик, подался вперед и наконец завершил фразу: — Обрубленный виадук?

Томми секунду поосмысливал услышанное, а затем громко фыркнул в стакан. Меня охватил неподдельный ужас, я смотрел на Макканна и буквально чувствовал, как глаза мои вываливаются из орбит.

— Боженька, — прошептал я, — милосердный…

— Да, — кивнул Макканн и весело побарабанил по столику пальцами.

— Боженька милосердный и сорок святых великозасранцев. — Я уронил лицо в ладони, посидел так немного и снова взглянул на Мак-канна. — Да как же нам это сошло?.. Да нет… нет… нет!

Я снова уронил лицо в ладони. Макканн заржал. Томми заржал. Я не знаю точно, но думаю, что и Белла заржала. Я не совсем уверен, что из-под стола не донеслось собачье ржанье.

Шоссе М-8 проложили прямо через Глазго; оно идет с северо-востока, поворачивает почти прямо на запад, огибает городской центр с севера, проходит между центром и Вест-Эндом, пересекает Клайд по Кингстонскому мосту и завершает нижнюю часть S-образного путешествия через город поворотом на запад, к Пейсли и Гриноку. Для строительства этой штуки очень много порушили, однако город каким-то образом выжил и получил в награду за страдания едва ли не самый быстрый в Европе маршрут от центральных районов к аэропорту.

Но были, конечно, и ошибки, кое-где появились не связанные с основной трассой объезды, ответвления, утыкающиеся в земляные насыпи, эстакадные развилки, повисающие одним концом в воздухе. Одна из этих дорожно-транспортных причуд возникла чуть к северу от виадука Соксихолл-стрит — бетонная эстакада, пересекающая шоссе и ровно никуда не ведущая, ее дальний, обрубленный конец сиротливо висит прямо над бегущим внизу потоком машин. Судя по широким бетонным ступеням на другом, норт-стритском конце, в какой-то момент проектировщики решили приспособить это чудо света под пешеходный переход, но было то давно и неправда, теперь эти ступеньки наглухо перекрыты, а со стороны Ньютон-стрит никакого строительства не наблюдается.

Гладкая, без единой зацепки, поверхность опор и высокие стальные ворота на входе должны бы вроде защитить бестолковый обрубок от излишнего внимания детей и придурков, однако встречаются придурки, способные преодолеть любые препятствия. Я перелез через ворота, пробежался по заросшему травой бетону и начал выплясывать у самого края этой дороги в никуда, в нескольких десятках футов от мчащихся внизу машин. А затем перешел к стриптизу. По свидетельству Макканна, я воспылал желанием распределить свои шмотки по всей стране, даже миру, а для того прицельно метал их в проезжающие по шоссе контейнеровозы. Оставалось только надеяться, что я поступил таким же образом и со своими кроссовками, а не оставил их наверху: в городе не так-то много людей, у кого одна нога одиннадцатого размера, а другая двенадцатого. Во всяком случае, теперь я понял, почему утром у меня были такие грязные ноги.

Затем подъехала патрульная машина, и Макканн крикнул мне, чтобы я смывался. Я перекинулся через край, повис на пальцах, свалился в кусты, ничего себе не поломал и с диким гоготом умчался в неизвестном направлении.

Ну, псих я, псих, кто же спорит. Я очень стараюсь действовать разумно и все-таки раз за разом удивляю себя какими-то дикими, крайне рискованными выходками.

И ведь все эта пьянка проклятая.

— А кто такой этот самый Тамблер, который к тебе приезжает? — спросил Макканн, когда мы трое, не считая собаки, сидели уже под сводами собора Св. Джута, снимая пробу с венгерского бренди и запивая его «Будвайзером». Точнее говоря, пьянствовали они, я же по-прежнему вел себя паинькой, пил исключительно апельсиновый сок и газированную артезианскую воду. Все тихо-мирно, и тут вдруг Макканн ошарашивает меня фамилией Тамбер (простим ему небольшую неточность).

Получается, что вчера по пьяни я что-то такое ему сболтнул. А ведь боялся я, всегда боялся, что однажды напьюсь и выдам кому-нибудь вроде Макканна всю свою игру, и тогда все вокруг узнают, что я не забулдыга-сторож, а кошмарно, отвратительно богатый… композитор? басист?.. одним словом — рок-звезда. Макканн перестанет со мной дружить — какая же дружба с человеком в миллион раз богаче тебя? Крошка Томми запрезирает меня за другое — за то, что когда-то, в семидесятых, я был главной движущей силой одной из тогдашних показушных, нарциссических и продажных рок-групп… и ни один из них не простит мне моего вранья. Мне и самому не хотелось бы врать, но ведь иначе же было никак… ладно, поздно об этом думать.

Так что же я ему сказал? И что теперь-то врать, чтобы не запутаться окончательно?

В подобных случаях лучше всего не слишком отклоняться от истины.

— Он из записывающей компании, которая выпускала пластинки этого парня. — Далее следовало уточнить обстановку. — А что, чего я там про него говорил?

По проходу неторопливо проследовал Зам; в его пасти было нечто сильно напоминавшее мою кроссовку.

— Ты собирался припарковать этот бульдозер прямо поверх евоного «порше».

Ох, господи. Да еще, наверное, не «этот», а «мой» бульдозер.

— Что, прямо так и сказал? — Я неуверенно хохотнул и с наслаждением высосал полбутылки «Будвайзера». Томми громко рыгнул. Из северного трансепта доносилось трудолюбивое чавканье. — Ну-у, — протянул я, — он, в общем-то, хочет посмотреть, как тут что, ну и… ну, я надеюсь, что он не увидит ничего такого, что, ну, ему не понравится.

— Типа, — заметил Томми, — полтыщи пивных бутылок в ковше бульдозера?

— Ну… да нет, мне же было сказано, чтобы пил сколько влезет, но с другой… не знаю. Пожалуй, мне просто не нравится, что кто-то там будет меня проверять… — Я пожал плечами и задумчиво приложился к бутылке. Пока что мое вранье выглядело вполне убедительно. На мой собственный взгляд. — Да чего там заранее трепыхаться, он же когда еще приезжает… двадцать первого, так он вроде сказал.

— Он что сюда, типа на Рождество? — лениво полюбопытствовал Томми.

— Не, вроде на один день.

— Так он что тогда, без машины будет? — спросил Макканн.

— Ну да, — кивнул я. — Прилетит, наверное.

— Так ты начинай уже перегонять бульдозер в аэропорт, — посоветовал Макканн. — Долгая история.

— Да хрен с ним, с бульдозером. У него и номера нет, и вообще руль слева. Так что я просто приберусь здесь малость и угощу его чаем.

— Без телеги всю эту посуду не выволочь, придется тебе брать напрокат.

— Да, пожалуй.

Я допил бутылку и тревожно посмотрел налево. Жующие звуки, доносившиеся все это время из северного трансепта, стихли, а затем сменились вроде как блюющими, в собачьем исполнении. Томми тоже взглянул в ту сторону, но без особого интереса. Вопреки моим предсказаниям, в «Грифоне» собака честно заказывала на всех, как только подходила ее очередь, и продолжалось это не менее часа. Белла даже позволила Крошке Томми отвести Зама в туалет — пресловутый дядюшка научил пса аккуратно мочиться в водосток. Перед уходом мы там немного перекусили — мы, кроме Зама, который презрительно отвернулся от бобов с паштетом.

— Он сел на высоковолоконную диету, — объяснил Томми.

— Бобы — они и есть самые высоковолоконные.

— Ну, значит, там избыток сахара в соусе или еще что.

— Ишь ты, какой набалованный сукин сын, — сказал я псу и честно разделил его порцию между нами троими.

Когда у Зама кончились деньги, мы решили перебазироваться в мою церквуху. Пес шел по прямой, не шатаясь, только справлял малую нужду у каждого фонарного столба, а на Бат-стрит попытался сцепиться со здоровенным догом. Поводка у Томми не было, поэтому нам пришлось отделить яростно лающего дога (и его насмерть перепуганную хозяйку) от напружинившегося, негромко рычащего Зама чем-то вроде живой стенки. В этот момент я впервые понял, что чувствует футболист, стоящий на пути штрафного удара, мои руки инстинктивно метнулись вниз и прикрыли самое дорогое.

Когда Макканн и Томми взялись за коммунистические напитки, я высказал предположение, что пес, наверное, тоже был бы не против.

— Не знаю, — покачал головой Томми. — Он как-то не очень привычный к этому континентальному пойлу. А у тебя что, совсем нет нормального стаута?

— Не-а.

— Ну ладно, попробуем тогда, как ему понравится «Будвайзер».

Еще как понравился. Зам пил его быстрее, чем Макканн, а уж тот-то никак не копуша. Правда, псу было легче — он не перемежал пиво глотками бренди. Мы оставили его на кухне в компании большой миски, куда я вылил три бутылки «буда». А вот теперь меня сильно интересовал вопрос — съел он мою кроссовку или нет.

— Так что, нам тогда лучше не заваливать к тебе двадцать первого, так, что ли? — спросил Макканн.

— Да, лучше вообще-то не надо, — кивнул я. — Хотя ничего такого особенного я не ожидаю. Как-нибудь разберусь.

— Уж ты постарайся.

Макканн допил очередной стакан бренди, с шумом выдохнул и закурил. Я вновь наполнил опустевшие стаканы и пошел отлить. На обратном пути я зацепился глазом за хай-фай-аппаратуру, нагроможденную около кафедры. Утром я не убрал с вертушки диск Тома Уэйтса; сейчас на нем лежало нечто, оказавшееся при ближайшем ознакомлении белесой лепешкой птичьего помета. Перед моим мысленным взором возникла двустволка двенадцатого калибра.

Когда я вернулся, Томми сидел на конце скамейки и чесал у Зама за ушами. Пес заметно покачивался и не сводил глаз с Макканновой сигареты. А вдруг он еще и курит? Только, наверное, не любит с фильтром.

— А нет ли тут чего псу пожрать? — спросил Томми. — Голодный он, наверное. Так что, найдется там чего-нибудь?

— Конечно, найдется. Он как, любит голубей? По стенкам умеет лазать?

— Чего? — вытаращился Томми. Пес встал, потянулся и потрусил в южный трансепт, в общем направлении кухни. — Если так, то ладно. Вряд ли он настолько проголодался.

Я смотрел вслед псу и печально размышлял, где же он будет мочиться. Моя церквуха постепенно превращалась в зоопарк, а ведь я никогда не любил никакой живности.

Собственно говоря, я ничего не имею против животных, но и без них не скучаю, да что там животные, у меня и растений своих отродясь не было. Не такой я, наверное, человек. Инес меня не понимала, вокруг нее всегда было полно зверья, растений и людей; не знаю, может, это потому, что она выросла на ферме. Инес обожала животных, а под конец обожала даже этих своих «броненосиков», смотришь на нее и теряешься — то ли святая, то ли извращенка. Она прекрасно ладила что с людьми, что со зверями, а уж растения, так те в ее обществе росли буквально как сумасшедшие, распускались махровым цветом. Когда мы ездили по гастролям, Инес непременно брала с собой растения — чтобы, как она выражалась, в уборной была более человечная обстановка (знал бы я, что это значит). Ее кошка сопровождала нас по всем Британским островам; на первой же точке европейского турне, в Амстердаме, она подобрала по пути из гостиницы на концерт замызганного черного котенка, три месяца таскала его по всей Европе, а потом, когда мы вернулись в Британию, пришлось полгода выдерживать его на карантине. В самом еще начале, когда мы с ней только-только сошлись, я как-то высказался, что на уровне подсознания я для нее такой себе удобный компромисс — полуживотное, получеловек. Она неподдельно удивилась: человек?

Я вдыхал дым Макканновой сигареты и думал об Инес. Не потому, что она курила, а потому, что я привязался к ней почище, чем к тому курению. И так же трудно бросал. Я все еще о ней думаю. И покурить мне тоже часто хочется, ну что там значит какая-то одна сигарета…

— Слышь, — прервал мои раздумья Томми, — а на что он похож, этот твой Уэйрд?

— А? — очнулся я. — Ну… тихий такой. Очень тихий. Высокий, волосы темные, молчаливый. А зачем ему много разговаривать? И еще он заикается сильно, а такая штука, она ведь тоже не очень к болтовне располагает. А так-то я же его почти не вижу… да и чего мне на него любоваться, платил бы только вовремя, а он так и платит… ну вот, в общем.

— А он что, малость с прибабахом?

— Ну… пожалуй, но только самую малость. — Я сделал вид, что что-то такое вспоминаю. — Ну, скажем, он берет на работу только высоких, которые выше него. Он шесть футов пять дюймов и очень стесняется своего роста. А в обществе длинных ему кажется, что у него вроде и не очень большой рост. Посмотрел бы ты на его шофера, тот еще выше меня, шесть футов восемь. Его девушка и та за шесть футов. А ты что, ну, никогда не видел его снимков?

Я не люблю, когда разговор переходит на Уэйрда, сразу начинаю дергаться. Ведь Томми всего-то и надо, что зайти в пластиночный магазин и взять этот первый альбом, где на обороте снимок нашей команды и я, на голову выше всех остальных, выпучил глаза и лыблюсь, как идиот. Можно ли узнать меня по этой картинке? Надеюсь, что нет, только ведь надежды, они не всегда сбываются. За последние пять лет ко мне ни разу не приставали на улице, ни разу не просили дать автограф, это меня несколько успокаивает, но отнюдь не может служить гарантией на будущее.

Хорошо, что изменилась мода на прически, теперь я выгляжу совсем иначе (если отвлечься от роста, телосложения, дико выпученных глаз…). Раньше у меня была буйная копна длинных, курчавых волос; в частной, так сказать, жизни я распускал их в стиле «афро», а перед выходом на сцену бриолинил, зачесывал назад и завязывал узлом на затылке. А еще я ходил в густой, широкой бороде — отчасти чтобы замаскировать прыщи (они сошли у меня только на третий год артистической карьеры), отчасти чтобы за ней прятаться.

И я всегда носил большие зеркальные очки, они стали чем-то вроде моей фирменной марки. Зеркалки хорошо скрывают лицо, кроме того, они классно смотрелись на сцене и отваживали фотографов — при съемке в лоб вспышка блица отражалась прямо в камеру. Я доводил репортеров до белого каления, наотрез отказываясь снять очки: и срывал все интервью, утрируя свое заикание. И хорошо, что срывал, — в одном из немногих случаев, когда я дал откровенное интервью, это нам ой как аукнулось.

В общем, когда я молчал в тряпочку, все от этого только выигрывали, а расплачивались за мое антиобщественное поведение Дейв и Кристина. Что у него, что у нее доставало фотогеничности на всю нашу команду; действуя порознь, они производили сильное впечатление, вместе — сногсшибательное. Так что Дейв с Кристиной принимали почти весь огонь на себя, а я отсиживался в холодке и только страдальчески вздыхал, видя свою дурацкую харю на альбомах, на афишах и в прессе.

Теперь я стригусь совсем коротко и брею подбородок наголо. Если верить рекламному бюро «Эй-ар-си», последние годы Уэйрд живет анахоретом на одном из Малых Антильских островов. Это была роскошная легенда; записывающая компания не уточняла, на каком именно острове, и по крайней мере один журналист убил два месяца на попытки отыскать меня, получить новейшую информацию касаемо отшельнической жизни таинственной личности, определившей успехи великой рок-группы семидесятых FrozenGold, «самой блестящей головы британской рок-сцены» (это они оттягивались насчет моей перманентно набриолиненной шевелюры). Для пущего тумана мы с «Эй-ар-си» запустили еще два слуха: что я совсем даже не живу ни на каком острове, и вообще не живу, потому что давно помер, и что это тоже утка, что я жив-живехонек, только прячусь от мира не на благодатном тропическом острове, а где-то на стыке Тибета и Гиндукуша, в полуразрушенном буддийском монастыре.

— От налогов он бегает, — объяснил я своим собутыльникам. — Потому-то и не любит возвращаться, вдруг прижмут.

— Ха! — презрительно хмыкнул Мак-канн. — Не понимаю, чего уж он там боится, теперь и сама эта долбаная страна считай что стала налоговым раем. — Он с отвращением взглянул на опустевшую пивную бутылку и отставил ее в сторону.

Я не спорил, да и как тут поспоришь, если с того времени, как тори снизили налоговые ставки на сверхдоходы, многие мои богатые знакомые благополучно вернулись в Британию. С ведущей на колокольню лестницы донеслись какие-то скребущие и бухающие звуки, затем по ступенькам наполовину сбежал, наполовину свалился все тот же непотребный пес. Он распластался на кафельном полу, с немалым трудом поднялся на лапы и несколько нетвердо поплелся в направлении клироса.

— Паразит ублюдочный, — сказал Мак-канн. Я было подумал, что нехорошо так о собаке, но он глотнул из свежевскрытой бутылки, добавил: — Трижды долбаные поп-звезды, — и с ненавистью сплюнул.

— Да ну, — примирительно махнул бутылкой Томми. — Ну, хотел мужик срубить малость бабок, что тут такого?

— Малость бабок, — брезгливо поморщился Макканн. — Вот ты скажи, Джим, сколько этот ублюдок стоит, знаешь ведь, наверное?

С клироса долетали совершенно непонятные звуки, астматические хрипы, что ли. Я изобразил лицом задумчивость, а затем пожал плечами:

— Не имею ни малейшего. Миллионы, наверное.

— Вот то-то и оно, — горько вздохнул Макканн. — Миллионы, и все они, небось, вложены в южно-африканский и британский телеком, в британский и американский табак и всякую там аэрокосмическую и оборонную промышленность. Ха!

Ну, вообще-то, в шотландские леса и шведские государственные облигации, бывает и похуже.

Да и что мне делать? Очень скоро я отдам все эти деньги лейбористской партии и прогрессивным благотворительным обществам… или армейскому корпусу сестер милосердия, или еще кому… Не знаю кому. Как только я решу, кто уж там самый хороший и достойный, как только я решу, что могу расстаться со всем, что у меня есть… В общем-то я и сейчас человек достаточно щедрый — насколько это возможно, не привлекая к себе особого внимания. Всякие там взносы на правое дело левых организаций, а сколько здешних бродяг впадало в ступор, попросив на чашку чаю и получив стоимость бутылки очень приличного виски. Ну да, конечно, все это примочки на мою зудящую совесть, но кой хрен, ведь далеко не при любых обстоятельствах просто быть щедрым. Взять хотя бы ту историю со мной, Балфуром и «роллс-ройсом»…

— Ну, чего уж так мужика с грязью мешать, — рассудительно заметил Томми и оглянулся. Тоже, видимо, услышал эти странные звуки. — Ну что бы ты хотел, чтоб он делал со всеми своими деньгами?

— А зачем он вообще их делал? — возмущенно и, надо полагать, вполне серьезно возгласил Макканн. — Чего он так рвался разбогатеть, его что, свой класс не устраивает? Если у него и вправду есть хоть какой талант — а засрать миллионам подростков мозги, чтобы они бросились покупать твои пластинки, это никакая не гарантия никакого не таланта, это уж ты поверь, — так если у него и вправду есть хоть какой талант, он должен был посвятить его прогрессу своего народа.

За отсутствием поблизости иных представителей народа он указал горлышком пивной бутылки на Томми.

— Это чего, — усомнился Томми, — из Пейсли, что ли, народа?

(Вот же мать твою! И кто бы подумал, что он знает про Пейсли. А что еще он знает?).

— Нет, сынок, нет, — болезненно сморщился Макканн. — Рабочих. Мирового пролетариата. Трудящихся.

— А, — безразлично кивнул Томми, забираясь на скамью и напряженно глядя на клирос, где все громче и громче звучало это вроде как пыхтение.

Макканново лицо горело суровой, непреклонной решимостью. Рабочий класс, трудящиеся. Господи, ну конечно же. Ну конечно же, я хотел, чтобы мои песни меняли не только сумму на моем банковском счете и положение группы в чартах. Я хотел, пытался, у моих текстов было определенное социальное звучание, я написал даже пару вьетнамских песен, но не успели мы их толком разучить, как эта заварушка кончилась. Я мечтал писать гимны для рабочего класса, боевые марши для протестующей молодежи и угнетенных меньшинств, но только… только вот как-то все руки не доходили.

— Слышь, Джим, — сказал Томми. — Там Замчик вроде как воспылал страстью к твоей шинели.

— Чего? — заорал я, вскакивая.

— Брось! — заорал в свою очередь Томми, бегом устремляясь к алтарю. — Зам! Прекрати! Мерзкая собака! Кончай, кому говорят! — Он исчез в лабиринте распакованных и не распакованных упаковочных ящиков.

Мы с Макканном последовали туда же. Зам обнаружился на клиросе, рядом со все еще работающим обогревателем. Он совокуплялся с моей старой флотской шинелью (утром я оставил ее наброшенной на тот самый сундук с тряпьем). Пес закинул передние лапы на сундук и мощными толчками обрабатывал темно-синее сукно до того самого момента, когда Томми бесстрашно пнул его в вихляющую задницу.

Наглый насильник моментально все понял, оставил свою беспомощную жертву и без лишних слов рванул к ближайшему нагромождению ящиков; попутно он сшиб тяжелый торшер, торшер упал на нежно мною лелеемое кресло работы Чарльза Рене Макинтоша [23], отскочил и сшиб один из охранных мониторов, тот же в свою очередь грохнулся на кафельный пол и взорвался.

— Зам! — заорал Томми и бросился в погоню за псом, но тот уже скрылся между ящиками русских ушанок и так и не открытыми контейнерами с болгарскими швейными машинками. Мы с громко хохочущим Макканном сделали полный поворот кругом и помчались по левому проходу.

— Зам! — кричал Томми, скрытый от нас горою чешских телевизоров. — К ноге, мальчик! К ноге! Сесть! Сесть!

— Что, Джимми, шустрый кобелек? — прокомментировал, задыхаясь, Макканн.

— Убью…

Мы обогнули самосвал и притормозили у главных дверей.

— Видели его? — спросил вынырнувший с противоположной стороны Томми.

Мы с Макканном молча покачали головами.

— Вот же мать твою. — Томми задумчиво поскреб затылок. — И я его тоже потерял. Ты уж, Джим, прости. Обычно он так себя не ведет. Я думал, он крепче по этой части, ведь сколько пьет, а никогда такого не было.

— Да ладно, — великодушно отмахнулся я.

— А знаете, что мы сделаем? — горячо заговорил Макканн. — Откроем одну из этих здоровых дверей, потом зайдем от алтаря, построимся цепью и погоним его. Он увидит, что дверь открыта, и выбежит на улицу.

— Так он же может убежать! — возмутился Томми. — Или выскочит на мостовую, и его задавят.

Я промолчал.

— Вот! — щелкнул пальцами Макканн. — Мы поставим за дверью большой пустой ящик, на бок, дыркой сюда, вот он прямо в него и забежит.

Судя по тому, что эта идея показалась мне великолепной, выпитые шанди, при всей своей низкоалкогольности, успели уже на меня подействовать. Одним словом, мы приоткрыли большую дверь на пару футов, поставили за ней большой ящик из-под чая и трусцой направились к алтарю. По дороге мне послышалось, что где-то в районе ящиков с польским джемом течет вода. Мы поставили Томми посередине и двинулись к двери. Я шел по левому проходу, Макканн по правому, а наш юный собутыльник карабкался напрямую. По пути я наткнулся на непогребенные останки одной из своих кроссовок.

— Вот он! — заорал Томми из самой гущи моих товарных завалов, затем последовали звуки бьющегося стекла, скрип по кафелю, тяжелое пыхтение и разочарованный вздох.

— Поймал? — крикнул с другой стороны церкви невидимый мне Макканн.

— Не, но он вроде как дико испугался… Господи, ну и бардак… ну точно, у него что-то с желудком…

Из дальнего прохода донесся благодушный хохот.

— Слышь, длинный, мне жутко жаль, что все оно так, — сказал Томми. — Я тут все приберу, когда мы его словим, ладно?

— Вот он! — заорал в свою очередь Макканн, затем послышался скрип когтей по кафелю и топот бегущих ног.

Я рванул вперед и обогнул бульдозер как раз вовремя, чтобы увидеть задницу пса, с лету перемахнувшего через наш ловчий ящик. Макканн попытался последовать его примеру, однако зацепился за ящик ногой, плюхнулся на пол и начал громко, цветисто ругаться; мы с подоспевшим Томми распахнули дверь настежь и выскочили наружу.

Зам остановился точно на нижней ступеньке. Он заметно покачивался, тяжело дышал и смотрел на нас полными укора глазами. Я помог Макканну встать; он вытащил сильно несвежий носовой платок и начал вытирать в кровь ободранные ладони. Томми медленно спускался по ступенькам, угодливо согнувшись, вытянув руку и нежно воркуя:

— Зяма, хороший мальчик, ну вот, ты же у нас хороший мальчик, хороший…

Зам стоял, вывалив язык наружу, из полураскрытой пасти бежала тонкая струйка слюны, бока судорожно вздрагивали; взглянув на Томми мутнеющими глазами, он уронил голову, широко разинул пасть, от души проблевался, аккуратно пятясь от своей блевотины, и неожиданно шлепнулся на бок прямо под ноги какой-то милующейся парочке. И застыл без движения, с прямыми, как палки, лапами и плотно закрытыми глазами.

— Ну ни хрена себе. — Томми выпрямился и сунул руки в карман.

— Он там как, ничего? — поинтересовался Макканн, складывая носовой платок.

— Да что ему сделается? — сказал Томми, склоняясь к распростертому в профиль псу. — Нажрался, и все тут. Дышит. — И действительно, собачий бок спокойно, ритмично вздымался. — Никуда не денешься, — вздохнул Томми, — придется тащить его к мамаше. Вот уж обрадуется…

— Я схожу проведаю свою шинель, — сказал я. — И если там в кармане…

Собака начинала похрапывать. Я оставил фразу висеть в воздухе и стал подниматься по ступенькам.

— А чем это пахнет? — спросил Макканн. — Вроде как кэрри.

Я злобно шарахнул ногой по чайному ящику и вступил под церковные своды.

Пес не оставил на — и в — моей шинели ничего, кроме нескольких волосков. Я отключил питание расшибленного монитора и прикрыл ведущую на колокольню дверь. В церкви ощутимо воняло собачьим дерьмом.

Мама ждала Томми и собаку к чаю; жила она в четверти мили от меня на Хоулдуорт-стрит. Макканн хромал и нянькал свои ободранные ладони, так что вся работа досталась нам. Томми взял Зама за передние лапы, а я уж — за что осталось. Собака висела вяло и безвольно, как мешок картошки — чрезмерно тяжелый мешок картошки. Мы брели по на глазах темнеющей улице, стоически игнорируя замечания встречных шутников. Макканн то и дело хихикал.

— Это все кэрри, — сказал Томми. — Здорово он проголодался, вон, даже вилку сожрал.

Пес что-то буркнул, словно соглашаясь, и вновь захрапел.

— Да, — сказал Макканн, — шустрый кобелек. А ты не думал насчет сдавать его напрокат? Кому-нибудь, кого очень любишь?

— Нет, мистер Макканн, — честно признался Томми, — не думал. В голову как-то не приходило.

У меня уже ныли плечи. Я перехватил толстые, шерстистые лапы поудобнее и с ненавистью взглянул на пса. Он тихо, мирно писался. Моча сбегала по его бокам и капала на асфальт, время от времени попадая на последние в моем хозяйстве кроссовки.

— А что это значит — Зам? — спросил я у Томми.

Он взглянул на меня как на безнадежного идиота и сообщил снисходительным, если не презрительным тоном:

— Законченный мерзавец.

— Ну да, — сказал я, — конечно. И как это я сам не догадался.

— А кто же тогда его босс? — хохотнул Макканн. — Большая с-сука?

— Да что у него, мочевой пузырь не в порядке? — пробормотал я, безуспешно пытаясь уберечь свои ноги от мерно капающей собачьей мочи.

— Да нет, — ответил Томми, — здоровый он, как бык. Дело просто в том… — он пожал плечами, чуть встряхнув мирно похрапывающего пса, — что он скотина.

— Вот уж точно, — согласился Макканн. В тот момент, когда мы подошли к виадуку.

Сент-Винсент-стрит и наладились перейти шоссе, хлынул дождь.

И все мы промокли до нитки.