В бурьяне.

Ему захотелось немного побыть в тишине, вместо радио, так что можно сказать, что произошедшее было его виной. Ей захотелось немного подышать свежим воздухом, вместо кондиционера, так что можно сказать, что вина была ее. Но поскольку они бы так и не услышали мальчика без того и другого, в действительности надо сказать, что это была совокупность, делающая их идеальной парой «Кэл и Бэкки», ведь всю свою жизнь они провели в тандеме. Кэл и Бэкки ДеМут, рожденные с разницей в девять месяцев. Их родители называли их «ирландскими близнецами».

— Бэкки берет телефон, а Кэл говорит «алло», — полюбливал говорить Мистер ДеМут.

— Кэл только подумал «вечеринка», а Бэкки уже составила список гостей, — полюбливала говорить Миссис ДеМут.

Между ними никогда не было никаких препираний, даже когда Бэкки, в то время первокурсница из общежития, в один прекрасный день, появилась в съемной квартире Кэла, чтобы объявить о своей беременности. Кэл нормально это воспринял. Их предки? Не так оптимистично.

Его съемная квартира находилась в Дареме, так как Кэл поступил в Университет Нью-Гэмпшира. Когда Бэкки (в тот момент, если даже и не девственница, то еще не беременная) поступила в тот же университет два года спустя, отстутствие удивления можно было отрезать и намазывать на хлеб.

— Ему, по крайней мере, не надо будет приезжать сюда каждые чертовы выходные, чтобы зависать с ней, — сказала Миссис ДеМут.

— Может быть, у нас теперь здесь будет покой, — сказал Мистер ДеМут. — После, плюс-минус, двадцати лет все это совместное пребывание начинает немного утомлять.

Само собой, что они не все делали вместе, поскольку Кэл то уж точно не был в ответе за ее «залет». Да и это была исключительно идея Бэкки попросить дядю Джима и тетю Энн пожить с ними некоторое время — лишь до тех пор, пока не появиться ребенок. Старшим ДеМутам, ошарашенным и пораженным таким поворотом событий, все это показалось вполне приемлемым положением дел. И когда Кэл предложил, чтобы и он взял весенний академотпуск, дабы они вместе могли пересечь страну, их родители не поднимали шумихи. Они даже согласились с тем, чтобы Кэл остался с Бэкки в Сан Диего до рождения ребенка. Кэлвин, может быть, сумеет найти мелкую работенку и помогать с затратами.

— Беременная в девятнадцать лет, — сказала Миссис ДеМут.

— Ты была беременна в девятнадцать лет, — сказал Мистер ДеМут.

— Да, но я была за-мужем, — заметила Миссис ДеМут.

— Еще и за чертовски хорошим парнем, — счел за должное добавить Мистер ДеМут.

Миссис ДеМут вздохнула.

— Бекки выберет имя, а Кэл — фамилию.

— Аль наоборот, — сказал Мистер ДеМут — тоже со вздохом. (Порой женатые пары тоже как ирландские близнецы.).

Как-то, незадолго до того, как дети отправились на запад, мать Бэкки поехала с дочкой обедать.

— Ты уверенна, что хочешь отдать ребенка на усыновление? — спросила она. — Знаю, что не имею права спрашивать, я лишь твоя мать, но твой отец интересуется.

— Я еще не решила полностью, — сказала Бэкки. — Кэл поможет мне с выбором.

— А как же отец, дорогая?

Бэкки выглядела удивленно.

— О, его я не стану спрашивать. Он оказался придурком.

Миссис ДеМут вздохнула.

• • •

И вот они в Канзасе, в теплый весенний апрельский день, едут на восьмилетней «Мазде» с номерами Нью-Гэмпшира и едва заметным следом дорожной соли на все еще забрызганных ржавых порогах автомобиля. Тишина, вместо радио; открытые окна, вместо кондиционера. Как следствие, оба они услышали голос. Он был отдаленным, но четким.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Брат и сестра обменялись испуганным взглядом. Кэл, находящийся в тот момент за рулем, без промедления остановился. Песок затарахтел по днищу.

Прежде чем покинуть Портсмут они договорились сторониться магистралей. Кэл хотел повидать Каскаскийского дракона в Вандалии, штат Иллинойс; Бэкки хотела отдать дань восхищения самому большому в мире мотку бечевки в Кавкер Сити, штат Канзас (обе миссии выполнены); парочка почувствовала, что им надо бы дернуть в Розуэлл поглазеть на всякие прикольные инопланетные фишки. Теперь уже они были на отрезке четырехсотой трассы, далеко на юг от «мотка бечевки» — мохнатого, душистого, да и вообще более впечатляющего, чем оба они ожидали. Это был пригодный двухполосный участок асфальтированной дороги, ведущий их остаток пути через плоское блюдце Канзаса к границе с Колорадо. Перед ними мили дорог без единого автомобиля или грузовика в поле зрения. То же самое позади.

По их сторону шоссе было несколько домов, заколоченная досками церковь под названием «Черная скала Искупителя» (которое, по мнению Бэкки, было странным именем для церкви, хотя это ведь Канзас), и загнивающий боулинг-клуб, который выглядел так, словно последний раз он работал еще в те времена, когда «Трэммпс» спаливали поп-музыку, зажигая свой «Диско инферно»[1]. На другой стороне четырехсотого шоссе не было ничего, кроме высокой зеленой травы. Она простиралась аж до горизонта, безграничного и едва заметного.

— Это что, был… — начала было Бэкки. На ней был легкий плащ, расстегнутый над ее животом, который только-только начал округляться; она уже подходила к шестому месяцу.

Он поднял руку, не глядя на нее. Она смотрела на траву.

— Тсс. Слушай!

Они слышали едва различимую музыку из одного из домов. Трижды вяло залаяла собака — гав-гав-гав — и успокоилась. Кто-то заколачивал доску. И тихо и спокойно шелестел ветер. Бэкки вдруг осознала, что она фактически видит ветер, шерстящий траву по другую сторону дороги. Он создавал волны, убегающие прочь, прежде чем исчезнуть вдалеке.

И только когда Кэл уже начал подумывать, что они, все же, ничего не услышали — это не первый раз, когда им вместе что-либо мерещится — крик раздался вновь.

— Помогите! Пожалуйста, помогите мне!

И:

— Я заблудился!

На этот раз, взгляд, которым они обменялись был наполнен тревожным взаимопониманием. Трава была невероятно высокой. (Высота под два метра для такого обширного участка травы столь рано в эту пору года — аномалия, о которой они задумаются лишь позже). Какой-то малый забрел в нее, вероятно во время разведки; почти точно, что из одного из домов на дороге. Он сбился с пути и забрел еще глубже. По голосу ему было около восьми лет, из-за чего он был слишком низким, чтобы выпрыгнуть и таким образом определить свое местонахождение.

— Надо его вытащить, — сказал Кэл.

— Ага. Небольшая спасательная миссия. Заедь на парковку около церкви. Давай съедем с обочины.

Он высадил ее на краю шоссе и повернул на грязную стоянку «Искупителя». Здесь были припаркованы несколько покрытых пылью автомобилей с ослепительно яркими лобовыми стеклами под блеском солнца. Все бы ничего, но одна из этих машин, казалось, стояла здесь днями, даже неделями — еще одна аномалия, которая придет им в голову лишь позже.

Пока он возился с машиной, Бэкки перешла на другую обочину. Она поднесла руки к своему рту и крикнула:

— Мальчик! Эй, мальчик! Слышишь меня?

Спустя мгновение он отозвался.

— Да! Помогите мне! Я здесь уже НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ!

Бэкки, помнившая то, как маленькие дети оценивают время, решила, что это означает двадцать минут или же около того. Она искала дорожку из заломленной или растоптанной травы, по которой туда ушел мальчик (вероятно придумывая в то время в голове какую-то компьютерную игру или дурацкий фильм о джунглях), но никак не могла ее увидеть. Но это не страшно; она уловила, что его голос исходил слева, в районе десяти часов от нее[2]. И не особо далеко. Что было логично; если бы он забрел слишком далеко, они бы не услышали его даже с выключенным радио и открытыми окнами.

Она уже собиралась спускаться по склону к полосе бурьяна, как прозвучал второй голос, голос женщины — хриплый и растерянный. В нем слышался слабый хрип только что проснувшегося человека, которому нужен глоток воды. Позарез.

— Не надо! — выкрикнула женщина. — Не надо! Пожалуйста! Уходите! Тобин, перестань их звать! Перестань шуметь, золотце! Он услышит тебя!

— Эй! — крикнула Бэкки. — Что происходит?

Она услышала, как позади нее захлопнулась дверь. Это Кэл, уже идет переходить улицу.

— Мы заблудились! — выкрикнул мальчик. — Пожалуйста! Пожалуйста, моей маме плохо, пожалуйста! Пожалуйста, помогите!

— Нет! — сказала женщина. — Нет, Тобин, нет!

Бэкки оглянулась посмотреть что так долго задержало Кэла.

Он пересек несколько метров парковочной площадки и замешкался около того, что было похоже на «Приус»[3] первого поколения. Он был покрыт бледным слоем дорожной пыли, практически полностью закрывающей лобовое стекло. Кэл слегка согнулся, прикрыл глаза рукой, и сквозь боковое стекло покосился на что-то, лежавшее на пассажирском сидении.

Нахмурился про себя на мгновение и затем вздрогнул, словно от слепня.

— Пожалуйста! — сказал мальчик. — Мы заблудились и я не могу найти дорогу!

— Тобин! — начала было звать его женщина, но ее голос запнулся. Словно у нее не хватало слюны для того, чтобы говорить.

Если только это не был какой-то тщательно продуманный розыгрыш, то что-то здесь было вовсе не в порядке. Бэкки ДеМут не осознавала, как ее рука плавно соскальзывала вниз, чтобы прижаться к тугому, твердому, как пляжный мячик, изгибу ее живота. Не связывала она и то, как чувствовала себя в этот момент, со сновидениями, которые донимали ее уже как почти два месяца; сновидения, о которых она не говорила даже с Кэлом — те, что о езде по ночам. В этих сновидениях тоже кричал ребенок.

Двумя длинными шагами она спустилась со склона. Он был круче, чем казался, и когда она добралась до подножья, стало ясно, что трава была выше, чем она думала: скорее уж больше двух метров.

Поднялся небольшой ветер. Стена бурьяна взметнулась и отступила плавным утихающим отливом.

— Не ищите нас! — окликнула женщина.

— Помогите! — сказал мальчик наперекор ей, почти перекривая ее — и его голос прозвучал близко. Бэкки слышала его неподалеку, слева от себя. Не так близко, чтобы можно было протянуть руку и зацепиться за него, но уж точно не более десяти метров от дороги.

— Я здесь, парень, — позвала она его. — Продолжай идти в моем направлении. Ты уже почти у дороги. Ты уже почти выбрался.

— Помогите! Помогите! Я все еще не могу вас найти! — сказал мальчик, теперь еще ближе. За этим последовал истерический смех сквозь слезы, пустивший по коже Бэкки холодок.

Кэл одним шагом запрыгнул на склон, заскользил и едва не упал на свою пятую точку. Земля была влажной. Если Бэкки и колебалась по поводу того, чтобы забрести в густую траву и вытащить ребенка, то потому что не хотела промочить свои шорты. Столь высокий бурьян удержал бы в себе достаточно воды, накопившейся по каплям, чтобы образовать небольшой водоем.

— Чего ты ждешь? — спросил Кэл.

— С ним какая-то женщина, — сказала Бэкки. — Она ведет себя странно.

— Где вы? — выкрикнул мальчик, почти что пролепетал, всего в нескольких футах в глубину. Бэкки искала проблески его штанов или футболки, но не увидела. Он был самую малость черезчур далеко для того, чтобы она увидела их.

— Вы идете? Пожалуйста! Я не могу выбраться!

— Тобин! — завопила его мать натужно и отдаленно. — Тобин, прекрати!

— Держитесь, — сказал Кэл, и шагнул в бурьян. — Капитан Кэл уже спешит на помощь. Не бойтесь. Когда детишки смотрят на меня, хотят они быть вточь таким, как я.

К тому времени Бэкки уже достала свой мобильный телефон, обхватила его ладонью и уже открыла рот, чтобы спросить Кэла нужно ли вызывать дорожно-патрульную службу или какую-либо еще, которая у них здесь имелась.

Кэл сделал один шаг, затем другой, и через мгновение Бэкки видела лишь заднюю часть его джинсовой рубашки и его камуфляжные шорты. Без всякой на то рациональной причины, у нее подскочил пульс от одной мысли, что он исчезает из виду.

Тем не менее, она взглянула на экран своего черного маленького Андроида[4] и увидела, что у нее был полный комплект из пяти «палочек». Она набрала 9-1-1 и нажала кнопку вызова. Поднося телефон к уху, она длинным шагом зашла в бурьян.

Прошел один гудок и голос робота сообщил ей, что ее звонок записывается. Бэкки сделала еще один шаг, стараясь не потерять из виду голубую рубашку и светло-коричневые шорты. Кэл всегда был таким нетерпеливым. Разумеется, она была такой же.

Влажная трава зашелестела о ее кофту, шорты и обнаженные ноги. «Гул донесся с купальной машины», подумала Бэкки, пока ее подсознание выкашливало из себя наполовину переваренный лимерик[5] — тот, что написал Эдвард Гори. «Словно празднество было всредине. Он гремел аж до нив и какой-то там прилив…». На первом курсе на урок литературы она писала реферат по лимерикам, который, как она думала, был довольно умело сделан, однако всем, что она получила взамен за свои хлопоты оказалась полная голова придурошных рифм, которые она никак не могла из нее выкинуть, и тройка с плюсом.

На смену роботу пришел настоящий голос живой дамочки.

— Округ Кайова, 9-1-1, назовите место вышего пребывания и характер чрезвычайной ситуации.

— Я нахожусь на четырехсотой трассе, — сказала Бэкки. — Не знаю, как называется город, но тут какая-то церквушка, «Скала Искупителя» или что-то в этом роде… и старый разрушенный каток для катания на роликах… а, нет, по-моему, это кегельбан… и какой-то мальчик заблудился в бурьяне. И его мать тоже. Мы слышим, как они зовут нас. Мальчик близко, а его мать не очень. Мальчик, судя по голосу, испуган, а его мать… — «Странная», хотела она уже закончить, но не получила такой возможности.

— Очень плохая связь. Пожалуйста, сформурилуйте заново ваш…

И затем ничего. Бэкки задержалась, чтобы взглянуть на телефон и увидела одну «палочку». В тот момент, как она смотрела на нее, пропала и она, сменившись надписью НЕТ СЕТИ. Когда она подняла голову, ее брат был уже поглощен зеленью.

Над ее головой, на высоте тридцати пяти тысяч футов в небе, истребитель оставил за собой поперечный белый след.

• • •

— Помогите! Помогите мне!

Мальчик был близко, однако, может быть, не так близко, как думал Кэл. И немного дальше слева.

— Возвращайтесь к дороге! — закричала женщина. Теперь и она звучала ближе. — Возвращайтесь, пока еще можете.

— Мама! Мамуль! Они хотят ПОМОЧЬ!

Затем мальчик просто закричал. Крик возрос до пронизывающего барабанные перепонки вопля, дрогнул, ни с того ни с сего перерос в еще более истерический смех. Раздались звуки потасовки — возможно, паника, возможно, звуки борьбы. Кэл метнулся в том направлении, уверенный, что ворвется на какой-нибудь протоптанный участок и обнаружит орудующего ножем маньяка из фильма Квентина Тарантино, набрасывающегося на мальчика — Тобина — и его мать. Он пробрался на десять ярдов вперед, и только начал осознавать, что это было точно уж слишком далеко, как трава обвилась вокруг его левой щиколотки. В падении, он опять-таки ухватился за траву, и все, что у него получилось сделать, это вырвать две горстки, засочившиеся липким зеленым соком по его ладоням и рукам. Он распластался по болотистой земле и умудрился втянуть в себя обеими ноздрями грязь. Чудесно. Ну почему рядом никогда нету дерева, когда оно так надо?

Он поднялся на колени.

— Малый? Тобин? Кричи… — Он вычихнул грязь, вытер свое лицо, и теперь при вдохе чувствовал запах травяной слизи. Все лучше и лучше. Целый букет ощущений. — Кричите! Вы тоже, мама!

Мама не кричала. Кричал Тобин.

— Помогите мне пожааааааалуйста!

Теперь уже мальчик был справа от Кэла, и его голос был намного глубже в бурьяне, чем прежде. Как такое могло быть? Его голос был достаточно близко, чтобы схватить мальчика.

Кэл обернулся, ожидая увидеть свою сестру, но там был только бурьян. Высокий бурьян. Он должен был быть протоптанным в том месте, где он пробежал, но он таковым не был. Продавленное место было только там, где он распластался, и даже там растительность начинала распрямляться вновь. Суровый бурьян у них здесь, в Канзасе. Суровый высокий бурьян.

— Бэкки? Бэк?

— Спокойно, я здесь, — сказала она, и хоть он и не видел ее, то через секунду увидит; она была почти что над ним. Ее голос был исполнен отвращения. — Девка из 9-1-1 пропала.

— Ничего, смотри, чтобы я не пропал, — Он повернулся в другом направлении и поднес ладони ко рту. — Тобин!

Ничего.

— Тобин!

— Что? — Отдаленно. Господи Боже, что там делал этот мальчик? Удирал в сторону Небраски? — Вы идете? Вы должны продолжать идти! Я не могу найти вас!

— МАЛЫЙ, СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ! — Выкрикивая так громко и сильно, что было больно голосовым связкам. Словно на концерте «Металлики», только без музыки. — ПЛЕВАТЬ, НАСКОЛЬКО ТЫ ИСПУГАН, СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ! ДАЙ НАМ ПОДОЙТИ К ТЕБЕ!

Он обернулся, вновь ожидая увидеть Бэкки, но увидел лишь бурьян. Он согнул колени и подпрыгнул. Он увидел дорогу (дальше, чем он ожидал; он, должно быть, довольно много пробежал, сам того не осознавая). Он видел церковь — «Святой дом аллилуйи Хэнка» или как там он назывался — и видел боулинг-клуб, однако это и все. В действительности, он не ожидал увидеть голову Бэкки, она была всего лишь метр и пятьдесять восемь сантиметров ростом, но он точно ожидал увидеть путь ее передвижения в бурьяне. Вот только ветер прочесывал его, как никогда бурно, и по сему, казалось, что в нем были десятки возможных путей.

Он подпрыгнул еще раз. Болотистая земля чвакала каждый раз, как он приземлялся. Эти короткие беглые взгляды в сторону четырехсотого шоссе сводили его с ума.

— Бэкки? Где ты, черт возьми?

• • •

Бэкки услышала, как Кэл вопит мальчику стоять там, где стоит, независимо от того, насколько тот испуган, и дать нам подойти к нему. Что звучало, как хороший план, елси бы только ее идиот братец дал ей поспеть за ним. Она была запыхавшейся, мокрой и впервые чувствовала себя по-настоящему беременной. Хорошо хоть Кэл был близко, на час справа от нее.

«Это все хорошо, но моим кроссовкам придет конец. На самом деле, Бэкстер считает, что им уже конец.».

— Бэкки? Где ты, черт возьми?

Да уж, это было странно. Он все еще был справа, но теперь звучал ближе к пяти часам от нее. Будто практически сзади нее.

— Тут, — сказала она. — И я останусь здесь, пока ты ко мне не подойдешь.

Она взглянула на свой Андроид.

— Кэл, у тебя на телефоне есть связь?

— Без понятия. Он в машине. Давай, продолжай болтать, пока я к тебе не подойду.

— А что с мальчиком? И той чокнутой матерью? Она окончательно притихла.

— Давай вместе вернемся, а потом уже позаботимся и о них, ладно? — сказал он. Бэкки хорошо знала своего и брата и ей не нравился его голос. Сейчас Кэл был взволнован и пытался не выказывать этого. — А пока что, просто говори со мной.

Бэкки задумалась и начала декламировать, в такт топая своими запачканными кроссовками.

— Жил был парнишка МакСвини, проливший вино на свой «вини», приличия ради, он джину добавил, а сверху плеснул и мартини.

— О, очаровательно. — сказал он. Теперь уже прямо позади нее, почти достаточно близко, чтобы вытянуть руку и дотронуться, и почему только это стало для нее таким облегчением? Ради всего святого, это было всего лишь поле.

— Эй, ребята! — Мальчик. Еле слышно. Теперь уже без смеха, заблудшим и испуганным голосом. — Вы ищете меня? Ты здесь, капитан Кэл? Мне страшно!

— ДА! ДА, СЕЙЧАС! МИНУТКУ, — закричал ее брат. — Бэкки? Бэкки, продолжай говорить!

Руки Бэкки потянулись к ее округлости — она отказывалась называть ее «пузом», это был так в стиле журнала «Пипл» — и нежно ее обхватили.

— Ну вот еще: Жила была девочка Джилл, чей язык «взрыв-пилюль» заглот…

— Хватит, хватит. Я каким-то образом проскочил мимо тебя.

И вправду, его голос теперь исходил спереди. Она обернулась вновь.

— Хватить шалить, Кэл. Это не смешно.

Ее рот пересох. Она взглотнула, и ее горло тоже оказалось пересохшим. Когда оно издает такой цокающий звук, сразу понимаешь, что оно пересохло. В машине лежала большая бутылка минеральной воды «Полэнд спринг». И пара банок колы на заднем сидении. Она просто-таки видела их перед собой: красные банки, белые надписи.

— Бэкки?

— Что?

— Тут что-то не так.

— О чем ты? — Думая: «А то я не знаю».

— Слушай меня. Можешь подпрыгнуть?

— Конечно, могу! Ты как думаешь?

— Я думаю, что этим летом у тебя будет ребенок, вот, как я думаю.

— Все равно я могу… Кэл, перестань удаляться!

— Я не двигался, — сказал он.

— Двигался, по всей видимости. И до сих пор двигаешься!

— Помолчи и послушай. Я досчитаю до трех. На счет три, поднимаешь руку над головой, словно судья, показывающий, что гол засчитан, и подпрыгиваешь как можно выше. Я сделаю то же самое. Я увижу твои руки даже если ты не слишком высоко подпрыгнешь, ясно? И я к тебе подойду.

«Ты свистни — тебя не заставлю я ждать», подумала она — понятия не имея о том, откуда у нее это взялось — наверное, опять что-то из литературы первого курса; но что она знала наверняка, так это то, что он может говорить, что не двигался, но на самом деле это было не так — он все это время удалялся от нее.

— Бэкки? Бэк…

— Хорошо! — закричала она. — Хорошо, давай!

— Один! Два!.. — выкрикнул он. — ТРИИИ!

В пятнадцать лет, Бэкки ДеМут весила тридцать семь килограммов — ее отец называл ее «Соломинкой» — и участвовала в беге с препятствиями со своей школьный командой. В пятнадцать лет, она могла пройтись из одного конца школы в другой на руках. Ей хотелось верить, что она все еще была тем человеком; какая-то ее часть искренне ожидала остаться этим человеком на всю жизнь. Ее разум еще не успел приспособиться к тому, что ей было девятнадцать и она была беременна… не тридцать семь килограммов, а пятьдесят девять. Она хотела подскочить — «Хьюстон, мы взлетаем» — но это было словно пытаться подпрыгнуть с маленьким ребенком на плечах (если так поразмыслить, то так оно, впрочем то, и было).

Ее взор лишь на мгновение покинул верхушки бурьяна, предоставляя ей короткий мимолетный взгляд в том направлении, откуда она пришла. Однако, того, что она увидела было достаточно, чтобы с тревогой затаить дыхание.

Кэл и дорога. Кэл… и дорога.

Она приземлилась и почувствовала, как от ступней до колен пронесся ударный импульс. Топкая земля продавилась под ее левой ногой. Она повалилась и уселась в свежей черной грязи, ощущая еще один ударный импульс — буквальный удар по заднице.

Бэкки думала, что зашла в бурьян на двадцать шагов. Ну, может, максимум, тридцать. Дорога должна была быть достаточно близко, чтобы можно было добросить до нее фрисби. На деле же было так, словно она прошла расстояние футбольного поля и затем еще немного. Старый, побитый «Датсун»[6], мчащийся по шоссе, выглядел не больше спичечного коробка. Сто тридцать метров травы — плавно текущий океан зеленого влажного шелка — находились между ней и этой узенькой полосой асфальта.

Сидя в траве, ей первой мыслью было: «Нет. Невозможно. Ты не видела того, что тебе показалось».

Ее вторая мысль была об обессиленном плавце, утянутом отступающим приливом и увлекаемым все дальше и дальше от берега — не осознающим, в какой он находится беде, пока он не начинает кричать и обнаруживает, что на пляже его никто не слышит.

Будучи столь потрясенной видом невероятно отдаленного шоссе, взгляд, которым она успела бегло одарить Кэла, в равной мере обескуражил ее. Не потому что он был далеко, а потому что он был действительно близко. Она видела, как он выпрыгивает из буряьна менее чем в трех метрах от нее, хотя они оба кричали во всю глотку, чтобы услышать друг друга.

Земля была теплой, вязкой, слизкой.

Трава неистово гудела насекомыми.

— Аккуратно! — выкрикнул мальчик. — Не заблудитесь сами!

За этим последовал очередной короткий порыв смеха — нервный, головокружительный приступ веселья.

Это был не Кэл, это был не мальчик, не в этот раз. И это была не женщина. Этот смех прозвучал где-то слева от нее, затем угаснул, поглощенный песнями насекомых. Он был мужским, и он был нетрезвого характера.

Бэкки вдруг кое-что вспомнила, из того, что кричала «Странная Мамаша»: «Перестань их звать, золотце! Он услышит тебя!».

Что за хрень?

— Что за ХРЕНЬ? — выкрикнул Кэл. Ее это не удивило. «Айк и Майк. Мысли одни на двоих.» — полюбливала говорить Миссис ДеМут. «Фрик и Фрак. Две головы, одна спина.» — полюбливал говорить Мистер ДеМут.

Наступила пауза, в которой был слышен лишь ветер и гудение насекомых. После — вопль во всю глотку: «ЧТО это, мать вашу, такое?».

• • •

Около пяти минут спустя, у Кэла был короткий отрезок, когда он малость слетел с катушек. Он подпрыгивал, выглядывал на дорогу, приземлялся, ждал и затем досчитав до тридцати, подпрыгивал и выглядывал вновь.

Если вы сторонник точного изложения фактов, то можно сказать, что он уже начинал малость слетать с катушек при одной только мысли о том, что ему нужно попробовать провести такой эксперимент. Но затем реальность начала больше походить на землю под ногами: жидкую и коварную. Ему не удавалось просто-напросто идти на голос своей сестры, который доносился справа, когда он шел на лево, и слева, когда он шел направо. Иногда спереди, иногда сзади. И независимо от того, в каком он шел направлении, казалось, что он движется вдаль от дороги.

Он подпрыгнул и зафиксировал свой взгляд на церковном шпиле. Это было ярко-белое копье, высящееся на фоне голубого и почти безоблачного неба. Паршивая церквушка; превосходный, возвыщающийся шпиль. «Община, должно быть, немало выложила за эту крошку», подумал он. Хотя отсюда — наверное, на расстоянии четверти мили; и ничего, что это было сумасшествие, ведь он прошел менее тридцати метров — ему не было видно шелушащейся краски или же досок на окнах. Он не мог различить даже свою машину, пристроенную вместе с остальными, сжавшимися от расстояния, машинами на парковке. Тем не менее, он видел тот запыленный «Приус». Этот был в переднем ряду. Он старался не зацикливаться на том, что он углядел на пассажирском сидении… словно подробности дурного сна, в которые он еще не был готов углубляться.

Во время того первого прыжка, он был повернут прямо лицом к церкви, и в любом нормальном мире, он смог бы добраться до нее, двигаясь прямиком через бурьян, время от времени выпрыгивая, чтобы слегка подкорректировать курс. Между церковью и боулинг-клубом стоял ржавеющий, испещренный дырками от пуль, ромбовидный знак с желтыми краями: возможно, МЕДЛЕННО, ПЕРЕХОДЯТ ДЕТИ. Он не мог знать наверняка — свои очки он тоже оставил в машине.

Он вновь приземлился на болотистую землю и начал считать.

— Кэл? — донесся голос его сестры откуда-то сзади.

— Погоди-ка, — выкрикнул он.

— Кэл? — сказала она опять откуда-то слева. — Мне еще говорить?

И когда он ей не ответил, она начала несвязным голосом петь, где-то спереди от него.

— Была жила девчонка, ходившая в Йель…

— Да помолчи ты и погоди! — закричал он опять.

Его глотка была пересохшей, тесной и требовались усилия для того, чтобы взглотнуть. И хотя дело близилось к двум часам дня, солнце, казалось, нависало прямо-таки над головой. Он чувствовал его кожей головы, и верхушки ушей, которые были чувствительны, уже начинали сгорать. Он подумал, что если бы только он мог чего-нибудь выпить — холодного глотка минеральной воды или баночку колы — он, возможно, бы не чувствовал себя столь потрепанно, столь тревожно.

Капли росы пылали в траве, словно сотни миниатюрных увеличительных стекол, преломляющих и усиливающих лучи.

Десять секунд.

— Малый? — позвала его Бэкки, откуда-то справа. («Нет. Подожди. Она не двигается. Возьми себя в руки.») Ее голос тоже был преисполнен жажды. Хриплый. — Ты все еще с нами?

— Да! Вы нашли мою маму?

— Еще нет! — выкрикнул Кэл, думая о том, что прошло и вправду немало времени с тех пор, как они последний раз ее слышали. Хотя, в тот момент, она волнова его в меньшей мере.

Двадцать секунд.

— Малый? — сказала Бэкки. Ее голос вновь донесся сзади. — Все будет хорошо.

— Вы не видели моего папу?

Кэл подумал: Новый игрок. Замечательно. Может быть, тут и Уильям Шетнер тоже. И Майк Хакаби… Ким Кардашьян… парень, который играет Опи в «Сынах анархии», да и весь актерский состав «Ходячих мертвецов».

Он закрыл глаза, но в этот самый момент почувствовал головокружение, как будто он стоял на верхушке лестницы, начинающей раскачиваться под ногами. Зря он вспомнил о «Ходячих мертвецах». Надо было ограничиться Уильямом Шетнером и чудесным Майком Хакаби. Он вновь открыл глаза и обнаружил, что пошатывается. Некиими усилиями он вернул себе равновесие. Из-за жары его лицо покалывал пот.

Тридцать. Он стоял на одном и том же месте уже тридцать секунд. Он подумал, что лучше бы подождать целую минуту, но не смог, и посему подпрыгнул, чтобы в очередной раз взглянуть назад, на церковь.

Часть его — та часть, которую он всей своей силой воли пытался проигнорировать — знала наперед, что он увидит. Эта его часть давала почти что веселые подстрочные комментарии: «К тому моменту, все уже передвинется, Кэл, дружище. Бурьян течет, и ты течешь вместе с ним. Думай об этом, как о слиянии с природой, брат.».

Когда его усталые ноги вновь подняли его в воздух, он увидел, что церковный шпиль теперь уже был слева. Не намного левее — совсем чуть-чуть. Но он достаточно сместился вправо, чтобы видеть уже не переднюю часть ромбовидного знака, а его серебрянную алюминиевую заднюю часть. К тому же, он хоть был и не уверен, но думал, что находится немного дальше, чем раньше. Словно, считая до тридцати, он на несколько шагов попятился назад.

Где-то опять залаяла собака. Где-то играло радио. Он не мог различить песню, лишь удары бассов. Насекомые напевали свою единственную безумную ноту.

— Да ладно, — сказал Кэл. Он никогда особо не разговаривал сам с собой — будучи подростком, он развивал в себе атмосферу «буддистского скейтбордиста», и гордился тем, сколько он может невозмутимо сохранять тишину — но теперь разговаривал, и едва ли осознавал это. — Да ну, блин, ладно. Это… это бред.

А еще он шел. Шел к дороге — вновь, практически не осознавая этого.

— Кэл? — выкрикнула Бэкки.

— Это просто бред, — сказал он опять, тяжело дыша и отталкивая бурьян.

Его нога на что-то наткнулась, и он повалился коленями в участок с болотистой водой. Горячая вода — не теплая, горячая, горячая, как в ванне — выплеснулась ему сверху на шорты, создавая ощущение того, что он описался.

Это немного подломило его. Он вскочил обратно на ноги. И теперь он бежал. Трава хлестала его по лицу. Она была острой и жесткой, и когда одна из сабель лязгнула его под левым глазом, он почувствовал это, некое острое жжение. Боль дала ему крутой толчок, и он побежал еще усерднее, как только можно быстрее.

— Помогите мне! — кричал ребенок, и как вам такое? «Помогите» донеслось слева от Кэла, «мне» — справа. Это было «Долби Стерео» по-канзасски.

— Это бред! — вновь закричал Кэл. — Это бред, бред, СРАНЫЙ бред! — Слова сливались воедино: бредбредбредбред; какая глупая фраза, какое бессмысленное замечание, и, тем не менее, он не мог остановиться.

Он упал вновь, на этот раз серьезно, распластываясь грудью вперед. Теперь его одежда была забрызгана столь свежей, темной и теплой грязью, что она даже пахла, как экскременты.

Кэл поднялся, пробежал еще пять шагов, почувствовал, как трава опутывает его ноги — это было словно опустить ногу в пучок запутанной проволоки — и, черт побери, он упал в третий раз. Его голова жужжала, словно стая мух.

— Кэл! — кричала Бэкки. — Кэл, остановись! Остановись!

«Да, остановись. Если не остановишься, то будешь вопить „Помогите мне“ вместе с тем мальчиком. Сраным дуэтом.».

Он жадно глотал воздух. Его сердце скакало. Он ждал, пока пройдет жужжание в голове, и осознал, что оно было вовсе не в его голове. Это действительно были мухи. Он видел, как они залетают и вылетают из бурьяна: целый рой, кружащийся вокруг чего-то за движущейся желто-зеленой занавесью, прямо напротив него.

Он просунул руки в бурьян и раздвинул его, чтобы посмотреть.

В слякоти, на боку лежала собака — казалось, что когда-то это был золотистый ретривер. Дряблая коричневато-рыжая шерсть мерцала под движущимся настилом мух. Ее распухший язык свисал меж десен, а мутные жемчужины ее глаз выпученно торчали из головы. Ржавеющий ярлык на ее ошейнике поблескивал в глубине шерсти. Кэл вновь взглянул на язык. На нем был зеленовато-белый налет. Кэл не хотел и думать от чего. Грязная собачья шкура выглядела, словно желтый замусоленный ковер, наброшенный на груду костей. Кое-где, ее шерсть — небольшие ее пучки — развевалась на теплом ветру.

«Держи себя в руках». Это была его мысль, но произнесена она была успокаивающим голосом его отца. Имитация его голоса помогла. Он уставился на осевшее собачье брюхо и заметил там оживленное движение. Кишащее скопление личинок. Вроде тех, что вертелись на недоеденных гамбургерах, лежащих на пассажирском сидении того чертового «Приуса». Гамбургерах, которые пробыли там множество дней. Кто-то оставил их, покинул машину и оставил их, и так и не вернулся, и так и…

«Держи себя в руках, Кэлвин. Если не ради себя, то ради своей сестры.».

— Ладно, — пообещал он своему отцу. — Ладно.

Он поснимал узелки прочной растительности с голени и щиколоток, едва ощущая мелкие порезы, нанесенные травой. Он поднялся.

— Бэкки, ты где?

Тишина на протяжении долгого времени — достаточно долгого, чтобы его сердце успело покинуть грудь и подняться к глотке. Затем, с невероятно далекого расстояния: «Здесь! Кэл, что будем делать? Мы заблудились!».

Он вновь закрыл свои глаза, ненадолго. «Это реплика мальчика». Затем он подумал: ‘Le kid, c’est moi’[7]. Это было почти что забавно.

— Мы продолжим кричать друг другу, — сказал он, двигаясь в том направлении, откуда исходил ее голос. — Мы продолжим кричать друг другу, пока опять не сойдемся.

— Но я так хочу пить! — теперь она звучала ближе, но Кэл этому не доверял. Нет, нет, нет.

— Я тоже, — сказал он. — Но мы скоро выберемся, Бэк. Нам просто нужно не падать духом.

То, что он уже сам упал духом — немного, всего немного — было тем, о чем он бы никогда ей не сказал. В конце концов, она так и не сказала ему имя того парня, от которого залетела, и это, в некотором роде, делало их квитами. Один секрет у нее, теперь один и у него.

— А как же мальчик?

О, боже, ее голос опять угасал. Он был настолько напуган, что правда вырвалась из него совершенно беспрепятственно, еще и в полный голос.

— Да хрен с тем мальчиком, Бэкки! Сейчас надо подумать о себе!

• • •

Направления плавились в бурьяне, как плавилось и время: мир Дали с канзасским стерео. Они гонялись за голосами друг дружки, словно усталые дети, слишком упрямые, чтобы прекратить свою игру в квача и пойти обедать. Иногда Бэкки звучала близко; иногда она звучала далеко; он ни разу ее не увидел. Время от времени, мальчик кричал о помощи, однажды так близко, что Кэл прыгнул в бурьян с распростертыми руками, чтобы споймать его, прежде чем он уйдет, но мальчика там не было. Лишь ворона с оторванной головой и крылом.

«Здесь не бывает ни утра, ни ночи», подумал Кэл, «только вечный полдень». Но даже в тот момент, как эта идея пришла ему в голову, он заметил, что голубизна неба темнеет и хлюпающая земля под его промокшими ногами начинает тускнеть.

«Если бы у нас были тени, они бы становились длиннее и мы, по крайней мере, могли бы использовать их, чтобы идти в одном и том же направлении», подумал он, но теней у них не было. Только не в бурьяне. Он посмотрел на свои часы и без всякого удивления заметил, что они остановились, хотя были и самозаводными. Бурьян остановил их. Он был в этом уверен. Какая-то зловещая энергия в бурьяне; какая-то паранармольная хрень, будто из «Грани»[8].

Было черт-знает сколько времени, когда Бэкки начала реветь.

— Бэк? Бэк?

— Мне надо отдохнуть, Кэл. Мне надо присесть. Я так хочу пить. И у меня начались спазмы.

— Схватки?

— Наверное. О боже, что если у меня случится выкидыш здесь, в этом гребаном поле?

— Просто посиди на одном месте, — сказал он. — Они пройдут.

— Спасибо, док, я… — Ничего. И тут она начала кричать. — Уйди от меня! Уйди! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Кэл, ныне слишком уставший, чтобы бежать, побежал вопреки.

• • •

Даже в своем страхе и потрясении, Бэкки знала, кем, должно быть, приходился этот сумасшедший, когда тот раздвинул бурьян и предстал перед ней. На нем была туристическая одежда — «Докерс» и покрытые запекшейся грязью лоферы от «Басс»[9]. Впрочем, больше всего его выдавала футболка. Хоть она и была выпачканна в грязи и покрыта некой темно-бордовой коркой, которая почти что наверняка была кровью, она разглядела клубок веревок, похожих на спагетти, и знала, что было написано сверху — «самый большой в мире моток бечевки, Кавкер Сити, Канзас». Разве похожая футболка не лежала аккуратно сложенной в ее чемодане?

Папаша того мальчика. Собственной, вымазанной в грязи и траве, персоной.

— Уйди от меня! — она вскочила на ноги, обхватывая руками живот. — Уйди! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

Папаша ухмыльнулся. Его щеки были щетинистыми, губы красными.

— Успокойся. Хочешь выбраться? Это легко.

Она глядела на него, раззинув рот. Кричал Кэл, но в тот момент она не обращала на это внимания.

— Если бы ты мог выбраться, — сказала она, — тебя бы здесь уже не было.

Он захихикал.

— Верная идея. Неверный вывод. Я тут просто шел к своему мальчику. Уже нашел свою жену. Хочешь с ней познакомиться?

Она молчала.

— Ладно, так тому и быть, — сказал он, и отвернулся от нее. Он уставился в бурьян. Сейчас он пропадет из виду так же, как пропал и ее брат, и Бэкки овладел резкий приступ паники. Он был явно сумасшедшим — стоило только взглянуть в его глаза или послушать то, как он зачитывает свои текстовые сообщения, чтобы понять это — но он был человеком.

Он перестал смотреть туда и, ухмыляясь, обернулся.

— Забыл представиться. Моя вина. Зовут Росс Хумбольт. Занимаюсь недвижимостью. Город — Пафкипси. Жена — Натали. Мальчик — Тобин. Милый малый! Умный! А ты Бэкки. Брат — Кэл. Последний шанс, Бэкки. Либо иди со мной, либо погибай. — Он перевел взгляд на ее живот. — Вместе с ребенком.

«Не верь ему».

Она не поверила, но все равно последовала за ним. На, как она надеялась, безопасном расстоянии.

— Ты и сам не знаешь, куда идешь.

— Бэкки? Бэкки? — Кэл. Но издалека. Откуда-то из Северной Дакоты. Возможно, из Манитобы. Она полагала, что ей стоит ответить ему, но ей черезчур дерло горло.

— Я так же блуждал в бурьяне, как и вы двое, — сказал он. — Но сейчас уже нет. Я поцеловал камень. — Он бегло обернулся и посмотрел на нее лукавым, бешеным взглядом. — И обнял его. Вшш. Да ты сама посмотришь. Эти пляшущие человечки. Все увидишь. Ясно как божий день. Обратно к дороге? По прямой! Чтоб мне под землю провалиться. Жена здесь, рядом. Ты должна с ней познакомится. Она мое золотце. Делает лучший мартини в Америке. Как-то жил-был парнишка Максвини, проливший вино на свой кхе-кхе! Приличия ради, он джину добавил. Думаю, остальное ты знаешь. — Подмигнул он ей.

В средней школе, Бэкки ходила в спортзал, на факультатив «Самозащиты для молодых девушек». Теперь она пыталась вспомнить приемы и не могла. Единственное, что она могла вспомнить…

На дне правого кармана в ее шортах лежала связка с ключами. Самый длинный и толстый ключ был от передней двери дома, где она выросла со своим братом. Она отделила его от остальных и зажала между первыми двумя пальцами руки.

— А вот и она! — весело провозгласил Росс Хумбольт, обеими руками раздвигая высокий бурьян, словно путешественник из какого-то старого фильма. — Поздоровайся, Натали! У этой юной девушки скоро будет чадо!

За тем участком травы, что он раздвинул была разбрызгана кровь, и Бэкки хотела остановиться, но ее ноги несли ее вперед, и он даже слегка отступил в сторону, словно в одном из тех других старых фильмов, где галантный парень говорит «После тебя, куколка» и они заходят в шикарный ночной клуб, где играет джазовый ансамбль; вот только это был не шикарный ночной клуб, а протоптанный участок травы, на котором лежала та женщина, Натали Хумбольт, если так ее звали: вся скрюченная, с выпученными глазами и подзадертым платьем, обнажающим большие красные впадины на ее бедрах; и Бэкки подумала, что ей стало ясно, почему у Росса Хумбольта из Пафкипси были такие красные губы, и почему одна рука Натали была вырвана из плеча и лежала в трех метрах от нее в продавленной траве, которая уже начинала распрямляться, и на ее руке тоже были большие красные впадины, и эти красные места все еще были влажными, потому что… потому что…

«Потому что она пробыла мертвой не так уж и долго», подумала Бэкки. «Мы слышали, как она кричит. Мы слышали, как она умирает».

— Моя семья здесь уже достаточно долго, — сказал Росс Хумбольт дружелюбным, конфиденциальным тоном в то время, как его запачканные травой пальцы обхватили шею Бэкки. Он икнул. — Порой, люди становятся очень голодными. А здесь нету никакого «МакДональдса»! Не-а. Можно пить воду, которая сочится из земли — она грязная и чертовски отвратительно теплая, но со временем ты привыкаешь — вот только мы здесь уже несколько дней. Правда, сейчас я сыт. Сыт, как бочка. — Его окровавленные губы опустились в ее ушную раковину, и его щетина щекотала ей кожу, пока он нашептывал, — Хочешь увидеть камень? Хочешь голой лежать на нем и чувстовать меня в себе, под кружащимися звездами в то время, как трава поет наши имена? Поэзия, а?

Она попыталась втянуть полную грудь воздуха, чтобы закричать, но ничего не попало ей в горло. В ее легких образовалась внезапная жуткая пустота. Его большие пальцы вжимались ей в горло, сминая мышцы, сухожилия, мягкие ткани. Росс Хумболт улыбался. Его зубы были испачканны кровью, но язык был желтовато-зеленого цвета. Изо рта у него пахло кровью; и только что подстриженным газоном.

— Траве есть что сказать тебе. Тебе просто нужно научиться слушать. Тебе нужно научиться разговаривать на языке буряьна, детка. Камень знает. После того, как ты увидишь камень, поймешь. За два дня я узнал от этого камня больше, чем за двадцать лет учебы.

Он наклонял ее в обратную сторону, и ее спина изгибалась. Она гнулась, словно высокая травинка на ветру. Его зеленое дыхание вновь хлынуло ей в лицо.

— Двадцать лет учебы и они ставят тебя на сумрачную смену[10], — сказал он, и рассмеялся. — Хороший старый рок, правда? Дилан. Дите Яхве. Бард из Хиббинга. Скажу тебе вот что. Камень в центре этого поля — вот хороший старый «рок»[11], но это голодный «рок». Он работал на сумрачной смене еще до того, как краснокожие охотились на равнинах Осейджи, с тех пор, как ледники перенесли его сюда во время последнего ледникового периода, и о, детка, он охренеть какой голодный.

Ей хотелось врезать ему коленом по яйцам, но это требовало слишком больших усилий. Максимум, что она могла сделать, это приподнять ногу на несколько дюймов и плавно опустить ее назад. Поднять ногу и опустить. Поднять и опустить. Казалось, что она в замедлении топает ногой, словно лошадь, которая готовится выйти из стойла.

Созвездия черных и серебристых искр вырвались из уголков ее глаз. «Кружащиеся звезды», подумала она. Это было странным образом захватывающе — смотреть как рождаются и умирают новые вселенные, появляясь и угасая. Она понимала, что и сама скоро станет угасать. Это не казалось ей чем-то ужасным. Не надо было предпринимать какие-либо срочные действия.

Кэл выкрикивал ее имя, откуда-то от нее за версту. Если до этого он был в Манитобе, то теперь он был на дне шахты в Манитобе.

Ее рука сжала в кармане связку с ключами. Зубцы некоторых ключей впивались в ее ладонь. Вгрызаясь в нее.

— Кровь это хорошо, но слезы лучше, — сказал Росс. — Для такого старого голодного камня. И когда я поимею тебя на этом камне, он получит всего понемногу. Но все должно быть по-быстрому. Не хочу это делать на глазах у ребенка. Мы — баптисты. — С его рта воняло.

Она вытянула из кармана руку, где между средним и указательным пальцем торчал конец ее домашнего ключа, и вонзила свой кулак в лицо Росса Хумбольта. Она лишь хотела оттолкнуть его рот, не хотела, чтобы он дышал на нее, не хотела больше чувствовать эту зеленую вонь. Ее рука была бессильной, и удар ее получился ленивым, почти что дружеским, но ключ зацепил его под левым глазом и разодрал ему щеку, кровью очерчивая кривую линию.

Он вздрогнул, отдергивая назад свою голову. Его руки ослабили хватку; на мгновение его пальцы уже не впивались в мягкую кожу ее шейной впадины. Секунду спустя он опять усилил свою хватку, но к тому времени она успела сделать один громкий вдох. Искры — кружащиеся звезды — взрывающиеся и вспыхивающие на периферии ее зрения, плавно исчезли. Ее голова прояснилась — так, будто кто-то выплеснул ей в лицо ледяной воды. Когда она ударила его в следующий раз, то уже размахнулась, и воткнула ключ ему в глаз. Ее костяшки столкнулись с его черепом. Ключ пробил роговицу и вошел в жидкую середину глазного яблока.

Он не закричал. Он издал некое собачье рявканье, какое-то рычащее мычание, и с силой дернул ее в сторону, пытаясь повалить с ног. Предплечья его были обгоревшими и шелушились. С близкого расстояния, она увидела, что его нос тоже шелушится, причем сильно: его переносица горела от солнечных ожогов. Он скривился, обнажая зубы, покрытые розовыми и зелеными пятнами.

Ее рука отпрянула и отпустила связку ключей. Она продолжала свисать из его фонтанирующей левой глазницы в то время, как другие ключи плясали друг с дружкой, ударяясь о его щетинистую щеку. Кровь покрыла всю левую часть его лица. Вокруг них бушевал бурьян. Поднялся ветер, и высокие травинки хлестали и молотили Бэкки по спине и ногам.

Он врезал ей коленом в живот. Казалось, будто ее ударили поленом. Бэкки почувствовала боль и кое-что похлеще боли — внизу, между животом и пахом. Кручение, сродни мышечным спазмам: словно в ее утробе была затянутая узлом веревка, и кто-то туго натягивал ее — туже, чем она должна была быть.

— О, Бэкки! О, девочка! Твоя задница… твоя задница теперь принадлежит бурьяну! — закричал он с дрожащей ноткой безумного веселья в голосе.

Он еще раз врезал ей коленом в живот, а затем и третий раз. Каждый удар пробуждал новую, темную, губительную вспышку боли. «Он убивает ребенка», подумала Бэкки. Что-то заструилось по ее левой ноге. Она не могла сказать была ли это кровь или моча.

Они плясали вместе — беременная девушка и одноглазый безумец. Они плясали в бурьяне, хлюпая в грязи ногами, и его руки обхватывали ее горло. Они оба забрели в колышущийся полукруг около трупа Натали Хумбольт. Бэкки видела, что слева лежит тело: мельком уловила бледные, окровавленные, искусанные бедра, потрепанную джинсовую юбку и выставленные на показ, запачканные травой трусики Натали. И ее руку — руку Натали, лежащую в траве прямо за ногами Росса Хумбольта. Грязная, оторванная рука Натали (как он ее вырвал? оторвал, как куриную ножку?) валялась с едва согнутыми пальцами и грязью под поломанными ногтями.

Бэкки набросилась на Росса, подавшись всем своим весом вперед. Он сделал шаг назад, наступил на руку, и та провернулась под его ногой. Заваливаясь, он издал гневный, кряхтящий, болезненный возглас, утягивая ее с собой. Он не отпускал ее горло, аж пока не ударился о землю, громко клацнув своей захлопнувшейся челюстью.

Он принял на себя основную часть удара, смягчая ее падение упругой массой своего провинциального баптистского брюха. Она оттолкнулась от него и на четвереньках закарабкалась в бурьян.

Вот только она не могла двигаться быстро. Ее внутренности пульсировали ужасающей тяжестью и ощущением напряженности, словно она проглотила набивной мяч. Ей хотелось вырвать.

Он словил ее за щиколотку и потянул. Она упала плашмя — прямо на свой больной, пульсирующий живот. Пронзительная, разрывающая боль прошла сквозь него, создавая ощущение, будто внутри что-то взорвалось. Ее подбородок ударился о влажную землю. Перед ее глазами кишели черные пятна.

— Куда ты идешь, Бэкки ДеМут? — Она не говорила ему своей фамилии. Не могло быть, чтобы он ее знал. — Я ведь найду тебя вновь. Бурьян покажет мне, где ты прячешься, маленькие пляшущие человечки приведут меня прямиком к тебе. Иди сюда. Тебе больше не нужно ехать в Сан Диего. Не надо принимать никаких решений насчет ребенка. Все уже сделано.

Ее зрение прояснилось. Прямо перед собой, на приплюснутом участке травы, она увидела соломенную дамскую сумочку с вытряхнутым из нее содержимым, и среди всего этого беспорядка лежала маленькая пара маникюрных ножниц — они выглядели почти как щипчики. Их лезвия были липкими от крови. Она не хотела даже и думать о том, каким образом Росс Хумбольт из Пафкипси мог применить этот инструмент, или каким образом его может теперь применит она.

Тем не менее, она сжала их в своей руке.

— Иди сюда, говорю, — сказал ей Росс. — Ну давай же, сука. — Она поднималась на ноги.

Она развернулась и кинулась обратно на него, сжимая в кулаке маникюрные ножницы Натали Хумбольт. Она ударила его в лицо один раз, дважды, трижды, пока он не начал кричать. Это был крик боли, несмотря на то что он перерос в громкий захлебывающийся хохот еще до того, как она покончила с ним. Она подумала: «Мальчик тоже смеялся». Затем, на протяжении долгого времени она не думала ни о чем. Аж до восхода луны.

• • •

Под последними лучами дневного света, Кэл сидел в бурьяне и вытирал слезы со своих щек.

Он лишь немного дал волю слезам. Он просто повалился на свою пятую точку, после черт знает сколь долгого времени безуспешных блужданий и выкрикиваний «Бэкки» — она уже давно перестала ему отвечать — и спустя мгновение, его глаза пощипывали и были влажными, а дыхание стало хрипловатым.

Закат был великолепен. Небо было сплошь темно-синим, темнеющим едва ли не до черноты, а на западе, за церквушкой, горизонт освещался дьявольским свечением гаснущих угольков. Он то и дело глядел на него, когда были силы подпрыгнуть и посмотреть, и когда он мог убедить себя, что есть смысл осматриваться.

Его кроссовки промокли до нитки, из-за чего стали тяжелыми, и у него болели ноги. Его бедра зудели изнутри. Он снял свой правый ботинок и вытрусил из него грязную воду. Он был без носков, и его босые ноги приобрели мертвенно-бледный, сморщившийся вид утопленника.

Он снял второй кроссовок, уже собирался вытрусить его, но замешкался. Он поднес его к губам, запрокинул голову, и позволил грязной воде — воде, которая по вкусу напоминала его же вонючие ноги — разлиться по его горлу.

Он слышал Бэкки и Того Мужика, далеко-далеко в бурьяне. Слышал, как Тот Мужик разговаривал с ней радостным, нетрезвым голосом, почти что вычитывал ее, правда Кэл не мог расслышать большинство из того, что было сказано на самом деле. Что-то насчет какого-то камня. Что-то насчет пляшущих человечков. Что-то насчет того, что кто-то голодный. Строчка из какой-то старой народной песни. Что там тот парень пел? «Двадцать лет писательства и они ставят тебя на ночную смену». Нет, не так. Но что-то похожее. Народная музыка не входила в его сферу интересов; ему больше нравились «Раш». Они скользили по «Постоянным волнам» на протяжении всей дороги[12].

Затем он услышал, как они оба дрались и боролись в бурьяне, услышал приглушенные крики Бэкки и тирады Того Мужика. Напоследок, раздались крики… крики, которые ужасно походили на вопли веселья. Но они принадлежали не Бэкки.

К тому моменту, Кэл уже впал в истерику, бегая, прыгая и пытаясь до нее докричаться. Он кричал и бегал долгое время, пока наконец не взял себя в руки, заставил себя остановиться и прислушаться. Он согнулся, схватившись за колени и тяжело дыша болящим от жажды горлом, и сосредоточился на тишине.

Бурьян молчал.

— Бэкки? — окликнул он ее вновь, охриплым голосом. — Бэк?

Ничего, кроме скользящего в траве ветра.

Он прошелся еще немного. Он окликнул ее вновь. Он присел. Он пытался не плакать.

И закат был великолепен.

Он в сотый раз безнадежно пошарился по карманам, охваченный жуткой фантазией о сухой, завалявшейся пластинке «Джуси Фрут». Он купил пачку «Джуси Фрут» еще в Пенсильвании, но они с Бэкки сжевали ее, еще прежде чем добрались до Огайо. «Джусси Фрут» было пустой тратой денег. Этот короткий пробелск сахарно-цитрусового вкуса всегда пропадал через четыре секунды. Он нащупал кусочек плотной бумаги и извлек спичечный коробок. Кэл не курил, но в ликеро-водочном магазине через дорогу от Каскаскийского дракона в Вандалии их давали бесплатно. Спереди на коробке был изображен длинный десятиметровый стальной дракон. Бэкки и Кэл заплатили за горстку жетонов и провели почти всю первую половину вечера, подкармливая большого металлического дракона, дабы поглазеть на извергающиеся из его ноздрей струи горящего пропана. Кэл представил себе установленного посреди этого поля дракона и ощутил дурманящее удовольствие при мысли о том, как он выдыхает в бурьян разрушительный огненный поток.

Он вертел спичечный коробок в руке, ощупывая мягкий картон.

«Спали поле», подумал он. «Спали хреново поле». Бурьян загорится, как старая солома, как только его коснется огонь.

Он представил себе реку пылающего бурьяна, искр и витающих в воздухе обрывков обгоревшей травы. Мысленный образ был настолько сильным, что он мог закрыть глаза и почти что почувствовать этот запах — в какой-то степени даже благоприятный, августовский запах горящий зелени.

Но что если огонь сыграет с ним злую шутку? Что если, где-то там, он настигнет Бэкки? Что если она будет без сознания и проснется от запаха собственных горящих волос?

Нет. Бэкки будет дальше, чем огонь. И он будет дальше, чем огонь. Его идея состояла в том, что он должен был навредить бурьяну, показать, что он больше не собирается играть в эти игры, и тогда он отпустит его — отпустит их обоих. Всякий раз, как какая-нибудь травинка задевала его щеку, он чувствовал, что она дразнит его, играется с ним.

Он поднялся на свои больные ноги и начал выдергивать бурьян. Бурьян был словно старые крепкие веревки — крепкие и острые; они ранили его руки, но он вырвал несколько стебельков, смял их в кучу и стал перед ней на колени — словно кающийся у сокровенного алтаря. Он оторвал спичку, приложил ее к терке для зажигания, прислонил к ней крышку, чтобы удержать ее на месте, и дернул. Вырвалось пламя. Его лицо было близко и он вдохнул жгучий запах серы.

Спичка потухла сразу же, как только он поднес ее к влажной траве, с тяжелыми от никогда не высыхающей росы стеблями, плотно заполненными соком.

Когда он зажигал следующую спичку, его руки дрожжали.

Прикоснувшись к траве, спичка зашипела и потухла. Разве Джек Лондон не написал об этом историю?

Еще одна. И еще одна. Каждая спичка выпускала маленький тучный клубок дыма, как только прикасалась к влажной зелени. Одна из них и вовсе не догорела, потухнув на легком ветру сразу же, как только была зажжена.

Наконец, когда осталось всего шесть спичек, он зажег одну из них и в отчаянии поднес ее к самому коробку. Бумажный коробок загорелся яркой горячей вспышкой, и он уронил его в кучу опаленного, но все еще влажного бурьяна. На какой-то миг, он обосновался на вершине этого скопления желто-зеленой травы, выпуская вверх длинный, яркий язык пламени.

Затем спичечный коробок прожег дыру во влажном бурьяне, упал в грязь и потух.

В приступе болезненного, мерзкого отчаяния, он пнул кучу ногой. Это был единственный способ, чтобы вновь удержаться от слез.

После этого он сел и затих: прижав ко лбу колени и закрыв глаза. Он был уставшим и хотел отдохнуть, хотел лечь на спину и смотреть, как появляются звезды. В то же самое время он не хотел опускаться в липкую грязь, не хотел, чтобы она попала в его волосы, промочила сзади его футболку. Он и так был вдоволь испачкан. Его обнаженные ноги были испещрены полосами от острых краев бурьяна. Он решил, что ему следует вновь попытаться пойти в сторону дороги — прежде чем потемнеет окончательно — но он еле стоял на ногах.

Отдаленный звук автомобильной сигнализации заставил его, наконец, встать. Не просто какая-то там сигнализация, нет. Эта сигнализация звучала не так, как большинство из них: «вау-вау-вау»; эта звучала так: «ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у». Насколько ему было известно, так «вииии-у-кали», мигая фарами в такт, только старые «Мазды», когда их пытались взломать.

Вроде той, на которой они с Бэкки отправились пересекать страну.

ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у, ВИИИИИ-у.

Его ноги были уставшими, но он все же подпрыгнул. Дорога вновь была ближе (не то чтобы это было важно), и да, он видел пару мигающих фар. Вообщем-то, больше и ничего, но ему не нужно было видеть что-либо еще, чтобы понять что происходит. Люди, живущие вдоль отрезка этого шоссе, наверняка, знают все об этом поле бурьяна через дорогу от церкви и неработающего боулинг-клуба. Они, наверняка, держат своих детей на безопасной стороне дороги. И когда, время от времени, какой-то турист слышит крики о помощи и исчезает в бурьяне, полный решимости сыграть роль доброго самаритянина, местные жители навещают его автомобиль и забирают все ценное.

«Они, наверное, любят это старое поле. И боятся его. И богословляют. И…».

Он попытался отсечь логическое заключение, но не смог.

«И приносят ему жертвы. Добыча, которую они находят в багажниках и бардачках? Лишь небольшой бонус.».

Он хотел к Бэкки. О господи, как же он хотел к Бэкки. И, о господи, как же он хотел есть. Он не мог определиться, чего ему хотелось больше.

— Бэкки? Бэкки?

Тишина. Над его головой уже мерцали звезды.

Кэл упал на колени, прижался руками к грязной земле и зачерпнул воды. Он пил ее, стараясь процеживать зубами грязь. «Если бы Бэкки была со мной, мы бы что-то придумали. Точно знаю, что придумали бы. Ведь у Айка и Майка мысли одни на двоих».

Он зачерпнул еще немного воды, на сей раз уже забывая процеживать ее, и проглотил ее вместе с грязью. И с чем-то шевелящимся. Жучком или, быть может, небольшим червяком. Да и что с этого? Это же белок, правда?

— Я никогда не отыщу ее, — сказал Кэл. Он глядел на темнеющую, развевающуюся траву. — Ведь ты не позволишь мне этого сделать, да? Ведь ты разделяешь людей, которые любят друг друга, не так ли? Это твоя основная работа, да? Мы просто будем беспрестанно ходить кругами и звать друг друга, пока не сойдем с ума.

Вот только Бэкки перестала его звать. Подобно той мамаше, Бэкки за…

— Так не должно было быть, — промолвил тихий отчетливый голосок.

Кэл резко повернул головой. Возле него стоял маленький мальчик в забрызганной грязью одежде. У него было истощенное, грязное лицо. В одной руке за желтую лапку он держал мертвую ворону.

— Тобин? — прошептал Кэл.

— Это я. — Мальчик поднес ворону ко рту и зарылся лицом в ее чрево. Захрустели перья. Ворона закивала своей мертвой головой, словно говоря: «Да-да, именно так, полезай поглубже».

Казалось бы, Кэл слишком устал, чтобы вставать на ноги после своего последнего прыжка, но страх выдвигает свои требования, посему он все же вскочил. Он вырвал ворону из его грязных рук, едва ли замечая выпадающие из ее живота внутренности. Тем не менее, он увидел перо, прилипшее к уголку его рта. Он видел это очень отчетливо, даже в наступающем сумраке.

— Нельзя это есть! Господи, малый! Ты что, совсем сбредил?

— Не сбредил, Капитан Кэл, просто проголодался. И вороны не так уж плохи. Фредии съесть я не мог. Ведь я любил его. Папа сьел чуть-чуть, но я отказался. Правда, тогда я еще не прикосался к камню. Когда прикосаешься к камню — типа как приобнимаешь его — все становится ясно. Просто узнаешь намного больше. Но становишься голоднее. А как говорит мой папа, «человек — это мясо, и человеку нужно что-то есть»[13]. После того, как мы побывали у камня, мы разделились, но он сказал, что мы можем найти друг друга когда захотим.

Кэл зациклился на пол пути:

— Фредди?

— Это был наш золотистый ретривер. Отлично ловил фрисби. Прямо как собаки по телевизору. Здесь проще кого-то найти, если он уже умер. Поле не передвигает мертвых. Немного побродить — и найдешь.

Кэл сказал:

— Тобин, ты нас сюда заманил? Скажи-ка мне. Я не буду злиться. Тебя, наверняка, заставил отец.

— Мы услышали, как кто-то кричал. Какая-то маленькая девочка. Она говорила, что потерялась. Так попали сюда мы. Так все и работает. Мой папа, наверняка, убил твою сестру.

— Откуда ты знаешь, что она моя сестра?

— Камень, — попросту сказал он. — Камень учит тебя слышать бурьян, а бурьян знает все.

— Тогда ты должен знать мертва она или нет.

— Я могу узнать для тебя, — сказал Тобин. — Нет. Я могу сделать даже больше. Я могу показать тебе. Хочешь пойти посмотреть? Хочешь проверить все ли с ней в порядке? Пошли. Следуй за мной.

Не дожидаясь ответа, мальчик развернулся и шагнул в бурьян. Кэл бросил мертвую ворону и кинулся за ним вслед, не желая выпускать его из виду ни на секунду. Выпусти он его из виду, возможно, он скитался бы здесь целую вечность, никогда больше не повстречав его. «Я не буду злиться», сказал он Тобину, но он таки был зол. Зол не на шутку. Не настолько зол, чтобы убить мальчика, конечно же, нет (наверное, конечно же, нет), но он намеревался держать этого маленького козлика-предателя[14] на прицеле.

Вот только не сумел, поскольку над бурьяном поднялась луна — оранжевая и распухшая. «Она будто беременна», подумал он, а когда оглянулся, Тобина уже не было. Он через силу заставил свои усталые ноги бежать, проталкиваясь сквозь бурьян, набирая в легкие воздух, чтобы крикнуть ему. И тут проталкиваться стало не через что. Он стоял на поляне — настоящей открытой поляне, не просто на протоптанной траве. Посередине, из земли торчал огромный черный камень. Он был размером с пикап, и весь изрисован крохотными пляшущими человечками. Они были белыми и, казалось, парили в воздухе. Казалось бы, двигались.

Тобин постоял возле него и дотронулся к нему рукой. Он вздрогнул — не от страха, подумал Кэл, а от удовольствия.

— О боже, как же это приятно. Давай же, Капитан Кэл. Попробуй. — подозвал он его.

И Кэл шагнул в сторону камня.

• • •

Некоторое время доносился рев автомобильной сигнализации, но вскоре он прекратился. Звук влетал Бэкки в уши, но не доносил до ее мозга никакой информации. Она ползла. Она делала это без каких-либо мыслей. Каждый раз, как у нее случался новый спазм, она останавливалась, прижималась к грязи лбом и поднимала свою пятую точку кверху, словно одна из правоверных, отдающих почести Аллаху. Когда спазм проходил, она ползла дальше. Ее вымазанные в грязи волосы прилипали к лицу. Ее ноги были мокрые от того, что из нее текло. Она чувствовала, как оно вытекает из нее, но думала об этом в той же мере, что и о сигнализации. Ползя, она слизывала воду с бурьяна, туда-сюда поворачивая свою голову, высовывая язык, будто змея. Она делала это без каких-либо мыслей.

Поднялась луна — огромная и оранжевая. Она повернула голову, чтобы посмотреть на нее и в этот момент ее охватил самый болезненный спазм из прежде испытанных. И этот спазм не проходил. Она перевернулась на спину и стянула с себя шорты и трусы. И то и другое было дочерна промокшим. И наконец, зарницей пронзив ее разум, к ней пришла ясная и последовательная мысль: «Ребенок!».

Она лежала на спине посреди бурьяна, со спущенной до низу окровавленной одеждой, раздвинутыми ногами и прижатыми к паху руками. Что-то слизкое сочилось сквозь ее пальцы. Затем она почувствовала парализующий спазм, а вместе с ним что-то округлое и твердое. Голова. Ее изгиб с изумительной точностью втиснулся в ее ладони. Это была Джастин (если девочка) или Брэди (если мальчик). Она лгала им всем по поводу того, что еще не определилась; с самого начала она знала, что оставит этого ребенка себе.

Она попыталась заверещать, но не издала ничего, кроме тихого «хххааааааа». Луна глядела на нее, словно налитый кровью драконий глаз. Она тужилась изо всех сил — живот ее стал твердым, как доска, а задница вжималась в грязную землю. Что-то порвалось. Что-то выскользнуло. Что-то попало ей в руки. И тут она опустела, сильно опустела, но зато заполнились ее руки.

В красно-оранжевом свете луны она подняла своего родного ребенка с мыслью: «Ничего, во всем мире женщины рожают в полях».

Это была Джастин.

— Эй, малютка, — прохрипела она. — Ууу, ты такая крошечная.

И такая тихая.

• • •

С близкого расстояния, можно было с легкостью заключить, что камень был родом не из Канзаса. Он был черным и гладким, как вулканические камни. Лунный свет придавал его угловатой поверхности переливающийся блеск, создающий отлив нефритового и жемчужного цветов.

Человечки-мужчины и человечки-женщины держались за руки, танцуя среди извилистых волн бурьяна.

С расстояния восьми шагов, они, казалось, слегка парили над поверхностью этой глыбы вероятно-вовсе-не-вулканического-стекла.

С расстояния шести шагов, они, казалось, были подвешены под этой черной гладкой поверхностью, словно высеченные из света обьекты, словно голограммы. Было невозможно на них сфокусироваться. Было невозможно отвернуться.

С расстояния четырех шагов от камня, он услышал его. Камень издавал едва ли заметное гудение, подобное наэлектризованной нити в лампочке. Однако он не чувствовал его — он не осознавал, что левая сторона его лица уже начинала краснеть, как от солнечного ожога. Он вовсе не ощущал тепла.

«Отойди от него», подумал он, но сделать шаг назад оказалось для него необычайно сложной задачей. Его ноги, казалось, более не могут двигаться в том направлении.

— Я думал, что ты приведешь меня к Бэкки.

— Я сказал, что мы проверим все ли с ней в порядке. Мы и проверяем. Мы проверим с помощью камня.

— Да я плевать хотел на твой чертов… я просто хочу к Бэкки.

— Если ты коснешься камня, то перестанешь быть заблудшим, — сказал Тобин. — Ты больше никогда не заблудишься. Ты будешь искуплен. Разве это не здорово? — Он машинально снял черное перышко, прилипшее к уголку его рта.

— Нет, — сказал Кэл. — Я так не думаю. Уж лучше я останусь заблудшим. — Возможно, это было его воображение, но казалось, что гудение наростало.

— Никто не хочет оставаться заблудшим, — дружелюбно сказал мальчик. — Бэкки не хочет оставаться заблудшей. У нее случился выкидыш. Если ты не сможешь ее найти, она, скорее всего, умрет.

— Ты врешь, — сказал он без всякого осуждения.

Возможно, он даже подобрался еще на пол шага ближе. Из сердцевины камня, из-за этих парящих фигурок, начал доноситься мягкий, завораживающий свет… как будто эта гудящая лампочка, которую он слышал, была заключена на пол метра под поверхностью камня, и кто-то ее медленно вкручивал.

— Не вру, — сказал мальчик. — Присмотрись и ты ее увидишь.

В закопченных кварцевых недрах камня, он разглядел смутные очертания человеческого лица. Сперва, он подумал, что смотрит на свое собственное отражение. Но хотя оно и было похожим, лицо было не его. Это было лицо Бэкки — ее губы закатились в собачьей гримасе боли. С одной стороны ее лицо было измазано кусочками грязи. На ее шее выступали жилы.

— Бэк? — сказал он так, будто она могла его слышать.

Не в силах собладать с собой, он сделал еще один шаг вперед, склоняясь, чтобы как следует всмотреться. Его ладони были подняты перед собой, в некоем останавливающем жесте, но он не чувствовал, как они покрывались волдырями под действием того, что излучал камень.

«Нет, слишком близко», подумал он, и попытался метнуться в обратном направлении, однако не смог оттолкнуться. И, в результате, его ноги скользнули так, словно он стоял на вершине мягкой земельной насыпи, обрушивающейся под ним. Но земля была ровной; он заскользил вперед, потому что был во власти камня, у которого было собственное притяжение, и он притягивал его, словно магнит притягивает кусочки железа.

Внутри необъятного, угловатого хрустального шара большого камня, Бэкки открыла глаза и, казалось, смотрела на него с ужасом и удивлением.

В его голове раздалось гудение.

Вместе с ним поднялся ветер. Бурьян исступленно метался из стороны в сторону.

В последнюю секунду, он вдруг осознал, что его тело сгорает, а кожа варится в этом противоестественном климате, царящем в непосредственной близости около камня. Прикасаясь к камню, он знал, что это будет, словно положить свои ладони на раскаленную сковороду, и он начал кричать… но затем остановился, обрывая свой крик внезапно стянутой глоткой.

Камень вовсе не был горячим. Он был прохладным. Он был божественно прохладным и он прислонил к нему свое лицо, словно усталый скиталец, который добрался до места своего назначения и, наконец, может отдохнуть.

• • •

Когда Бэкки подняла голову, солнце то ли вставало, то ли садилось, а ее живот болел так, будто она оправлялась от недели боления гастроэнтеритом. Тыльной стороной руки она вытерла с лица пот, оттолкнувшись, поднялась на ноги, выбралась из бурьяна и зашагала прямиком к машине. Она почувствовала облегчение, увидев, что ключи все еще висят в замке зажигания. Бэкки выехала из стоянки и плавно заехала на шоссе, поезжая не небольшой скорости.

Сперва, она не понимала куда едет. Было тяжело думать о чем-либо другом, помимо, нахлынывающей волнами, боли в ее животе. Иногда это была притупленная пульсация, боль переутомленных мышц; другой раз, она внезапно усиливалась до острой, жидкой боли, пронизывающей внутренности и обжигающей ее промежность. У нее было горячее, лихорадочное лицо, и даже открытые в машине окна не остудили ее.

Теперь, время уже близилось к ночи, и уходящий день благоухал постриженными газонами, запахами барбекю во дворе, девушками, готовящимися к свиданиям и бейсболом под фонарями. В алом, тусклом зареве, она ехала по улицам Дарема, штат Нью Гемпшир, и солнце стояло над горизонтом раздутой каплей крови. Она миновала Стрэтэмский парк, где когда-то бегала со своей школьной легкоатлетической командой. Она решила объехать бейсбольное поле. Звякнула алюминиевая бита. Закричали ребята. Темный силуэт, опустив свою голову, помчался на первую базу.

Бэкки отвлеченно вела машину, напевая про себя один из своих лимериков, лишь наполовину осознавая, что она это делает. Она шепотом напевала самый старый из них, который ей удалось найти тогда, когда она делала свой реферат: лимерик, который был написан еще задолго до того, как он успел скатиться до отвратительного пошлого стишка, хотя он и метил в том направлении:

«Засела девчонка одна в бурьяне»,

Вполголоса напевала она.

«и стала ждать вдоль проходящих парней. как львы на газелей, она на них налетела, и один был другого вкусней.»

«Девчонка», подумала она, почти что спонтанно. «Ее девчонка». И тут до нее дошло, что она делает. Она поехала искать свою девочку, ту, которую она должна была нянчить, и, о господи, какая же, черт возьми, полнейшая неразбериха, ребенок куда-то ушел, и Бэкки должна была найти ее, пока домой не вернутся ее родители, и быстро темнело, и она не могла даже вспомнить имя этой маленькой засранки.

Она изо всех сил старалась вспомнить как такое могло произойти. На мгновение, недавнее прошлое предстало в ее памяти пробелом, который сводил ее с ума. Затем ее осинило. Девочка хотела покататься на качелях во дворе, и Бэкки сказала «Хорошо, ступай», едва приделяя этому какое-либо внимание. В этот момент она переписывалась с Трэвисом МакКином. Они ссорились. Бэкки даже не услышала, как захлопнулась задняя дверь.

«и что мне сказать маме», сказал Трэвис, «я даже не знаю хочу ли я остаться в колледже, не говоря уже о том, чтобы завести семью». И этот вот перл: «если мы поженимся, то мне придется взять в жены и твоего брата тоже? он вечно рядом, все сидит на твоей кровати и читает скейтерские журналы, я удивлен, что он не сидел там в ту ночь, когда ты забеременела. Хочешь семью, так заведи ее с ним».

Она издала короткий горловой крик и швырнула телефон в стену, оставляя в гипсе вмятину и надеясь, что родители вернутся домой пьяные и не заметят этого. (А кто, собственно, были родители? Чей это был дом?) Бэкки подошла к выходившему на задний двор панорамному окну, убирая с лица волосы, пытаясь вновь успокоиться — и увидела пустую качелю, плавно качающуюся на ветру, мягко поскрипывая цепями. Задние ворота были открыты настежь.

Она шагнула в пахнущий жасмином вечер и стала кричать ей. Она кричала ей с проезжей части. Она кричала ей со двора. Она кричала ей, пока у нее начал болеть живот. Она стояла по центру пустой дороги и, приставив ко рту руки, вопила «Эй, девочка, эй!». Она прошлась до конца квартала, забрела там в бурьян и провела, казалось бы, несколько дней, проталкиваясь сквозь высокую траву, пытаясь отыскать заблудшее дитя, свою потерянную ответственность. Когда она, наконец, выбралась, ее машина стояла поблизости, и она уехала. И вот она бессмысленно разъезжает, пристально разглядывая тротуары и ощущая в себе наростающую, безнадежную, животную панику. Она потеряла девочку. Ее девочка убежала от нее — заблудшее дитя, потерянная ответственность — и кто знает что с ней произойдет или что происходит сейчас. От этого незнания у нее заболел живот. От него у нее сильно заболел живот.

В темноте над дорогой пронеслась стая небольших птиц.

В ее горле пересохло. Она так чертовски хотела пить, что еле выдерживала.

Боль пронзала ее: входила в нее и выходила, словно любовник.

Когда она во второй раз проезжала мимо бейсбольного поля, все игроки уже разошлись по домам. «Игра прекращена в связи с потемнением», подумала она. От этой фразы у нее побежали по коже мурашки, и в этот миг она услышала детский крик.

— БЭККИ! — кричала маленькая девочка. — ВРЕМЯ ОБЕДАТЬ! — Как будто потерялась не она, а Бэкки. — ВРЕМЯ ИДТИ ОБЕДАТЬ!

— ЧТО ТЫ ТАМ ДЕЛАЕШЬ, МАЛЫШКА? — крикнула Бэкки в ответ, съезжая на обочину. — А-НУ КА ИДИ СЮДА! А-НУ КА СЕЙЧАС ЖЕ ИДИ СЮДА!

— ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ МЕНЯ НАЙТИИИИИИ! — крикнула девочка помутневшим от радости голосом. — ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!

Крики, казалось, доносилсь с дальней стороны поля, где трава была высокой. Разве она там еще не искала? Разве она не истоптала всю траву в ее поисках? Разве она не терялась там самую малость сама?

— ЖИЛ БЫЛ ФЕРМЕР ПО ИМЕНИ ЛИ! — крикнула девочка.

Бэкки направилась к середине поля. Она сделала два шага, как в ее утробе возникло разрывающее ощущение, и она вскрикнула.

— ПРОГЛОТИВШИЙ СЕМЯН И ЗЕМЛИ! — выкрикнула она, дрожащим от едва контролируемого смеха, голосом.

Бэкки остановилась, выдохнула боль, и когда ее пик минул, она сделала еще один осторожный шаг. Боль вернулась к ней тотчас — сильнее, чем прежде. У нее было ощущение, будто внутри что-то раскалывается, как будто ее кишки были туго натянутой простыней, которая начинала рваться посередине.

— БУРЬЯН В ТОТ ЖЕ МИГ, — напевала девочка, — ЕГО ТЕЛО НАСТИГ.

Бэкки всхлипнула еще раз и, пошатываясь, сделала третий шаг — практически добралась до второй базы, неподалеку от бурьяна — как очередной приступ боли пронзил ее и поставил на колени.

— СРАЗУ ЯЙЦА ТРАВОЙ ОБРОСЛИ! — завопила девочка дребезжащим от смеха голосом.

Бэкки обхватила обвисший, опустевший бурдюк, приходившийся ей животом, закрыла глаза, опустила голову и ждала облегчения. И когда она почувствовала себя чуточку лучше, открыла глаза…

• • •

И в пепельном свете утренней зари она увидела Кэла, глядевшего на нее сверху вниз. Его взгляд был пронзительным и жадным.

— Не двигайся, — сказал он. — Подожди немного. Просто отдыхай. Я с тобой.

Он был по пояс голым и стоял возле нее на коленях. В сизом полумраке его щуплая грудь выглядела очень бледной. Лицо же его было обожженым — сильно обожженным, и прямо на кончике его носа был волдырь — но помимо этого он выглядел свежо и нормально. Даже более того: он выглядел полным бодрости и жизненных сил.

— Ребенок, — попыталась сказать она, но получился лишь скрипящий щелчок: будто кто-то попытался отомкнуть ржавый замок ржавыми инструментами.

— Хочешь пить? Еще бы. Вот. Держи. Положи в рот. — Он вложил мокрый, прохладный конец своей скрученной футболки ей в рот. Он смочил ее водой и завернул в полоску.

Она алчно присосалась к нему — словно младенец жадно припавший к груди.

— Все, хватит. Тебя стошнит. — сказал он, забирая у нее влажную хлопковую веревку и оставляя ее ловить воздух, словно рыба в ведре.

— Ребенок, — прошептала она.

Кэл улыбнулся ей — своей наилучшей, самой потешной улыбкой.

— Разве она не прекрасна? Она у меня. Она безупречна. Только из печи, да испеклась как следует!

Он потянулся в сторону и поднял сверток, обернутый в чью-ту футболку. Она увидела, что из-под этого савана выглядывал маленький голубоватый вздернутый носик. Нет; не из-под савана. Саваны для мертвецов. Это были пеленки. Она родила ребенка здесь, в бурьяне, и ей даже не понадобилось убежище.

Кэл, как и всегда, говорил так, будто у него был прямой доступ к ее собственным мыслям.

— Ну разве ты не маленькая Дева Мария? Интересно, когда же появятся волхвы! Интересно, какие же дары они принесут нам?

У Кэла за спиной появился веснушчатый, обгоревший мальчик. Его торс тоже был обнаженным. Вероятно, именно его футболка была намотана вокруг ребенка. Он склонился, упираясь руками в колени, чтобы посмотреть на запаленатого младенца.

— Разве она не чудо? — спросил Кэл, показывая ее мальчику.

— Она восхитительна, Капитан Кэл, — сказал мальчик.

Бэкки закрыла глаза.

• • •

Она ехала на закате, с опущенными окнами, и ветер сдувал ей с лица волосы. Бурьян окаймлял дорогу с обеих сторон, простираясь перед ней до самого горизонта. Она будет ехать через него всю свою жизнь.

— Засела девчонка одна в бурьяне, — напевала она про себя. — И стала ждать вдоль проходящих парней.

Бурьян шелестел и скребся о небо.

• • •

Позже этим утром, она на несколько мгновений открыла глаза.

В руке у ее брата была запачканная в грязи кукольная нога. Впиваясь зубами в эту ногу, он завороженно глядел на нее глупым, оживленным взглядом. Она была словно живая, округлая и мясистая, разве что несколько маловата, еще и странного бледно-сизого цвета, почти как замороженное молоко. «Кэл, нельзя есть пластмассу», подумала она о том, чтобы сказать, но это требовало слишком больших усилий.

За ним сидел маленький мальчик, повернувшись боком и слизывая что-то с ладоней. Это было похоже на клубничное желе.

В воздухе витал резкий запах, схожий на аромат только что открытых рыбных консервов. От него у нее забурчал живот. Но она была слишком ослабленной, чтобы подняться, слишком ослабленной, чтобы что-нибудь сказать, и когда она опустила свою голову на землю и закрыла глаза, она моментально погрузилась в сон.

• • •

В этот раз ей не снилось ничего.

• • •

Где-то залаяла собака. Застучал молоток. Одним звонким ударом за другим он привел Бэкки обратно в сознание.

Ее губы пересохли и потрескались, и она вновь хотела пить. Пить и есть. Она чувствовала себя так, словно ее ударили в живот несколько десятков раз.

— Кэл, — прошептала она. — Кэл.

— Тебе нужно поесть, — сказал он, и положил ей в рот какую-то холодную, соленую веревочку. На его пальцах была кровь.

Будь она хоть немного при своем уме, то, наверное бы, подавилась. Но он был и в самом деле вкусным: этот соленовато-сладкий шнурок, маслянистый как сардина. Она присасывалась к нему так же, как и к мокрой футболке.

Кэл икал в то время, как она всасывала в себя некий шнурок, всасывала словно спагетти и проглатывала его. У него было ужасное, горько-кислое, послевкусие, но даже и это было в чем-то неплохо. Словно пищевой эквивалент послевкусия текилы с солью. Икание Кэла звучало почти как приступ смеха.

— Дай ей еще кусочек, — сказал маленький мальчик, склоняясь через его плечо.

Кэл дал ей еще один кусочек.

— Ням-ням. Ну же, слопай эту крошку.

Она проглотила его и вновь закрыла глаза.

• • •

Когда она очнулась в следующий раз, она очутилась у Кэла за спиной, и она двигалась. Ее голова покачивалась, а живот вздымался при каждом шаге.

Она прошептала:

— Мы ели?

— Да.

— Что мы ели?

— Что-то восхитительное. Восхитительнейшее.

— Кэл, что мы ели?

Он не ответил, просто раздвинул забрызганный алыми каплями бурьян, и вышел на поляну. Посредине стоял огромный черный камень. Возле него стоял маленький мальчик.

«А вот и ты», подумала она. «Я гонялась за тобой по всей округе».

Вот только не за камнем. Невозможно гоняться за камнем. За девочкой.

Девочка. Моя девочка. Моя ответстве…

— ЧТО МЫ ЕЛИ? — она начала колотить его, но ее кулаки были обессиленными, совсем обессиленными. — О ГОСПОДИ! О БОЖЕ МОЙ!

Он усадил ее и взглянул на нее — сперва с удивлением, затем с изумлением.

— А ты как думаешь? — Он посмотрел на мальчика, который улыбался и качал головой так, как обычно делают люди, услышав от кого-то несусветную глупость. — Бэк… солнце… мы просто поели немного бурьяна. Бурьяна, семян и всего прочего. Коровы так делают постоянно.

— Жил был фермер по имени Ли, — запел мальчик, прикрывая руками рот, чтобы приглушить хохот. Его пальцы были красными. — Чьи потребности себя превзошли.

— Я тебе не верю, — сказала Бэкки, но ее голос был едва ли слышен. Она смотрела на камень. На нем повсюду были высечены маленькие пляшущие фигурки. И правда, в этом раннем свете действительно казалось, что они плясали. Двигались по кругу спиралями, словно шлагбаумные полосы.

— И вправду, Бэк. С ребенком все… супер. Он в безопасности. Как ее дядя, я уже о ней позаботился. Прикоснись к камню и ты увидишь. Ты поймешь. Прикоснись к камню и ты будешь…

Он взглянул на мальчика.

— Искуплена! — крикнул Тобин, и они вместе рассмеялись.

«Айк и Майк», подумала Бэкки. «Смех один на двоих».

Она подошла к нему… протянула руку… затем убрала ее. То, что она съела, по вкусу не было похоже на бурьян. На вкус оно было, как сардины. Как последний сладко-солено-горький глоток текилы. И как…

Как она сама. Как пот с ее подмышек. Или… или…

Она начала кричать. Она попыталась развернуться, но Кэл схватил ее за одну взметнувшую в воздух руку, а Тобин за другую. Ей должно было удастся вырваться, по меньшей, мере от ребенка, но она все еще была ослабленной. Да и камень. Он тоже притягивал ее.

— Прикоснись к нему, — прошептал Кэл. — Ты перестанешь грустить. Ты увидишь, что с малышом все в порядке. С маленькой Джастин. Она даже лучше, чем в порядке. Она — часть стихии. Бэкки, она течет.

— Да, — сказал Тобин. — Прикоснись к камню. Увидишь сама. Ты перестанешь быть заблудшей. Тогда ты поймешь бурьян. Ты станешь частью его. Подобно тому, как Джастин стала его частью.

Они подвели ее к камню. Он энергично гудел. Радостно гудел. Самое чудесное мерцание исходило изнутри. Снаружи, крошечные человечки-мужчины и человечки-женщины плясали, воздымая вверх свои руки. Звучала музыка. Она подумала: «Любая плоть и есть бурьян».

И Бэкки ДеМут обняла камень.

• • •

Их было семеро в старом жилом автофургоне, державшемся на честном слове и, вероятно, на смоле, оставленной всей той дурью, что была выкурена в его ржавых стенах. С одной стороны, среди буйства красно-оранжевой психоделии, на нем было написано слово «ДÁЛШЕ» — в честь школьного автобуса, на котором летом 1969 Веселые проказники Кена Кизи посетили Вудсток[15]. В то время, никого из этих современных хиппи, кроме двух самых старших из них, еще даже не было на свете.

Не так давно эти «Проказники двадцать первого века» побывали в Кавкер Сити, отдавая дань почтения самому большому в мире мотку бечевки. С момента своего отъезда, они успели скурить несметное количество дури, и все они проголодались.

Именно Твиста, самый молодый из них, заметил «Черную скалу искупителя» с ее белым возвышающимся шпилем и несказанно удобной парковкой.

— Пикник у церкви! — закричал он со своего места, возле Крутого Па, который сидел за рулем. Твиста подпрыгивал, позвякивая пряжками на своем комбинезоне. — Пикник у церкви! Пикник у церкви!

Остальные тоже подхватили крик. Па посмотрел на Ма в заднее зеркало. Когда та пожала плечами и кивнула, он направил «ДÁЛШЕ» на стоянку и припарковался около запыленной «Мазды» с номерами штата Нью Гемпшир.

Проказники (все одетые в сувенирные футболки с изображением мотка бечевки и пропахшие коноплей) вывалились из фургона. Па и Ма, как самые старшие, были капитаном и его старшей помощницей на замечательном корабле «ДАЛЬШЕ», тогда как остальные пятеро — МэриКэт, Джипстер, Элеонор Ригби, Чародей Фрэнки и Твиста — были полностью согласны следовать указаниям и вытаскивать барбекю, мясной холодильник и, конечно же, пиво. Джипстер и Чародей уже устанавливали решетку, когда впервые услышали едва различимый голос.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

— Похоже, что это девушка, — сказала Элеонор.

— Помогите! Прошу, кто-нибудь! Я не могу отсюда выбраться!

— Это не девушка, — сказал Твиста. — Это ребенок.

— Где-то далеко, — сказала МэриКэт. Она была катастрофически обкурена и не додумалась сказать ничего другого.

Па посмотрела на Ма. Ма посмотрела на Па. Им уже было под шестьдесят и они пробыли вместе долгое время — достаточно долгое, чтобы развить между собой телепатическую связь.

— Ребенок забрел в бурьян, — сказала Крутая Ма.

— Его мама услышала крики и пошла за ним, — сказал Крутой Па.

— Наверное, слишком низенькая, чтобы увидеть где обратный путь, — сказала Ма. — И вот они…

— … оба заблудились, — закончил за нее Па.

— Блин, это отстойно, — сказал Джипстер. — Я тоже когда-то заблудился. Это было в универмаге.

— Где-то далеко, — сказала МэриКэт.

— Помогите! Кто-нибудь! — Это была девушка.

— Идемте, найдем их, — сказал Па. — Выведем их и накормим.

— Отличная идея, — сказал Чародей. — Людская доброта, народ. Я всегда за чертову людскую доброту.

Крутая Ма уже как несколько лет не носила часов, но хорошо определяла время по солнцу. И теперь, она, прищурившись, смотрела на него, измеряя расстояние между багровеющим шаром и полем бурьяна, которое, казалось, простирается до самого горизонта. «Бьюсь об заклад, что Канзас был таким весь, пока не пришли люди и все не испортили», подумала она.

— Это и вправду отличная идея, — сказала она. — Уже почти пол шестого, и они наверняка, сильно проголодались. Кто останется и приготовит барбекю?

Желающих не было. Все были жутко голодными, но никто из них не хотел пропустить спасательную операцию. В результате, все они толпой пересекли четырехсотое шоссе и вошли в бурьян.

ДАЛЬШЕ.

1.

«Трэммпс» (Trammps) — американская диско-фанк группа. Их хит, принесший им наибольшую известность и получивший премию «Гремми», называется «Диско инферно» (Disco Inferno) и датирован 1976 г.

2.

Имеется ввиду направление по воображаемому часовому циферблату, которым пользуются военные для ориентации на местности.

3.

«Приус» — среднеразмерный гибридный автомобиль от компании «Toyota».

4.

Андроид — портативная операционная система для коммуникаторов и смартфонов.

5.

Ли́мерик — форма короткого юмористического стихотворения, появившегося в Великобритании, основанного на обыгрывании бессмыслицы.

6.

Датсун — марка японских автомобилей, просуществовавшая в ХХ веке в период с 1931 по 1986 г.

7.

«Этот мальчик — я» (фр.).

8.

«Грань» (Fringe) — американский научно-фантастический телесериал.

9.

«Докерс» (Dockers), «Басс» (Bass) — популярные американские бренды одежды.

10.

Аллюзия на слова известной песни Боба Дилана ‘Subterranean Homesick Blues’ — «двадцать лет учебы и они ставят тебя на дневную смену» (‘Twenty years of schooling and they put you on the day shift’).

11.

Игра слов; Rock (англ.) — камень; рок (муз. направление).

12.

«Раш» (Rush) — канадская прогрессив-рок группа. Один из их самых известных альбомов носит название «Постоянные волны» (Permanent waves).

13.

Аллюзия на известную фразу из популярного в 80-ых фильма ужасов «Адский мотель» — «Мясо есть мясо, и человеку нужно что-то есть» (‘Meat’s meat and man’s gotta eat’).

14.

Им. ввиду специально натренированный козел-вожак, который ведет стадо на убой.

15.

Дáлше (англ. Furthur) — название путешествия и транспортного средства членов известной неформальной субкультурной комунны хиппи, Веселых проказников, существовавшей в период с 1960 по 1970 годы в США.