Улица отчаяния.

Глава 8.

Денег много не бывает. У того, кто не знает, куда их деть, не денег слишком много, а фантазии маловато. Были бы деньги, а на что их потратить, всегда найдется: особняки, поместья, автомобили, яхты, одежда, картины… Как правило, богатые богатые находят вполне пристойные и уместные способы избавиться от части своих капиталов: они увлекаются океанскими парусными гонками и держат конюшни скаковых лошадей, они покупают газеты, телевизионные станции и автомобильные компании, учреждают премии и стипендии, дают свои деньги (а иногда и свое имя) новым больницам и художественным музеям. Весьма удобно купить себе сеть гостиниц: с одной стороны, вам будет готов и стол, и дом под любым кустом вселенских джунглей, а с другой — буде вам захочется вдруг уволить управляющего гостиницы, не придется тратить времени на ее покупку.

Господи, да предложите мне любую сумму денег, от одного фунта до полного контроля над всей мировой экономикой, и я без особых раздумий скажу вам, как бы я ее потратил.

Но именно скажу. Теоретически. Сам я ничего делать не буду. К настоящему времени я уже твердо себе уяснил, что и без денег, и с большими деньгами я остаюсь практически одним и тем же, самим собой. Я уже оттрубил свое, пытаясь стать кем-то другим, пытаясь воплощать свои собственные фантазии и фантазии других людей. Были мы там, накушались по самое это место.

Мои фантазии неизбежно оборачивались под конец чем-нибудь плохим, даже летальным.

И здесь я рассуждаю отнюдь не теоретически, я через все это прошел. Я прилежно исполнял доставшуюся мне партию в великом танце коммерции, я получал доходы и тратил их на самые разнообразные — и каждый раз бессмысленные, бесполезные, попросту идиотские вещи, в том числе и на наркотики. У меня был суперроскошный автомобиль (хотя я так и не умею водить) и поместье с огромным особняком в горах Северной Шотландии.

Не знаю уж, чего было больше в этом особняке — сквозняков или промозглой сырости, а поместье при нем представляло собой десять тысяч акров болота и клочкастой вересковой пустоши. Однажды трясина засосала мой резиновый сапог, и это было единственное, что посеял я на этих благодатных просторах. По во-он тем холмам бродили олени, а в этих, вот тут, ручьях водилась рыба [38], но я не хотел никого и ничего убивать, что окончательно превращало всю мою затею в зряшную трату времени. В конце концов я продал эту землю разумным людям, которые осушили ее и засадили деревьями. Я даже сумел заработать на сделке. Затем я купил маме домик в Килбархане и наполовину оплатил репетиционный и звукозаписывающий центр, который группа подарила муниципалитету Пейсли.

У меня даже был одно время свой остров — один из Внутренних Гебридов, доставшийся мне на лондонском аукционе до смешного дешево. Я строил на его счет самые радужные планы, но арендаторы все равно ненавидели меня вместе со всеми моими добрыми намерениями, и это вполне понятно, я на их месте вел бы себя точно так же: да за кого он себя держит, этот южанин, этот «Глезга кили» [39], этот сопливый попсарь? И то сказать, я же даже не знаю гэльского (все собирался и собирался выучить этот проклятый язык, да так никогда и… ладно, хрен с ним).

Фермеры видели слишком много великолепных планов, которые кончаются ничем [40], слишком много обещаний, растворявшихся в воздухе, как утренний туман, слишком много владельцев острова, предпочитавших проводить все свое время в местах более солнечных и приветливых. Ну что ж, эти грубые, мрачные люди были по сути правы; я отдал им остров практически задаром, как только бухгалтеры придумали способ списать часть убытков на счет подоходного налога. Что-то я тогда все-таки потерял, но нельзя же зарабатывать на каждой сделке.

Одним словом, игрался я во все эти игрушки да наигрался. Мои мечты сбылись [41], а когда они сбылись, оказалось, что они совсем уже и не мечты, а новые способы жить, связанные с новыми, а потому особо неприятными заморочками. Если бы я, по мере сбывания старых (мечт? мечтов?), придумывал себе новые, этот процесс мог бы длиться, я все время устремлялся бы к новым, еще более высоким высотам, к новым, еще более просторным просторам, но вышло, по всей видимости, так, что у меня вышел весь материал, я вчистую потратил его на песенки.

Да, вполне возможно. Вполне возможно, что я использовал все свои мечты для построения песен, а сам в результате остался ни с чем. С ничем. Это было бы прямой насмешкой, почти трагедией, потому что в те времена я ничуть не сомневался, что твердо держу метафорический руль в руках. Я считал себя жуть каким хитрым, считал, что использую свои песни и свои мечты, чтобы побольше узнать о себе… Плохо только, что все, что я узнал, не стоило и узнавать.

Скорее всего, я надеялся найти в своих фантазиях себя, различить в структуре реализованных мечтаний хотя бы смутный облик того, что я есть на самом деле, и когда мечты реализовались и я присмотрелся, увиденное не произвело на меня особо приятного впечатления. И не то чтобы я активно себе не понравился, просто я оказался далеко не такой интересной, утонченной и благородной личностью, как мне прежде думалось. Я-то все считал, что дай мне благоприятные условия — и я тут же расцвету махровым цветом и запахну, широко распахну крыла и взлечу… а на поверку оказалось, что я так себе, бурьян придорожный, и некоторые бутоны все грозились раскрыться, да так и не раскрылись и никогда уже не раскроются, а некоторые гусеницы оказались заурядными инфантильными червяками, какие уж там из них бабочки…

По такому случаю я решил переквалифицироваться в раки-отшельники, и полюбуйтесь только, какую здоровенную раковину отхватил я по случаю. А что, я не мелюзга какая-нибудь, мне место надо.

Мы со св. Джутом прекрасно друг другу подходим.

— Уэс, ты же это не серьезно.

— Еще как серьезно.

— Да нет, я тебе… даже от тебя… Не может быть, чтобы ты серьезно. Это шутка.

— Да какие там шутки. Когда-нибудь все так будут жить. Это будущее, так что привыкай заранее.

— Да нет, ты шутишь.

— Я тебе уже ответил.

— Тогда ты сумасшедший. — Я повернулся к Инес. — Скажи ему, что он сумасшедший.

Инес подняла голову от журнала и взглянула на Уэса:

— Ты сумасшедший.

— Вот видишь? — возликовал я. — Даже Инес согласна.

Уэс только покачал головой, глядя на проносящуюся мимо корнуэльскую пейзажистику:

— Это будущее, мэн. Привыкай, пока не поздно.

«Пантер-де-вилль» неслась по узким проселкам, среди золотых, умытых летним дождем полей. В синем небе плыли хмурые облачные дредноуты и легкие, цвета солнца, облачные яхты. Снаружи было душновато, и мы включили кондиционер. Я взял у Инес опустевший стакан и наполнил его шампанским. Она, Уэс и я ехали из Лондона на уик-эндное сборище, каковое имело состояться в доме Уэса.

На очередном повороте машина затормозила, едва не врезавшись в трактор, задом загонявший свой прицеп в поле. Я стряхнул с руки капли, потянулся за салфеткой и укоризненно поцокал языком.

— Слышь, Джас, мы же никуда не спешим.

Джасмин оглянулась и сбила шоферскую фуражку назад, обнаружив высоко подбритые виски — месяц назад эта девица начала косить под панка. Раньше, с длинными белокурыми локонами, она выглядела куда симпатичнее, но я держал свое мнение при себе.

— Я там чего, шампанское твое разлила?

— Да.

После Инес я налил Уэсу, а потом себе.

— Ладно тебе, красавчик, ведь коврик, он и так цвета шампанского.

— Ну да, и вся обивка тоже, но это еще не значит, что я буду мыть ее «Моэ».

Джас взглянула на мой стакан (в пути бокалы крайне непрактичны; особенно когда за рулем сидит Джас).

— Дэн, а мне?

— Подожди, пока доедем.

Джас обиженно надулась, но тут же вспыхнула новой надеждой.

— А дай тогда мне немного коки.

— Чего? — заорал я. — Ты серьезно или шутишь? В тот раз, когда я дал тебе эту заразу, все кончилось тем, что мы гнали по «эм-шесть» со скоростью сто сорок. Нет уж, только не это.

К слову сказать, все так и было, без малейшего преувеличения. После этого случая я всерьез задумался, что «де-вилль» малость мощновата для Джасмин, в конце концов, она и права-то получила только той весной, а двенадцатицилиндровый «ягуаровый» движок выдавал на шоссе что-то около четырехсот лошадиных сил.

Я позвонил в фирму и поинтересовался, нельзя ли заткнуть половину цилиндров, или уж как там это делается, но дилер сказал, нет, никак нельзя, и по голосу чувствовалось, что его так и подмывает спросить, точно ли я уверен, что гожусь в хозяева такого прекрасного автомобиля.

Я бы перешел на другую машину, но тут была некая закавыка: мне не хотелось упускать этот «де-вилль» из вида; как-то по пьянке я где-то в нем заныкал на пять тысяч кокаина и все еще продолжал розыски.

Я точно помню, как прятал пакет, но вот куда — хоть режьте. В тот день я не просто перепил и в хлам уторчался, а пребывал в абсолютно невменяемом состоянии, свидетельством чему как то, что я имел эту дурь при себе, так и то, что мы прямо посреди дня раскатывали по Гайд-Парку и Джасмин гнала «пантеру» по газонам со скоростью пятьдесят миль в час. Мирные загорающие сыпались из-под колес, как те испуганные куропатки, слава еще богу, что мы никого не сшибли, а только поломали пару шезлонгов.

Мы тогда поспорили с Джас по половому вопросу. Ей ну прямо не терпелось, чтобы вот прямо сейчас вот найдем где-нибудь автоматическую автомойку, загоним туда машину, Джас перелезет через спинку ко мне назад, и устроим все в лучшем виде, я же ставил на первое место необходимость вовремя добраться на фотосессию для «Роллинг стоун». В конце концов Джас малость поостыла, мы даже сумели выбраться из парка, так и не нарвавшись на полицию, но за всей этой суетой я вчистую позабыл, что запрятал кокаин в некое «удобное и безопасное место», и вспомнил об этом только через неделю, когда подручный запас иссяк. Я твердо знал, что именно спрятал пакет, а не выбросил куда-нибудь, потому что Джас опасалась, как бы я не выпрыгнул из машины, и как-то так закрыла дверцы и окна, что я никак не мог их открыть. Как бы то ни было, я все еще продолжал искать этот кокаин, и я дал себе слово, что, когда я его найду, Джасмин не получит ни крошки, особенно когда она за рулем; в тот раз на М-6 я набрался незабываемых впечатлений.

— Да я, наверное, перепутала, — плутовато хихикнула Джасмин. — Решила, что это «спид» [42].

— Очень смешно. — Трактор уполз наконец с дороги, и я указал подбородком вперед. — Горизонт чист. Поехали.

— Да брось ты, — приятельски подмигнула Джас. — Нацеди стакашку.

— Джасмин, — устало вздохнула Инес, закрывая журнал.

— Под… — Сзади ударила длинная очередь раздраженных автомобильных гудков. Джас безразлично оглянулась и снова положила локти на спинку сиденья. — Да бросьте вы там. Под кайфом я вожу только лучше.

— Джас. — Я махнул рукой вперед и нажал кнопку, поднимающую стеклянную перегородку между водителем и задней частью салона. — Крути баранку. И стихни, пожалуйста.

Джас обиженно убрала вздернутые ползущей перегородкой локти и тут же оглянулась на крошечную красную «мини», протискивавшуюся мимо нас по обочине. Опустив свое окно, она принялась беззвучно орать и делать неприличные, угрожающие жесты, я включил интерком.

— … Засранка херова! — звенел жестяной, без низких частот голос. — Да я ж тебе, сука, три кола в… — Хорошая вещь интерком: легкий нажим кнопки — и ничего не слышно. Машина прыгнула вперед, меня вдавило в сиденье, ни в чем не повинное шампанское снова расплескалось. Живые изгороди и поросшие травой обочины мелькали все быстрее и быстрее, до кургузой красной машины оставались уже считанные метры, я снова ткнул пальцем в кнопку интеркома.

— Ты, стервоза, ты чтоб и не думала спихнуть ее с дороги! Тормози, кому говорят! Ты что, забыла, что было в тот раз? Тормози, я же не шучу.

Джас ударила по тормозам, обожгла меня негодующим взглядом, сорвала с подбритого черепа и бросила себе под ноги роскошную (цвета шампанского) шоферскую фуражку и скинула скорость до мирных тридцати миль в час. «Я и говорить с тобой не хочу», — красноречиво говорили горестно ссутуленные, украшенные витым золотом плечи. Я отер обильно вспотевшие ладони о штаны и бессильно откинулся на спинку.

— Уволить, — сказала Инес, не поднимая головы от «Космополитен».

— Она права, — кивнул Уэс. — Ты нам еще нужен.

— Да чего там, — отмахнулся я. — Вот научусь водить, тогда и уволю.

Инес саркастически хохотнула, Уэс покачал головой и отвернулся к окну.

— Уэс, — окликнула его Инес, закрывая журнал.

— Да?

— Так ты что, серьезно насчет этих… клопов?

— Абсолютно. — Уэс взял с изящного (розовое дерево) столика, стоявшего между мною и Инес, серебряный портсигар и достал оттуда косяк. — С чего бы мне врать? — Он закурил и откинулся на спинку, попеременно поглядывая на меня и Инес.

— Ну, раз ты так, — поджала губы Инес, — я в твоем доме не ночую. Найду в Ньюки [43] какую-нибудь гостиницу. Ну а ты, — повернулась она ко мне, — ты решил, где будешь жить?

Я пожал плечами и тоже взял косяк.

Великолепно скрученный (одна из причин, почему мне не хотелось расставаться с Джас).

Кроме того, Джас грозилась в случае чего сказать своему отцу, ист-эндскому гангстеру, что я ее изнасиловал, а радикальная пенисэктомия не входила в мои ближайшие планы. Джас буквально требовала, чтобы я ее отжарил, я же до жути боялся, что тогда она еще крепче ко мне привяжется, вообще будет не стряхнуть (гипертрофия эго эндемична для рок-звезд), да и вообще мне нравилось иметь ее под рукой. С ней можно было поговорить. У нее был характер — поразительно скверный, но все-таки был.

— Ну, так что? — настаивала Инес.

Мне хотелось пожить у Уэса, какое-никакое, а разнообразие, но она явно хотела, чтобы я к ней присоединился.

— Ладно, гостиница так гостиница. Ты уж, Уэс, — развел я руками, — прости.

— Да брось ты, чего там извиняться. — Уэс смотрел вдаль, где за пологим травянистым склоном уже угадывалась белая полоска прибоя. — Ты в полном своем гражданском праве делать как тебе хочется. Включи лучше какие-нибудь звуки, — вздохнул он, — а то как-то здесь слишком тихо.

Ох, господи, большие дома, быстрые машины и шикарные женщины. Слава и богатство, в них нет ровно ничего плохого, если ты достаточно молод, чтобы получать от них удовольствие, и достаточно стар, чтобы держать их в руках.

Остальные заработали поменьше меня, но все равно очень, очень много. Мы прорвались в очень хороший момент, когда альбомы раскупались, как жареные пирожки. Пик нашей популярности в Британии приходится на семьдесят восьмой год, год, когда было продано рекордное число пластинок, к этому времени мы были уже знамениты и в Штатах, да и не только в Штатах, а везде, по всему миру. Чего только не писали о том, кто мы такие и что мы такое, что мы хотим сказать, к чему мы относимся и за что боремся, и мне кажется, что во всех этих нагромождениях чуши есть и крупица правды, в частности, я вполне согласен с мыслью, что мы были этаким осторожным шажком в сторону панка — достаточно оригинальные, чтобы привлечь к себе внимание, и не настолько буйные, чтобы представлять собой серьезную угрозу.

Мы сидели промеж двух стульев (или, если хотите, стояли одной ногой в прошлом, а другой приветствовали будущее) и очень неплохо на этом заработали. Нас объявляли и тем, и этим, и пятым, и десятым, мы были многограннее граненого стакана и насекомьего глаза. Мы заставляли слушателей не только отбивать ногою такт, но и шевелить извилинами (сочетание, доступное далеко не каждой команде, достигнуть его ой как трудно, вы уж мне поверьте). У нас был — не сочтите за нескромность — класс.

Самым главным нашим трюком являлась… музыка, вот за то нас и любили, вот за то нас и хвалили. Как это вышло? Ума не приложу. В то время я ужасно гордился нашей такой репутацией, теперь же она кажется мне совершенно бессмысленной. Мы строили свои песни не так, как все, мы развивали основную музыкальную тему по нестандартным схемам, мы применяли необычные созвучия, неожиданные, но не раздражающие слух наслоения музыкальной ткани. Кой черт, да я же попросту пытался получить такой же самый звук, как у всех остальных, я изо всех сил старался быть нормальным. Старался — и не мог, ничего у меня не получалось, вот вам и весь секрет.

Но если меня спрашивали, как мы добиваемся того, чего добиваемся, я обычно отвечал, что все дело в мотивах. Да так оно и было. Глядя в корень, настоящим товаром является именно музыка — мотивы, которые люди могут запомнить, напеть, насвистеть или выщипать из своих собственных гитар.

А все остальное, от аккордов, аранжировки и виртуозного исполнения до имиджа, маркетинга и сценической пиротехники, все это не более чем витрина, с которой продается музыка, а в моем случае — именно мелодии, ведь мои тексты редко поднимаются над средне-приемлемым уровнем, а бывает, что и до него не дотягивают. Музыка вещь надежная, мало кому удается продать много пластинок, опираясь в первую очередь на достоинства своих стихов. К тому же музыка не нуждается в переводе.

Ну да, конечно же, мода тоже продает, и ритм продает, могут продавать и какой-нибудь конкретный стиль, и техника исполнения, и даже сам исполнитель как таковой, и промышленность изо всех сил старается увязать все это в один пакет и торговать имиджем, все это так, однако самым надежным, долговечным товаром была и остается хорошая музыка.

С другой стороны, имиджем легко манипулировать, куда легче, чем артистами, и уже поэтому большие компании так его любят. В свое время нам очень повезло, мы попали — абсолютно случайно — точно в струю. Но так вышло с нами, а уже со времен Элвиса — возможно, даже со времен Фрэнка Синатры — компании стараются устранить всякий элемент случайности и кропотливо конструируют имиджи своих групп и исполнителей. Они занимаются этим годами и добились немалых успехов, а в результате теперь, словно в насмешку, идея имиджа как едва ли не главной составляющей успеха считается настолько самоочевидной, что детишки стали лепить себе имидж сами, они трудятся над ним не меньше, если не больше, чем над своими песнями, еще и в глаза не видав ни одного рекрутера. Странные времена, странные нравы.

О-хо-хо, да разве так было во времена моей молодости! (Насколько мне известно. ).

Мы гастролировали по всей Британии, по континенту и Скандинавии, и по Штатам тоже; мы записали эту самую «Сверкучую тьму» и готовились ко всемирному турне. Мы остались при «Эй-ар-си», однако выторговали для второго трехальбомного контракта условия настолько разумные и справедливые, что Рик Тамбер и по сей день болезненно кривится, вспоминая.

Мы все собирались создать собственную записывающую фирму, издавать себя самостоятельно, чтобы иметь полный контроль… но так как-то и не собрались. Все наше время и силы уходили на гастроли и записи, а организовать фирму да еще отладить ее работу — дело далеко не шуточное, в обеденный перерыв не провернешь. Я чувствовал легкое разочарование — и огромное облегчение. У меня была наготове уйма дурацких прожектов (и еще более дурацких названий). Я хотел назвать будущую фирму «Obscure Record Label» [44], a когда никто меня не поддержал — полностью утратил интерес ко всей этой затее. Мы так и остались при старших ребятах, и они давали нам уйму сластей — тонны и тонны, и леденцов, и чего хочешь.

Мы пятеро выдавали валового продукта побольше некоторых стран третьего мира, но не имели при том постоянного места жительства. Когда мне нужно было зачем-нибудь знать, где я официально живу, я звонил своим адвокатам. Каждый из нас купил себе в Британии то или иное жилище, у меня было мое шотландское поместье, у Дейви — особняк в Кенте, у Уэса — дом в Корнуолле, Кристина приобрела в Кенсингтоне средних размеров многоквартирный дом, Микки поселил своих родителей около Драймена в домике с видом на озеро Лох-Ломонд, однако ни один из нас не считался постоянно проживающим на Британских островах.

Из-за налогов, конечно же; в результате нам не разрешалось проводить в Британии более трех месяцев в год, но мы и этого-то не добирали. Мы проводили так много времени на зарубежных гастролях, что не было смысла регистрироваться в британских налоговых органах (да и вообще я не считал жидковато-розовое правительство Джима Каллагана достойным моих денег… что бы я сказал про правительство теперешнее ?). Если я не ошибаюсь, во второй половине семидесятых все мы считались проживающими в Лос-Анджелесе. Если не на Каймановых островах.

Все это не имело ровно никакого значения. Мы останавливались в гостиницах, останавливались в квартирах и домах, принадлежавших звукозаписывающим студиям Парижа, Флориды или Ямайки, останавливались у своих друзей и всяких знаменитостей, иногда проводили неделю-другую в своих британских жилищах, изредка навещали родителей.

Проживали свою мечту — вернее, свои раздельные мечты.

Дейви жаждал присоединиться к сонму полубогов гитары, хотя, пожалуй, он и тогда уже знал, что их звездный час канул в прошлое. Он пришел чуть-чуть поздновато, оседлал волну, начинавшую уже рассыпаться. Недобирая хвалы и восторгов — в сравнении с тем, что Дейви считал положенным ему по праву, — он ничуть не играл от этого хуже, а пожалуй, даже и лучше, ведь ему приходилось стараться изо всех сил, выкладываться до последнего, и все равно мечта его осталась, как мне кажется, неосуществленной. Недоосуществленной .

Дейву было мало того, чтобы его упоминали через запятую в одном ряду с Хендриксом, Клэптоном или Джимми Пейджем, он хотел, чтобы их упоминали через запятую в одном ряду с ним. Но время таких легенд отошло. Он не смог бы встать на один с ними уровень, даже если бы играл ничуть их не хуже (в чем он сам ничуть не сомневался). Поэтому у него всегда оставалось к чему стремиться.

В то время это не вызывало у меня ни малейшей зависти.

Трудно сказать, как бы сложилась жизнь Дейви, достигни он поставленной цели, а так некая нереализованная часть его яркого импровизационного таланта искала и находила себе выход в грубых розыгрышах и леденящих сердце трюках. Дейвид Балфур, эсквайр, последовательно становился Дейвом Балфуром, Дейви Балфуром и наконец Психанутым Дейви Балфуром, такую кличку дали ему газеты; в кои-то веки они были недалеки от истины.

Дейви начал выдрючиваться в гостиницах. Он увлекался скалолазанием и при каждом удобном случае демонстрировал свое мастерство, забираясь в гостиничный номер по наружной стене. В одной гамбургской гостинице и по сю пору слагают легенды и песни о сумасшедшем шоттландере, которому взбрендило подняться из холла на крышу по лестнице. На мотоцикле. На обратном пути Дейви чуть не откинул коньки, он спускался на лифте, не заглушив двигатель мотоцикла, сильно отравился угарным газом и вывалился в холл в полубессознательном состоянии.

В одном из наших британских турне Психанутый Дейви выступал Раздолбаем. Я тут ни при чем, это была его собственная идея. В какой-то момент концерта Дейви покидал нас минут на десять, а затем возвращался в сиянии прожекторов, окутанный клубами дыма (сухой, естественно, лед), через (если имелась такая возможность) сценический люк.

К его рукам были прикручены ревущие на максимальных оборотах бензопилы, к коленям — горящие паяльные лампы, к лодыжкам — сварочные горелки. На голове у него был шлем вроде мотоциклетного, с парой включенных электродрелей, все это дополнялось несколькими десятками ярких, беспорядочно мигающих лампочек. С минуту он стоял под бешеные вопли слушателей, многие из которых знали об этом трюке и с нетерпением ждали, когда же на сцене появится Раздолбай.

Затем рабочие начинали подносить кирпичи, обрезки металла, дерева и пластика; Дейви вытягивал руку, или сгибал ногу, или просто кивал, сыпались искры, и металл разваливался пополам, горел и плавился пластик, и все это время Дейви пел (пытался петь) «Форсаж». Через рев моторов и вопли зала нельзя было разобрать ни слова, однако номер был очень эффектный и пользовался колоссальным успехом.

Очень эффектный и очень опасный, так что у нас возникали заморочки с пожарными, но убрали мы его сами из-за двух обстоятельств. Во-первых, на одном из выступлений Дейви зацепил рукой за вращающееся сверло и чуть не остался без мизинца; слава еще богу, что правого, но все равно забинтованный палец мешал ему играть в полную силу. К тому же ни одна компания не хотела страховать Дейви руки, пока исполняется этот номер, и это очень его беспокоило. Затем вмешался Большой Сэм, сказавший, что такие агрессивные штуки нам не подходят, совершенно не вяжутся с нашим имиджем.

Мы, остальные, дружно согласились, и Дейви с очевидным облегчением подчинился решению большинства.

А еще все эти розыгрыши. Во время одного из американских турне Дейви повадился устраивать диверсии в моем гостиничном номере. Сперва он попросту откручивал наружную дверную ручку, так что она отваливалась при первом же прикосновении, но затем увлекся и начал вкладывать в эти свои развлечения едва ли не больше сил и выдумки, чем в выступления на битком набитом публикой стадионе.

Я почти уже привык возвращаться вечером в номер, где все перевернуто вверх дном либо нет ничего, кроме голых стен, — ни моих вещей, ни ковров, ни мебели, ни даже светильников, когда Дейви придумал трюк «позабавнее». Он спустился в мой номер по веревке, вывесил телевизор из окна на веревке, другой конец которой был привязан к дверной ручке, и осторожно вывинтил все шурупы из дверных петель.

Я вернулся в гостиницу, вставил ключ в замок, повернул его и потрясенно увидел, как дверь пролетела через весь номер, вышибла окно и вывалилась следом за телевизором на клумбу с высоты шестого этажа. Вырывающийся ключ прихватил с собой кусок подушечки моего большого пальца, что отнюдь не показалось мне забавным.

В другой раз дверь вообще не открылась. Наученный горьким опытом, я попросил ночного портье снять дверь с петель. Когда портье справился с этой работой, нашим глазам предстала слепая, тускловато-белая стена, похожая на затвердевший туман — и теплая. Дейви заполнил все помещение пенополистиролом, он разжился большими бочками двух требуемых жидкостей, протащил их в номер через окно и вылил прямо на пол. Я спустился вниз и посмотрел на свое окно; из него выпирало нечто вроде чудовищного гриба-дождевика.

Гостиничные менеджеры ненавидели Дейви, однако он платил за весь причиненный ущерб и относился ко всему происшедшему с такой легкостью, что было почти невозможно на него сердиться. А в тот раз, когда с полистиролом, он заранее снял для меня другой номер и перенес туда все мои вещи.

Я не понимал и никогда не пойму, как ему дали пилотские права. Дейви купил легкомоторный самолет, соорудил в своем кентском поместье взлетную полосу и ангар и даже приобрел имитатор, на каких в авиационных школах отрабатывают технику пилотирования. У меня были сильные подозрения, что он получил права за взятку, однако знающие люди говорят, что такого не бывает; остается предположить, что в Управлении гражданской авиации работают большие шутники, под стать самому Дейви.

Микки Уотсон не в пример нормальнее всех нас остальных, он пришел в группу, побарабанил и удалился восвояси. Микки женился на девушке, которую знал чуть ли не с детского сада (снова встретил ее во время одного из своих спорадических набегов на Шотландию и закрутил головокружительный роман, так что и тут без приключений не обошлось). В тот уик-энд он не поехал с нами к Уэсу, и по вполне уважительной причине: его жена только что легла в больницу рожать первого ребенка. Микки всегда был на своем месте: в студии, в репетиционном зале, на гастролях, и все равно он как бы жил в иной от нас плоскости, для него это была работа, и только работа.

Мы же относились к своему делу серьезно — в определенном роде. Мы старались быть рок-звездами — не музыкантами, даже не знаменитостями, не обычными звездами, а именно рок-звездами. Это стало для нас образом жизни, чем-то вроде религии, полностью изменяющей человека. Мы веровали, нам полагалось быть рок-звездами и на сцене, и вне ее, и мы исполняли этот свой долг, старались изо всех сил, из кожи вон лезли.

Микки считал иначе. Род занятий: барабанщик. Вот и все.

Теперь он фермерствует в Эршире, растит картошку, пшеницу и крупных, здоровых детей.

Кристина это Кристина. Она мимоходом добилась того, к чему так долго и тщетно стремился Дейви, — стала лучшей, образцом для сравнений. И дело даже не в том, что сила и диапазон ее голоса значительно выросли; не вокальные изыски, а яростная, с кровью и мясом, подача — вот что срывало слушателей с мест, доводило зал до исступления. Кристина то вопила, то шептала в микрофон, то хрипло рычала, ни на волосок не отклоняясь от мелодии и текста, однако свивая их своим голосом в формы, о которых я и подумать не мог. Когда она пела, у меня перехватывало дыхание, так что можно себе представить, что творилось с людьми, слушавшими ее впервые. Думаю, это было для них, как если ползешь по раскаленной пустыне, и вдруг тебя окатят из шланга ледяным шампанским.

Возьмись Кристина пропеть рекламу зубной пасты, она и ее могла бы сделать глубоко трагичной — или умопомрачительно смешной — или предельно, на грани последнего спазма, эротичной; в ее исполнении даже мне самому мои непритязательные текстовки казались Поэзией. Простым изменением фразировки и интонаций она могла создать настроение в спектре, фигурально говоря, от безутешно плачущего коалы до мартовской росомахи (если у росомах тоже в марте). Потрясающе, другого слова и не подберешь. И она никогда не утратила этой своей способности, и даже после Конца, Крушения, когда группа распалась, Кристина не унялась, сколотила себе новую команду и снова начала выступать, пела, пела и пела.

Уэс Маккиннон, былой король хэммонд-органа, день ото дня вытаскивал на сцену все больше и больше синтезаторов, сэмплеров и органов, окружал себя целыми штабелями клавиатур, щедро изукрашенных цветными кнопками и весело подмигивающими лампочками. Мне иногда казалось, что Уэсу бы лучше быть барабанщиком, так старательно отгораживал он себя от зала крепостными валами электроники (Микки эволюционировал в прямо противоположном направлении: чтобы быть на виду, он перешел на прозрачные барабаны).

Уэс не ограничивал свою страсть к тумблерам, кнопкам и светодиодам пределами сцены, у него сменилось несчетное количество научных калькуляторов, имевших все больше и больше функций, назвать которые Уэс был не в силах, не говоря уже о том, чтобы ими пользоваться, и едва ли не столько же бытовых компьютеров, каждый из которых был дешевле предыдущего, обладая при этом большим быстродействием и большей памятью, — он непременно хотел иметь новейшую модель, а потому, как правило, выкидывал компьютер, едва научившись на нем работать, покупал новый и начинал учиться наново.

Кроме того, у Уэса был задвиг насчет чистоты звука (теперь он сам лепит сидюки на своем собственном заводе и даже приобрел — за какие-то бешеные деньги — экспериментальный цифровой кассетник, спертый кем-то в лаборатории фирмы «Сони»). Посмотрели бы вы, как Уэс ставит пластинку на проигрыватель, настоящее священнодействие. Дома, у себя, он даже конверт голыми руками не трогал, только в белых перчатках.

В конце концов техномания и сдвиг по чистоте слились в счастливом экстазе: Уэс прикупил себе малость подержанную «ай-би-эмовскую» ЭВМ и начал перегонять студийные мастер-пленки прямо на магнитный барабан; теперь он мог сесть за терминал и составить многочасовую аудиопрограмму, и какую — безо всякого песка, без замираний, без перескоков иголки с дорожки на дорожку. Все это оборудование обошлось Уэсу в приличную шестизначную сумму, и последующее появление компакт-дисков повергло его на время в тоску, но несколько лет безмятежного счастья он себе обеспечил.

«Ай-би-эмовская» машина была установлена в его корнуэльском доме за компанию с устрашающим арсеналом подслушивающего-подсматривающего оборудования и некоторым количеством мощных всепогодных стробов…

— Вот только хиловата у нас акустическая система, нужно побольше.

Я с силой вдохнул обеими ноздрями и уставился в темноту. Мой нос онемел, глотка словно вспухла. Я чувствовал себя быстрее штрафа за превышение, острее языка воинствующей феминистки.

Двустволкой. А вот и приход. Колумбийская нирвана. Верхушку моего черепа снесли и заменили огромным бриллиантом.

— Что? — Я метнул в Уэса слепящий, как молния, взгляд. — Побольше? Ты хочешь систему побольше, чем та, что у нас есть? Ты что, совсем свихнулся? Да той, что есть, мы можем рушить дома, расчищать участки под застройку. Все, что мощнее, попадет под ограничения ОСВ-один, не говоря уж об ОСВ-два. Сейсмологи принимают нас за подземные ядерные испытания малой мощности. Уже сейчас нам нужно больше электроэнергии, чем совокупному производству некоторых африканских стран, так чего же ты хочешь, развала энергосистемы? Чтобы города погружались во тьму? Ты что, тайно захватил контроль над рынком свечей и керосиновых ламп, или что? Господь во славе, да видел ли ты, какого размера наши колонки? Они похожи на административные корпуса, в них уже живут люди. Ты что, не знаешь, что в нашей левой басовой организован сквот? Десять сквоттеров живут там третий уже год, наши рабочие только тогда и узнали, когда те оборзели вконец и подали заявку на подключение к городской канализации. Так что же…

— Скинь обороты. Ты сильно преувеличиваешь.

— Ты хочешь, чтобы безбарабанноперепоночные люди завалили нас десятками тысяч судебных исков, а потом на голубом глазу обвиняешь меня в преувеличении? Ну это ж надо!

Мы стояли на длинной веранде Уэсова дома. Уэсов дом стоял на северном побережье Корнуолла, недалеко от Ньюки. Уэс еще не дал своему дому названия. Он все еще думал, как бы его назвать. Я предложил «Приют сантехников», потому что дом выходил на Уотергейтский залив, но Уэс не слишком проникся моей идеей, и я даже не уверен, что он слышал об Уотергейте до того времени или после.

Было далеко за полночь, Уэсова вечеринка успела уже разогреться и вышла на стабильную фазу. С дальнего конца дома, из большой гостиной, доносилось буханье музыки. Ночь была темная, хоть глаз выколи, ни луны тебе, ни звезды. В воздухе пахло свежестью, попеременно то земной, то морской. Мы не видели моря, но слышали, оно с грохотом разбивалось о скалы в сотне, не более, футов от дома.

Мы смотрели в атлантическую тьму и по-братски делили косяк. Потом Уэс сел на садовый столик и начал что-то там подкручивать в тут же стоявшем шестидюймовом телескопе-рефлекторе. Бог его знает, чего уж он там надеялся увидеть.

Он молчал невыносимо долго, целые две секунды подряд.

— Так ты что, — спросил я, чтобы проверить, как он там, жив или нет, — хочешь акустическую систему побольше?

— Ну-у… — задумался Уэс, — не то чтобы так уж обязательно больше, но громче.

У тебя не все дома.

— Возможно, Уэйрд, возможно… но нам не хватает громкости. Нам нужно побольше децибелов.

— Слуховые аппараты, — догадался я. — Ты захватил рынок слуховых аппаратов и хочешь взбодрить торговлю. Только ничего у тебя не выйдет. В тебя вцепятся монопольная комиссия и все, какие есть, антитрестовские ребята. Не говоря уж о Британской медицинской ассоциации и Управлении по контролю за качеством пищевых продуктов и лекарственных препаратов. Так что выкинь эти глупости из головы.

— Конденсаторные динамики, — сказал Уэс. — Ты не знаешь, их уже кто-нибудь применяет? Ну, из команд.

Он уже наладил телескоп и глядел сквозь него в непроглядную мглу.

— Ну вот, теперь ты хочешь поджарить нас на электричестве. Вы больны, мистер Маккиннон. Что-то такое с вашими фильтрами, они пропускают белый шум. Оболочка вашего мозга изодрана в хлам. Возвращение в замок Зенда [45]. Кто первый?

— Отдай мне косяк, Уэйрд, ты заговариваешься.

— Господи, да как же тут здорово. Давай поплаваем. Я хочу поплавать. Как ты думаешь, найдутся тут еще желающие поплавать? Куда подевалась Инес, ты ее не видел? Ты хочешь поплавать?

— Не-а. Да и тебе лучше не стоило бы. А то еще решишь, что можешь доплыть до Нью-Йорка, и только мы тебя и видели.

— В длину? Но я не хочу плавать в длину, я хочу в ширину. Хочешь, я приплыву тебе из Дублина ящик «гиннеса»? — К этому моменту я уже не мог стоять спокойно, я прыгал, размахивая руками, словно плыву.

— Не-а.

Уэсу наскучил телескоп, и он взял со стола небольшой приемник. Из приемника плеснули музыка, какой-то грохот и вопли гостей. Уэс начал крутить ручку и вскоре наткнулся на звуки натужного, учащенного дыхания.

— Эй, послушай. Там кто-то трахается. Слушай!

Он оглянулся на меня. Я продолжал прыгать и махать руками.

— Ты болен. Я тебе это уже говорил. Ты больной, свихнувшийся тип. Это противу закона. Ты схлопочешь срок.

— Нет, нетушки…

Уэстон со счастливой улыбкой внимал ритмичному скрипу кровати и тяжелому дыханию двоих людей. Я перестал прыгать и подошел поближе. Я думал, могу ли я узнать их по дыханию. Ритм дыхания нарастал.

— Это прекрасно.

Уэс повернул ручку настройки; я ощутил легкое разочарование. Я снова начал прыгать и махать руками, хотя ноги мои болели и руки тоже. В приемнике пилилась какая-то другая парочка.

— Ни хрена себе, — сказал я между прыжками. — Да они тут что, ничем другим и не занимаются?

— НИ ХРЕНА СЕБЕ. ДА ОНИ ТУТ ЧТО, НИЧЕМ ДРУГИМ И НЕ ЗАНИМАЮТСЯ? — проревел мой собственный голос и зашелся воем обратной связи.

— Это был ты, — ухмыльнулся Уэс, выключая приемник. — Микрофон над дверью, прямо за тобой.

Я оглянулся, пошарил по стенке глазами, но ничего не обнаружил.

— Лишнее доказательство, что ты совсем свихнулся.

— Нет, Уэйрд. Я просто опережаю время.

Уэстон нашпиговал подслушивающей аппаратурой свой собственный дом. Каждую комнату. Все звуки здесь улавливались и посылались в эфир. Микрофоны стояли везде — от старой кухонной кладовки до новехонького двойного гаража, в каждой спальне, в каждой ванной и даже на чердаке. С хорошим УКВ-приемником можно было слышать любое слово, сказанное в доме, любой скрип с расстояния футов в двести. Мы считали, что Уэс совсем сдурел, но самому ему казалось, что это прикольно.

— Это будущее, мэн, — говорил он сомневающимся. — В будущем клопы будут везде — в телефонах и конторах, в телевизорах и приемниках, везде. И ничего тут не поделаешь. Уже сейчас можно установить клопа где угодно, буквально где угодно. Ты слыхал, что теперь умеют прослушивать комнату лазером, посветят на окно — и все слышно? Это точно, мэн, ты уж мне поверь. Это будущее, так что привыкай, пока не поздно. Да и вообще, что тут такого, если кто-то там слушает, как ты трахаешься или срешь? Это же все делают, в этом нет ничего стыдного, так в чем же дело? Чего стесняться вещей, которые делает каждый? Бред это, чушь. Они, эти, это же они хотят, чтобы ты был такой, так тобою легче управлять, они залезают тебе в череп, а ты им еще сам помогаешь. Так что, мэн, вывали лучше все наружу, и пусть любуются.

Уэс опоздал родиться и не то чтобы знал это, но смутно чувствовал. Его место было во второй половине шестидесятых. Как правило, люди двигаются вместе со временем, Уэс же с помощью своих денег переместился одновременно и назад, в прошлое, и вперед, в будущее, — все что угодно, лишь бы не оставаться в настоящем. Теперь я понимаю, почему в его клавирных пассажах руки обычно двигались в противоположные стороны.

Уэс не желал останавливаться на достигнутом; вдобавок к микрофонам он собирался установить и телекамеры. Сперва звук, потом изображение. Скоро, сказал он, в каждой комнате будет камера, сеть на двадцать цветных каналов, там будет все, от подвала до вида окрестностей с крыши.

Я устало опустился на верхнюю ступеньку веранды. Уэс вернул мне косяк. Я смотрел в темноту. Где-то внизу с грохотом разбивались невидимые волны.

— Нам нужно побольше света, — сказал я. — Здесь, — сказал я, — слишком много темноты. А нужно, чтобы было много света.

— Ты хочешь побольше света? — Что-то в этом вопросе заставило меня с подозрением оглянуться. — Сейчас устроим. — Уэс поднял голову, словно принюхиваясь к соленому запаху и вслушиваясь в мерный рокот волн, а затем вскочил и направился в сторону моря. — Пошли.

У низкой, почти терявшейся в темноте стенки, отделявшей поросший травою двор от скалистого берега, Уэс повернулся и сказал:

— Посиди немного. Смотри вон туда.

Я ничего не видел и даже не очень понимал, куда он указывает, вроде бы — куда-то в сторону скал.

— Я сейчас, — сказал Уэс. — Подождешь?

— Подожду.

Я уселся на холодную каменную стенку и с минуту наблюдал, как его смутная тень пробирается назад, к дому, а затем повернулся и начал вглядываться в море, пытаясь увидеть хоть что-нибудь, кроме кромешной, чернильной тьмы. Через какое-то время я начал смутно различать белую пену прибоя, которая накатывалась из безбрежной ночи на камни и снова убегала в где-то там существующий океан.

Затем что-то загудело, тьма рассеялась, я увидел бурые, неправдоподобно яркие скалы и ослепительно белую, словно светящуюся собственным светом пену.

Это случилось снова и снова; установленные на высоких студийных штативах стробы рвали темноту потоками дробного, как пулеметная очередь, света, они рубили пенное море на ломти, на одиночные, гравюрной четкости кадры, прослоенные звенящим, почти осязаемым мраком.

Волны катились толчками, бесконечной последовательностью стоп-кадров, на рваной кромке скал они взрывались неподвижными фонтанами брызг, брызги возвращались к породившему их морю, а в бешено пульсирующем свете уже вставал новый бурун.

Не знаю уж, сколько я стоял, окаменев от изумления, а затем чуть перевел взгляд, чтобы рассмотреть, какую часть залива освещают стробы, и увидел Дейва Балфура; Дейв бежал по краю скал, придерживая руками спадающие джинсы, еще секунда, и он растворился в тени.

И там, в этой тени, на одно мгновение, на одну вспышку стробоскопического света, мелькнули лицо, шея и плечи Инес.

— Кой хрен, могла бы хоть сказать мне что-нибудь, — пробормотал я, ошалело встряхнув головой. Светопредставление продолжалось. Косяк догорел и обжег мне пальцы. По травянистому склону спускался от уха до уха довольный Уэс.

— Ну как?

— Впечатляет, — сказал я, слезая со стены и направляясь ему навстречу. — Весьма впечатляет. — Я щелчком направил окурок в бездонное небо; освещенный стробами, он описал пунктирную параболу, ни дать ни взять эпизод из кислотного трипа. — Ты там Джасмин не видел?